Невинная кровь

Джеймс Филлис Дороти

Филиппа, прелестная приемная дочь знаменитого ученого, стала наконец взрослой — и сделала шокирующее открытие… Ее настоящая мать — убийца. Правда, убийство она совершила много лет назад и вот-вот выйдет из заключения…

Но некоторые преступления невозможно забыть или простить. И пока Филиппа строит планы встречи с матерью, на поиски этой же женщины отправляется — с совсем иными целями — еще один человек.

Тот, кто решил посвятить себя мести и не остановится ни перед чем, чтобы рассчитаться с убийцей невинного ребенка — своей маленькой дочери…

КНИГА ПЕРВАЯ

УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

1

Социальная работница оказалась старше, чем она ожидала; видимо, безвестный чиновник, занимавшийся делами подобного рода, решил, что седеющие волосы и округлости с намеком на приход менопаузы внушат спокойствие усыновленным некогда взрослым, которые приходили за непременной консультацией. В конце концов, они и впрямь нуждались в определенном утешении, эти перемещенные лица с приказом суда вместо родительской пуповины, иначе с какой же стати одолевать волокиту чиновников ради клочка бумаги?

Соцработница ободрила клиента профессиональной улыбкой.

— Меня зовут Наоми Хендерсон, а вы — мисс Филиппа Роуз Пэлфри. Боюсь, для начала придется попросить какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность.

«Филиппа Роуз Пэлфри — это всего лишь имя, — едва не слетело с уст посетительницы. — Я для того и явилась, чтобы…»

К счастью, девушка вовремя опомнилась. Не хватало еще сорваться в самом начале беседы. Обе прекрасно знали, зачем она пришла. И разговор обязательно должен потечь, как хочется Филиппе… Но вот как именно? Посетительница расстегнула пряжку наплечной кожаной сумочки, молча, протянула паспорт и новенькие права.

2

Тем же вечером, четвертого июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, Филиппа отправила начальнику службы регистрации актов гражданского состояния запрос и чек на нужную сумму, приложив, как и в прошлый раз, конверт с адресом и маркой. Ни Морис, ни Хильда никогда не любопытствовали по поводу ее переписки, однако если бы в ящике появилось послание с официальной печатью, это могло бы вызвать лишние расспросы. Следующие дни девушка чувствовала себя как на иголках и, чтобы скрыть свое состояние от Хильды, часто уходила из дому. Разгуливая по берегу озера в Сент-Джеймсском парке, она бесконечно прикидывала в уме, когда же должно прийти свидетельство о рождении. Правительственные чиновники просто обожают тянуть резину, да ведь вопрос-то пустяковый. Что им стоит заглянуть в прежние записи?

Ровно через неделю, во вторник одиннадцатого июля, на коврик у двери лег знакомый конверт. Девушка тут же помчалась с ним к себе, уже с лестницы крикнув Морису, что ему ничего не пришло. Как будто внезапно ослабев глазами, Филиппа подошла к окошку. Новенькая, хрустящая бумага, гораздо более солидная по содержанию, чем та урезанная форма, которой девушка довольствовалась прежде, на первый взгляд не имела ничего общего с судьбой адресата. Документ удостоверял рождение младенца женского пола по имени Роуз Дактон, дата: двадцать второе мая тысяча девятьсот шестидесятого года, место: Банкрофт-Гарденс, сорок один, Севен-Кингз, Эссекс, отец: Мартин Дактон, клерк, мать: Мэри Дактон, домохозяйка.

Выходит, супруги покинули Пеннингтон еще до появления Филиппы на свет. Если вдуматься, это неудивительно. Поражало другое — то, как далеко они уехали от Уилтшира. Наверное, хотели покончить со старой жизнью раз и навсегда. Кто-то из знакомых нашел Мартину работу; или он просто вернулся в родные края. Интересно, какой он человек и хорошо ли обращался с матерью? Филиппа надеялась, что сможет проникнуться к нему если уж не приязнью, то хотя бы уважением. А вдруг он до сих пор живет по тому же адресу? Возможно, со второй женой и собственным ребенком. Прошло ведь каких-то десять лет…

Девушка позвонила на вокзал, не выходя из комнаты. Оказалось, что Севен-Кингз — это на Восточной пригородной линии. В часы пик поезда отправляются туда каждые десять минут. Филиппа не стала ждать завтрака, собралась и вышла из дома. Если будет время, она выпьет кофе на вокзале.

