Пристрастие к смерти

Джеймс Филлис Дороти

В ризнице маленькой провинциальной церкви обнаружены два трупа. Убийство? В этом нет сомнений. Но что объединяет жертв — нищего бродягу Харри Мака и ушедшего на покой политика Пола Бероуна?

Многоопытный детектив Адам Дэлглиш, ведущий расследование, убежден: мотивы преступления следует искать в ближайшем окружении Бероуна. Ведь никто из обителей этого роскошного дома не может объяснить, что именно делал сэр Пол глухой ночью в старинной церкви. Красавица вдова, ее респектабельный брат, аристократка-мать, молчаливый шофер — похоже, каждый из них хранит какую-ту тайну. Возможно, одна из этих тайн — имя убийцы?

Филлис Дороти Джеймс

Пристрастие к смерти

Книга первая

Смерть баронета

1

Тела были обнаружены в 8.45 утра в среду, 18 сентября, мисс Эмили Уортон, шестидесятипятилетней старой девой из прихода Святого Матфея, что в лондонском районе Паддингтон, и Дарреном Уилксом, десяти лет от роду, ни к какому приходу, насколько ему известно, не принадлежащим и подобными вопросами не интересующимся. Эта несуразная пара покинула квартиру мисс Уортон в Краухерст-Гарденс незадолго до половины девятого, чтобы совершить пешую прогулку протяженностью полмили вдоль канала Гранд-Юнион до церкви Святого Матфея. Там мисс Уортон, как всегда по средам и пятницам, собиралась убрать увядшие цветы из вазы, стоявшей у подножия статуи Девы Марии, соскоблить воск и выбросить огарки свечей из медных подсвечников, стереть пыль со стульев, выставленных в приделе Богоматери всего в два ряда, — такого количества мест вполне хватало для немногочисленных прихожан, обычно посещавших в этот день утреннюю службу, — словом, приготовить все к двадцати минутам десятого, то есть к приходу отца Барнса.

Семью месяцами ранее, вот так же направляясь в церковь, чтобы исполнить эти свои обязанности, она впервые повстречалась с Дарреном. Тот в одиночестве играл — если можно назвать игрой бессмысленное швыряние пивных банок в воду — на дороге, тянущейся вдоль канала. Мисс Уортон остановилась и поздоровалась с ним. Вероятно, мальчика удивило, что его приветствовал взрослый человек, который не собирался ни делать ему замечание, ни подвергать допросу. Уставившись вначале на даму лишенным всякого выражения взглядом, в следующий миг, сам не зная почему, он вдруг увязался за ней — сначала плелся позади, потом стал описывать вокруг нее круги, как бездомный пес, и, наконец, засеменил рядом. Когда они достигли церкви Святого Матфея, мальчик последовал за ней внутрь так естественно, будто они с самого начала направлялись туда вместе.

Мисс Уортон сразу стало ясно, что он никогда прежде не бывал в церкви, но ни в тот день, ни когда-либо после она не выказала ни малейшего любопытства по поводу того, почему он пошел за ней. Ребенок с удовольствием шнырял повсюду, то вбегая в ризницу, то выбегая из нее и устремляясь в звонницу, пока дама занималась уборкой, критически наблюдал, как она расставляет шесть желтых нарциссов и веточки с листьями в вазе у ног Девы Марии, и с непосредственным детским равнодушием взирал на то, как она часто преклоняет колена, наверняка принимая эти внезапные «приседания» за очередное взрослое чудачество.

Но на следующей неделе она снова встретила его на дороге, и еще неделю спустя — тоже. После их третьего совместного визита в церковь он без приглашения сопроводил ее домой и разделил с ней трапезу, состоявшую из томатного супа и рыбных палочек. Эта трапеза наряду с ритуальными посещениями церкви скрепила странную молчаливую взаимозависимость, которая возникла между ними. К тому времени мисс Уортон со смешанным чувством благодарности и тревоги уже сознавала, что мальчик стал ей необходим. Во время их визитов к Святому Матфею он загадочным образом вмиг исчезал, как только первые прихожане начинали тонким ручейком стекаться в церковь: вот он здесь — и вот его уже нет. По окончании службы она снова находила его слоняющимся вдоль дороги; он присоединялся к ней так, словно они и не расставались. Мисс Уортон никогда не упоминала его имени в разговорах с отцом Барнсом или с кем бы то ни было из прихожан, как и он, насколько ей было известно, никогда не поминал ее в своем замкнутом детском мирке. Она и теперь знала о нем, его родителях, его жизни столь же мало, сколь и при первой встрече.

А встреча эта произошла, как уже было сказано, семью месяцами раньше, в середине февраля, холодным утром, когда живая изгородь, отделяющая прибрежную тропу от соседнего церковного владения, представляла собой спутанные заросли голых колючек; когда ветви ясеней были покрыты черными почками, еще такими тугими, что казалось невероятным, чтобы они когда-нибудь раскрылись и позеленели, а тонкие нагие ивовые плети, свисающие к воде, раскачиваясь, скашивали с ее поверхности невесомые птичьи перышки. Теперь же лето мягко перетекало в осень, и все вокруг становилось спелым и желто-коричневым. На миг закрыв глаза и загребая ногами вороха опавших листьев, мисс Уортон отчетливо ощутила поверх застойного запаха воды и сырой земли легкий пьянящий июньский аромат цветущей бузины. Именно этот летний аромат по утрам переносил ее в шропширские аллеи детства. Она страшилась прихода зимы и, проснувшись тем утром, с тревогой подумала, что уже чувствует ее дыхание в воздухе. Хотя дождя не было целую неделю, дорожку покрывала скользкая грязь, заглушавшая звук шагов. Они шли под кронами зловеще затихших деревьев. Смолкло даже металлическое верещание воробьев. Окаймлявшая канал насыпь справа от них все еще была покрыта буйной летней зеленью; в сочной траве утопали рваные автомобильные покрышки, выброшенные старые матрасы и гниющие лохмотья одежды, отяжелевшие ветви ив роняли длинные узкие листья на водную гладь, которая казалась слишком маслянистой и застойной, чтобы поглотить их.

2

Покинув кабинет комиссара и вернувшись в свой собственный, коммандер

[5]

Адам Дэлглиш сразу же позвонил главному инспектору Джону Массингему. Абонент схватил трубку после первого же гудка, в дисциплинированно сдержанном голосе инспектора явно ощущалось нетерпение.

— Комиссар говорил с министерством внутренних дел, — сказал Дэлглиш. — Мы берем это дело, Джон. Новый отдел получит официальный статус в понедельник, так что мы опережаем события всего на каких-то шесть дней. А Пол Бероун формально все еще может считаться членом парламента от северо-восточного Хартфордшира. Он направил заявление канцлеру казначейства о сложении с себя полномочий парламентария, видимо, в субботу, но никто, судя по всему, точно не знает, откуда вести отсчет: от дня, когда заявление получено, или от дня, когда оно подписано канцлером. Так или иначе, все это носит сугубо академический характер. Мы в любом случае берем дело.

Процедурные подробности отставки парламентариев Массингема интересовали меньше всего; он спросил:

— Сэр, оперативники уверены, что тело принадлежит сэру Полу Бероуну?

— Одно из тел. Не забывай о бродяге. Да, оно принадлежит Бероуну. На месте найдены свидетельства, подтверждающие его личность, и приходский священник опознал его, он был с ним знаком — Бероун не впервые проводил ночь в ризнице церкви Святого Матфея.

3

Это случилось пятого сентября, он как раз собирался уходить со службы, чтобы отправиться в Брамсхиллский полицейский колледж, где начинал читать курс лекций для старшего командного состава, когда последовал звонок из приемной Бероуна. Его личный секретарь манеру говорить перенял у своего шефа. Сэр Пол будет весьма признателен, если коммандер Дэлглиш найдет несколько минут, чтобы повидаться с ним. Его устроило бы, если бы мистер Дэлглиш приехал прямо сейчас. Сэр Пол должен будет уехать на встречу со своими избирателями в палату

[6]

приблизительно через час.

