Государство и светомузыка, или Идущие на убыль

Дворкин Эдуард Вульфович

Историческая фантасмагория Эдуарда Дворкина отсылает читателя в причудливо трансформированную действительность предреволюционной России. В этой действительности Владимиру Ленину не удается возглавить революционное движение, поскольку его устраняет более молодой и решительный конкурент. На фоне этой коллизии гений от музыки Скрябин то и дело попадает в опасные ситуации, из которых его неизменно вытаскивает верный друг и великий мыслитель Плеханов — личность, сильная не только духом, но и телом.

1

Великий Композитор парил ноги.

Снизу шло размягчающее, обволакивающее тепло, мысль работала вяло, не для биографов.

«Надо же, какие

ухоженные

у меня ступни, — думал он. — Это оттого, что мозольщик да педикюрша приходят,

ухаживают

… А взять землепашца?.. Экая получается странность! Ведь и у него ноги

ухоженные! Уходил

он их, сердешный, за плугом — изо дня-то в день… Парадокс!..»

Большие стенные часы гулко пробили шесть. Обыкновенно в это время ему работалось лучше всего, и именно на срединную часть вечера он оставлял для окончательной правки все наиболее трудные пассажи, но заведенный порядок относился к старой квартире…

Дом в Морошковом переулке был заселен людьми, далекими от прекрасного, и имел тонкие перегородки. Великий Композитор был хрупок и мал ростом, но музыку рождал громкую, страстную, потрясающую основы. Соседи стучали в стену, жаловались в участок. Приходил пожилой околоточный, хмурил брови, неодобрительно косился на рояль, делал очередное внушение. Великий Композитор обещал играть

потише,

умиротворял служивого серебряным рублем и рюмкой водки, но уже через несколько минут забывал обо всем и начинал играть размашисто и мощно, как умел только он один.

2

Предводительница полевого аудиториата Третьей Сухопутной Армии, генерал-квартирмейстер Генриетта Антоновна Гагемейстер, в белой шелковой сорочке и ладно облегавших тело лосинах, сидела на койке в своем петербургском будуаре и сосредоточенно пришивала к мундиру некстати оторвавшийся аксельбант.

Заходившее на покой неяркое северное солнце мягко подчеркивало спартанскую простоту помещавшегося в мезонине интерьера. Койка была самая обыкновенная, солдатская, застеленная грубым суконным одеялом, в изголовии находилась фанерная колченогая тумбочка с немногочисленными предметами личной гигиены, чуть дальше стоял четырехдверный шкап из оструганных еловых досок — одна его половина была отведена под одежду и портупею, в другой содержались пространные руководства по военным дисциплинам. К огромному, во всю стену, окну был придвинут стол мореного дуба, заваленный штабными картами и документами финансовой отчетности. Еще имелись в наличии гнутые венские стулья, внушительного вида крашеный под камуфляж походный бронированный сейф, ключ от которого хозяйка постоянно носила подвязанным к шее, пол был устелен чистыми вязаными половиками. К безусловным украшениям комнаты можно было отнести развешанную по стенам богатую коллекцию оружия и трофейное, с бронзовыми завитушками, зеркало, привезенное Генриеттой Антоновной еще с турецкой войны.

Вечером, по случаю возвращения хозяйки с затянувшихся летних маневров, в большом доме Гагемейстеров на Мойке длжно было состояться товарищескому ужину для узкого круга единомышленников, и первые гости ожидались достаточно скоро.

Умело приведя форму в полное соответствие с уставом, Генриетта Антоновна, не прибегая к помощи денщика, полностью завершила туалет и, покачиваясь с носка на пятку новеньких козловых сапог, в некотором раздумии подошла к посеребренному трофею.

В свои шестьдесят три года она не выглядела и на тридцать шесть.