В девять часов двадцать пять минут от станции «Ливерпуль-стрит» тронулся почти пустой состав. Девушка заняла удобное место и устремила взгляд в окно. Мимо потянулись восточные предместья Лондона: длинные ряды обшарпанных, закоптившихся кирпичных домов, над залатанными крышами которых торчали, путаясь проводами, антенны, будто тоненькие скрюченные амулеты против сглаза; дальние шеренги многоэтажек, тускло-серые сквозь пелену мелкой измороси; двор, набитый останками разбитых машин, в символической близости от единообразных кладбищенских крестов; красильная фабрика, сборище газовых резервуаров; пирамиды щебня и угля, сваленные вдоль дороги; пустыри, заросшие сорной травой; покатая земляная насыпь, на гребне которой теснились пригородные сады с их бельевыми веревками, сараями для инструментов и детскими качелями среди алых и розовых роз. Восточные трущобы, чьи благозвучные имена: Мэриленд, Форест-Гейт, Манор-Парк — никак не вязались с их видом, казались Филиппе чуждыми и незнакомыми землями: за последние десять лет она столь же мало наведывалась сюда, как и, скажем, в пригород Глазго или Нью-Йорк. Никто из школьных друзей Филиппы не жил восточнее Бетнал-Грин. Хотя, судя по слухам, у некоторых были дома в неиспорченных кварталах в стороне от дороги Уайтчепел, на застенчивых островках культуры и радикального шика среди каменных башен-высоток и заводских пустырей — правда, их не навещали. Однако унылые каменные джунгли, сквозь которые с грохотом летел поезд, пробуждали странные воспоминания, казались незнакомыми — и узнаваемыми, тоскливо одинаковыми — и неповторимыми одновременно. А ведь Филиппа в жизни не ездила по этой линии. Должно быть, угрюмый пейзаж, мелькающий за окном, был слишком уж предсказуем и настолько похож на окраину любого большого города, что позабытые описания, пожелтевшие иллюстрации в книгах, газетные фото и обрывки фильмов, перемешавшись в ее воображении, вызвали это необъяснимое чувство родства. Если вдуматься, каждый человек бывал в подобных местах — по крайней мере хмурые ничейные земли оставляют след на карте всякой души.

3

С тех пор как Морис Пэлфри занял место старшего преподавателя, социологическое отделение сильно разрослось, поднявшись на гребне волны оптимизма и мирской веры шестидесятых, и перебралось в удобное здание на Блумсбери-сквер, возведенное в конце восемнадцатого века. Дом приходилось делить с отделением востоковедения, известным своей скрытностью и количеством посетителей. Процессии невысоких темнокожих мужчин в очках и женщин в сари каждодневно проникали через переднюю дверь, растворяясь в жуткой тишине. Морис постоянно сталкивался с ними на узких лестницах; посетители отступали, кланялись, улыбались; при этом глаза их превращались в щели. Порой на верхнем этаже загадочно скрипели половицы. Дом казался зараженным какой-то таинственной деятельностью, словно был населен мышами.

Комната мистера Пэлфри когда-то являлась частью элегантного кабинета с тремя высокими окнами и кованым балконом, выходящим на площадные сады, но со временем ее поделили, чтобы освободить место для секретарши. Красота пропорций оказалась нарушена, а изящное резное украшение камина, полотно Джорджа Морланда

[6]

над ним и пара кресел в стиле ампир начали выглядеть претенциозно и нелепо. Морису вечно хотелось объяснить посетителям, что это не подделки. Секретарша проходила к себе через кабинет начальника и к тому же так громко стучала по клавишам, что металлическое облигато

[7]

сквозь перегородку мешало проводить совещания; мистер Пэлфри вынужден был запретить Молли печатать, когда к нему приходят.

Теперь он не мог сосредоточиться на разговоре, зная, что она сидит за дверью и тупо смотрит на машинку, не ведая, чем заняться. Пожертвовав элегантностью и красотой, хозяин кабинета не выгадал ничего. Побывав здесь впервые, Хелена обронила только: «Не люблю совещания» — и больше не появлялась. Хильда, которую вроде бы никогда не интересовала внешняя обстановка, покинула отделение после свадьбы и уже не возвращалась сюда.

