Монсеньер Гастон Феб

Дюма Александр

I

В восьмом часу вечера, в пятнадцатый день августа 1385 года, монсеньер Гастон III, виконт Беарнский и граф де Фуа, сидел за столом в одной из комнат своего замка Ортез, склонившись над листом пергамента, на который падали последние лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь украшенные его гербом оконные стекла, и дописывал шестьдесят третью главу своего сочинения об охоте на диких зверей и хищных птиц. Тот, кто знавал его давно, навряд ли узнал бы в нем изящного кавалера, кого пятнадцать лет назад называли прекрасным Фебом — потому ли, что золотые кудри его были подобны шевелюре Аполлона, как говорили некоторые, или потому, что он постоянно занимался астрономией и выбрал своим девизом солнце, как утверждали другие. За время, прошедшее между его юностью и теперешним зрелым возрастом, ему пришлось испытать немало жестоких горестей, посеребривших его волосы и избороздивших морщинами лоб. Хотя эти горести предшествуют началу нашей истории, они все-таки заслуживают краткого упоминания, поскольку случились на самом деле и достойны соболезнования. Для последующего повествования они будут тем же, чем служит для картины рама.

Между графами де Фуа и графами д'Арманьяк издавна существовали серьезные споры из-за области Беарн: оба знатных рода заявляли на нее свои права. Можно не напоминать о том, что в средние века такие споры находили разрешение не за судейским столом, а на поле боя и что решали дело не многоречивые адвокаты и лукавые судьи, а верные рыцари и свободные воины. И вот всякий раз, когда сторонникам де Фуа и приверженцам д'Арманьяков случалось где-нибудь встретиться, те и другие сразу же бросались друг на друга с копьем наперевес или с выхваченным из ножен мечом и бились, пока судьба не определяла, кому победить. Да будет известно, что благодаря мужеству и благоразумию прекрасного Гастона Феба победа почти всегда доставалась ему.

Зимой 1362 года в канун дня святого Николая граф де Фуа в одной из своих ночных вылазок возле Мон-де-Марсана захватил в плен д'Арманьяка, деда нынешнего графа, а с ним его племянника сеньора д'Альбре и всех дворян, что были с ними. Полный радости, гордясь этой удачей, он отвез пленных в башню своего замка Ортез, откуда им удалось выйти только после уплаты миллионного выкупа, что оказалось, в общем, не так уж трудно, поскольку все они были сеньорами богатыми и могущественными.

Но едва они освободились из плена и вырвались из рук графа де Фуа, ими овладело одно стремление — отомстить ему. Граф д'Арманьяк был уже стар, бессилен и потому препоручил отмщение своему сыну Жану, и тот вместе со своим кузеном сеньором д'Альбре возглавил отряд из двухсот человек. Им удалось неожиданно захватить город Кассере, принадлежавший графу де Фуа. Бесшумно подойдя к городу ночью, они поставили лестницы у валов и в темноте — никто об их замыслах не догадывался — взобрались на городские стены прежде, чем гарнизону пришло в голову, что на него могут напасть. Благодаря таким действиям они легко овладели городом.

Как только Гастон Феб узнал об этом, он призвал к себе двух своих незаконнорожденных братьев Арно Гийома и Пьера Беарнского, которым он дал звание капитанов в своем войске и в мужестве которых, как и готовности воевать он не сомневался, и сказал им: «Дорогие братья и друзья, вам известно уже, что виконт д'Арманьяк и сеньор д'Альбре захватили мой славный город Кассере, поднявшись на его стены при помощи лестниц. Возьмите же сотню вооруженных людей, скачите день и ночь, а по пути забирайте моих вассалов из всех городов и селений: нужно запереть наших врагов в городе. Доскакав до стен Кассере, с помощью местных жителей — а они все стоят за нас — завалите снаружи городские ворота камнями и подоприте бревнами, забейте вокруг стен колья и устройте заграждения, выройте рвы и траншеи, чтобы никто из вошедших туда не мог выбраться наружу. Пока вы будете всем этим заниматься, не пройдет и недели, как я прибуду к вам с такой подмогой, что враги будут рады отдаться нам на милость».

II

Кроме юного Гастона, у графа де Фуа был еще один сын, бастард, по имени Ивен, который тоже рос в замке Ортез. Оба мальчика очень обрадовались встрече; они были еще в том возрасте, когда не знают зависти и не думают о положении и происхождении; как им было привычно, вечером в день возвращения Гастона они устроились в одной комнате и улеглись в одной постели. Наутро Гастон, утомленный дорогой, спал дольше и крепче брата. Ивену захотелось посмотреть, пойдет ли ему красивый вышитый камзол брата. Надевая его, он нащупал мешочек, который король Наваррский дал племяннику, открыл его из любопытства и увидел в нем порошок. В эту минуту Гастон проснулся и непроизвольно протянул руку к одежде. Ивен поспешно закрыл мешочек. Гастон повернулся и увидел свой камзол на брате. Он тут же вспомнил о предупреждении дяди и, боясь, что все погибнет, если Ивен что-нибудь заподозрит, сердито потребовал вернуть ему камзол. Ивен быстро снял его и раздосадованно швырнул Гастону. Тот молча оделся и весь день ходил задумчивый, отчего граф несколько раз спрашивал сына, что его заботит, но мальчик тут же начинал улыбаться, встряхивая своей белокурой головой, словно желая избавиться от слишком тяжелых для него мыслей, и отвечал, что беспокоиться не о чем.

Спустя три дня Гастон с Ивеном играли в мяч и получилось так — словно сам Бог желал спасти графа де Фуа, — что они поссорились из-за спорного броска и Гастон, унаследовавший от отца горячую кровь и вспыльчивость, дал Ивену пощечину. Тот, сознававший свою слабость и подчиненное положение по сравнению с братом, не ответил ударом на удар, как сделал бы, если бы его обидел кто угодно другой из его товарищей, а убежал с площадки, где они играли, и со слезами бросился в комнату отца, который как раз был у себя: он только что вернулся из церкви, куда отправлялся каждое утро слушать мессу.

Увидев Ивена в таком расстройстве, граф спросил его, что случилось.

— Гастон ударил меня, — отвечал мальчик, — а если уж из нас кто-нибудь заслуживает побоев, это не я, Богом клянусь, монсеньер.

— Почему же? — спросил граф.