Бык из моря

Джеллис Роберта

Часть I

ЯВЛЕНИЕ БЫКА

Глава 1

Ариадна смотрела на свое отражение в зеркале и не верила, что это лицо — ее. Густо накрашенные полные губы казались омытыми вином — или кровью; подведенные углем, огромные черные глаза сделались глубокими и всезнающими, а волосы, уложенные хитросплетением петель, косиц и ниспадающих локонов, два самых крупных из которых обрамляли лицо, сразу состарили девушку лет на десять. До этого утра, как все девочки, Ариадна заплетала их в две толстые косы.

— Да-да, — произнес резкий голос за ее спиной. — Ты очень красива — вся в меня, — но это не повод весь день смотреться в зеркало. На восходе мы должны быть в святилище. Поднимись и дай себя одеть.

Ариадна молча отложила бронзовое зеркало и повернулась к матери. Пасифая воистину была прекрасна — и не только в мерцающем свете факелов. Даже при ярком солнце никто не поверил бы, что Ариадна — ее седьмой ребенок, а ведь был еще восьмой — дочь Федра. Все те сыновья и дочери, которых она родила своему супругу — королю Миносу, не изменили ни лица, ни тела Пасифаи. Потому, наверное, мрачно подумала Ариадна, что она вообще не замечала своих детей — кроме тех случаев, когда могла извлечь из них пользу.

Как, например, сегодня, когда ее дочь должна стать верховной жрицей Диониса, чтобы сама Пасифая — царица и верховная жрица Потнии, Змеиной Богини, не обременяла себя служением младшему божеству, чье святилище было сооружено ради нужд низкорожденных виноградарей и виноделов. Ариадна сглотнула комок в горле, когда служанка сняла с нее свободный хитон, в котором ее причесывали и гримировали, и обернула вокруг нее белую складчатую юбку-колокол, окрашенную по краю, очевидно, таким же вином, какое оросило до того Ариаднины губы. Когда ее стянули тяжелым, богато расшитым золотом поясом, дважды обернув им талию Ариадны и завязав так, чтобы концы спускались до колен, девушка просунула руки в рукава корсажа и так стояла, пока служанка шнуровала его у нее под грудью. Впрочем, как ее ни подтягивай, как ни поднимай, грудь Ариадны оставалась все той же — детской.

Служанка зашипела сквозь зубы. Пасифая нахмурилась.

Глава 2

— Тебе надо одеться, — сказал Дионис.

Ариадна удивленно взглянула на него: ее трясло из-за матери, а не от холода, но теперь, после его слов, она ощутила прохладу раннего утра. Послушно, хотя и с неохотой, девушка оторвалась от Дионисова бока, завернулась в юбку и натянула корсаж. Потом опустилась на колени и воздела руки.

— Я готова повиноваться твоим велениям, мой бог Дионис. Он поднял тунику, застегнул фибулу на плече, одеваясь.

Затянув пояс, он обернулся, глянул на Ариадну — и расхохотался.

— Когда все пали передо мной ниц, ты стояла и смотрела так, будто учуяла тухлую рыбу. А теперь ты — на коленях и готова исполнить любой приказ.

Глава 3

Ариадна, не веря глазам своим, уставилась на место, где только что стоял Дионис, потом повернулась — поискать его в комнате, хоть и понимала, что там его нет. Он исчез прямо у нее на глазах, она видела, как это произошло. Скорее всего пришел он точно так же — но тогда Ариадна этого не видела: он появился позади. Девушка с трудом сглотнула и опустилась на пол: ноги вдруг отказались служить ей. Он был бог. Она провела целое утро с богом, кормила его черствым хлебом, сыром и маслинами — и плохим вином — и позволила ему самому греть воду и переставлять мебель!..

Ариадна чувствовала себя совершенно разбитой, у нее кружилась голова и было трудно дышать; вот-вот, казалось ей, с небес ударит молния и поразит ее за такое неуважение к богу. Но ничего не происходило, и постепенно девушка успокоилась. Глаза ее невидяще смотрели на стол с посудой и остатками еды, и — хоть и медленно — она начала понимать, что видит. Осталось очень мало. Хоть он и бог, Дионис отдал должное черствому хлебу и даже почти допил это кошмарное вино. Ариадна вздрогнула при мысли, что предлагала такой напиток богу вина, а потом слабо улыбнулась, вспомнив, как весело он смеялся, как просто предложил ей разделить с ним трапезу, как с усмешкой шаловливого мальчишки заявил, что богу пристало все, что он пожелает.