Привычка работать вне дома начала вырабатываться сразу после брака с Хеленой, как только та приобрела шестьдесят восьмой дом на Кальдекот-Террас. Когда они, точно дети, угодившие в сказочную страну, шагали рука об руку по пустым гулким комнатам и распахивали ставни, впуская с улицы мощные потоки света, которые большими яркими лужами ложились на неполированный паркет, — уже тогда совместное будущее молодых стало вырисовываться перед ними довольно отчетливо. Жена сразу же дала понять, что не допустит вмешательства работы в домашнюю жизнь. Стоило Морису заикнуться об отдельном кабинете, она тут же указала на маленькие размеры купленного здания. Дескать, на верхнем этаже, рядом с детской, поселится няня (странно: чего ради нанимать прислугу и повара, если она не собиралась сама присматривать за младенцем?). А потом еще понадобятся гостиная, столовая, две спальни для супругов и одна про запас. И вообще, зачем обзаводиться подобной роскошью, которой не было даже в Пеннингтоне? О личной библиотеке Хелена тоже не желала слышать, ибо что это за библиотека, если она не выдержана в шикарном стиле отцовского имения? Комната, забитая книжками, да и только.

Теперь, по прошествии времени, которое ослабило горечь утраты — ах, как досконально его коллеги описывали этот увлекательно болезненный психологический процесс! — когда наконец Пэлфри мог судить о прошлом как бы со стороны, не испытывая ни боли, ни прежнего унижения, он лишь изумлялся извращенной морали этой женщины, способной — причем явно без зазрения совести — навязать ему чужого ребенка. Морису припомнился их первый разговор о ее беременности.

4

Наконец девушка вернулась на Ливерпуль-стрит и провела остаток дня, гуляя по городу. Дождь почти уже перестал, и только легкая изморось покалывала разгоряченное лицо Филиппы ледяными иголками. Хотя мостовая сверкала, точно после сильного ливня, и в сточных канавах собралось несколько мелких луж, тяжелых и серых, точно створоженное молоко, дом шестьдесят восьмой выглядел так же, как и в любой скучный летний вечер. Со стороны это возвращение не отличалось от прочих. В кухне, как обычно, горел яркий свет, остальные комнаты были погружены в полумрак, не считая огня, что мерцал из коридора сквозь элегантную фрамугу парадной двери.

Кухня располагалась на нижнем этаже, окнами на улицу, столовая же выходила двустворчатыми стеклянными дверями в сад. Всю верхнюю часть дома занимала гостиная. Оттуда тоже можно было спуститься к саду по изящным литым ступенькам. Летними вечерами семья пила кофе во внутреннем дворике, сидя на стульях под смоковницей. Огороженный сад в три десятка футов длиной наполняли ароматы роз. Выкрашенные в белый цвет кадки с геранью кроваво багровели в предзакатные часы и бледнели, когда во дворике зажигались огни.

В кухне свет никогда не выключался, однако Хильда и не думала задергивать занавески. Возможно, ей не приходило в голову, что для внешнего мира она — точно актриса под лучами сценических прожекторов. Филиппа присела на корточки, обхватив перила, и принялась подсматривать за ней. Супруга Мориса уже начала колдовать над ужином. Готовила она с особой торжественностью, словно верховная жрица, исполняющая священный обряд. Устремив в поваренную книгу немигающий, оценивающий взгляд художника, который примеряется к модели, Хильда быстро коснулась ладонью каждого из продуктов, разложенных заранее, словно дары для благословения. Ежедневно она вычищала и тщательно убирала весь дом, но так, будто бы тот не имел к ней никакого отношения. И только здесь, в организованной путанице кухни, она ощущала себя в своей стихии. Отсюда, из-под двойной защиты зарешеченных окон и зубчатой ограды над ними, миссис Пэлфри взирала на мир — и видела лишь обрывочный поток чьих-то спешащих ног. Ее светлые длинные волосы, обычно распущенные по плечам, на сей раз были убраны со лба двумя пластмассовыми гребенками. В неизменном белоснежном фартуке она казалась юной и беззащитной, точно школьница на практическом экзамене или новая кухарка перед первым ответственным ужином. Кстати, служанку Хильда напоминала не потому, что сама готовила, — многие богатейшие дамы от скуки делали то же, это стало модным ремеслом, едва ли не культом. Должно быть, дело в ее вечно смятенных глазах, которые словно ждали — да нет, почти напрашивались на упрек и тем самым придавали сходство с женщиной, зарабатывающей на жизнь прилежным трудом.

