Звучит повсюду голос мой

Джафарзаде Азиза

Этот роман посвящен жизни и деятельности выдающегося азербайджанского поэта, демократа и просветителя XIX века Сеида Азима Ширвани. Поэт и время, поэт и народ, поэт и общество - вот те узловые моменты, которыми определяется проблематика романа.

Говоря о судьбе поэта, А. Джафарзаде воспроизводит социальную и духовную жизнь эпохи, рисует картины народной жизни, показывает пробуждение народного самосознания, тягу простых людей к знаниям, к справедливости, к общению и дружбе с народами других стран.

КНИГА ПЕРВАЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

Ширван начинается с дорог. Дороги... Бесконечные, бескрайние дороги...

Ведущие в Ширван дороги с незапамятных времен известны торговцам всего мира. И поныне на Востоке вспоминают о караванных путях в Шемаху - сердце Ширвана. До сих пор живут выражения: "караванная дорога в Ширван", "Шемахинская дорога", "Ширванское ханство", "Шемахинский салтанат", "дворец Ширваншахов"...

Приходившие из Индии караваны проделывали долгий путь от левого берега Ганга через Иран, другая дорога шла через Сирию и Месопотамию, по долине Аракса через Армению. Индийские купцы привозили шемахинским красавицам сотканные в Бенаресе тончайшие, переливающиеся всеми цветами радуги шелковые шали, нежную воздушную ткань, предназначавшуюся в Индии для сари.

От берегов Черного моря караванные дороги вели через Грузию к Белокану и Нухе, а уж затем в Шемаху. Из Кафана и Тифлиса везли медь и серебро, из Дагестана свинец и олово. Из близкой Кабалы по этой дороге привозили орехи грецкие, фундук и каштаны.

Сухопутные дороги перемежались водными. Сначала по Волге до Астрахани, а уже из Астрахани через Баку везли в Шемаху шерстяные сукна, красильные материалы, бумажное и холстинное полотно, листовое железо, хозяйственную металлическую утварь.

ПЕРВЫЙ ЭКЗАМЕН

Десяти - и тридцатилинейные керосиновые лампы, только войдя в моду в Шемахе, загорелись и в доме Махмуда-аги. На высоких и низких подставках, сделанных из розового, салатного, голубого фарфора и фаянса, сверкали начищенные стекла. Широкие фитили, ровно подрезанные, горели ярким пламенем. Похожие на вазы лампы украшали гостиную Махмуда-аги. Сегодня здесь ждали гостей.

У стен просторной комнаты стояли шкафы, украшенные ажурной резьбой. На полках теснились большие и маленькие фарфоровые пиалы, сосуды из молочного стекла, вазы, графины, сахарницы из цветного стекла, вставленные в серебряные подставки. Горкой высились английские фаянсовые плоские тарелки, специально для плова купленные хозяином в Баку. Полы гостиной устланы пушистыми коврами, вокруг ковров направо и налево от входной двери специально для гостей приготовлены мутаки, подушки, тюфячки в расшитых бархатных чехлах. В одной из ниш стенного шкафа высятся стопкой сложенные одеяла, стеганные по пестрому муару и атласу. На мраморной надкаминной полке - кальян ширазской работы. Перед камином в ожидании гостей расположилась группа музыкантов и танцовщиц. Музыканты - тарист, зурнач, кеманчист, барабанщик, - усевшись на низкой тахте, тихонько настрАйвали инструменты, слева от них присели на ковер восемь девушек-танцовщиц, совсем рядом с ними устроилась на тюфячке певица с бубном в руках.

Хозяин дома Махмуд-ага приветствовал каждого входящего гостя и любезно показывал место, куда приглашенный усаживался. Согласно обычаю, хозяин собственноручно передавал вновь пришедшему стакан чаю, принесенного слугой, как только гость переступал порог гостиной. Гость выпивал чай, и Махмуд-ага любезно беседовал с ним.

Когда Сеид Азим впервые переступил порог гостиной Махмуда-аги, он тотчас отыскал взглядом своего приятеля Рза-бека, пригласившего его на торжество к Махмуду-аге. Молодой человек пришел сюда втайне от матери только по настоянию Рза-бека и своего друга Тарлана - сына купца Гаджи Асада.