Воспоминания о доброте Диониса уняли охвативший ее трепет, и Ариадна, хоть и с трудом, поднялась — чтобы тут же рухнуть в кресло, где раньше сидел бог. Тут все еще пахло им — пряно и сладко. Запах вновь пробудил воспоминания, и первое же из них оказалось тревожным. Да, он был ласков с ней — но ласковым богом его не назовешь. Ариадна вспомнила холодные глаза, обращенные на почитателей, а после — на ее мать: глаза жесткие, как камешки, полные мгновенной, безумной ярости — ярости, которую он то ли не мог, то ли не желал сдерживать.

Ариадна медленно покачала головой. Почему она не поддалась ужасу? Не закричала, не убежала от него? Откуда знала, что говорить? Ей вспомнился цветок вокруг сердца, серебристые туманные нити, что принесли ей понимание истоков его ярости, о которых он и сам знал — теперь, когда он ушел, ей не верилось, что нити эти действительно были.

Если она все это выдумала — не могла ли она выдумать также и Диониса? Тревога на миг всколыхнулась в ней — и тут же истаяла. Нет, Диониса видели жрецы и жрицы, ее мать и отец и вся остальная паства. Легкая улыбка тронула губы Ариадны. Она, седьмое, совсем ненужное дитя, Призвала бога, беседовала с ним, заручилась его обещанием благословить лозы и вино — и снова прийти на ее Призыв. Она позволила радости поплескаться в ее душе — но не дольше, чем до того — панике.

Глава 4

Утро не принесло Ариадне ответа на вопрос: нужно ли ей послать Зов и узнать, позволено ли ей танцевать для Матери? Или просто — станцевать, а после молить о прощении, если он разгневается? Странно — но она почти не боялась, и это давало ей слабую надежду, что ее бог не станет ревновать к Матери. Решено — она будет танцевать. И тут она вспомнила еще об одной проблеме. Федра.

Несмотря на все ее возражения, Ариадна показала Федре ключевые моменты танца и заставила сестру повторить их, пообещав не рассказывать, чем они занимались, Пасифае. Федра была слишком скованна и грациозна не более чем деревянная кукла, но Ариадна подозревала, что причиной тому не столько природная неуклюжесть и трудность незнакомых движений, сколько нежелание танцевать. Ну что ж — Ариадна проследит, чтобы сестра училась этому, пока наконец не сможет сотворить истинный прославляющий танец. Ибо немыслимо было, чтобы никто из женщин царственной крови не станцевал перед Матерью в Ее день.

Когда была жива царица Европа, она не часто посещала церемонии, но это было не так уж и важно. При необходимости она всегда могла воссесть на трон меж священных рогов, и если не могла танцевать Ариадна — танцевала Пасифая. Теперь же никого не было. Прокрис покинет Кносс, как только родит, и, как другая старшая сестра Ариадны, будет танцевать в собственном святилище.

Ариадна взглянула на спящую сестру и вздохнула. Федра не принимала главенства Пасифаи. Сама Ариадна никогда не возражала против этого. Люби мать ее побольше — она с удовольствием стала бы ее помощницей в служении, с радостью приняла бы на себя те обязанности, которые Федра считает утомительными и скучными. Ариадна снова вздохнула. Разумеется, Пасифая Федру любила не больше, чем ее, — но сестру задевало не это. Федра хотела быть первой — не обязательно править Кноссом, она понимала, что это невозможно ни сейчас, ни в будущем, но быть царицей в собственном царстве. Ариадна покачала головой и выскользнула из постели. Тут она помочь сестре ничем не могла.

Накинув свободный хитон, она выскользнула из спальни и, прихватив кувшин воды, отправилась в туалетную комнату. Когда наступит сезон дождей — ей не придется таскаться туда с кувшинами, ведь хранилища воды устроены на крыше, и из них в туалетную стекает вода. Купальня была напротив, Ариадна ополоснула лицо и руки, но купаться не стала — она купалась вчера, а сейчас стояла еще не такая жара, чтобы лезть в воду каждый день, а то и по два раза на дню.

Глава 5

Следующие пять дней Ариадна была занята в храме и так уставала, что возвращалась во дворец, только чтобы рухнуть в постель и уснуть. Она обнаружила, что может налагать заклинание, которому обучил ее Дионис, даже когда цветок вокруг ее сердца закрыт. Сияющий бутон приник к его внешней стороне, и девушка могла по своей воле заставить его расти, разделяться и вновь срастаться.