Бероун нравился Дэлглишу, но условия встречи были для него неудобны. В Брамсхилле его ждали лишь после обеда, и он планировал использовать свободное время, чтобы по дороге на север Гэмпшира посетить шерборнскую церковь Святого Иоанна, а еще уинчфилдскую, пообедать в пабе близ Стратфилд-Сэй и прибыть в Брамсхилл так, чтобы успеть нанести обычный визит вежливости коменданту перед лекцией, начинавшейся в половине третьего. Ему подумалось, что он достиг уже того возраста, когда человек стремится к удовольствиям не так страстно, как в молодости, однако непомерно огорчается, если его планы срываются. В связи с созданием нового отдела в СИ-1 у него много времени ушло на утомительные и не всегда безоблачные предварительные переговоры, и теперь он с облегчением настроился на мирное созерцание в одиночестве алебастровых скульптур, витражей шестнадцатого века и внушающего благоговейный трепет убранства Уинчфилда. Впрочем, скорее всего встреча с Полом Бероуном не грозила отнять у него много времени, так что, возможно, его планы еще могли осуществиться. Он оставил дорожную сумку в кабинете, надел твидовое пальто, чтобы защититься от утреннего осеннего ветра, и отправился в министерство на метро, до станции «Сент-Джеймс».

Проходя через вертящуюся дверь, он в который раз подумал, насколько больше нравилось ему готическое великолепие старого здания Уайтхолла. Он знал, что оно бесило сотрудников, в нем было неудобно работать. В конце концов, его строили тогда, когда помещения отапливались угольными каминами, которые обслуживала целая армия прихлебателей, и когда горы рукописных документов, тщательно составленных легендарными министерскими чудаками, позволяли руководить событиями, контроль над которыми теперь требует трех отделов и пары младших секретарей в придачу. Это новое здание, безусловно, было шедевром в своем роде, но если архитектор ставил перед собой задачу воплотить идею сильной власти, смягченной гуманизмом, то Дэлглиш не был уверен, что он в этом преуспел. Здание больше подошло бы для международной корпорации, чем для гигантского государственного аппарата управления. Особенно недоставало Дэлглишу писанных маслом портретов, облагораживавших величественную парадную лестницу Уайтхолла. Его всегда занимало, как художники разного уровня таланта справлялись с задачей возвеличить заурядные и порой непривлекательные черты своих моделей, используя для этого чисто визуальный прием: облачая их в великолепные наряды и придавая пухлым лицам выражение сурового осознания собственной причастности к имперской власти. Хорошо хоть убрали фотопортрет принцессы-цесаревны, еще до недавнего времени украшавший главный вестибюль. Он куда больше подходил для витрины какого-нибудь парикмахерского салона в Уэст-Энде.

Его с улыбкой узнали на входе, однако тщательно проверили документ и попросили подождать сопровождающего, хотя ему не раз доводилось бывать в этом здании на разного рода совещаниях и он неплохо ориентировался в здешних коридорах власти. Теперь осталось совсем мало пожилых мужчин-сопровождающих из бывших, в последнее время стали нанимать женщин. Те «пасли» своих подопечных с приветливой материнской сноровкой, словно хотели внушить им, что помещение может выглядеть как тюрьма, но быть милосердным, как дом престарелых, и что они опекают посетителей исключительно ради их же пользы.

Наконец Дэлглиша препроводили в приемную. Парламент был еще на летних каникулах, поэтому здесь царила непривычная тишина. Одна пишущая машинка была накрыта чехлом, единственный клерк сверял какие-то документы без всякой спешки, которая обычно определяла стиль работы министерской приемной. Еще несколько недель назад атмосфера тут была совершенно иной. Дэлглиш не в первый раз подумал, что система, требующая от министров руководить своими департаментами, исполнять парламентские обязанности, а по выходным выслушивать жалобы избирателей, должно быть, рассчитана на то, чтобы важные решения принимались мужчинами и женщинами, уставшими до полного изнеможения. Она обеспечивала также их полную зависимость от вышестоящих должностных лиц. Сильные министры пока еще действовали самостоятельно; более слабые превратились в марионеток. Их это отнюдь не всегда расстраивало. Главы министерств искусно скрывали от своих кукол даже едва заметные подергивания за ниточки. Но Дэлглишу не нужен был собственный источник информации о министерских сплетнях, чтобы не сомневаться: Пол Бероун не имел ничего общего с этим вялым раболепием.

4

Они почти доехали до церкви, когда он мысленно вернулся в реальное время. Массингем вел машину в непривычном для него молчании, словно чувствуя, что шеф будет благодарен ему за эту краткую тишину между «знать» и «видеть». А как ехать, ему спрашивать не требовалось. По своему обыкновению, он, прежде чем тронуться в путь, сверился с картой города. Они миновали Харроу-роуд и как раз поравнялись с комплексом зданий больницы Святой Марии, когда слева в поле зрения возникла колокольня церкви Святого Матфея. Ее поперечные каменные пояса, высокие арочные окна и медный купол напомнили Дэлглишу башенки, которые он трудолюбиво строил в детстве из кубиков: один шаткий кубик на другой, — пока все они с грохотом не рушились на пол детской. Была для него в этом здании такая же отчаянная неустойчивость, так что, глядя на него, ему даже хотелось инстинктивно пригнуться и отшатнуться в сторону.

Не произнеся ни слова, Массингем на следующем перекрестке повернул налево и стал приближаться к церкви по узкой дороге, с обеих сторон обрамленной рядами террасных домов. Все они были почти одинаковые: маленькие окошки наверху под крышей, узкие крылечки и квадратные эркеры, — но было очевидно, что здесь идет своя, особая, жизнь. Некоторые, немногие, дома еще несли на себе красноречивые свидетельства присутствия множества прошедших через них жильцов: неухоженные лужайки, отшелушившаяся краска, задернутые шторы. Но на смену этим домам уже приходили новые яркие «спичечные коробки» — мечта претендентов на социальное жилье: свежеокрашенные двери, фонари на низких столбиках, кое-где подвешенные цветочные горшки, асфальтированные пятачки для автомобиля в палисаднике перед домом. Высившееся в конце улицы огромное тело церкви с ее взмывающими ввысь почерневшими от копоти каменными стенами выглядело сколь неухоженным, столь и неуместным посреди этого бытового самодовольства.

Массивная северная дверь, не посрамившая бы и собор, была закрыта. Стоявшая рядом доска с въевшейся грязью сообщала имя и адрес приходского священника, а также расписание служб, но в остальном ничто не давало оснований предположить, что эту дверь когда-либо открывали. Они медленно проехали по узкой асфальтированной дорожке между южной стеной церкви и ограждением канала, по-прежнему не заметив никаких признаков жизни. Скорее всего слух об убийстве еще не успел распространиться. У южного входа были припаркованы лишь две машины. Одна, догадался Дэлглиш, принадлежала сержанту Робинсу, красный «метро» — Кейт Мискин. Его не удивило, что она прибыла раньше их. Не успел Массингем позвонить, как она уже открыла дверь. В проеме показалось ее красивое лицо в обрамлении светло-каштановых волос. В рубашке, слаксах и кожаной безрукавке она выглядела неофициально-элегантно, словно явилась сюда прямо с загородной прогулки.

— Вам привет от окружного инспектора, но ему пришлось вернуться в участок. У них убийство на Ройял-Оук. Он уехал, как только прибыли мы с сержантом Робинсом. Если он вам понадобится, его можно будет застать во второй половине дня. Тела здесь, сэр. Эту комнату называют малой ризницей.

Для Глина Моргана было типично ничего не трогать на месте преступления. Дэлглиш уважал Моргана как человека и сыщика, но был рад, что благодаря то ли служебным обязанностям, то ли такту, то ли тому и другому вместе он уехал. Дэлглиш испытал облегчение оттого, что не придется делать реверансы и умасливать опытного детектива, которому едва ли было приятно вторжение на его территорию коммандера из нового отдела СИ-1.

5

Прежде чем сосредоточиться непосредственно на месте преступления, Дэлглиш всегда любил сначала бегло осмотреть окрестности, чтобы сориентироваться и, насколько возможно, представить себе обстановку, в которой совершилось убийство. Упражнение имело свою практическую ценность, но — и он это понимал — лишь относительную, оно удовлетворяло скорее психологическую потребность. Так в детстве он исследовал деревенскую церковь, сначала медленно обходя ее вокруг, благоговейно трепеща от предвкушения и возбуждения, и лишь потом открывал входную дверь и начинал планомерно приближаться к проникновению в главную тайну. Сейчас, на несколько минут, до прибытия фотографа, дактилоскописта и судмедэкспертов, место преступления осталось в его безраздельном распоряжении. Направляясь во внешний проход, он думал: интересно, улавливал ли Бероун в этом неподвижном воздухе, пропитанном легкими ароматами ладана, свечей и более густым англиканским запахом заплесневелых молитвенников, цветов и средств для чистки металла, обещание открытия, чувствовал ли, что декорации уже установлены, ощущал ли предвестие неизбежного и неотвратимого?