Рза-бек, наклонившись к Махмуду-аге, что-то ему сказал, тогда хозяин с доброжелательной и сердечной улыбкой обратился к Сеиду Азиму и предложил ему сесть рядом с Тарланом. Передавая молодому человеку стакан чаю, Махмуд-ага внимательно всмотрелся в нового гостя. По его лицу угадывались и волнение, и смущение. Молодой мусульманин из достойной, принадлежащей к потомкам пророка семьи, на что указывает обращение "Сеид", никогда не видел чужих женщин, сидящих рядом с мужчинами с открытыми лицами. От стыда Азим покраснел, он чувствовал какое-то странное волнение. Не знал, куда девать руки. Все, что Сеид Азим увидел в гостиной Махмуда-аги, никак не вязалось с теми наставлениями, которые он выслушивал постоянно от своей матери. Ей определенно придется не по душе его сегодняшний визит. Он украдкой оглядел молодых мужчин, сидевших рядом с ним, по их возбужденным лицам угадывалось нетерпение. Гости пили чай, вполголоса беседовали, но музыка и танцы пока не начинались. Видимо, кого-то ждали.

МЕСТО ВСТРЕЧИ

На рассвете девушки, предводительствуемые их хозяином и учителем танцев Адилем, вышли из города. Они поднялись вверх по течению реки к тем лесистым берегам, где не встретишь ни пешехода, ни всадника. Дойдя до знакомой ему глубоководной излучины реки и удостоверившись в безопасности выбранного места, Адиль оставил девушек одних, перешел на соседнюю полянку и, расстелив палас в тени огромного граба, улегся спать.

Солнце еще не добралось до зенита, когда девушки, перекидываясь шутками и смехом, принялись за стирку. Сона, Иззет и Гэнди выкатили из воды крутобокие речные камни и разложили на них свою одежду. Размочив в воде кусочки белой глины, специально принесенной с собой, втирали пенистую смесь в ткань, терли, мяли, били о камень, и, лишь проделав всю процедуру несколько раз, споласкивали в чистой прозрачной речной воде. Выстиранную одежду девушки развешивали на кустах вдоль опушки леса.

Ниса вслед за Соной замочила в речных струях простыню и тут же бросила с силой ее на камень. Сона не заметила движения подруги, склонив голову к воде, она застыла с простыней в руках.

- Ты что, заснула или ждешь кого-то? - окликнула ее Гэнди.

- Жду.

СОВЕТ

Узнав, что сын посещает сборища у Махмуда-аги, Гаджи Асад сначала не поверил, вернее даже, не придал значения слухам. Но когда разговоры об этом участились, он забеспокоился. Вначале он пытался выведать у самого Тарлана, правда ли, что о нем говорят, но тот делал вид, что не понимает намеков отца. Разозлившись, Гаджи излил свой гнев на жену Бирджа-ханум.

- Послушай, жена, запрети своему щенку показываться в доме Махмуда-аги, это я тебе говорю!

- Ай, Гаджи, ведь это дом Махмуда-аги, что там может быть плохого?

- Лучше бы аллах разорвал твой живот в день, когда ты рожала этого щенка! Не заставляй меня повторять дважды, чтобы он не ходил в этот притон!

- По правде говоря, я много раз его корила, ругала, но он совсем ребенок, говорит, туда все знатные молодые люди города ходят, почему и ему не ходить?

ЦАРИЦА ФЕЙ

Поэт не мог забыть Сону... Шли дни, дни складывались в недели, недели в месяцы... Поэт не мог забыть Сону. Облик прекрасной молодой женщины волновал его сердце, мечты о ней не оставляли его ни на минуту. Он думал о ней не только во время меджлисов в доме Махмуда-аги, но и у себя в доме, в мечети, в гостях и даже во сне... Поэт не мог забыть Сону... За это время он подружился с Махмудом-агой. На музыкальных и поэтических вечерах он уже без стеснения читал сочиненные им стихи, газели о музыке, о красоте, выслушивал слова одобрения и хвалы... Но с Соной за это время ему не удалось перекинуться ни одним словом. Он так и не знал, слышала ли девушка его газели? Знает ли, что стихи эти пишутся именно для нее, что любовь к ней родила в нем эти стихи. Знает ли Сона, что когда Сеид смотрит на луну в полнолуние, то видит Сону, когда вдыхает аромат цветов, ему чудится мускусный запах ее тела, когда он прижал к лицу пучок рейхана, только что сорванного в саду, он подумал, что так пахнут волосы Соны. При виде кипарисов, высящихся по берегам Зогалавай, перед взором оживает стан Соны... "Ай, Сона... Сона", - шепчущие губы читают новые и новые газели.