Ей удалось найти силы, чтобы наложить стазис на все приношения, но плата была ужасна. В конце каждого дня ее колотило от холода. За день до своего танца она Призвала Диониса — перед самым закатом — и он сказал, что храм должен быть освобожден от всего, кроме приношений, ей же велел оставаться в своих покоях и приказать, чтобы жрицы, жрецы и ученики — трое мальчиков и три девочки — до рассвета не высовывали носа из своих келий.

Утром к ней в спальню ворвался мальчик и, округлив глаза, сообщил, что всё исчезло — и мясо, и фрукты, и корзины с сыром, и столики, и кубки, и сосуды с вином и маслом. Ариадна похвалила его за прыть и отослала назад, велев передать, что сегодня в святилище не придет. Потом натянула на голову одеяло и попыталась снова уснуть, размышляя, откуда ей взять сил для вечернего танца.

Вообще-то у нее в запасе был целый день — танец начнется, только когда площадку пересекут лучи заходящего солнца. Она будет танцевать в густеющих сумерках и снова — когда взойдет луна. Если, конечно, сможет. Сомнения росли с каждым часом: даже одеяла и грелки не могли унять леденящий ее изнутри холод. Она слишком устала, чтобы вылезти из постели, и слишком ослабла, чтобы есть — хотя Федра и принесла ей завтрак.

После полудня Ариадна наконец поднялась, хоть и неохотно потому что знала, сколько времени занимает одевание. Причесать и уложить волосы уже стало для нее пыткой, и девушке пришлось прислониться к стене, чтобы дать отдохнуть ногам, после того как на нее надели юбку для танца, тридцать алых оборок которой были расписаны черным и золотым цветом. Корсаж почти не добавил тяжести, зато золототканый передник заставил Ариадну склониться, став почти что последней каплей.

Часть II

АСТЕРИОН

Глава 8

Никто не любит признаваться в собственных серьезных ошибках или становиться причиной катастрофы. Ариадна не хотела говорить Дионису, что никто из ее родных не внял Видению, что мать пожелала выносить вложенное в ее чрево Посейдоном и отец согласился на это. Она решила не Призывать его, пока не найдет причин, которые убедили бы его не наказывать больше ее семью, — но искала она втуне, и в конце концов ранним утром бог появился у ее постели без всякого Призыва.

Вид его был ужасен: кожа бледная, почти серая с зеленоватым отливом, губы запеклись, веки набухли, глаза обведены синеватыми кругами, под ними — похожие на синяки мешки... Ариадна испугалась бы, если бы не видела подобного раньше — примерно так выглядели ее братья, когда им случалось предаваться слишком бурному веселью в компании амфор с вином и женщин для утех. Но разве может бог страдать похмельем — и разве может вожделение истощить его?

Отогнав эту мысль подальше, Ариадна села и протянула руку.

— Чем могу я служить тебе, господин?

Дионис так вцепился в ее руку, что Ариадне пришлось закусить губу, чтобы не вскрикнуть. Увидев это, он ослабил хватку.

Глава 9

Ариадна задохнулась от ужаса и заторопилась назад во дворец. Однако Дионис не явился туда раньше нее и не совершил убийства. Астерион по-прежнему крепко спал в колыбельке и тихонько всхрапывал при каждом вдохе. Когда Ариадна увидела, что ребенок жив, ей вдруг стало плохо. Она скорчилась на полу, спрятала лицо в ладонях и безудержно зарыдала. Она поняла, что натворила. Дионис ушел — и не придет больше.

Чувствуя себя несчастной, она проводила с Астерионом куда больше времени, чем тому требовалось. Он не доставлял особых хлопот — не считая частых и обильных кормлений. Сытый и чистый, он большею частью спал или лежал, тихонько вертя руками и внимательно разглядывая их большими выкаченными глазами. Он был куда сильнее, чем любой другой младенец, которого когда-либо приходилось видеть служанкам и рос не по дням, а по часам — но во всем остальном ничем не отличался от обычных детей.

Спустя месяц со дня рождения Астериона служанки и Федра перестали бояться его, а Федре, похоже, он даже начинал нравиться. Пасифая зашла на второй декаде — все еще бледная от потери крови, она опиралась на служанку. Ариадна укрылась в тени и наблюдала — но мать не отшатнулась в ужасе при виде головы бычка, которую теперь уже нельзя было спутать ни с чем. То, как Астерион выглядит, явно обрадовало ее.

На Ариадну она взглянула лишь раз, и углы ее рта приподнялись в победной улыбке.

— Смотрите, чтобы новому богу не было никакого урона, — произнесла она, легко касаясь выпуклостей надо лбом малыша — там, к ужасу Ариадны, уже проклюнулись острые кончики рогов. — Скоро все увидят, какая честь оказана Кноссу.