Ярко освещенный проход-коридор с выложенным коричневатой керамической плиткой полом и белыми стенами тянулся вдоль всей западной стены церкви. Малая ризница была первой комнатой по левую руку. Следующей, соединенной с ней внутренней дверью, была крохотная, футов десять на восемь, кухня. Далее шла узкая уборная со старомодным унитазом из расписного фарфора — сиденье красного дерева, ручка на цепочке, свисающая из бачка, приделанного под единственным окошком, расположенным у самого потолка. Последняя дверь была открыта, и за ней просматривалась высокая квадратная комната, почти наверняка расположенная под колокольней; эта комната, очевидно, служила одновременно и главной ризницей, и звонницей. С противоположной стороны проход отделяли от собственно церкви десять футов изящной кованой железной решетки, через которую был виден весь неф вплоть до тускло мерцавшей пещерообразной апсиды и придела Богородицы справа. Через центральные врата решетки, украшенные сверху двумя фигурами трубящих ангелов, в церковь обычно вступали священник и хор певчих. Справа от врат к решетке был приделан запертый на висячий замок деревянный ящик. За ним на расстоянии вытянутой руки стоял ветвистый подсвечник, тоже из кованого железа, с подвешенным к нему на цепочке медным держателем для спичек и подносом, на котором лежало несколько маленьких свечек. Предположительно это было устроено для того, чтобы обеспечить возможность приходившим за какой-либо надобностью в ризницу зажечь свечу даже при закрытых вратах, ведущих в церковный неф. Судя по тому, что гнезда подсвечника были чистыми, этой возможностью редко пользовались, если пользовались вообще. В подсвечнике торчала, словно белый восковой палец, только одна свеча, да и ту никогда не зажигали. Из двух бронзовых люстр, свисавших с потолка церковного нефа, лился мягкий рассеянный свет, но по сравнению с ярко освещенным запрестольным проходом церковь выглядела тусклой и таинственной; фигуры тихо переговаривавшихся Массингема и сержанта, мисс Уортон и мальчика, терпеливо, как два карлика-горбуна, сидевших на низких стульях в уголке, который скорее всего был детским, казались такими отдаленными и бесплотными, как если бы они пребывали в ином временном измерении. Поймав взгляд Дэлглиша, Массингем направился к нему через неф.

Они вернулись в малую ризницу, и Дэлглиш, остановившись на пороге, натянул латексные перчатки. Его всегда удивляла собственная способность сосредоточить внимание исключительно на самом помещении, на мебели и предметах, в нем находящихся, даже до того, как тела упакуют и увезут, словно в своей неподвижной и молчаливой немощи трупы на время превращались в такие же артефакты, как и все остальное, — равно значимые для следствия вещественные ключи к разгадке, не более и не менее. Входя в комнату, он спиной почувствовал, что Массингем идет за ним, настороженный, тоже надевший перчатки, но неестественно для себя кроткий: он шагал за шефом неслышно, как только что принятый на работу врач-стажер, почтительно следующий за знаменитым профессором-консультантом. «Интересно, почему он ведет себя так, будто у меня личное горе и я нуждаюсь в деликатном обращении? — подумал Дэлглиш. — Это ведь всего лишь работа, такая же, как любая другая. Она обещает быть весьма трудной и без того, чтобы Джон и Кейт относились ко мне как к сверхвпечатлительному выздоравливающему».

Генри Джеймс, припомнилось ему, по поводу собственной близкой кончины выразился приблизительно следующим образом: «Итак, вот она наконец здесь, эта Важная Персона!» Если Бероун тоже думал о смерти в подобных выражениях, то он выбрал неподходящее место для встречи с важным визитером. Площадь комнаты не превышала двенадцати квадратных футов и была освещена флуоресцентной лампой, пересекавшей вдоль почти весь потолок. Дневной свет проникал сюда только через два высоко расположенных фигурных окна. Снаружи окна были затянуты защитной сеткой, напоминавшей проволочное ограждение курятника; скопившаяся на ней за многие десятилетия грязь превратила оконные панели в нечто вроде сотов из позеленевшей сажи. Мебель тоже выглядела так, будто ее годами постепенно собирали, стаскивая сюда предмет за предметом: кто-то, видимо, что-то дарил, что-то находили на свалке или выуживали из оказавшихся никому не нужными останков давно забытого благотворительного базара. Под окнами напротив входа стоял старинный дубовый письменный стол с тремя ящиками в правосторонней тумбе, на одном ящике недоставало ручки. На столе лежали простой деревянный крест и потрепанная книга записей в кожаном переплете. Трубка старомодного черного телефонного аппарата была снята с рычага и валялась рядом.

— Похоже, это он ее снял, — сказал Массингем. — Кому хочется, чтобы в момент, когда собираешься перерезать себе горло, зазвонил телефон?

Книга вторая

Родня

1

Покинув церковь, Дэлглиш ненадолго заехал в Скотленд-Ярд, чтобы взять дела Терезы Нолан и Дайаны Траверс, так что на Камден-Хилл-сквер, 62, он попал только во второй половине дня. С собой он захватил Кейт, оставив Массингема присматривать за окончанием осмотра в церкви. Кейт сообщила ему, что в настоящее время в доме находятся только женщины, и он счел правильным, чтобы с ним была женщина, тем более что именно Кейт первой сообщила им о смерти сэра Пола. Он догадывался, что Массингему такое решение не понравится. Первые собеседования с родственниками чрезвычайно важны, и Массингем наверняка хотел на них присутствовать. Он относился к Кейт Мискин лояльно и честно, потому что уважал ее как детектива, — именно это от него и требовалось. Но Дэлглиш знал, что Массингем все еще отчасти тосковал о временах, когда женщины-полицейские довольствовались тем, что искали пропавших детей, беглых женщин-заключенных, перевоспитывали проституток, утешали родственников, потерявших близких, и, если уж им очень хотелось пощекотать себе нервы и принять участие в расследовании, находили себе подходящее применение, занимаясь шалостями малолетних правонарушителей. От него Дэлглиш услышал и еще один аргумент: из-за претензий женщин-полицейских на равный статус и равные возможности теперь, когда их разрешено выдвигать на переднюю линию при столкновении с бунтовщиками, подставлять под взрывы самодельных бомб, свистящие камни, а в последнее время и пули, работа их коллег-мужчин сильно осложнилась. С точки зрения Массингема, инстинкт защитника женщины, проявляющийся в момент серьезной опасности, был неискореним в мужчине, и, если бы это было не так, наш мир стал бы много хуже. Насколько понимал Дэлглиш, Массингем нехотя отдавал должное Кейт, которая не испытала позывов к рвоте при виде окровавленных трупов в церкви Святого Матфея, но нравиться она ему от этого больше не стала.

Дэлглиш знал, что в доме нет полицейского, — леди Урсула тактично, но твердо отказалась от его услуг. Кейт процитировала ее слова: «Вы ведь не предполагаете, что убийца, если он существует, обратит теперь свое внимание на остальных членов семьи? А раз так, не вижу необходимости в полицейской защите. Не сомневаюсь, что вы найдете лучшее применение своим сотрудникам, а я предпочитаю, чтобы у меня в холле никто не сидел как судебный пристав».

Она также настояла на том, что сама сообщит о случившемся снохе и экономке. Кейт, таким образом, лишилась возможности понаблюдать за чьей бы то ни было, кроме самой леди Урсулы, реакцией на смерть сэра Пола Бероуна.

Площадь Камден-Хилл покоилась в своей послеполуденной тишине словно оазис живой природы и георгианского изящества, вырастающий посреди нескончаемого скрежета и рева Холланд-Парк-авеню. Утренний туман рассеялся, и переменчивое солнце сверкало на листьях, которые лишь начинали желтеть и при отсутствии ветра тяжелыми от влаги ошметками неподвижно свисали с деревьев. Дэлглиш не помнил, когда в последний раз видел дом Бероуна. Он жил на высоком берегу Темзы на самой окраине города, и в этой части Лондона бывал редко. Но дом, один из немногих образцов жилой архитектуры сэра Джона Соуна, воспроизводился в стольких книгах о знаменитых зданиях столицы, что его элегантная эксцентрика была ему знакома так, словно он постоянно ходил по здешним улицам и площадям. Традиционные георгианские дома, выстроившиеся в ряд по обе стороны от него, были такими же высокими, но неоклассический фасад, сложенный преимущественно из известняка, будучи неотделим от них, в то же время доминировал над ними и над всей площадью и выглядел почти высокомерно уникальным.