Поэт не мог забыть Сону... Он знал, что ни мать, ни родня, ни окружение его не согласятся с любовью к Соне, с женитьбой на ней... Чанги! Одно слово - страшное клеймо, хуже холеры и чумы... Сона была чанги. Она никогда не сможет быть ничьей женой, матерью. Никто не согласится ввести ее в свой дом, назвать ее своей невесткой. Сона - чанги. Веселые приветливые молодые люди могут восхищаться ею, но никто не скажет о ней: "Моя жена". Пылкие молодцы умирали от любви к Соне, но ни одному из них не приходило в голову жениться на ней. Они не могли громко произнести ее имя нигде, кроме дома Махмуда-аги. Они так же, как и все, называли ее "чанги" в присутствии своих родных и знакомых. Они даже боялись показать, что знают о ее существовании, а не то что знакомы. Чанги... Женщины вспоминали ее имя не иначе как с проклятиями. Поэт все это знал, но не мог забыть Сону...

Когда стемнело, он направился в сторону, где жили пришлые, в квартал Чужаков. Его терпению пришел конец. Он должен был увидеться с Соной наедине, открыть ей свое сердце. Потом будь что будет... О последствиях он даже не думал.

Сегодняшняя проповедь Моллы Курбангулу не выходила у него из головы. Боясь Махмуда-агу, Молла Курбангулу, не называя его имени, все-таки говорил о сборищах в некоем доме, посещаемых молодыми людьми из уважаемых родов, где они наблюдают за "дьявольским делом", так он намекнул на танцы чанги. Молла требовал изгнать из города беду, которая сбивает с пути праведного молодежь. Молла Курбангулу грозил карой небесной любителям вина, музыки, танцев чанги. Муками ада страшил он тех, кто забыл о мечети, удаляется с пути, предначертанного аллахом.

Поэт в душе вел спор с Моллой Курбангулу: "Почему красота, радующая глаз, должна считаться дьявольским ухищрением? Почему аллах предназначил созданным им самим людям только мучения и труд на этом свете, а райские кущи после смерти, и реки молока, меда и вина тоже после смерти? И райские гурии, готовые дарить ласки избранным и все же остающиеся девственными, тоже на том свете... Неужели такие прекрасные люди, как художник, как Сона, как ценитель искусства Махмуд-ага, предстанут перед страшным судом и отправятся гореть в аду, а люди с черными сердцами, подобные Гаджи Асаду, Молле Курбангулу, отправятся в рай? Где же, в таком случае, справедливость - одна из основ религии? В чем грех певца, исполняющего газели Физули, призывающие человека к чистоте помыслов, дружбе, счастью? За какую вину все проклинают Сону, дарящую радость и вселяющую любовь в сердца?"

КНИГА ВТОРАЯ

Знаю, мой друг читатель, ты волнуешься за судьбу моих героинь. Сначала ты горевал вместе с Соной, о дальнейшей судьбе которой ты ничего не знаешь. К ее горю прибавилось еще горе Гамзы. К сожалению, сейчас я вынуждена оставить тебя в неведении и немного вернуться назад, к тем событиям, которые имели место в Шемахе. Прости меня, немного времени отниму у тебя. Дай мне руку, будь мне опорой, давай зайдем к Гюллюбеим-ханум... Ты помнишь о ней? Ты слышал ее имя и в письмах Сеида Азима к Тарлану, и в рассказах шемахинцев о школах, и в мечтах нашего поэта. Но с самой Гюллюбеим мы не встречались. Это знакомство очень важно, ты должен знать самоотверженную и храбрую женщину, ратующую за просвещение своего народа... Ведь школа Сеида Азима Ширвани возникла не на пустом месте, до нее в Шемахе были, хотя и недолго просуществовавшие, школа Рза-бека и школа для девочек Гюллюбеим-ханум. Для поэта они являлись неким прообразом будущей новой школы.