Филиппа совсем забыла о званом ужине. Ага, теперь ясно, что будет на первое. Шесть больших, красивых артишоков возлежали посреди стола, ожидая, когда их опустят в кастрюлю. Залитая светом двойной флуоресцентной лампы, кухня выглядела родной и знакомой, словно картинка на стене в детской. Плетеное кресло с потрепанной лоскутной подушкой стояло в одиночестве. Второе так и не потребовалось: ни Морис, ни Филиппа не имели привычки отдыхать на кухне, пока Хильда готовила. На полке теснились помятые книги рецептов в засаленных обложках. Рядом с настенным телефоном висел календарь с крикливой голубой фотографией гавани Бриксхэма.

Филиппа не слышала, чтобы приемный отец хоть раз заговорил о Хелене, однако подозревала, что чувства Хильды или неисцеленные сердечные раны здесь ни при чем. Девушка давным-давно поняла: Морис не из тех, кто выплескивает эмоции наружу, делится своей внутренней жизнью с другими. Время от времени Филиппа вяло интересовалась личностью Хелены, окруженной из-за ранней смерти печальным очарованием и благородством. Лишь однажды девушке довелось найти ее портрет. Это случилось на распродаже в Оксфорде, устроенной в помощь благотворительной организации «Оксфам». Кто-то из родителей пожертвовал целую стопку старых светских журналов. Они расходились особенно быстро. Люди охотно тратили один или два пенни ради мимолетных радостей ностальгии. Пролистывая глянцевые страницы, покупатели довольно хихикали: «Смотри-ка, Молли и Джон в Хенлей-на-Темзе. Бог мой, неужели мы носили такие юбки?»

5

Филиппа наряжалась очень тщательно. Не ради каких-то там Клегорнов и Габриеля Ломаса, которого пригласили для ровного счета, но для себя самой выбрала она любимую вечернюю юбку из тонкой плиссированной шерсти и закрытую блузку бирюзового цвета. В такой одежде можно ощущать себя актрисой на сцене, кроме того, она не требует чересчур осторожного обращения и на ощупь очень приятна. Чего еще желать? Потом девушка старательно уложила волосы: расчесала их, затянула тугим узлом на затылке и накрутила влажным пальцем две тонкие пряди у щек. Постояла, придирчиво изучая свою внешность в большом зеркале. «Вот как я себя вижу». Ну а другие?

Сердце на удивление ровно билось; продолговатое, худощавое лицо с резкими скулами сохраняло ясный медовый оттенок, а взгляд оставался безоблачным. Честно говоря, Филиппа почти ожидала, что зеркало закачается и поплывет перед глазами, словно изображение на волнах озера. Девушка протянула руку, и пальцы осторожно коснулись холодного стекла.

Потом Филиппа медленно прошлась, пытливо глядя вокруг, точно чужая. Когда-то здесь располагались два смежных чердака с низкими потолками, затем верхний этаж перестроили под ее комнату, которую Морис обставил целиком по вкусу приемной дочери. В отличие от остального дома тут была современная обстановка: ничего лишнего, сплошная легкость, простор и чувство парения. Окна с обеих сторон заливали пространство светом. Южное выходило на огороженный садик, на каменный внутренний двор и платаны, за ними пестрели бесчисленные крыши Пимлико… Вот за этим столом Филиппа учила уроки, готовилась поступать в Кембридж. А на этой кровати светлого дерева они с Габриелем на ощупь, извиваясь, впервые неудачно пытались заниматься любовью. Впрочем, какое нелепое выражение. Чем бы они там ни занимались, но только нелюбовью. Пару раз он сказал, сначала нежнее, потом уже сквозь зубы: «Не думай ты о себе. Хватит беспокоиться о своих чувствах. Отпусти себя на волю».

Именно этого девушка никогда не умела. Можно ли отпустить то, в чем до конца не уверен, то, чем, по сути, толком и не владеешь? Она боялась даже на миг утратить контроль над собственным «я».

Странно, что первое интимное фиаско не привело к отчуждению. Габриель подобно Филиппе не признавал поражений. Разочарованная, недовольная, когда все кончилось, она даже не пыталась притвориться из соображений целесообразности или великодушия. Поздновато, не ко времени вспомнилось предупреждение его сестры. Сара как-то раз изрекла холодно, почти со злорадством: «Видела розетки с переменным током? Вот и братишка у нас такой. В принципе мелочь, а все-таки знать не мешает. Прежде чем кофеварку врубать».