Дэлглиш с минуту смотрел на него, подняв голову, Кейт молча стояла рядом. Вдоль третьего этажа фасада располагались три очень высоких фигурных окна, изначально, как он догадывался, представлявших собой открытую лоджию, впоследствии застекленную и окаймленную низкой каменной балюстрадой. Между окнами, поднятые на несуразных консолях, выглядевших скорее готическими, нежели неоклассическими, были установлены каменные кариатиды, чьи летящие линии, усиленные типично соуновскими пилястрами по углам здания, влекли взгляд вверх, мимо квадратных окон четвертого этажа к пятому, облицованному кирпичом, и наконец к венчающей все строение каменной балюстраде с рядом лепных изогнутых раковин. Пока он стоял, созерцая дом и не решаясь нарушить его покой, вдруг наступил миг неправдоподобной тишины, в которой, казалось, стих даже отдаленный рев машин на соседней улице, и ему представилось, будто время остановилось и два образа — сияющий фасад дома и грязная, забрызганная кровью комнатенка в Паддингтоне — застыли в воздухе, а затем растаяли, окрасив камни кровавыми пятнами, а кариатиды оплавились и стекли на землю красными струями. Потом светофоры переключились на зеленый свет, автомобильный поток двинулся снова, время возобновило свой бег, дом стоял незапятнанный, бледный в своем первозданном безмолвии. У Дэлглиша не было ощущения, что за ними наблюдают, что где-то за этими стенами и окнами, посверкивающими в переменчивом солнечном свете, есть люди, ждущие его в волнении, печали, а может, и в страхе. Даже когда он позвонил в дверь, прошло не меньше двух минут, прежде чем та отворилась и он оказался лицом к лицу с женщиной — Ивлин Мэтлок, как он догадался.

2

Он наблюдал, как она собирается с духом, чтобы сделать первый шаг, и готовится к неизбежной боли, но не сделал ни малейшей попытки помочь ей, ибо знал, что любой жест покажется ей столь же дерзким, сколь и нежелательным; Кейт, как всегда чуткая к невысказанной команде, закрыв блокнот, тоже ждала в настороженном молчании. Леди Урсула медленно двинулась к двери, поддерживая равновесие с помощью трости. Рука, опиравшаяся на золотой набалдашник, дрожала, вены вздулись на ней, словно веревки. Дэлглиш и Кейт неторопливо последовали за ней в коридор, затянутый ковровой дорожкой, а оттуда — в лифт. В его элегантном интерьере едва хватало места для троих, и рука Дэлглиша невольно касалась руки леди Урсулы. Даже сквозь твид своего рукава он ощущал ее хрупкость и нескончаемую мелкую дрожь. Он прекрасно понимал, в каком чудовищном напряжении она пребывает, и гадал, сколько еще она выдержит не срываясь и входит ли в его обязанности позаботиться о том, чтобы она сорвалась. Пока лифт медленно полз на два этажа вниз, он понял, что она знает о нем все так же хорошо, как он — о ней, и видит в нем врага.

Леди Урсула провела их в гостиную. Эту комнату Пол Бероун тоже непременно показал бы ему; на миг у Дэлглиша возникло ощущение, что рядом с ним стоит сам покойный, а не его мать. Три высоких фигурных окна, красиво задрапированных шторами, открывали вид на садовые деревья, которые выглядели нереально, как плоский тканый ковер с узором из бесконечного плетения зеленых и золотых нитей. Комната с потолком, богато украшенным росписью, в которой смешались классические и готические мотивы, не была загромождена мебелью, и в ее воздухе царила неподвижная, меланхолическая атмосфера редко посещаемого загородного дома, пропитанная запахами высушенных цветов и мебельного воска. Дэлглиш почти ожидал увидеть протянутый белый шнур, ограничивающий зону, куда туристам вход воспрещен.

Потерявшая сына мать скорее всего по собственной воле решила побеседовать с ним наедине. Вдова же позаботилась о том, чтобы в его присутствии ее утешали и защищали врач и адвокат. Леди Урсула коротко представила всех друг другу и сразу же вышла. Дэлглишу и Кэт пришлось, ступая по ковру, самим пересекать комнату, чтобы приблизиться к авансцене, выглядевшей нарочито, как живая картина. Барбара Бероун сидела в кресле с высокой спинкой справа от камина. Напротив нее, подавшись вперед на стуле, расположился адвокат Энтони Фаррелл. Рядом с ней, держа руку на ее запястье, стоял доктор. Именно он заговорил первым:

— Я сейчас покидаю вас, леди Бероун, но вечером загляну снова, часов в шесть, если вам удобно, и мы попытаемся сделать так, чтобы вы поспали этой ночью. Если я понадоблюсь вам раньше, велите мисс Мэтлок позвонить мне. Заставьте себя что-нибудь съесть за ужином, если сможете. Скажите, чтобы она приготовила вам что-нибудь легкое. Знаю, что у вас нет аппетита, но я хочу, чтобы вы постарались. Хорошо?

Она кивнула и протянула ему руку. Он на миг задержал ее в своей, перевел взгляд на Дэлглиша и, закатив глаза, пробормотал:

3

Последней, с кем они беседовали в тот день на Камден-Хилл-сквер, была мисс Мэтлок. Дэлглиш попросил ее показать, где Бероун держал свой ежедневник, и она отвела их в кабинет на первом этаже. Дэлглиш знал, что с точки зрения архитектуры это была одна из самых экстравагантных комнат в доме и, быть может, наиболее типичная для стиля Соуна. Восьмигранная, все стены заставлены высокими, от пола до потолка, книжными шкафами со стеклянными дверцами. Между шкафами к куполу, увенчанному восьмигранным же фонарем из разноцветного стекла, поднимаются пилястры с каннелюрами. Упражнение, подумал Дэлглиш, на хитроумную организацию ограниченного пространства, выдающийся образец успешного воплощения особого дара архитектора. И тем не менее это все равно была комната, предназначенная скорее для того, чтобы ею восхищаться, чем жить в ней, работать или отдыхать.

Посреди кабинета прочно обосновался массивный письменный стол красного дерева. Дэлглиш и Кейт направились к нему. Мисс Мэтлок, стоя в дверях, не сводила напряженного взгляда с лица Дэлглиша, словно опасаясь, что отведи она его хоть на миг — и он набросится на нее.

— Вы можете показать, где именно всегда лежал ежедневник? — спросил он.

Она прошла вперед и без слов открыла верхний правый ящик. Сейчас в нем не было ничего, кроме двух коробок — с писчей бумагой и конвертами.

— Сэр Пол здесь работал? — спросил Дэлглиш.

4

Только в двадцать минут седьмого Сара Бероун смогла дозвониться до Айвора Гаррода. Большую часть времени сразу после полудня она провела дома, но звонить из квартиры не решилась. Это было железное правило, им установленное и вытекавшее, как ей иногда казалось, из его одержимости конспирацией, — никогда ни о чем важном не говорить по личному телефону. Поэтому после ухода бабушки она бросилась менять мелочь и искать подходящий телефон-автомат. Но Айвора никогда не было на месте, а она не рискнула оставить сообщение на автоответчике — даже просто имя.

Единственным ее делом на этот день была съемка заезжей писательницы, остановившейся у друзей в Хартфордшире. Сара всегда работала с минимумом оборудования и поэтому ездила на поезде. От этой короткой фотосессии у нее в памяти мало что осталось. Она действовала как автомат, выбирая наилучший ракурс, замеряя экспозицию, наводя резкость. Кажется, все прошло довольно хорошо, дама осталась довольна, но даже в процессе работы Сара испытывала нетерпение, ей хотелось поскорее уйти, отыскать таксофон и еще раз попытаться связаться с Айвором.

Не успел поезд остановиться на станции Кингз-Кросс, как она спрыгнула на платформу и стала отчаянно озираться по сторонам в поисках стрелок, указывающих местонахождение телефонов-автоматов. Это оказались открытые кабинки-ракушки, расположенные по обеим сторонам зловонного прохода, ведущего от главного вестибюля вокзала. Все стены его были покрыты процарапанными номерами телефонов и граффити. Час «пик» набирал силу, и пришлось подождать несколько минут, пока освободится первый аппарат. Сара поспешно сорвала еще теплую от предыдущей руки трубку. И на этот раз ей повезло: он оказался в офисе и ответил сам. Она тихо всхлипнула от облегчения.

— Это Сара. Весь день пытаюсь до тебя дозвониться. Можешь говорить?

— Коротко. Ты где?