Глава 10

На следующий день Ариадна узнала причину ссоры, омрачившей радость пробуждения Матери. Федра прибежала в святилище рассказать, что по возвращении во дворец меж царем и царицей разыгралось настоящее сражение, и Минос решил дать Пасифае разрешение выстроить храм, дабы поклоняться там Богу-Быку. Это было интересно, но Ариадну совсем не тронуло.

— Но ведь ссора началась еще до обряда? — спросила она.

— Да, и началось с того, что мать решила одеть Астериона во все золотое. — Федра помотала головой. — Ну, ты ведь знаешь, как он относится к заворачиванию. А теперь у него грива не только на спине, но и на груди, и он совсем не выносит, когда его одевают. — Она пожала плечами. — И вдобавок — терпеть не может мать. Он начал хныкать, едва она вошла, а когда она велела нянькам его одеть и они попытались сделать это — взревел. — Федра поежилась. — Ненавижу это. Он ревет как зверь, а не как ребенок, и уж вовсе не как бог.

— Он просто младенец, — проговорила Ариадна. — И, разумеется, орет, если его обозлить или напугать. Ему все равно, как это звучит, если этим он добивается своего.

Снова пожатие плеч.

Глава 11

Хотя Ариадна и понимала, что скорее всего Пасифая сразу после скандала запретит ей видеться с Астерионом, она и представить себе не могла, какой пустой станет из-за этого запрета ее жизнь. И осознание того, сколь много времени она проводила с Астерионом, чтобы развеять собственное одиночество, пришло к ней далеко не сразу. Она и самого одиночества не осознавала — пока не Призвала Диониса во время обряда и не получила настоящего отказа.

Она уже привыкла обходиться без ответа. Два года вино в чаше шло рябью, волнами, всплескивало — но оставалось темным, и Ариадна знала, что Дионис отказывается отвечать ей. Не ждала она иного и на сей раз; и тем не менее вино просветлело Ариадна увидела золотистые волосы и светлую кожу. На миг она забыла дышать от радости — но тут же поняла, что перед ней незнакомец.

Лицо было мужское, но миловидное, как у женщины, с длинными золотистыми локонами и полными чувственными губами. Оно смотрело на Ариадну в течение всего ритуала — так долго, что девушка успела разглядеть, насколько оно, несмотря на красоту, отталкивающе. Глаза были маловаты, нос — тонковат, и легкий налет порочности портил все впечатление. А потом она поняла, что знает это лицо — по рассказам Диониса.

«Я жрица Диониса из Кносса, — безмолвно произнесла она, не зная, рассказывал ли Дионис о ней Вакху. — Мне велено в это время года Призывать бога на обряд. Могу ли я обратиться к богу моему Дионису?»

Вакх покачал головой — золотые локоны заплясали вокруг его лица — и усмехнулся с затаенным злорадством, обнажив мелкие острые зубы.

Глава 12

Ариадна не удивилась, когда за визитом Андрогея последовал визит отца. Она всегда понимала, что цель Пасифаи — унизить дочь и Диониса, который отверг ее; но Минос, более мудрый и опытный, мог увидеть что-то, что она упустила. К счастью, Андрогей выдал истинную причину того, почему Минос стремился кнутом и пряником приобщить ее к культу Бога-Быка. Он не желал унижаться перед Дедалом. Так что теперь, сколь бы ни был хитроумен Минос в своих мольбах и угрозах, он не мог пробудить в Ариадне ни сочувствия, ни страха.

Несмотря на чудесную площадку, которую Дедал создал для ее танцев, Ариадна не жаловала его. Он был мрачным нытиком, действовал исподтишка либо обманом, потому что вынужден был платить услугами за приют. Однако сделка есть сделка; что бы ни думал по этому поводу Минос, но он сам приказал Дедалу помочь Пасифае принять обличье коровы. Он не имел права наказывать Дедала за повиновение своей воле.

Ариадна по-прежнему упорно отказывалась появляться в храме Бога-Быка даже как простой зритель. А десятидневье спустя горячо поблагодарила Андрогея за то, что он вооружил ее против уловок отца.

— Где он? — Голос, по которому Ариадна столько тосковала и плакала, взорвался одновременно в ее голове и ушах. — Где он?

Ариадна резко села и вцепилась руками в пальцы, что впились в ее плечи, продавливая плоть до костей. Она онемела от ужаса, испугавшись спросонья, что Дионис обвиняет ее в переходе на службу Богу-Быку.