КНИГА ВТОРАЯ

ПРИКАЗ ОБ ОСВОБОЖДЕНИИ

1

Во вторник пятнадцатого августа в половине девятого утра Скейс начал наблюдение. Накануне вечером он приехал в Йорк и снял номер в пыльной привокзальной гостинице. С тем же успехом Норман мог бы устроиться на ночь в любом заштатном городишке. Ему и в голову не приходило наведаться в кафедральный собор или побродить по мощеным улицам под городскими стенами. Никакая достопримечательность и на миг не заставила бы его забыть о цели приезда.

Он путешествовал налегке, с одним лишь рюкзаком, в который, кроме памятного свертка, положил только пижаму и несессер. Не то чтобы Скейс надеялся прикончить убийцу по дороге в Лондон, прямо в переполненном вагоне; просто для него это стало насущной необходимостью. Из предмета восхищения и ужаса оружие превратилось в привычное, мощное продолжение его самого: смыкая пальцы на рукояти ножа, Норман чувствовал себя по-настоящему целостным существом. Теперь он даже ночью ощущал некую обделенность без надежной лямки на плече, не имея возможности в любую минуту сунуть ладонь под клапан кармана и погладить пальцами ножны.

Вокзал оказался весьма удобным для слежки местом. Арочная галерея вела в главный вестибюль. Справа располагался женский зал ожидания. За открытой дверью виднелись тяжелый стол из красного дерева с резными ножками, горбатая тахта и ряд кресел у стены. Над незажженным газовым камином висела неописуемая гравюра современного автора. Зал ожидания был совершенно безлюден, не считая дряхлой старушки, которая мирно дремала среди чемоданов и узлов. Из главного вестибюля вел только один выход. Указатель сообщал, что поезда на Лондон отправляются с восьмой платформы, а огромная арочная крыша высилась над колоннами серовато-молочного оттенка с украшенными верхушками. В воздухе витали ароматы кофе и утренней свежести. Вокзал наполняла непривычная тишина. Здесь царил своего рода штиль перед наплывом движения, суеты и многоголосого гама. Конечно, в такую рань одиночка на вокзале выглядит несколько подозрительно, однако Скейс решил пренебречь риском. В конце концов, трудно отыскать более обезличенное место. И даже если кто-нибудь пристанет с расспросами, всегда можно сказать, мол, ожидаю друга из Лондона.

Книжный ларек был открыт. Норман купил «Дейли телеграф», чтобы мгновенно прикрыться, когда увидит убийцу, и присел на скамью. Он не сомневался в словах детектива насчет даты освобождения, теперь его начали одолевать иные страхи. Узнает ли он эту женщину? Десять лет в тюрьме могли переменить ее очень сильно. Норман достал из бумажника единственный снимок Мэри Дактон, вырезанный из местной газеты перед окончанием суда. Фотограф запечатлел ее с мужем во время прогулки где-то в Саутэнде. Молодые люди смеялись под солнцем, держась за руки. Любопытно, как репортерам удалось раздобыть подобное. Снимок ничего не говорил Норману, а когда он поднес клочок бумаги к лицу, рисунок превратился в россыпь неразличимых точек. Невозможно было связать эту картинку с женщиной, которую Норман видел на скамье подсудимых в Олд-Бейли.

Судебное разбирательство длилось три недели, к концу которых Скейс начисто утратил чувство реальности. Казалось, он провалился в ночной кошмар, ограниченный стенами чистенького, необычайно тесного зала, где царила иная логика, чуждая привычным условностям, господствовала неведомая система ценностей. В этой сюрреалистической преисподней никто, кроме слуг закона, не имел права на собственную жизнь. Все, кто присутствовал, были актерами, но только те, кому досталась мантия или парик, двигались и говорили с уверенностью или в крайнем случае знали свою роль. Обвиняемые сидели бок о бок и все же бесконечно далеко, не глядя друг на друга и вообще не поднимая глаз. Пронзительная ненависть, которой пылало сердце Скейса после смерти Джули — та, что выгоняла его на тихие улочки, заставляла без конца и без цели бродить, ничего не видя перед собой, отчаянно борясь с желанием разбить себе голову о стены уютных домишек или взвыть о мести, словно дикий пес, — улетучилась при первом же взгляде на эти пустые, мертвые лица, ибо как ненавидеть кого-то, кто на самом деле не существует, статиста, которому выпало по жребию просидеть на скамье всю пьесу? Будучи, казалось бы, главными персонажами, они почти ничего не говорили, даже не привлекали к себе внимания. Обыденность их вида жутким образом граничила с ненормальностью. Оба походили на пустые оболочки, лишенные души. Уколи — даже кровь не потечет. Присяжные избегали смотреть им в глаза, судья вообще не замечал. Невнятная, путаная пьеса будто и не требовала их присутствия.