5

Было почти десять часов вечера, и они уже собирались на ночь запереть документы в сейф, когда позвонила леди Урсула. Вернулся Гордон Холлиуэлл, и она была бы признательна, если бы полиция смогла встретиться с ним прямо сейчас. Он и сам хочет поскорее поговорить с полицейскими. Завтра у них обоих очень загруженный день, так что трудно сказать, смогут ли они найти время для встречи. Дэлглиш знал, что Массингем, будь он на его месте, твердо ответил бы, что они приедут завтра утром, хотя бы для того, чтобы продемонстрировать, что полиция строит свою работу, сообразуясь с собственными потребностями, а не с нуждами леди Урсулы. Дэлглиш же, который с нетерпением ожидал момента встречи с Гордоном Холлиуэллом и никогда не испытывал потребности утвердить свой авторитет или потешить чувство собственного достоинства, сказал, что они постараются приехать как можно скорее.

Дверь открыла мисс Мэтлок. Она секунды две смотрела на них утомленным неприветливым взглядом, прежде чем отступить в сторону и пропустить в дом. Дэлглиш заметил, что кожа у нее посерела от усталости, а плечи расправлены несколько даже неестественно-горделиво. Ее длинный халат из цветастого нейлона туго обтягивал грудь и был подпоясан завязанным на два узла поясом — будто она боялась, как бы они не сорвали его.

— Я не одета для посетителей, — сказала она, сопроводив слова неловким движением, указывающим на халат. — Мы собирались лечь пораньше. Я не ожидала, что вы еще раз сегодня придете.

— Приношу свои извинения, что снова побеспокоили вас. Если вы хотите ложиться, быть может, мистер Холлиуэлл выпустит нас?

— Это не его работа. Он всего лишь шофер. Запирать дом — моя обязанность. Леди Урсула, правда, попросила его завтра отвечать на телефонные звонки, но это неуместно, неправильно. После шестичасовых «Новостей» мы не знаем ни минуты покоя. Если так будет продолжаться дальше, это убьет леди Урсулу.

Книга третья

Помощь в расследовании

1

Ответ из Пембрук-Лодж был вежливым, однако недвусмысленным: мистер Лампарт будет оперировать все утро, но с радостью примет коммандера Дэлглиша, как только освободится, что случится, вероятно, около часа дня или чуть позже, в зависимости от количества пациентов. В переводе это означало, что мистер Лампарт — занятой человек, озабоченный спасением жизней и избавлением от боли, вследствие чего имеет законное право считать, что его благородная деятельность превыше низменной профессии полицейского, каким бы знаменитым тот ни был. И время встречи было выбрано с умом: едва ли Дэлглиш мог сетовать на то, что останется без обеда, если сам мистер Лампарт, чьи занятия куда более важны, очевидно, готов ради нее поголодать.

Дэлглиш взял с собой Кейт и попросил ее сесть за руль. Та без суеты скользнула на водительское сиденье и повела машину, как всегда, уверенно, в строгом соответствии с правилами — никакой нервозности, никаких внезапных скоростных рывков, свойственных иногда Массингему. Когда они поднялись на Хейверсток-Хилл и проезжали мимо Круглого пруда, Дэлглиш сказал:

— Пембрук-Лодж находится в полумиле за Спэньярдсом, въезд легко пропустить.

Она сбавила скорость, но даже при этом они лишь в самый последний момент увидели широкие, выкрашенные белой краской ворота, расположенные в глубине от дороги и скрытые за раскидистыми каштанами. Широкая подъездная аллея, посыпанная гравием, сворачивала налево, потом раздваивалась, огибая с обеих сторон безукоризненно подстриженную лужайку перед домом. На краю вересковой пустоши они увидели невысокую элегантную эдвардианскую виллу, построенную еще в те времена, когда богатый человек мог позволить себе роскошь дышать свежим воздухом и любоваться открытым простором в относительной близости от Лондона, без того чтобы местные планирующие организации и борцы за охрану природы, озабоченные посягательствами на общественную землю, строили ему козни. Когда «ровер», хрустя гравием, медленно остановился перед входом, Дэлглиш увидел, что конюшни справа от дома превращены в гаражи, а в остальном усадьба претерпела мало архитектурных изменений, по крайней мере внешне. Интересно, на сколько человек рассчитана клиника? — подумал Дэлглиш. Вероятно, не более чем на тридцать. Однако деятельность Лампарта наверняка не ограничивается только этим его частным заведением. Он, как уже выяснил Дэлглиш, состоит в штате двух крупнейших лондонских больниц, являющихся базами для практики студентов-медиков, а также, без сомнения, оперирует в других частных клиниках. Но здесь располагалась его личная и — Дэлглиш в этом не сомневался — прибыльная епархия.

Парадная дверь была открыта. Она вела в элегантный овальный вестибюль с двумя резными дверями и табличкой, приветствующей посетителей. Пройдя его, они очутились в квадратной, очень светлой приемной. Свет на лестницу с изящной балюстрадой падал из огромного витражного окна. Слева имелся резной камин из мрамора с прожилками. Над ним висела написанная маслом картина в стиле позднего Гейнсборо: молодая мать с серьезным лицом обнимает белыми руками двух дочерей, прижимающихся к ее пышной юбке из голубого шелка с кружевами. Справа стоял стол из красного полированного дерева, скорее декоративный, чем функциональный, изящный дизайн которого завершала ваза с розами; за ним сидела сестра-регистратор в белом халате. Запах дезинфекции был ощутим, но его перекрывал более сильный запах цветов, явно только что доставленных. Огромные охапки роз и гладиолусов, официальные корзины с лентами и более экстравагантные композиции флористов стояли у дверей в ожидании доставки непосредственно адресатам. Аура изнеженной женственности казалась почти угнетающей. Мужчина в таком месте не мог чувствовать себя как дома, хотя Дэлглиш подозревал, что Кейт здесь было еще более неуютно, чем ему. Он поймал ее взгляд, полный какого-то восхищенного отвращения при виде некоего особо уж причудливого поздравительного супружеского подношения: детская кроватка длиной более двух футов, вся сплошь покрытая нанизанными на проволоку головками роз, выкрашенных в голубой цвет, подушечка и одеяльце — так же «сотканные» из белых гвоздик, и все это уродство украшено огромным голубым бантом. Когда они, направляясь к регистраторше, пересекали приемную, ступая по ковру, такому толстому, что ноги в нем увязали, навстречу им попалась элегантная немолодая женщина в светло-розовом брючном костюме, судя по всему, косметолог, — она провезла тележку, уставленную разноцветными флаконами, лаками для ногтей и разного рода баночками. Дэлглишу припомнился разговор, случайно подслушанный на званом ужине несколько месяцев назад. «Ах, дорогая, это божественное место. О женщине там заботятся с момента поступления. Парикмахер, косметические маски, первоклассный повар, шампанское вместо валиума для неврастеничек. Словом — все! Вот только я не уверена, что они не перебарщивают. Когда начинаются схватки и ты понимаешь, что даже миляга Стивен ничем особо помочь не может, чувствуешь унижение и неловкость — словно над тобой надругались». Интересно, вдруг и совершенно некстати подумал Дэлглиш, умирали ли когда-нибудь пациентки Лампарта по его вине? Наверное, нет, во всяком случае, не здесь. Те, чье состояние внушает опасения, лежат в других местах. Едва заметная аура дурного вкуса витала в этом месте, однако смерти и неудачам, воплощающим дурной вкус в его предельном выражении, вход сюда был категорически воспрещен.

2

Мимо главных ворот машины шли почти сплошным потоком, и Кейт пришлось ждать больше минуты, чтобы встроиться в него. Интересно, как он это делает? — думала она. Вся беседа была записана в ее блокноте аккуратным оригинальным почерком, но она обладала феноменальной способностью почти буквально запоминать устную речь и могла распечатать большую часть беседы, не заглядывая в свои стенографические каракули. Однако сейчас, мысленно воспроизводя каждый вопрос и каждый ответ, все же не могла понять, в чем состоит хитроумный трюк Дэлглиша.