Неизвестность мучительна, мой друг, я знаю, но будь терпелив, вскоре мы увидимся и с оставшейся в народных легендах Соной, и с безвестной Гамзой. Теперь же, как в старину говаривали наши бабушки, Сона с Гамзой пусть здесь останутся, а наш рассказ пойдет о Гюллюбеим...

С Гюллюбеим-ханум наше знакомство запоздало. Наступили тяжелые минуты ее жизни, и теперь самое время получше узнать ее школу, которая прославилась в Ширване как школа нового типа для девочек. Гюллюбеим-ханум стремилась сочетать в ней приметы общеобразовательной школы с теми необходимыми атрибутами, которые характеризуют традиционную моллахану, где обязательно изучение основ шариата, начальных законов мусульманского права.

Давайте войдем в дом этой храброй женщины, который служил помещением школы. Эта школа смелой учительницы была первой- школой нового типа не только во всем Ширване, но, может быть, и во всем Азербайджане.

ГЮЛЛЮБЕИМ

Накануне вечером между Гюллюбеим и Исрафилом разгорелся спор...

По сути дела, Исрафил был очень приветливым, мягким человеком и не очень вмешивался в дела любимой жены. Он не стал противиться, ее желанию открыть в своем доме моллахану для маленьких девочек, детей неимущих соседей по кварталу. Человек осторожный и осмотрительный, он даже одобрил намерение Гюллюбеим учить детей и корану, хотя в душе понимал, сколь нелегко вдалбливать в головы малышей непонятные и ему суры. "Пока у нас нет собственных детей, пусть занимается, потом - посмотрим", - думал он. Они были ближайшими соседями семьи Моллы Курбангулу. Жена моллы, Умсалма, известная в квартале своим вздорным и злым нравом, вместе с дочерью Нарындж, которая тоже не отличалась добротой и приветливостью, давали в своем доме уроки корана. Моллахана приносила семье Моллы Курбангулу немалый доход приходящие сюда девочки, дочери более или менее обеспеченных родителей, платили за обучение. К тому же девочки помогали Умсалме и по хозяйству. Поэтому бесплатная школа, открытая Гюллюбеим, нанесла значительный ущерб доходам семьи Моллы Курбангулу. Это не могло не отразиться на взаимоотношениях соседей.

Вначале Нарындж говорила: "Не стоит волноваться! Кто туда пойдет учиться? Порождение оборванцев, какой от них толк?.." Однако когда жители квартала прослышали, что новая учительница не берет плату за обучение, не заставляет девочек делать всю черную работу в своем домашнем хозяйстве, многие призадумались и, жалея своих дочерей, избавили их от прислуживания Умсалме и Нарындж. Постепенно большинство соседей отправили своих детей в моллахану Гюллюбеим. Нарындж и Умсалма воспылали ненавистью и стали заклятыми врагами Гюллюбеим...

И действительно, моллахана Гюллюбеим была удивительной. Она старалась научить девочек всему, чему когда-то училась, что знала сама... Один час учительница заучивала с девочками суры корана, объясняя и дополняя непонятное своими рассказами. Один час учила писать и читать. В остальные часы она показывала им, как шить, готовить, вести расходы, следить за собой, чтобы быть чистоплотной, выполнять домашние работы, учила тому, чему не учат в традиционной моллахане. Матери были очень довольны новой учительницей. Возвращаясь от нее, дети не уставали хвалить Гюллюбеим. Девочки стали старательными и аккуратными, вежливыми и ласковыми. Родители радовались вдвойне: новая учительница и денег не брала, и хорошо учила.

Но Умсалма и Нарындж не могли успокоиться. Они плели вокруг новой моллаханы паутину недоверия и сплетен. Внезапно появился настойчивый интерес к новой моллахане. Некоторые спрашивали: "Зачем девочкам учиться писать? Как только научатся, начнут писать мальчикам любовные письма..." Слухи росли... На Бакалейном базаре соседи купцы странно поглядывали на Исрафила, в разговорах намекали на недозволенность поведения его жены...

ПРОЩАНИЕ (ТРАГЕДИЯ)

Когда они свернули с пути и вошли под сень леса, у Мухаммеда дрожь прошла по телу. До этой минуты подозрения не касались его мыслей. Только взглянув на мрачное лицо старшего брата, Мухаммед почувствовал недоброе. Он успокаивал себя тем, что иначе и быть не может: ведь бедняга Исмаил болен и они идут к святилищу, чтобы вымолить ему выздоровление. Он вспоминал свою встречу с Гамзой, когда ее вели из святилища... Не помогли несчастной молитвы...

Накануне вечером Исмаил позвал к себе Мухаммеда и сказал:

- Завтра утром отправимся с тобой к святилищу... Сил у меня совсем нет, ноги не держат, колени дрожат. Может быть, помолюсь и приду в себя...

Хотя Мухаммед не верил в чудодейственные силы святилища, но не хотел перечить брату. "Только бы он выздоровел... Раз верит - вылечится. Вера и надежда совершают чудеса", - думал он.

Когда ранним утром они покидали дом, Ханумсолтан подозвала Исмаила и повела его в дальний конец дома, чтобы их разговор не мог услышать Мухаммед. Только после этого братья покинули дом, в предрассветных сумерках мягко ступая по блестящей от росы траве. По зеленым холмам рассыпались отары овец, по дороге тянулось стадо коров.

ВТОРАЯ ЛЕЙЛИ

Остановись, мой друг, остановись, я хочу поделиться с тобой... Хочу поделиться, но язык не поворачивается... Не знаю, радоваться или печалиться, что на пути к середине своей жизни мой поэт вновь полюбил. Боюсь, что ты поспешишь с упреками, мол, "седина в бороду, бес в ребро...". Послушай историю возникновения и короткой жизни этого запоздалого чувства - и, возможно, если ты не оправдаешь поэта, как я, то все же не станешь беспощадным судьей ему... На пути к середине своей жизни и к этой любви, верь мне, он не брал мед из каждого цветка, чтобы украсить свою жизнь и свой стих. Его вдохновенный талант и без мимолетных цветов наслаждений был свеж и молод. А когда он пошел навстречу этой любви, он не потерял своих убеждений, не забыл о своих детях... Отвечая на зов любви, он не вычеркнул из своего сердца Джейран-ханум и Сону. Ты скажешь, в одном сердце не могут соседствовать три любимых женщины. И ты в чем-то прав. Но когда ты услышишь короткую повесть, которую я не могу тебе не рассказать, ты увидишь, что каждая из этих женщин занимала в сердце поэта свое место, свое положение, и, по существу, они друг другу не мешали... Разве он забыл Сону? Всю свою жизнь поэт носил в своем сердце имя Соны - царицы фей, ее красота и ум были источником его вдохновения... Всегда с ним рядом была мать его детей, подруга, с которой он шел по жизни, Джейран. Изменял ли он ей? В моем понимании - нет!

Дорогой друг! Я не хочу вернуть тебя в прошлое, наполненное страшными бедствиями, последовавшими за вторым чудовищным землетрясением, происшедшим в Шемахе в 1872 году. И без того еще не затянулись раны, нанесенные первым, второе же разрушило весь Ширван. Помощь ширванцам шла из Баку, Шеки помогали все, кто мог помочь. Ширван переживал тяжелые дни... Чтобы вытащить из-под обломков живых и мертвых, на улицы вышли все мужчины и женщины, оставшиеся в живых.

Друг мой, для того чтобы ты воочию убедился, как страшно было в те дни в Шемахе, я хочу показать тебе лишь несколько картин бедствия, тем более что они имеют непосредственное отношение к нашему рассказу.

Школа Сеида Азима размещалась неподалеку от дома богатого шемахинского купца Гаджи Нуруллы. В тот далекий день Ага начал урок несколько позже обычного: его задержали молоканские и армянские педагоги, пришедшие познакомиться со школой. Поговорив с ними, он вошел в класс и начал урок письма. Раздал детям тетради и ручки, и только приготовился прочесть стихотворение, по которому они должны были проделать письменное упражнение, как внезапно классная комната погрузилась во мрак. Сеид Азим успел подумать: "Солнечное затмение, что ли?", как его окликнули с улицы:

- Ага, Ай, Ага!

СОНА

Потрудитесь вспомнить, что в одном из писем Тарлану Сеид Азим писал, что собирается как-нибудь поехать к Алияр-беку, другу Махмуда-аги, у которого в работницах жила Сона. К сожалению, долгое время ему не удавалось выполнить свое намерение. Жизнь преподносила сюрприз за сюрпризом, нанося жестокие раны сердцу поэта... История с Гюллюбеим, открытие школы, где учительствовал сам Сеид Азим, заседания поэтического меджлиса "Дом наслаждения", трагедия Мухаммеда Сафы и Гамзы, борьба с Абидом-эфенди, страшное землетрясение 1872 года и, наконец, любовь, приносящая одновременно радость и боль, угрызения совести и жалость. Все эти годы поэт не забывал Тарлана и Сону. Он часто укорял себя, что не может доказать свою дружбу Тарлану, ведь он оставил его в ожидании известий. Наконец время настало. Он пустился в путь, надеясь что-нибудь разузнать о Соне. Это путешествие хоть на время освобождало его от тех постоянных мыслей, которые были сопряжены с Сарабеим...

Поэт пустил коня по тропе, вьющейся у подножия гор Кавказского хребта, то взбирающейся на отвесные труднодоступные скалы, то сбегающей по округлым мягким холмам. Только летом эта тропа доступна для пешеходов и' всадников. В зимние месяцы здесь невозможно пройти или проехать из-за налипающей к башмакам грязи, в которой вязнут и копыта лошадей и ноги, обутые в самодельные мягкие чувяки-чарыхи.

Был первый месяц лета. Ширван в это время года - настоящий рай. Северная сторона холмов горит стелющимся по земле пламенем - ковер из маков делает картину нереальной... Но вот после ущелья по зеленому атласу ковыльного поля гигантская рука разбросала желтые, голубые, фиолетовые цветы. Мелкие горные цветы очень душисты, голова пьянеет от ароматов трав и цветов. Небо чистое, без единого облачка. Поэту казалось, что до небес рукой подать.

Провожая его, Джинн Джавад пошутил: "Ага, да буду я жертвой твоего предка, когда поднимешься в горы, передай аллаху мою просьбу... Твой благословенный язык ему более понятен, а в горах ты будешь ближе к нему, он и лучше тебя услышит..." Да, Джавад прав, здесь человек ближе к аллаху и наедине ему легче разговаривать с всевышним.

Сеид Азим пытался вообразить, как вращается небесный свод в бесконечном, бескрайнем просторе... Его внимание привлекла птица. "О аллах! Ты только посмотри, сколько птиц в горах, и у каждой своя расцветка, свой голос, своя песня... Вот удод в оранжевом оперении с хохолком на голове!" Он вспомнил сказку, которую рассказывала детям Джейран... "Жила-была невестка. Она мыла однажды голову, как вдруг ее увидел свекор. А молодая не может покрыть голову и стесняется, ведь нельзя женщине стоять перед мужчиной, а тем более старшим, с непокрытой головой. Взмолилась невестка: "О аллах всемогущий, избавь меня от стыда!" И в тот же миг превратилась в удода, а гребень, которым она расчесывала мокрые волосы, стал хохолком на ее голове..." Поэт вспомнил, как блестели глаза у Хаджар и Мирджафара, когда они слушали материнскую сказку. Он улыбнулся, будто воочию увидел Джейран и детей... И снова от мыслей о доме его отвлекла птица. "О творец! Как не восхищаться твоим искусством! Эта маленькая пушистая нежная куропатка похожа на Сарабеим с руками, красными от хны, словно у невесты... А вот голубая ворона... Мама говорит, что ее кровь лечит детишек от коклюша, а в народе ее называют птицей-сеидом, ведущей свой род от древних священных птиц..." Он вернулся мыслями к своему труду, к поэзии... Он думал о преимуществах ашугов перед поэтами-классиками. Слушая ашуга, человек представляет себе настоящую жизнь с картинками природы. Язык ашугской поэзии ближе народу, понятнее, поэзия ашугов более зримая, вещественная. Ашуги не прибегают к трудным иносказаниям и усложненным символам. Он вспомнил ашуга Курбани...