2

Только на Ливерпуль-стрит Скейс почувствовал голод и, прежде чем ехать к себе, выпил кофе с булочкой. Было почти четыре, когда он вставил ключ в замочную скважину. Дом встретил хозяина таинственным молчанием, словно сообщник, все это время дожидавшийся худых или добрых вестей.

Несмотря на ранний час, Норман ужасно утомился и чувствовал боль в ногах. Хотя это была приятная усталость, не похожая на то вялое состояние, в котором он страдальчески плелся полмили по парку в конце каждого рабочего дня. Под ложечкой опять немилосердно засосало, и мужчина решил устроить себе ранний плотный ужин. Вскоре на гриле громко шипели сосиски, газ полыхал под сковородкой с жареными бобами, а на столе красовался размороженный пироге вареньем. Норман жадно поглощал еду, ощущая не вкус, но лишь телесную потребность, которая требовала удовлетворения. Насыпав свежую заварку в бело-голубой чайник с розочками, что они с Мэвис купили на свой медовый месяц, Скейс впервые проникся смутной нежностью к дому и сожалением от предстоящей разлуки. Странно, супруги ни разу не испытывали к этим стенам теплых чувств, не были здесь «как дома». Когда из-за неотступных воспоминаний пришлось покинуть Севен-Кингз, здание на Альма-роуд устроило их по цене, только и всего. В пригороде, чтобы затеряться, достаточно переехать на три остановки метро или сменить работу. Норман припомнил, как они приехали осматривать новое жилье. Мэвис беспокойно расхаживала по комнатам, пока агент по недвижимости, тщетно пытаясь выжать из потенциальной клиентки хоть какой-нибудь ответ, расписывал все их достоинства, а потом без выражения обронила:

— Хорошо. Берем.

Должно быть, ни одна сделка не далась торговцу с такой легкостью.

За восемь лет супруги мало что изменили. Кое-где наложили свежую краску, переклеили обои в гостиной, куда почти не наведывались, — в общем, без нужды не расточали на уют ни денег, ни времени. Мэвис убирала на совесть, хотя и без удовольствия, но и без ее стараний дом выглядел чистым. Будто бы что-то в нем попросту отталкивало пыль и грязь, впрочем, как и близость, счастье, любовь. Отчего же теперь хозяин ощутил нечто вроде душевной связи, впервые осознал, что оставляет частичку сердца за аккуратно подстриженной оградой из лавра? Скейсу вдруг показалось страшно бросить дом на произвол судьбы, как боятся упустить из вида болтливого сообщника. Может статься, новые жильцы, распаковывая кастрюли со сковородками на этой самой кухне, нечаянно вслушаются в загадочную тишину, потянут воздух ноздрями — и с тревогой поймут, какие кровавые замыслы рождались в этих стенах… Однако съезжать все равно придется. Жертва скрывается в Лондоне, там он ее и выследит. А значит, нужно быть вольным, точно ветер, свободным от любых привязанностей, даже от воображаемого родства с домом, и от скудных пожитков, мешающих вести поиски, перемещаясь по городу безликим и неузнанным, легким, словно перекати-поле.

3

Мать вошла в комнату — и замерла, безмолвно озираясь и точно боясь промолвить хоть слово. Казалось, жилье безнадежно съежилось, пока здесь не было Филиппы. Перекрашенные подоконники, выцветшие половики, разные кресла — самоделка, дешевый компромисс, не правда ли? Девушка испугалась, что переоценила свои достижения.

— Нравится?

К чему эта нотка беспокойства? В конце концов, она сделала все, что могла. И ведь собственная комната лучше ночлежки. Тем более на каких-то два месяца…

— Очень.

Мать улыбнулась, но не так, как во время их первой встречи в тюрьме, а по-настоящему, от души.