Он сказал очень мало, его вопросы были краткими и порой не связанными с основной линией допроса, но Лампарт — и именно в этом, видимо, состояла задача Дэлглиша — невольно сказал гораздо больше, чем хотел. Весь этот треп насчет «кризиса среднего возраста», вся эта расхожая психология, которую уместно было бы, изображая из себя мученика, излагать разве что в письме к тетушке, обеспокоенной твоим состоянием… Возможно, конечно, он и прав. Но в конце концов, разновидности мужского климакса не являются специальностью Стивена Лампарта. Его мнением поинтересовались — он его высказал. Никого не удивило, что звучанием собственного голоса он был при этом зачарован больше, чем откровенностью рассуждений о психологических проблемах беременности и абортов. Но когда дело дошло до Терезы Нолан, что они увидели? Нежелание говорить, попытку отрицать очевидное. Он не хотел даже думать о ней, не то что говорить. И это не только потому, что вопрос задала ему она, Кейт, причем задала с лишенной всякого пиетета сверхвежливостью, которая, как она точно знала, будет более оскорбительной для его тщеславия, чем грубость или открытая враждебность. Кейт надеялась, что при везении это может спровоцировать его на неосторожность, но это сработало бы только в том случае, если бы ему было нечего скрывать. Она услышала голос Дэлглиша:

— Какая трогательная история о том, как сэр Пол спас ему жизнь. Вы в нее поверили?

— Нет, сэр. Во всяком случае, не в той версии, которую он изложил. Думаю, что-то такое там действительно могло произойти. Он упал за борт, и друг втащил его обратно. Он не стал бы упоминать об этом, если бы тому не существовало никаких подтверждений. Но полагаю, на самом деле он хотел нам сказать: «Послушайте, я могу тискать его жену, но я бы никогда не убил его — он ведь спас мне жизнь». А в Гаррода он ткнул пальцем отнюдь не тонко. — Она бросила быстрый взгляд на шефа. Тот сухо улыбнулся, не скрывая неудовольствия, которое испытывал, когда кто-то из коллег употреблял в его присутствии вульгаризмы, но промолчал.

— Тонкости в нем вообще нет, — заметил он после паузы.

3

Больница, где Майлс Кинастон работал консультантом-патологоанатомом, уже многие годы нуждалась в новой секционной, но созданию удобств для живых пациентов здесь отдавалось предпочтение перед заботой о мертвых. Кинастон ворчал, но Дэлглиш подозревал, что на самом деле ему было все равно. У него имелось необходимое оборудование, и помещение, где он трудился, было просторной и хорошо знакомой территорией, на которой он чувствовал себя уютно, как дома, в халате и тапочках. Он вовсе не хотел, чтобы его изгнали с нее в более просторное, удаленное и безликое помещение, и его время от времени раздающиеся жалобы были не более чем ритуальными заклинаниями, призванными напомнить больничному комитету о существовании отделения судебной медицины.

Но некоторая теснота в секционной все же давала о себе знать. Дэлглиш со своими сотрудниками находились здесь скорее из интереса, а не по необходимости, а вот сержант отдела вещественных доказательств, дактилоскопист, оперативник, врач, выезжавшие на место преступления — все со своими конвертами, бутылочками и пробирками, — занимали тут совершенно законное место. Секретарша Кинастона, полная женщина средних лет в твидовой двойке, энергичная и знающая свое дело, как президент Женского института,

[22]

развалившись, сидела в углу, у ее ног стояла огромная раздутая сумка. Дэлглишу почему-то всегда казалось, что она вот-вот вытащит из нее вязанье. Кинастон, не любивший пользоваться диктофоном, время от времени поворачивался к своей секретарше и тихо, отрывистыми предложениями, которые она, судя по всему, прекрасно разбирала, диктовал ей результаты вскрытия. Он всегда работал под музыку, чаще всего барочную, иногда под Моцарта, Вивальди, Гайдна. Сегодняшнюю запись Дэлглиш сразу же узнал, потому что у него была такая же — Скрипичный концерт Телеманна в исполнении оркестра под управлением Невилла Марринера. Дэлглиш предположил, что это таинственное, глубоко меланхоличное произведение приводит Кинастона в состояние требуемого катарсиса. Наверное, это был его способ драматизировать рутинную унизительность смерти. А может, как маляры и другие ремесленники, он просто любил, чтобы звучала музыка, пока он работает.

Со смесью любопытства и раздражения Дэлглиш отметил, что Массингем и Кейт с излишней сосредоточенностью вперили взгляды в руки Кинастона, — видимо, боялись отвести глаза, чтобы ненароком не встретиться взглядом с шефом. Неужели они могли подумать, что для него этот ритуал потрошения имеет хоть что-то общее с Бероуном? В отрешенности, ставшей уже его второй натурой, его укрепляла деловитая сноровка, с какой органы извлекались из тела, осматривались, раскладывались по склянкам и снабжались ярлыками. Он чувствовал себя так же, как тогда, когда молодым стажером впервые присутствовал на вскрытии: удивление от яркой окраски завитков и дивертикулов, свисающих с обтянутых окровавленными перчатками рук патологоанатома, и почти детское изумление оттого, что такая маленькая полость способна вместить такое множество самых разнообразных органов.

Потом, когда они отскребали руки в умывальне, Кинастон — по необходимости, Дэлглиш — из брезгливости, которую ему было бы трудно объяснить, Дэлглиш спросил:

4

Конрад и Нелли Акройд жили в Сент-Джонсском лесу, в сверкающей чистотой оштукатуренной эдвардианской вилле с садом, наклонно сбегающим к каналу. Считалось, что Эдуард VII построил этот дом для одной из своих любовниц; к Нелли он перешел по наследству от ее холостого дяди. Акройд со своими книгами и пожитками переехал сюда из городской квартиры, расположенной над помещением редакции, три года назад, после женитьбы, и счастливо приспособил свою жизнь к вкусам Нелли, ценившей комфорт и домашний уют. Хотя у них и была служанка, дверь он открыл Дэлглишу сам. Его черные глаза сияли от предвкушения, как у ребенка.

— Входите, входите, — пригласил он. — Мы знаем, зачем вы приехали, мой мальчик. Это касается той маленькой статейки в моем «Ревю». Рад, что вы не сочли необходимым взять с собой напарника. Мы совершенно готовы, по вашему тактичному выражению, помочь полиции в расследовании, когда вы поймаете преступника и он будет сидеть в секретной комнатке со связанными руками, но пока я твердо вознамерился напоить чаем одного своего великовозрастного любимца, который, терзая пружины моего дивана, будет одной рукой подносить ко рту сандвичи с огурцом, а другой записывать все, что я скажу.

— Нельзя ли посерьезнее, Конрад? Речь идет об убийстве.

— Об убийстве? Ходят слухи — разумеется, это всего лишь слухи, — что Пол Бероун сам свел счеты с жизнью. Рад, что это не так. Убийство более интересное и куда менее гнетущее событие. Очень эгоистично по отношению к друзьям совершать самоубийство — слишком похоже на дурной пример. Но все это может подождать. Сначала — чай. Нелли, дорогая, — позвал он. — Адам приехал.

Следуя за Акройдом в гостиную, Дэлглиш подумал, что внешне тот не состарился ни на день с тех пор, как они познакомились. Он производил впечатление человека рыхлого, но, видимо, больше потому, что имел округлое лицо и пухлые, «сумчатые» щеки. На самом деле он был плотным, энергичным и двигался с гибкой грацией танцора. Глаза у него были маленькие, с едва заметным азиатским разрезом. Когда он улыбался, они превращались в две узкие щелочки. Самым примечательным в его лице был без конца двигавшийся небольшой, изящно очерченный рот, служивший влажным средоточием выражения всех его эмоций. Акройд поджимал губы в неодобрении, по-детски опускал уголки вниз от разочарования или отвращения, по-разному растягивал и изгибал их в улыбке. Казалось, его губы никогда не пребывают в покое и постоянно меняют форму. Даже в безмятежном состоянии он «жевал» ими, словно пробовал на вкус собственный язык.

5

Мелвин Джонс не собирался предаваться сексу. Они встретились с Трейси на их обычном месте, у ворот, ведущих на дорожку, бегущую вдоль канала, и просто гуляли по ней. Ее стройное тело тесно прижималось к нему, рука уютно покоилась на изгибе его локтя, пока они не дошли до своего укромного уголка — пятачка притоптанной травы позади прямого мертвого остова бузины. И все случилось так, как и должно было неизбежно случиться. Быстрый, не приносящий удовлетворения спазм — и остальное точно так же, как всегда: резкий дух глинистой почвы и прелых листьев, мягкая земля под его ногами, ее жаждущее, напрягшееся под ним тело, запах ее подмышек, ее пальцы, вцепившиеся ему в волосы, шершавость древесной коры на щеке, водяные блики, вспыхивающие сквозь гущу листвы. И вот все кончено. Но депрессия, которая всегда наступала потом, на сей раз оказалась тяжелее, чем когда бы то ни было. Ему хотелось провалиться под землю и громко завыть.

— Дорогой, нам придется пойти в полицию, — прошептала она. — Мы должны рассказать, что мы видели.

— Да ерунда все это. Просто машина, припаркованная возле церкви.

— Возле входа в ризницу, то есть там, где это случилось. И в тот же самый вечер. И время мы знаем — около семи часов. Это могла быть машина убийцы.

— Вряд ли он ездит на черном «ровере», да мы к тому же и на номер не обратили внимания.

Книга четвертая

Уловки и желания

1

Несмотря на название, «Черный лебедь» вел свое происхождение не от прибрежного паба, а от элегантной двухэтажной виллы, построенной на рубеже веков процветающим кенсингтонским художником, мечтавшим о загородном доме, где по выходным можно было бы наслаждаться деревенской тишиной и видом на реку. После его смерти она претерпела обычные превратности частного дома, слишком сырого и неудобно расположенного, чтобы стать для кого-то постоянным жильем, и слишком большого для того, чтобы служить местом отдыха по выходным. Лет двадцать она под другим названием функционировала как ресторан, который отнюдь не процветал, пока в 1980 году его не приобрел Жан-Поль Хиггинс. Он вернул дому старое имя, перестроил обеденный зал так, чтобы из его широких окон открывалась панорама реки и дальних заливных лугов, нанял шеф-поваром француза, официантами итальянцев, швейцаром англичанина и добился первого скромного упоминания в путеводителе «Где можно хорошо поесть?». Мать Хиггинса была француженкой, и он решил, что как ресторатору ему выгодно это подчеркнуть. Служащие и посетители называли его «месье Жан-Поль», и только управляющий банком, в котором обслуживался его счет, к великому огорчению ресторатора, упорно, с какой-то безудержной радостью всегда приветствовал его как мистера Хиггинса. Они поддерживали прекрасные отношения, и тому имелась вполне понятная причина: дела у мистера Хиггинса шли превосходно. В летнее время резервировать столик на обеденное или вечернее время нужно было по меньшей мере за три дня. Осенью и зимой место становилось менее людным, но еда и прием оставались великолепными. «Черный лебедь» находился достаточно близко к Лондону, чтобы привлекать множество постоянных посетителей из города, охотно проезжавших двадцать с чем-то миль, чтобы насладиться выдающимися достоинствами «Черного лебедя»: приятной обстановкой, уединением (столики здесь были расставлены на разумном расстоянии друг от друга), тихой музыкой (живой, никаких оглушающих звукозаписей), ненавязчивым обслуживанием и превосходной кухней.

Месье Жан-Поль был маленьким темноволосым мужчиной с печальными глазами и тонкой ниточкой усиков, которые придавали ему вид типичного театрального француза; впечатление усиливала манера речи. Хиггинс лично встретил Дэлглиша и Кейт на крыльце со спокойной любезностью, словно ничего приятнее визита полиции для него быть не могло. Тем не менее Дэлглиш отметил, что, несмотря на ранний час и тишину в доме, хозяин без промедления проводил их в свой личный кабинет, находившийся в глубине помещения. Хиггинс принадлежал к тем людям, которые опытом научены: даже если полицейские приходят в штатском и не открывают дверь ногой, они все равно полицейские. От Дэлглиша не ускользнул быстрый оценивающий взгляд, который он бросил на Кейт Мискин: изначальное удивление быстро сменилось умеренным одобрением. На Кейт были бежевые габардиновые слаксы и отличного покроя строгий жакет в клетку поверх кашемирового джемпера с воротом-хомутом; волосы заплетены на затылке в короткую толстую косу. «Интересно, как представлял себе Хиггинс женщину-детектива в штатском? — подумал Дэлглиш. — Как размалеванную гарпию в черном шелковом платье и тренче?»

Хозяин предложил освежительные напитки — сначала осторожно, в общей форме, потом более конкретно. Дэлглиш и Кейт согласились выпить кофе. Молодой официант в короткой белой тужурке принес его быстро, и кофе оказался превосходным. Когда Дэлглиш сделал первый глоток, Хиггинс тихонько вздохнул с облегчением, будто гость, теперь непоправимо скомпрометированный, отчасти утратил свою власть.

— Как вы наверняка знаете, мы расследуем смерть сэра Пола Бероуна, — сказал Дэлглиш. — Вы располагаете информацией, которая способна помочь нам заполнить некоторые пробелы в событиях, ей предшествовавших.

Жан-Поль картинно воздел руки и разразился многословной речью на французский манер:

2

С электрификацией северо-восточной линии Рентхем-Грин все больше превращался в населенный пункт «пригородного пояса», несмотря на протесты старожилов, настаивавших на том, что это главный город графства, а не спальный район Лондона. Он раньше своих менее бдительных соседей распознал процесс послевоенного расхищения английского наследия застройщиками и местными властями, своевременно избежав таким образом худших эксцессов их безбожного союза. Широкая центральная улица, ведущая свою историю с восемнадцатого века, хоть и была уже осквернена двумя современными многоэтажными зданиями, в основном оставалась нетронутой, и небольшой участок георгианских домов, фасадами обращенных к реке, по-прежнему постоянно привлекал фотографов, снимавших его для рождественских календарей, несмотря на то что требовалась известная изворотливость, чтобы в кадр не попали ни край автомобильной стоянки, ни общественные туалеты. В одном из самых маленьких домов этого участка улицы и располагался штаб отделения консервативной партии здешнего избирательного округа. На двери под портиком имелась соответствующая блестящая медная табличка. Войдя, Дэлглиш был встречен председателем Фрэнком Мазгрейвом и вице-председателем, генералом Марком Ноллинджем.

Дэлглиш, как всегда, подготовился к визиту. Он знал об этих двоих больше, чем, как подозревал, может ему понадобиться. В дружеской связке они последние двадцать лет руководили местным отделением партии. Фрэнк Мазгрейв был агентом по недвижимости и возглавлял семейный бизнес, унаследованный от отца и все еще остававшийся независимым от гигантских корпораций. Судя по количеству растяжек на домах, мимо которых проезжал Дэлглиш, следуя через близлежащие деревни и сам город, бизнес процветал. Единственное слово «МАЗГРЕЙВ» — жирные черные буквы на белом поле — приветствовало его на каждом повороте. Назойливое повторение раздражало Дэлглиша, напоминая, почти предостерегая, о конечной цели его путешествия.

Эти двое представляли собой весьма несуразную пару. На первый взгляд военным казался как раз Мазгрейв. Его сходство с покойным фельдмаршалом Монтгомери было столь очевидным, что Дэлглиш не удивился, услышав его речь — пародию на отрывистый лай грозного воина. Действительный же генерал едва доходил ему до плеча и держал свою худощавую фигуру так нарочито прямо, что казалось, будто позвонки у него срослись. Тонзура, обрамленная тонкими седыми волосами, была покрыта крапинками, как дроздовое яйцо. Когда Мазгрейв представлял их друг другу, генерал снизу посмотрел на Дэлглиша взглядом невинно-простодушным, как у ребенка, однако напряженным и озадаченным, словно перед тем он слишком долго всматривался в недосягаемый горизонт. В отличие от Мазгрейва, облаченного в официально-деловой костюм с галстуком, генерал был в старом твидовом пиджаке, скроенном по собственному причудливому заказу, с овальными замшевыми заплатками на обоих локтях. Рубашка и полковой галстук были безукоризненны. Со своим лучезарным лицом генерал производил впечатление хорошо воспитанного беззащитного мальчика. Уже на первых минутах ни к чему не обязывающего разговора стало очевидным взаимное уважение двух мужчин. Стоило заговорить генералу, как Мазгрейв переводил на Дэлглиша чуть взволнованный взгляд родителя, обеспокоенного тем, чтобы незаурядность его отпрыска не была недооценена.

Мазгрейв провел их через широкий холл и короткий коридор в комнату, расположенную в самой глубине дома; Бероун использовал ее в качестве своего кабинета.

— Мы держим его запертым с тех пор, как стало известно о смерти Бероуна, — сказал Мазгрейв. — От вас звонили, но мы еще раньше заперли его, потому что нам с генералом это показалось правильным. Не то чтобы здесь было нечто способное пролить свет. Во всяком случае, я так не думаю. Но вы, разумеется, можете посмотреть сами, прошу.