4

Единственное послание, оказавшееся в почтовом ящике на следующий день, сообщало в напыщенном стиле, пересыпанном профессиональными жаргонными выражениями, что контракт с покупателями уже находится в процессе подписания. Норман прочитал письмо без удивления или особой благодарности. Так или иначе, дом необходимо было продать. Не считая того, что Скейс нуждался в гораздо большей сумме, чем накопил за долгие годы со скромной зарплаты, он просто не мог представить, как возвращается сюда после убийства. В доме не осталось ничего ценного, памятного, что хотелось бы забрать, даже снимков Джули. Мэвис уничтожила их все до единого. Достаточно взять чемодан с одеждой. Прочие пожитки и мебель можно продать при помощи одной из фирм, которые дают объявления вроде: «Быстро очистим жилище». Скорее всего их представителей вызывают в дома умерших одиноких людей, чтобы в спешном порядке удалить обломки никому не нужной судьбы и сэкономить усилия судебным исполнителям. Норману щекотала душу мысль о том, что в неизвестное будущее он вступает столь необремененным и что, попади он сейчас под автобус, никому в целом мире не придется изображать печаль. Долго же пролежит холодное, обвитое саваном тело, пока полиция тщетно будет разыскивать ближайших родственников, хоть кого-нибудь, кто взял бы на себя труд предать его земле. Стать полностью никем — вот она, пьянящая, безграничная свобода!

Отваривая на завтрак яйцо и насыпая растворимый кофе в чашку с горячим молоком, Скейс подумал, что внезапно стал сам себе интересен с тех пор, как всерьез начал готовиться к исполнению кровавого замысла. Пока не умерла Мэвис, жизнь походила на монотонную поездку на эскалаторе: движение есть, а прогресса нет, мимо равномерно проплывают красочные картинки синтетического мира, увеличенные снимки, перемешанные, точно в калейдоскопе, и каждый требует совершить определенное ритуальное действие. На рассвете — встать и одеться, в семь тридцать позавтракать, к восьми часам выйти из дому, через двадцать минут сесть на поезд, в полдень съесть бутерброды за рабочим столом, в конце дня — домой, поужинать в кухне с женой. Потом она садилась за вязание, а он располагался рядом, посмотреть телевизор. Семейные вечера целиком зависели от сетки программ. В те унылые годы Мэвис могла даже слегка поухаживать за собой перед просмотром очередной серии «Вверху и внизу»,

И вот уже поезд мчит его мимо станций восточного пригорода с их нелепыми названиями, рюкзак привычно висит за спиной, и само это путешествие — затейливая причуда нового характера, ибо родившийся накануне план увенчался бы точно таким же успехом, если бы мужчина остался дома и обзвонил всех Пэлфри, сидя в собственной прихожей. Можно подумать, ложь, на которую он собрался пойти, прозвучит более правдоподобно, если будет подкреплена фальшивыми доказательствами. А все-таки каждая мелочь должна быть на своем месте, раз уж Скейс нацелился на удачу. Разумеется, Норман понимал: никто не станет проверять его историю, но внутренний голос настойчиво требовал действовать с огромной осторожностью и вниманием к любой, даже незначительной, детали, как если бы от этого зависела убедительность картины в целом.

От Ливерпуль-стрит мужчина проехал по Центральной линии до Тоттенхем-Корт-роуд и прогулялся пешком по Чаринг-Кросс-роуд. Магазин «Фойлз» показался ему наиболее подходящим, поскольку был самым крупным. Выбирая книгу, Скейс искал нечто достаточно ценное, чтобы стоить затраченных усилий, однако не чересчур дорогое, иначе лишь последний чудак честно сообщил бы о находке. Рассудив, что научно-популярное произведение сгодится для его целей лучше художественного, Норман по некотором размышлении взял первый томик Певзнера,

После этого мужчина прошел до Шафтсбери-авеню, сел на четырнадцатый автобус до Пиккадилли и, чтобы наполнить карманы необходимой мелочью, протянул кондуктору фунтовую банкноту. На Пиккадилли он заперся в телефонной будке и достал свой ежедневник, на страницы которого занес карандашом все номера, помеченные фамилией Пэлфри — к счастью, она оказалась довольно редкой. Правда, ни один из телефонов не был записан на «Мисс Пэлфри», но Скейса это не смущало. Он где-то читал, что для женщины дать в официальной печати свой номер — значит напрашиваться на непристойные звонки. Просмотрев список еще раз, Норман карандашом пометил магазинный пакет на имя «Мисс Ф.Р. Пэлфри». Зная, что никто никогда не увидит этой надписи, он все же старательно вывел печатные неровные буквы, как можно сильнее изменив почерк. Затем прокрутил в голове подготовленную речь: «Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Йелланд. На скамье в Сент-Джеймсском парке лежала книга из магазина „Фойлз“, принадлежащая, как написано на пакете, мисс Пэлфри. Я подумал: может быть, стоит разыскать по телефону владелицу, чтобы вернуть ей потерю?» — и поднял трубку.

5

Согласно карте, Кальдекот-Террас находилась на окраине Пимлико, к юго-западу от моста Эклстон. Норман прошелся пешком от подземной станции «Виктория» по дороге, огибавшей главный вокзал. Если судить только по расстоянию, это было не так далеко от места его прежней работы, но та располагалась на другом берегу реки, а следовательно, почти что в ином городе. Спокойный тупик, застроенный подновленными, но не испорченными домами восемнадцатого столетия, лежал в стороне от широкой и оживленной Кальдекот-роуд. Норман ступил на его территорию решительно, хотя и с беспокойством осознавая: здесь не послоняешься просто так, без дела; за незапятнанными занавесками в длинных высоких окнах могут таиться чьи-то внимательные глаза. Он чувствовал себя нарушителем границы, без права пробравшимся в царство порядка, культуры, уюта и благополучия. Скейс никогда не жил на подобных улицах и даже не знался близко ни с одним человеком, который имел бы тут собственный дом. Хотя разве трудно дать волю воображению и представить образ мыслей местных обитателей? Наверняка они прикидываются, будто чихать хотели на высшую чистоту Белгрейвии; на словах восторгаются преимуществами социально смешанного общества — правда, не до такой степени, чтобы послать своих отпрысков в местную школу; считают своим долгом покровительствовать хозяевам лавочек на Кальдекот-роуд, в особенности молочной и деликатесной; по выходным непременно затаскивают приятелей в ближайшую пивную, где очень любезно ведут себя с барменом и решительно на дружеской ноге — с прочими посетителями.

Норман заставил себя пройти по одной стороне улицы, затем, в обратную сторону, по другой. Чувство вторжения на чужую землю усиливалось с каждой минутой, и вскоре ему начало мерещиться, что на лбу у него полыхают огненные буквы: «виновен». Однако время шло, а никто не окликал Скейса, ни одна из дверей не распахнулась, и занавески на окнах не колыхались. И еще, улица производила какое-то странное впечатление… Наконец он понял, в чем дело: в отсутствии автомобилей у обочины и знаков о частных парковках. Похоже, в этих расчудесных домах есть и собственные гаражи, где-нибудь на задворках, на месте бывших конюшен, в которых когда-то храпели горячие скакуны.

Как же уследить за миссис Пэлфри, если та предпочитает водить машину, а не ходить пешком или пользоваться общественным транспортом? Этой возможности Норман совсем не учел. Впрочем, он тут же воспрянул духом. Как показывает опыт, целеустремленность приносит с собой не только выдержку и уверенность в своих силах, но и удачу. Главное, сейчас на нужном месте и точно знает, где проживает семья девушки. Рано или поздно кто-нибудь из них выведет его на след Мэри Дактон.

Слегка успокоившись по поводу собственного права здесь находиться, Скейс осмотрелся вокруг повнимательнее. Улица впечатляла строгим единообразием; дома различались разве что узорами на полукруглых окошках над входными дверями да орнаментом кованых решеток на балконах. Оградки первых этажей украшали шипы и маленькие ананасы. Колонны парадного крыльца внушали благоговейный трепет, ящики для писем и молоточки блестели начищенной медью. На многих подоконниках располагались цветочные ящики, из которых среди мерцающих вразнобой красных и розовых лепестков герани тянулись пестрые лозы плюща, извиваясь на фоне старинных фасадов.

Достигнув конца террасы, Норман перешел на сторону с четными номерами. Шестьдесят восьмой дом находился в самом начале улицы. Это было одно из немногих зданий, сохранивших непогрешимую элегантность за счет отказа от цветочков на окнах или каменных ваз у двери, которая блестела черной краской. В кухне на первом этаже ярко горел свет. Скейс медленно прошел мимо и как бы невзначай покосился в окно. За столом обедала женщина. Перед ней на подносе стояла тарелка с омлетом. Дама поглощала еду и смотрела на мерцающий черно-белый экран телевизора. В доме явно содержали прислугу. Почему бы нет? Именно в таких условиях и должна была вырасти золотая блондинка из поезда, излучавшая надменность и одновременно сексуальность, которая словно говорила Норману и всем старым, всем бедным, некрасивым: «Глазеть глазейте, а руки прочь: я не для вас».