3

Скарсдейл-Лодж представлял собой гигантский L-образный современный жилой дом, сложенный из кирпича и скорее обезображенный, чем украшенный с фасада асимметричными, далеко выступающими вперед балконами. Ко входу под парусиновым тентом вела проложенная между газонами-близнецами дорожка, вымощенная каменными плитами. В центре каждого газона располагалась небольшая клумба, составленная из посаженных спиралью вплотную друг к другу карликовых георгин, по мере приближения к вершине менявших цвет от белого к желтому; завершал композицию красный цветок, торчавший в центре, словно налитое кровью око. Подъездная аллея пролегала слева и вела за дом, к гаражам и размеченной открытой стоянке. Табличка при въезде в категорической форме предупреждала, что стоянка предназначена исключительно для гостей Скарсдейл-Лодж. Стоянка просматривалась из окон, выходящих в тыльную часть дома, и Дэлглиш, зная, как параноидально подозрительно относятся жители к незаконной парковке, догадался, что ни одна чужая машина здесь не могла остаться незамеченной. Почти наверняка Бероун считал, что безопаснее оставлять свой «ровер» на общественной стоянке у Стэнморского вокзала, и последние четверть мили оттуда шел в горку пешком — безымянный житель пригорода с заурядным кейсом, упаковкой вина и букетом цветов, вероятно, купленных в магазине возле Бейкер-стрит или у вестминстерской подземки. Станция Стэнмор к тому же была ему почти по пути в его Хартфордширский округ, и он легко мог урвать часок в пятницу вечером между своей лондонской жизнью и утренним субботним приемом избирателей.

Дэлглиш и Кейт молча подошли к входной двери, оснащенной домофоном, — не слишком надежное средство защиты, но все же лучше, чем ничего, к тому же оно дает то преимущество, что консьерж не наблюдает за всеми входящими и выходящими. Кейт позвонила и четко назвала сквозь зарешеченный микрофон их имена. В ответ послышалось лишь жужжание открываемой двери. Они прошли через холл, типичный для тысяч таких же лондонских пригородных домов — пол покрыт рифленым винилом и отполирован подошвами до блеска; на стене слева — пробковая доска объявлений: администрация оповещала о дате профилактики лифта и о продлении договоров на уборку подъезда. Справа в зеленой пластмассовой кадке — гигантское сырное дерево, не подвязанное, разлапистое, пол под кадкой усыпан опавшими раздвоенными листьями. Впереди — два лифта-близнеца. В холле стояла мертвая тишина. Где-то там, наверху, люди жили своими отдельными жизнями, но здесь, в воздухе, пропахшем мастикой для полов, царило гробовое молчание, словно это был дом, населенный мертвецами. Жители, большей частью лондонцы, скорее всего снимали здесь жилье временно — молодые специалисты, только начинающие карьеру, секретарши, арендующие одну квартиру на двоих, супруги-пенсионеры, живущие абсолютно замкнуто. Никто не мог бы сказать, в какую из сорока с лишним квартир идет случайный посетитель. Если Бероун проявлял благоразумие, он выходил из лифта каждый раз на другом этаже и поднимался или спускался на нужный ему пешком, хотя риск и так был невелик — Стэнмор, несмотря на то что здесь еще не вырубили пышную растительность, уже не был деревней, так что вряд ли кто-нибудь наблюдал из-за занавесок, как он приходит и уходит. Если он купил эту квартиру для любовницы в качестве удобно безликого места для встреч, то выбор был сделан верно.

Сорок шестая квартира располагалась на верхнем этаже и была угловой. Они молча проследовали через застланный ковровой дорожкой коридор и подошли к белой двери без таблички. Когда Кейт позвонила, Дэлглиш подумал: интересно, будут ли их разглядывать через глазок, — но дверь открылась почти сразу же, будто кто-то стоял за ней, поджидая. Хозяйка отступила в сторону и жестом пригласила их войти. Когда Дэлглиш проходил мимо нее, она сказала:

— Я ждала вас — знала, что рано или поздно вы придете. По крайней мере теперь я узнаю, что случилось, и услышу, как кто-то — пусть даже полицейский — произносит его имя.

Она была готова к их визиту, уже отплакав свое. Не совсем, разумеется, — лить слезы по любовнику ей предстояло еще долго, но чудовищная, заставляющая выть боль, рвущая сердце на части, отступила, во всяком случае, на время. Дэлглишу слишком часто приходилось наблюдать ее последствия, чтобы он мог не заметить следов: набрякшие веки, посеревшая кожа, опухшие, неестественно красные губы, чуть приоткрытые, словно от несильного удара. Было трудно догадаться, как выглядит эта женщина в нормальном состоянии, но ему показалось, что лицо у нее должно быть приятным и умным: крупный нос, высокие скулы, решительный подбородок и хорошая кожа. Каштановые волосы, сильные и прямые, были убраны назад и связаны на затылке жатой лентой. Несколько волосков прилипли ко лбу. Голос звучал надтреснуто и напряженно после недавних рыданий, но она прекрасно держала себя в руках. Дэлглиш почувствовал к ней искреннее уважение. Если критерием считать глубину горя, то вдовой была она. Входя в гостиную, он сказал:

4

Вернувшись в Скотленд-Ярд, Кейт бросилась в кабинет Массингема и нашла его там в одиночестве, зарывшимся в бумагах. Ей доставило удовольствие прервать его добросовестное, но лишенное энтузиазма изучение протоколов поквартирного обхода страстным отчетом о только что проведенной беседе. Она с трудом сдерживала гнев на обратном пути в Ярд, и теперь ей не терпелось с кем-нибудь схлестнуться, желательно с мужчиной.

— Этот человек — дерьмо! — выпалила она.

— Ну, не знаю. Может, ты немного преувеличиваешь?

— История стара как мир: он наслаждается успехом — она упрятана в эдакое викторианское «любовное гнездышко», чтобы удовлетворять его желания, когда у него выдастся редкий момент, который он соблаговолит потратить на нее. Можно подумать, что мы опять в девятнадцатом веке.

— Но мы не в нем. Это ее выбор. Брось, Кейт! У нее хорошая работа, собственная квартира, приличное жалованье, перспектива карьерного роста и пенсия в конце жизни. Она могла выгнать его в любой момент, стоило лишь захотеть. Он не держал ее силой.

5

Миссис Айрис Миннз жила в муниципальной квартире на третьем этаже многоквартирного дома неподалеку от Портобелло-роуд. Припарковаться где-нибудь поблизости в субботу, в день уличной ярмарки, было немыслимо, поэтому Массингем и Кейт оставили машину возле полицейского участка Ноттинг-Хилл-Гейт и пошли пешком. Субботняя ярмарка, как всегда, представляла собой настоящий карнавал — космополитичное, миролюбивое, хотя и шумное торжество человеческой стадности, любопытства, легковерия и жадности. Она напомнила Кейт первые дни ее патрульной службы. Кейт всегда с удовольствием ходила по запруженным людьми ярмарочным рядам, хотя редко что-либо покупала; ей была чужда распространенная одержимость всякими старинными побрякушками. И она знала, что, несмотря на атмосферу веселого товарищества, ярмарка — не такое безобидное место, каким кажется на первый взгляд. Не все пачки банкнот в разных валютах, переходящие здесь из рук в руки, находят свой путь к налоговым закромам. И торговля не ограничивается безобидными старинными артефактами. Обычное количество беспечных покупателей наверняка лишится здесь своих бумажников и сумочек, прежде чем достигнет конца торговых рядов. Тем не менее не так уж много лондонских ярмарок были столь же смирными, веселыми и добродушными, как эта. И нынешним утром Кейт, по обыкновению, вошла в узкий, пронзительно гомонящий, оживленный торговый ряд в приподнятом настроении.

Айрис Миннз жила в квартире двадцать шесть, корпус два, — в доме, отделенном от главного строения и дороги широким внутренним проездом. Когда они пересекали его под взглядами нескольких пар нарочито безразличных, но очень внимательных глаз, Массингем сказал:

— Говорить буду я.

Кейт почувствовала обычный прилив возмущения, но ничего не ответила.

Встреча была назначена по телефону на половину десятого, и по тому, как стремительно распахнулась дверь, стоило лишь нажать кнопку звонка, можно было догадаться, что миссис Миннз находилась в числе тех, кто наблюдал за их прибытием из-за занавесок. Перед ними стояла невысокая женщина с ладной фигурой и почти квадратным лицом: решительный подбородок, длинный рот, искривившийся в мимолетной улыбке, скорее не приветливой, а выражавшей удовлетворение их своевременным приходом, и темные, почти черные, глаза, окинувшие гостей быстрым оценивающим взглядом, как будто хозяйка хотела убедиться, что они не нанесут ей в дом грязи. Она не поленилась внимательно изучить удостоверение Массингема, и только после этого, отступив в сторону, сделала приглашающий жест рукой и сказала: