Разгадка 1937 года. Преступление века или спасение страны?

Елисеев Александр

Вот уже более полувека нам твердят, что 1937 год был самым черным, кровавым и постыдным в советской истории. Что в «страшном 37-м» жертвами «преступного режима» пали «миллионы невинных». Что в ходе политических репрессий были «истреблены лучшие из лучших». «выбита интеллигенция» и «обезглавлена армия». Что главным виновником и инициатором Большого Террора является И.В. Сталин.

Данная книга опровергает все эти мифы, не оставляя камня на камне от хрущевской лжи, раскрывая подлинный смысл «сталинских репрессий», разгадывая главную тайну XX века.

Елисеев А. В

Разгадка 1937 года. «Преступление века» или спасение страны?

Введение

Вопрос, вынесенный в заглавие этого скромного труда, у многих наверняка вызовет недоумение или даже гнев. Как это кто? Давно известно — Сталин и его подручные. Зачем дурить людям головы, задавая риторические вопросы?

Любопытно, что даже те, кто склонен положительно оценивать роль Сталина в нашей истории, в большинстве своем приписывают организацию массовых репрессий ему же. Дескать, репрессии были нужны для очищения страны. От кого? Ну, здесь множество вариантов. От шпионов, троцкистов, палачей времен «Красного террора», бюрократов, скрытых врагов Советской власти. В общем — нужное подчеркнуть, все зависит от политических убеждений.

Все, почти все, сходятся на одном и том же. Сталин был организатор массовых репрессий. Казалось бы, такое единодушие должно убеждать. Однако давайте не будем спешить. Мало ли, сколько было расхожих представлений, а потом выяснялось, что они не ценнее мыльного пузыря. Давайте попробуем взглянуть на проблему «Большого террора» иначе, чем большинство.

Для начала выясним, откуда возник массовый политический террор. Он появился в эпоху революций. Резкий поворот в общественном развитии всегда порождал мощное сопротивление широких социальных слоев. Революции сопротивлялись не только представители свергнутой верхушки, но и массы, точнее, их часть. А подавление масс соответственно требовало массового террора.

Классическим образцом массового революционного террора можно считать якобинский террор 1793–1794 годов, который во Франции унес около миллиона жизней. Такова была цена Великой Французской революции. Однако политический терроризм, в той или иной степени, был присущ и другим буржуазным революциям — английской, американской, испанской, итальянской. Любопытно, что он был присущ и первой российской революции, вспыхнувшей в 1905 году. Я имею в виду террор эсеров и анархистов. Его принято называть индивидуальным, однако он принял характер массового. И это неудивительно, ведь эсеры имели в своем распоряжении массовую партию леворадикального толка.

Глава 1

Консервативный большевизм

Сталин в Октябре: против хаоса

Сталин являл собой тип революционно-консервативного политика. «Вождь всех времен» признавал революцию как средство преобразования действительности, но стремился при этом к максимальной управляемости всех общественных и государственных процессов. А этой управляемости нельзя достичь без сознательного их торможения, перевода на низкие, «надежные» скорости. Очевидно, и сам марксизм привлекал Сталина тем, что декларировал планомерное руководство всеми сферами общественной жизни. Капитализм, с его невидимой рукой рынка, вносил и вносит в эту жизнь слишком много хаоса, многое решая за счет интуиции и даже просто счастливой случайности. Иное дело марксизм, который даже философию рассматривал как средство переустройства мира. Но если марксисты стремились к небывалому, идеальному обществу без внутренних противоречий, то Сталин чурался экспериментов и утопий. Он хотел укрепить — с помощью марксистской методологии (а отнюдь не идеологии) — уже вполне «бывалое», Российское государство.

Анализируя позицию Сталина в самые разные периоды его политической деятельности, не перестаешь удивляться тому инстинктивному отторжению хаоса, которое было присуще этому человеку, занимавшему видные посты в революционной партии большевиков. О том, как он укреплял государственность в 30—50-е годы, написано много. Мы позже также коснемся некоторых аспектов тогдашней его деятельности. Но более интересно затронуть момент, на который не часто обращают внимания. Я имею в виду позицию Сталина в 1917 году. В том самом году, когда в стране произошло сразу две революции. Существует довольно распространенное мнение, согласно которому Сталин отказался от революционного нигилизма и встал на государственно-патриотические позиции только в 30-е годы, из прагматических соображений. Дескать, он исходил из того, что скоро наступит война, которую не выиграешь под левацкими, интернационалистическими лозунгами. Отсюда и его эволюция. Однако факты эту концепцию опровергают. Сталин был национальным патриотом и творческим консерватором еще в 1917 году.

В первые месяцы после Февральской революции Сталин был против перерастания буржуазной революции в революцию социалистическую (свою точку зрения он изменил, скорее всего, вынужденно, только после возвращения Ленина). В марте-апреле на подобных позициях стояло почти все высшее партийное руководство, находящееся в России. Вообще, партией большевиков тогда управлял триумвират, состоящий из Л.Б. Каменева, М.И. Муранова и Сталина. Позиция триумвирата была близка к меньшевизму. Подобно лидерам правого крыла российской социал-демократии, триумвиры не считали необходимым брать курс на перерастание буржуазной революции в революцию социалистическую. Они также были против поражения России в войне. По их убеждению, социалисты должны были подталкивать Временное правительство к выступлению на международной арене с мирными инициативами. Во всем этом руководящая тройка была едина. Но Сталин все же занимал в ней особую позицию, весьма далекую от меньшевизма.

Он не был сторонником сотрудничества с Временным правительством. Сталин осознавал, насколько можно дискредитировать себя поддержкой правительства либеральных болтунов, которые разваливают страну и во всем оглядываются на своих англо-французских покровителей. Вместе с тем Иосиф Виссарионович подходил к проблеме гибко, диалектически. Согласно ему, надо было поддерживать «временных» там, где они, вольно или невольно, проводят преобразования, необходимые для России. В этом Сталин выгодно отличался и от беззубых соглашателей, и от экстремистов ленинского склада, требующих жесткого противостояния. Позднее, в августе 1917 года, Ленин, с присущим ему прагматизмом, поймет правоту двойственного, сложного подхода. Он поддержит Керенского против Корнилова и тем самым укрепит позиции партии.

В марте 1917 года Сталин открыто декларировал приверженность русскому национальному патриотизму. Это смотрелось довольно необычно на фоне российского социалистического движения, напичканного демагогами и авантюристами, готовыми любое проявление национальных чувств объявить черносотенством.

В борьбе с мировой революцией

Консервативный большевизм Сталина ярчайшим образом выразился в категорическом нежелании «бороться за коммунизм во всемирном масштабе». Само коммунистическое движение рассматривалось Сталиным сугубо прагматически — как орудие геополитического влияния России. Во внешней политике сталинское неприятие революционного нигилизма и радикализма заметнее более, чем где бы то ни было.

Еще в 1918 году Сталин публично выражал свое скептическое отношение к пресловутой «мировой революции». Во время обсуждения вопроса о мирном соглашении с немцами, он заявил:

Свой скепсис Иосиф Виссарионович сохранил и во время похода на Польшу (1920 год). Тогда все высшее руководство жило ожиданием революционного вторжения в Берлин — через Варшаву. Один лишь Сталин был против.

Войну с Польшей он рассматривал как сугубо оборонительную и предрекал огромные трудности при вступлении РККА в районы, населенные этническими поляками. В статье «Новый поход Антанты на Россию» Сталин писал:

«Тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение — «чувство отчизны» — передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость… Если бы польские войска действовали в районе собственно Польши, с ними, без сомнения, трудно было бы бороться».

А в интервью УкрРОСТУ Иосиф Виссарионович высказался еще более определенно, назвав

«неуместным то бахвальство и вредное для дела самодовольство, которое оказалось у некоторых товарищей: одни из них не довольствуются успехами на фронте и кричат о «марше на Варшаву», другие, не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляют, что они могут помириться лишь на «красной советской Варшаве».

Архитектор послевоенной стабильности

Потерпев неудачу в попытке «дружить» с Германией, Сталин очень многое сделал для того, чтобы «поделить» мир с США и Великобританией. Он видел послевоенное будущее планеты как геополитическую диктатуру трех империй, сосуществующих друг с другом в режиме мягкой и даже «симуляционной» конфронтации. Страны-гиганты, по его замыслу, должны были вести долгую игру в геополитический преферанс. Таким образом, в мире сохранялась бы стабильность. Она консервировала бы капитализм на Западе, но в то же время позволяла СССР идти по пути планомерного усиления государства и строительства национально-патриотического социализма. Итогом такого неспешного пути должно было стать создание управляемого общества, победившего мировой хаос как в национальном, так и мировом масштабе. Позволю себе привести цитату из Г. Джемаля, убежденного противника сталинизма, который тем не менее весьма точно схватил его суть: «На наш взгляд, внутренней психологической доминантой Сталина было стремление войти в мировую систему, которая имеет гарантию существования завтра, послезавтра и далее. Войти ее полноправным членом… Сталина характеризует своеобразный консерватизм — он строит модель отношений в своей стране и между государствами на политической карте мира таким образом, чтобы из этих схем невозможно было вырваться. Такова структура режима полномасштабного сталинизма, сложившегося в 1949 году. Таков «ялтинский» мировой порядок, образованный при участии Рузвельта и Черчилля. Именно Ялта раскрывает внутренний пафос сталинского проекта — триумвират, правящий миром, опираясь на неисчерпаемые человеческие и материальные ресурсы. Некий коллегиальный всемирный фараон» («Мировая контрреволюция»).

Если бы у власти в США остался Ф.Д. Рузвельт, то Сталин, вполне возможно, реализовал бы свой план, вписав Россию в мировую систему на правах ее важнейшего и неотъемлемого элемента. Более того, он бы преобразовал саму Систему, превратил бы ее в нечто более устойчивое и гармоничное. Но на Западе верх взяли совершенно иные силы, ориентирующиеся на хаотизацию мировых процессов, главным моментом которой стала «холодная война». И война эта привела к тому, что один из важнейших столпов «ялтинского» мира — СССР — уже пал.

Но даже в формате «холодной войны» Сталин продолжал позиционировать себя как стойкого консерватора, не желающего отвечать революцией на революцию. Он предложил коммунистам Франции и Италии проводить взвешенную и осторожную политику.

Еще не окончилась Вторая мировая война, когда Сталин встретился с лидером Французской компартии М. Торезом. Это произошло 19 ноября 1944 года. Во время беседы Сталин покритиковал французских товарищей за неуместную браваду. Соратники Тореза хотели сохранить свои вооруженные формирования, но советский лидер им это решительно отсоветовал. Он дал указание не допускать столкновений с Ш. де Голлем, а также призывал активно участвовать в восстановлении французской военной промышленности и вооруженных сил.

Какое-то время ФКП держалась указаний Сталина. Но склочная марксистская натура все же не выдержала, и 4 мая 1947 года фракция коммунистов проголосовала в парламенте против политики правительства П. Рамадье, в которое, между прочим, входили представители компартии. Премьер-министр резонно обвинил коммунистов в нарушении принципа правительственной солидарности, и они потеряли важные министерские портфели. Сделано это было без всякого согласования с Кремлем, который ответил зарвавшимся «бунтарям» раздраженной телеграммой A.A. Жданова: «Многие думают, что французские коммунисты согласовали свои действия с ЦК ВКП(б). Вы сами знаете, что это неверно, что для ЦК ВКП(б) предпринятые вами шаги явились полной неожиданностью».

Контрреволюция: немного теории

Постараемся разобраться со спецификой сталинского отношения к революции. Революцию, как и любое явление в природе и обществе, надо рассматривать с точки зрения диалектики, «науки о развитии». Все в мире противоречиво, двойственно. Как и всякая другая «вещь», революция несет в себе свою же собственную противоположность, которая по мере развития процесса активно на него влияет, усиливается и в конечном итоге приводит к созданию некоего гибрида. Возникает контр-революция (именно так — через дефис), характеризующаяся причудливым сочетанием «старого» и «нового». Причем соотношение этих начал может быть самым разным. Порой происходит так, что революция уже как бы начинает работать против самой себя, используя некие новые социальные и политические технологии, родившиеся на начальном этапе процесса. Наиболее известные примеры — канцлерство О. Кромвеля, империя Наполеона, правление Сталина. Во всех трех случаях имело место быть наращивание контрреволюционных процессов по мере развития самой революции.

Революция становилась все более консервативной и национальной, сбрасывая с себя различные нигилистические пласты и стремясь оставить лишь то «новое», что способствует укреплению страны и нации. В общем, подобная эволюция неудивительна. Революция только тогда и побеждает, когда правящая элита становится совершенно неспособна к управлению государством, то есть объективно (вне зависимости от своего желания) превращается в антинациональную силу. Поэтому любая революция объективно национальна в том смысле, что она устраняет препятствие на пути нации, дает ей саму возможность идти вперед. Другое дело, что направление своего пути революция выбирает неправильно и лишь потом вносит необходимые коррективы. Можно даже сказать так — любая революция обречена начаться именно как антинациональный, по преимуществу, процесс. Почему? Это вопрос особый.

Вся соль вопроса в том, что любой, даже самый выродившийся и самый антисоциальный режим («строй», «порядок») является не грязевым наростом на теле национального организма, как думают революционеры, а его, организма, неотъемлемой частью. Нельзя сменить строй и не разрушить общество. В начале каждой революции происходит переплавка всего и вся, в ходе которой смерть рождает новую жизнь. Это и есть тот «ужас революции», который пугает консерваторов, но без которого (увы!) невозможна жизнь нации.

Так вот, на первоначальном, хаотическом этапе революции патриоты, думающие о созидании, усилении страны, ее возглавить не могут. Патриот, «убивающий» свою нацию, пусть даже и с благой целью, — нонсенс. Он, конечно, может и должен диалектически сочетать разрушение и созидание, но доминировать все равно будет позитив. Поэтому руководить революцией на разрушительном этапе могут только нигилисты. Они сразу задают революции «неверное», «антинациональное» направление, которое потом приходится менять новой когорте революционеров.

Это происходит тогда, когда революция начинает превращаться в контр-революцию, подавляя свое нигилистическое начало, но не отказываясь при этом от самой реставрации прежних форм. Тогда и только тогда на арену могут выходить настоящие патриоты, консерваторы новаторского склада, консервативные революционеры. У них появляется шанс стать революционерами по отношению к самой революции, оседлать ее и направить в нужном направлении.

Глава 2

Загадки «Тирана»

Неожиданный либерализм

Как видно, Сталин вовсе не был поклонником революционного радикализма — ни во внешней, ни во внутренней политике. Но как же все-таки быть с репрессиями? Может быть, радикальный консерватор Сталин все же был склонен к жестокости, и это обстоятельство вызвало противоречивость его внутренней политики? Сомнительно. Но попробуем порассуждать и на эту тему. Посмотрим — имел ли Иосиф Виссарионович склонность к проведению репрессивной политики. Ведь что ни говори о сталинском консерватизме и сталинской осторожности, а сам факт массовых репрессий 1937–1938 годов налицо. И его надо объяснить.

Прежде всего, давайте обратим внимание на то, что сам Сталин вовсе не был каким-то любителем репрессий. Он, конечно, прибегал к ним, но лишь тогда, когда считал их неизбежными. По возможности же старался избегать их или смягчать.

Вот несколько крайне показательных примеров. Сам Троцкий в письме к своему сыну JI. Седову (от 19 ноября 1937 года) признавался, что Сталин, в отличие от него и других красных вождей, был противником штурма мятежного Кронштадта. Он был убежден, что мятежники капитулируют сами.

Еще один пример. В 1928 году был организован процесс по так называемому «Шахтинскому делу». На нем судили специалистов-инженеров, которых обвиняли во вредительстве. В Политбюро столкнулись два подхода к судьбе обвиняемых. «Гуманист» и «либерал» Н.И. Бухарин вместе со своими «правыми» единомышленниками — А. И. Рыковым и М. П. Томским выступали за смертную казнь. А «кровавый» тиран Сталин был категорически против.

Сталин был и против казни самого Бухарина. На февральско-мартовском пленуме ЦК (1937 год) бывшего «любимца партии» вместе с Рыковым обвинили в «контрреволюционной» деятельности. Для решения их дальнейшей судьбы пленум создал специальную комиссию. Во время ее работы были выдвинуты три предложения. Нарком Н.И. Ежов предложил предать Бухарина и Рыкова суду с последующим расстрелом. Первый секретарь Куйбышевского обкома П.П. Постышев предложил предать их суду без расстрела. Предложение же Сталина сводилось к тому, чтобы ограничиться всего лишь высылкой. И это предложение задокументировано, оно содержится в протоколе заседания комиссии, датированном 27 февраля 1937 года.

Плюрализм вождя

Репрессии часто выводят из «сталинской нетерпимости». В сознании очень многих прочно утвердился образ Сталина-деспота, требующего от всех и в первую очередь от своего политического окружения строжайшего единомыслия и беспрекословного подчинения. Надо сказать, что этот образ бесконечно далек от действительности. Безусловно, революционная эпоха, с присущими ей радикализмом и нигилизмом, сказалась на характере Сталина. В определенные моменты ему были присущи и нетерпимость, и грубость, и капризность. Но он никогда не препятствовал тем, кто отстаивал собственную точку зрения.

Сохранились свидетельства очевидцев, согласно которым Сталин вполне допускал дискуссии по самым разным вопросам. Вот что говорят люди, работавшие с вождем. И.А. Бенедиктов вспоминает:

«Мы, хозяйственные руководители, знали твердо: за то, что возразили «самому», наказания не будет, разве лишь его мелкое недовольство, быстро забываемое, а если окажешься прав, то выше станет твой авторитет в его глазах.

А вот если не скажешь правду, промолчишь ради личного спокойствия, а потом все это выяснится, тут уж доверие Сталина наверняка потеряешь, и безвозвратно».

Сталинский нарком вооружения Д. Ф. Устинов отмечает, что

«при всей своей властности, суровости, я бы даже сказал, жесткости он живо откликался на проявление разумной инициативы, самостоятельности, ценил независимость суждений».

А Н. Байбаков писал о вожде следующее:

«Заметив чье-нибудь дарование, присматривался к нему — каков сам человек, если трус — не годится, если дерзновенный — нужен… Я лично убедился во многих случаях, что, наоборот, Сталин уважал смелых и прямых людей, тех, кто мог говорить с ним обо всем, что лежит на душе, честно и прямо. Сталин таких людей слушал, верил им, как натура цельная и прямая».

Настоящие масштабы

Указанное преувеличение во многом обусловлено тем, что, начиная с перестроечных лет, огромное количество историков, публицистов и политиков упорно завышали масштабы репрессий, развернувшихся в 30—50-е годы. До сих пор называются цифры в пять, семь, а то и пятнадцать миллионов репрессированных. При этом никто из разоблачителей сталинизма не ссылается на источники, из которых берется столь жуткая цифирь. А между тем историки, стоящие на позициях объективного рассмотрения, давно уже задействовали данные Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), чьи фонды содержат документы внутренней отчетности карательных органов перед высшим руководством страны. Эта информация была закрыта, и доступ к ней имели только VIP-персоны.

Есть данные ГАРФа, которые давно уже опубликованы множеством изданий. Здесь, в первую очередь, нужно упомянуть справку, предоставленную Хрущеву 1 февраля 1954 года. Она была подписана Генеральным прокурором Р. Руденко, министром внутренних дел С. Кругловым и министром юстиции К. Горшениным. В справке было отмечено:

Вот точное количество лиц, пострадавших от политических репрессий и во время «сталинизма», и в период НЭПа.

Теперь внимательнее вглядимся в данные отчетности НКВД. Сразу скажу, что приуменьшить масштабы репрессий ежовско-бериевские «монстры» никак не могли. Им это попросту не нужно, ведь материалы не предназначались для широкой публики.

И все же — почему?

Было бы неправильно игнорировать сам факт массовых репрессий. Они, безусловно, имели место быть, причем зачастую принимали совершенно абсурдный характер. Что же было их причиной, почему, наряду с революционными палачами ленинской поры и политическими интриганами, пострадали сотни тысяч безвинных людей? Можно ли возложить ответственность за репрессии на Сталина и его ближайшее окружение?

Мне представляется, что политические репрессии 1937–1938 годов были вызваны острой внутрипартийной борьбой, которая к этому времени достигла своего размаха. В 20-е годы, как это ни покажется странным, она еще не была столь ожесточенной. Исследователи обычно оказываются загипнотизированными яркими образами ближайших ленинских соратников — Л.Д. Троцкого, Г.Е. Зиновьева, Л.Б. Каменева, Н.И. Бухарина. Считается, что они-то и составляли самую мощную оппозицию Сталину, а с их устранением от высшей власти в партии и правительстве сложился некий консенсус, коварно разрушенный «тираном». Рационального объяснения подобного поступка не дается. Непонятно, почему Сталину понадобилось уничтожать согласных с ним людей. Версия об излишней подозрительности абсолютно несостоятельна. Попытка свести истолкование важнейших исторических событий к психологии затушевывает их социально-политический смысл. Даже если бы Сталин и был подозрительным, жестоким маньяком, совершенно непонятно — как этот маньяк смог осуществить грандиозную кадровую революцию в партии большевиков?

Но все становится объяснимым, если признать, что в 30-е годы на властном Олимпе столкнулись самые разные политические силы, бывшие едиными ранее, в 20-е годы. Действительно, влияние и «левых», и «правых» уклонистов (троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев) в партийно-государственном аппарате, армии, госбезопасности было довольно слабым. Да, они занимали многие высшие должности, однако не пользовались особым авторитетом в среднем и низшем звеньях партийцев. Когда речь шла о вотуме доверия оппозиционерам, выяснялось, что они представляют собой группу превосходных ораторов без широкой аудитории. Осенью 1926 года во время общепартийной дискуссии линию ЦК поддержали 724 066 членов ВКП(б), тогда как оппозиционеров — 4120. В Московской парторганизации за платформу «левых» был подан лишь 171 голос (всего в обсуждении приняло участие 53 208 человек). Даже в Ленинграде — вотчине Зиновьева — оппозиция собрала лишь 325 голосов при 34 180 голосовавших. Бухаринская оппозиция не пользовалась даже такой поддержкой. А вот в 1934 году, во время XVII съезда ВКП(б), на выборах в ЦК против Сталина было подано около 270 голосов из 1225. Спрашивается, когда борьба внутри партии была ожесточенней — в 20-е или в 30-е годы? Думаю, ответ очевиден.

В 20-е годы подавляющее большинство оппозиционеров сплотилось против старых вождей, придерживающихся опасных крайностей. Функционеры, партийные менеджеры, идеологи, военные, чекисты не желали подчиняться диктатуре высших лидеров, которые звали либо к немедленной мировой революции, либо к возвеличиванию единоличного крестьянского хозяйства. Они желали реализовывать более умеренные проекты, не уклоняясь сильно «влево» и сильно «вправо». Сталин почувствовал эту тенденцию, поэтому вокруг него сплотились самые разные партийные течения, группы и кланы. Но когда с уклонами старых вождей было покончено, началось стремительное расслоение внутри бывшего, просталинского большинства.

В 30-е годы в стране стал реализовываться сталинский план строительства социализма. Пришло время практики. А практика во многом идет вразрез с теорией. Вот и в 30-х страна столкнулась с многими трудностями, что вызвало рост недовольства — и в партии, и вне ее. И это только усиливало внутрипартийную борьбу. Противостояние на сей раз происходило скрытно, ибо никто не хотел получить упрек во фракционной деятельности. А это придавало больший накал подковерной схватке за власть.

Глава 3

Красные князьки

История одного кошмара

Сочетание двух терминов — «левый» и «консерватор» — может показаться парадоксальным с точки зрения кабинетной политологии, однако реальная политика преподносит разные сюрпризы, соединяя то, что порой выглядит несовместимым. Социальное и политическое развитие нашей страны после Октября 1917 года преподнесло один из таких вот сюрпризов.

Ленин, осуществляя «пролетарскую», как ему казалось, революцию, предполагал, что новое советское государство станет государством-коммуной, в котором все чиновники будут выборными, а вооружение — всеобщим. Однако реальность опровергла его утопические расчеты. Молодой республике пришлось решать уйму управленческих и военных вопросов, что потребовало создания сильнейшего профессионального аппарата, мало зависимого от масс непрофессионалов. И поскольку задачи перед государством ставились небывалые, определенные утопической марксистской идеологией, то и аппарат в Советской России достиг мощи небывалой. Более того, именно «зацикленность» на новой, небывалой идеологии потребовала сращивания государственного и партийного (идеократического) аппарата с переходом доминирования к последнему.

Это привело к жуткой трагедии, которая наложила отпечаток на всю советскую государственность. Уже через несколько месяцев после Октябрьского переворота в недрах партаппарата вызрели самые чудовищные экстремистские силы, которые сделали попытку отстранить от власти советского премьера — Ленина. Речь идет о политической группе Я. М. Свердлова. На ее деятельности стоит остановиться, ибо без этого сложно понять всю мощь и всю опасность партийного аппарата.

Для того чтобы глубже вникнуть в политический смысл «Большого террора» 1937–1938 годов, обратимся к событиям 1918 года, когда развернулся гораздо более масштабный и разрушительный — «Красный террор». Он был инициирован Свердловым, который являлся убежденным сторонником сращивания государственного и партийного аппаратов. Есть основание предположить, что именно он в течение нескольких месяцев 1918 года обладал почти единоличной властью, оттеснив на вторые роли председателя Совнаркома (правительства) Ленина.

Свердлов в мае 1918 года занимал два важнейших поста — председателя ВЦИК и секретаря ЦК Российской коммунистической партии (большевиков). Уже при Свердлове Секретариат ЦК приобрел огромное значение, и потому его можно с полным правом считать руководителем партийного аппарата. При этом сам Яков Михайлович считал себя лидером всей партии. Сохранились документы, под которыми Свердлов подписывается в качестве «председателя ЦК». Изучение партийных документов наглядно демонстрирует стремительное его возвышение и, соответственно, резкое ослабление позиций Ленина. Приведем цитату из исследования Ю. Фельштинского «Вожди в законе»: «Именно Свердлов зачитывает вместо Ленина на Московской общегородской партийной конференции 13 мая «Тезисы ЦК о современном политическом положении». В протоколе заседания ЦК от 18 мая Свердлов в списке присутствующих стоит на первом месте. Заседание ЦК от 19 мая — полный триумф Свердлова. Ему поручают абсолютно все партийные дела… Ленину на этом заседании дали лишь одно поручение… Проследить дальнейший рост влияния Свердлова… по протоколам ЦК не представляется возможным, так как протоколы за период с 19 мая по 16 сентября 1918 года не обнаружены. Очевидно… потому, что в них в крайне невыгодном свете выглядела позиция Ленина. Об этом имеются лишь отрывочные сведения. Так, 26 июня ЦК обсуждал вопрос о подготовке проекта Конституции РСФСР для утверждения его на Пятом съезде Советов. ЦК признал работу по подготовке проекта неудовлетворительной, и Ленин, поддержанный некоторыми другими членами ЦК, предложил «снять этот вопрос с порядка дня съезда». Но «Свердлов настоял на том, чтобы этот вопрос остался».

Блеск и нищета олигархии

Но как бы то ни было, а в стране возникла многочисленная и влиятельнейшая партийная номенклатура, не желающая делить свою власть ни с народом, ни с вождями. По сути, она стала олигархией. Как известно, важнейшим признаком олигархии является сращивание какой-либо социальной группы с политической властью. А здесь социальная группа — бюрократия — вообще соединилась с массовой правящей партией, вооруженной утопической идеологией.

Для любой олигархии характерен социальный эгоизм, который и является причиной сращивания с государством (это ведь дает такие выгоды!). А эгоист думает о себе слишком уж много, ему очень хочется сосредоточить в своих руках как можно больше богатства и власти — в ущерб целому, общим интересам. Олигархи как раз и сколачивают группы по интересам, которые разрывают общее одеяло на лоскуты. Любопытно, что при этом они против своей воли действуют и против своих же интересов. Без целого ведь нет и части, поэтому олигархия всегда рискует уничтожить собственную среду обитания, растащив защитные механизмы по своим медвежьим углам. Подобным образом собственное государство разрушила польская шляхта, намеренно создавшая у себя слабую власть, покорную ее олигархии, но не способную защитить страну от геополитических конкурентов — мощных монархий — России, Австрии, Пруссии.

Но олигархии часто хватает ума понять всю губительность своей абсолютной власти. Так, буржуазная западная олигархия хоть и контролирует политику, но все же дает ею заниматься именно профессионалам — политикам, которые могут осознать интересы государственного целого. Им предоставляется некая автономия, и порой они используют ее с тем, чтобы несколько потеснить олигархов, умерить их эгоистические аппетиты. Например, проводя частичную национализацию — с целью улучшения работы отдельных отраслей, с которыми буржуазия не всегда может справиться сама.

Подобное благоразумие возможно потому, что в буржуазной среде сильный эгоизм сочетается с недюжинной деловой сметкой. Скрипя зубами, буржуа понимает, что ему же самому невыгодно грести под себя слишком уж много. А в бюрократической среде такой сметливости нет и быть не может. Ведь бюрократ — исполнитель, его главное достоинство состоит в том, чтобы точно и быстро выполнить указание какого-то внешнего источника власти — народа, буржуазии, вождя, монарха. Излишний ум даже вредит бюрократу.

А как уже было сказано выше, в России политика и политическая власть теснейшим образом сплелись с бюрократией. Ее олигархия грозила стать абсолютной и всепоглощающей. Особенно сильны были региональные организации партийной номенклатуры, возглавляемые секретарями партийных комитетов. В конце 20-х годов они даже пролоббировали административную реформу, в результате которой были ликвидированы прежние губернии. Взамен возникли гигантские края. В одной РСФСР их насчитывалось 14, и каждый из них был сопоставим, по значению, с союзной национальной республикой. Руководители областных парторганизаций и компартий нацреспублик, вкупе с подконтрольными им руководителями региональных советских и иных властных организаций, представляли мощную политическую силу, чья идеологическая платформа сочетала элементы и консерватизма, и левачества.

Молчание Кирова

Возникает большое искушение причислить к данной, весьма влиятельной группе С.М. Кирова, руководившего одной из важнейших парторганизаций — Ленинградской. Именно Кирова региональные бароны (Косиор, Варейкис, Шеболдаев, Эйхе и др.) пытались сделать лидером партии вместо Сталина на XVII съезде. Однако осторожный «Мироныч» от такого подарка отказался, сообщив об этом Сталину. Кто-то оценивает это как проявление лояльности вождю, кто-то склонен считать, что Киров сделал ставку на постепенное оттеснение Сталина от власти. Последнее предположение кажется надуманным. Киров не имел никаких политических амбиций общепартийного и всесоюзного масштабов. Партийная документация свидетельствует о том, что он очень редко посещал заседания Политбюро и высказывался лишь по вопросам, связанным с Ленинградом. Его волновали только нужды города — новые капиталовложения, ресурсы, утечка местных кадров в столицу, открытие новых торговых точек. Хрущев сообщает в своих воспоминаниях: «В принципе Киров был очень неразговорчивый человек. Сам я не имел с ним непосредственных контактов, но потом расспрашивал Микояна о Кирове… Микоян хорошо его знал. Он рассказывал мне: «Ну, как тебе ответить? На заседаниях он ни разу, ни по какому вопросу не выступал. Молчит, и все. Не знаю я даже, что это значит». Действительно очень странно. Все-таки Киров был важнейшей политической фигурой, хотя бы уже в силу того, что возглавлял «вторую столицу». Говорят, что в тихом омуте черти водятся, и, весьма возможно, это в полной мере относится к Кирову. Уж не представлял ли он собой законченного регионального сепаратиста, мечтавшего о полной самостоятельности Ленинграда, но очень тщательно свои вожделения скрывавшего (даже от самих регионалов)?

Логика подсказывает, что оппозиция никогда бы не предпочла Кирова Сталину, если бы видела в нем человека, полностью лояльного вождю. Какая-то кошка между Сталиным и Кировым пробежала.

Некоторые историки пытаются доказать, что обоих лидеров связывали не просто деловые отношения, но и дружба. Так, биограф Кирова А. Кирилина сообщает, что ленинградский босс стал жить у Сталина во время своих визитов в Москву. Ранее он жил у Орджоникидзе: «В последние годы он тоже заезжал к Серго, завтракал с ним, оставлял портфель, уходил в ЦК. Но после заседаний в ЦК Сталин уже не отпускал Кирова, и Киров заходил за портфелем уже только перед отъездом…»

На первый взгляд это сообщение свидетельствует о наипревосходнейших отношениях между двумя руководителями. Но на все такие вещи необходимо посмотреть хотя бы дважды. И на второй взгляд возникают уже некие «смутные сомнения». «Не отпускал» — это как-то подозрительно выглядит. Такое впечатление, что Сталин Кирова просто блокировал, не желая, чтобы тот особенно контактировал с другими боссами.

Ну и про портфельчик тоже весьма интересно — все-таки Киров предпочитал оставлять его у Орджоникидзе. А почему? Ведь он мог понадобиться в деловых целях. Видать, Киров не считал нужным держать такую важную вещь, как деловой портфель, рядом со Сталиным.

Король тяжпрома

К вождям регионального масштаба примыкали и многие видные управленцы-хозяйственники союзного масштаба. Особенно здесь выделяется колоритная фигура наркома тяжелой промышленности Г.К. Орджоникидзе. Это уже был ведомственный магнат-хозяйственник, ревниво охраняющий свою вотчину — крупнейший и важнейший наркомат, где он считал себя полным хозяином. А за ним стояли руководители различных промышленных ведомств.

Орджоникидзе занимал активную политическую позицию. Его, как и Кирова, часто считают фигурой, совершенно лояльной по отношению к Сталину. Якобы лишь в конце своей жизни, но в начале массовых репрессий прекраснодушный Серго понял — каким тираном является его старый друг Коба. На самом же деле Орджоникидзе интриговал против Сталина начиная с 20-х годов. Так, еще при жизни Ленина, в 1923 году он принимал, вместе с Зиновьевым, М.В. Фрунзе и др., участие в неофициальном совещании близ Кисловодска. Там, собравшись в пещере, как заговорщики из романов, крупные коммунистические бонзы решили ослабить позиции Сталина в аппарате. Ими было принято решение о вводе в состав контролируемого Сталиным Оргбюро Троцкого, Зиновьева и Каменева.

Во время борьбы с объединенной левой оппозицией (Троцкий, Зиновьев, Каменев) Орджоникидзе был главным инициатором примирения с ней, которое чуть было не состоялось в октябре 1926 года. Тогда лидеры оппозиции, шокированные отсутствием широкой поддержки в партийных массах, дали, что называется, задний ход и сделали официальное заявление, в котором отказались от фракционной борьбы. Доброхоты во главе с Орджоникидзе немедленно простили «левых» и проявили трогательную заботу о возвращении «блудных сыновей» в объятия «отцов партии Вот как об этом говорил сам Серго: «Нам приходилось с некоторыми товарищами по три дня возиться, чтобы уговоритъ остаться в партии… Таким порядком мы восстановили в партии почти 90 проц. всех исключенных».

И что же? Оппозиционеры вполне справедливо усмотрели в такой позиции признак слабости, обусловленной противоречиями в его руководящей группе. Они возобновили оппозиционную деятельность.

Не где-нибудь, а на квартире Орджоникидзе (где Киров хранил свой портфельчик) регионалы вынашивали планы смещения вождя. Там же часто собирались многие недоброжелатели Сталина, с которыми Серго вел дружбу. Одним из таких недоброжелателей был В. Ломинадзе, некогда занимавший пост первого секретаря Закавказского крайкома. В 1930 году он, вместе с председателем Совнаркома РСФСР С.И. Сырцовым, создал фракционную группу, состоявшую из леваков и «правых оппортунистов», объединенных ненавистью к Сталину. Группу довольно быстро разгромили, а ее участников вычистили из руководящих органов. Тем не менее Орджоникидзе не оставил в беде своего друга. Он добился, чтобы бывшего оппозиционера наградили орденом Ленина и назначили на ответственный пост секретаря Магнитогорского горкома. После убийства Кирова Ломинадзе застрелился. Его официально объявили врагом. Так вот уже после этого объявления Орджоникидзе выбил его вдове и сыну солиднейшее денежное вспомоществование со стороны государства. Вещь небывалая…

Певцы бюрократизма

Консерватизм их мышления определял сам статус бюрократа, получившего в результате революции огромную власть, несопоставимую с властью царских чиновников. Как уже было сказано, бюрократ, по сути своей, исполнитель, а исполнителю всегда присущ сильнейший консерватизм.

С другой стороны, все красные региональные (и ведомственные) князьки имели богатое революционное прошлое, они вступили в партию еще задолго до 1917 года. Опыт подпольной (или эмигрантской) работы и Гражданской войны оказал огромное влияние на их политический кругозор. А он, как понятно, был густо замешен на революционном нетерпении и революционном же насилии, национальном нигилизме и воинствующем атеизме.

«Левые консерваторы» не хотели каких-либо серьезных поворотов — ни в сторону троцкистской «перманентной революции», ни в направлении бухаринского углубления НЭПа, ни навстречу сталинскому национал-большевизму. Они хотели, чтобы развитие страны осталось где-то на уровне первой пятилетки.

Эта группировка оказывала всяческое противодействие конституционной реформе, затеянной Сталиным еще в 1934 году. Вождь желал законодательно закрепить отказ от левого, троцкистско-ленинского курса. Из мнимой диктатуры пролетариата, контролируемого мнимой диктатурой партии, он хотел сделать общенародное, национальное государство. Как известно, на выборах в Советы один голос от рабочего засчитывался за четыре голоса от крестьян, что было крайне унизительно и ставило большинство населения страны в положение людей третьего сорта. Сотни тысяч людей были вообще лишены избирательных прав. Речь идет о «бывших» — священниках, дворянах, предпринимателях, царских чиновниках, а также об их детях. Права избирать лишили и сосланных в ходе коллективизации крестьян. Само голосование происходило мало того что безальтернативно, но еще и открыто. Очевидно, что подобные политические технологии на сто процентов обеспечивали успех местной бюрократии. Сталин решил покончить со всем этим и наткнулся на яростное сопротивление «регионалов», не желавших терять власть и поступаться ленинскими принципами, реализация которых им власть и предоставила. Эта подковерная борьба блестяще проанализирована в монографии Ю.Н. Жукова «Иной Сталин».

На июньском пленуме ЦК 1936 года во время обсуждения проекта новой конституции никто из участников, кроме докладчика Сталина, не пожелал выступить по его поводу. Не было даже слов формального одобрения. Похоже на то, что большинство аппаратчиков объявило сталинским инициативам бойкот. Сталин, конечно, мог бы двинуть в бой лично преданных ему людей, но ему интересно было прощупать реакцию неподконтрольной аудитории.

Глава 4

Государственник и реформатор

Социалист против утопии

Теперь посмотрим — чего же хотела группа «национал-большевиков», возглавляемая Сталиным. Она взяла курс на создание мощного Советского государства, которое возродило бы старые державные традиции на новом уровне. Национальный патриотизм Сталина проявился, прежде всего, как государственный патриотизм, соединенный с социализмом. Сам же марксизм, взятый в его целостности, Иосифа Виссарионовича явно не устраивал — своими целями. Государственнику Сталину никак не могли импонировать идеи отмирания государств и наций. Еще в 1929 году он заявил, что строительство социализма не только не ликвидирует национальные культуры, но, напротив, укрепляет их.

Сталин был категорическим противником марксистского положения об отмирании наций при коммунизме. В работе «Марксизм и вопросы языкознания» (1950 год) он утверждал, что нация и национальный язык являются элементами высшего значения и не могут быть включены в систему классового анализа, созданную марксизмом. Они стоят над классами и не подчиняются диалектическим изменениям, которые являются следствием борьбы классов. Более того, именно нация сохраняет общество, раздираемое классовой борьбой. Лишь благодаря нации «классовый бой, каким бы острым он ни был, не приводит к распаду общества». Однако нация — это не только важнейшее условие социального единства. Вслед за немецкими романтиками-националистами XIX века (такими, как А. Мюллер) Сталин провозглашает, что нация и язык связывают в одно целое поколения прошлого, настоящего и будущего. Поэтому нация и язык переживут классы и благополучно сохранятся в «бесклассовом обществе».

В своих трудах и публичных выступлениях Сталин неоднократно, пусть и в завуалированной форме, полемизировал с «классиками» — К. Марксом и Ф. Энгельсом. Особенно критически он относился к Энгельсу, который наиболее внятно и обоснованно утверждал неизбежность отмирания государства по мере строительства социализма. В работе «Вопросы ленинизма» Сталин утверждал, что данная формула Энгельса правильна, но не абсолютно. Она применима лишь для того периода, когда социализм победит в большинстве стран мира. А если учесть, что Сталин вовсе не хотел победы социализма на Западе, то признание им правоты Энгельса носит безусловно формальный характер.

Вождь использовал антирыночные «технологии» марксизма, так как они помогали строить «абсолютный порядок», никак не зависящий от хаоса товарно-денежных отношений. Социализм Сталина — это государственнический социализм, полемизирующий с капитализмом именно по вопросу управляемости общественными процессами. Коммунистом же Сталин не был, ибо коммунизм, как явствует уже из самого названия, предполагает создание коммуны — полностью самоуправляющегося общества. В работе «Экономические проблемы социализма» Сталин признавал возможность построения коммунизма даже во враждебном капиталистическом окружении. То есть, согласно его представлениям, «коммунизм» вполне сочетается с сильным государством, противостоящим серьезному геополитическому противнику. Само собой, такой «коммунизм» не имеет ничего общего с коммунизмом Маркса, Энгельса и Ленина.

Выступая с Отчетным докладом на XVIII съезде ВКП(б) в 1939 году, вождь партии большевиков открыто объявил, что высказывания Энгельса и Ленина по поводу отмирания государства не имеют практически никакого отношения к Советскому Союзу. Он заметил «отсутствие полной ясности среди наших товарищей в некоторых вопросах теории, имеющих серьезное практическое значение, наличие некоторой неразберихи в этих вопросах. Я имею в виду вопрос о государстве вообще, особенно о нашем социалистическом государстве». Сталин полемизировал с ортодоксальными марксистами, утверждающими, что отсутствие эксплуататорских и враждебных классов должно неминуемо сопровождаться и отмиранием государства. По его мнению, Маркс и Энгельс лишь заложили краеугольный камень теории о государстве, которую надо было двигать дальше. Кроме того, Сталиным «кощунственно» были замечены просчеты «классиков»: «…Энгельс совершенно отвлекается от того фактора, как международные условия, международная обстановка». Этот фактор, согласно Сталину, и был главным препятствием на пути отмирания государственной организации.

Цель № 1 — независимость

Надо сказать, что ни социализм, ни государство не являлись для Сталина ценными сами по себе. Он рассматривал их в качестве инструментов, которые должны были обеспечить главное — национальную независимость. Один из лидеров Коминтерна Г. Димитров в своих дневниках вспоминает, что вождь ставил вопрос именно так — «через социальное освобождение к национальной независимости».

Социализм должен был покончить с эксплуатацией внутри нации, сделать ее монолитной и единой перед всеми возможными внешними вызовами. Кроме того, социализм ликвидировал стихийность в экономической жизни, делал возможным планомерное развитие народного хозяйства. На встрече с авторским коллективом нового учебника политэкономии, состоявшейся 29 января 1941 года, Сталин сказал: «Первая задача состоит в том, чтобы обеспечить самостоятельность народного хозяйства страны от капиталистического окружения, чтобы хозяйство не превратилось в придаток капиталистических стран. Если бы у нас не было планирующего центра, обеспечивающего самостоятельность народного хозяйства, промышленность развивалась бы совсем иным путем, все начиналось бы с легкой промышленности, а не с тяжелой промышленности. Мы же перевернули законы капиталистического хозяйства, поставили их с ног на голову, вернее с головы на ноги… На первых порах приходится не считаться с принципом рентабельности предприятий. Дело рентабельности подчинено у нас строительству, прежде всего, тяжелой промышленности».

Как видим, вождь ставил перед экономикой сугубо политическую задачу. Рентабельность, прибыль, выгода — все это отходило на второй план, подчиняясь соображениям национально-государственной самостоятельности. Отныне стихийность экономического развития, слепое, можно даже сказать, инстинктивное наращивание производительных сил сменялись волевым руководством всеми хозяйственными процессами. Незыблемые объективные законы, торжествующие при рынке, преодолевались субъективной волей государственников. И во всем этом было очень мало от марксизма. Марксисты стремились достигнуть заоблачного уровня развития производительных сил, Сталин же стремился соотнести их развитие с политическим суверенитетом нации. Понятно, что достичь данной цели можно было только при опоре на мощное государство, имеющее эффективный аппарат, сильную армию и госбезопасность.

Сделать Россию еще более сильной и тем самым исключить возможность ее поражения от внешних врагов — вот в чем была главная задача сталинского социализма. Любопытно, что в среде германских националистов социализм (настоящий, патриотический) определялся как «народная солидарность плюс несокрушимые стены германских крепостей». С мыслью о несокрушимости страны Сталин, похоже, засыпал и просыпался. Особенно ярко она была выражена в его знаменитой речи, сказанной 4 февраля 1931 года на I Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности: «Задержать темпы — значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться отсталыми. Нет, не хотим. История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беи. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это доходно и сходило безнаказанно».

Некоторые русофилы склонны поругивать Сталина за эту речь, считая ее «поношением» русской истории. Действительно, слова Сталина звучат обидно. Тем более обидно, что в них есть большая доля правды. Ведь и в самом деле все вышеперечисленные «персонажи» наносили нам поражения. И некоторая отсталость нам была присуща, чего уж там греха таить. Другое дело, что сводить всю русскую историю к поражениям нельзя, как нельзя и преувеличивать масштабы нашей отсталости. И Сталин, внимательно изучавший русскую историю, любивший ее, это отлично знал. Но ему нужно было спровоцировать людей — в хорошем смысле слова, вызвать у них чувство здоровой досады, которая ведет не к капитуляции, а к наступлению. «Русофильствующим» критикам Сталина стоило бы обратить внимание, что Сталин апеллировал не к марксистским догмам, не к «светлому коммунистическому будущему», а к образу сильной России, которая теперь не хочет отставать и которая отныне никому не даст себя бить.

Сильная государственность — сильное народоправство

Обычно под государственным патриотизмом Сталина понимается лишь стремление к централизму, сильной армии и активной роли на международной арене. Бесспорно, это были одни из самых приоритетных задач его государственной политики. Но они отнюдь ее не исчерпывают.

В соответствии с рядом новейших исторических реконструкций Сталин выступал за гибкую модель государственного устройства. В ее рамках сильная исполнительная власть (правительство) сочеталась бы с довольно-таки сильной вертикалью Советов, представляющей власть законодательную. Партии же отводилась роль некоей концептуальной власти, занимающейся прежде всего идейно-политическим воспитанием масс. Вождь в такой системе был бы важным связующим звеном, центром, объединяющим все ветви власти воедино.

Сталин пытался отделить государство, точнее, его исполнительный аппарат от партии. В руках первого должны были сосредоточиться управленческие функции, в руках второго — идеологические и кадровые.

Но самым интересным было то, что Сталин пытался создать в стране реальный парламентаризм, призванный дополнять правительство. Разумеется, разговор идет не о парламентаризме западного типа, который основан на противоборстве разных политических партий, точнее — стоящих за ними финансово-промышленных групп. По мысли Сталина, в СССР на свободных выборах (всеобщих, прямых, тайных, равных) должны соперничать различные по типу организации: политические (Компартия и ВЛКСМ), профсоюзная (ВЦСПС), кооперативная, писательская и т. д. Они, а также коллективы трудящихся должны были выставлять своих кандидатов в одномандатных округах и полагаться на суд избирателя. Предполагалось сделать выборы альтернативными — в каждом округе надо было выдвигать сразу нескольких кандидатов. История сохранила даже образцы бюллетеней, которые планировалось ввести на выборах 1937 года. На одном из них напечатаны три фамилии кандидатов, идущих на выборах в Совет национальностей по Днепропетровскому округу. Первый кандидат предполагался от общего собрания рабочих и служащих завода, второй — от общего собрания колхозников и третий — от местных райкомов партии и комсомола. Сохранились и образцы протоколов голосования, в которых утверждался принцип альтернативности будущих выборов. На образцах визы Сталина, Молотова, Калинина, Жданова. Они не оставляют сомнения в том, кто являлся инициатором альтернативности на выборах. (Фотокопии приведены в монографии Ю.Н. Жукова «Иной Сталин».)

Одно из назначений такой системы — не дать партийной бюрократии окостенеть в безответственности и безальтернативное™, заставить ее бороться за свое влияние на массы, причем бороться именно политическими методами — агитацией и пропагандой. 1 марта 1936 года Сталин имел беседу с американским журналистом Р. У. Говардом. Он заметил по поводу будущих выборов: «Очевидно, избирательные списки на выборах будет представлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные беспартийные организации… Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР станут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти».

Долгий путь к реформам

Такое видение перспектив развития СССР сложилось у Сталина не сразу. Ему нужно было пройти долгий путь проб и ошибок, чтобы осознать весь вред партократии. В начале 20-х годов, став генеральным секретарем ЦК, он попытался подчинить страну мощной административно-партийной вертикали. По мысли Сталина, всем должен был заведовать партаппарат, которому следует подчинить массы коммунистов, их выборные органы, а также Советы, правительство и общественные организации. Партноменклатурная вертикаль виделась ему как некая жестко иерархическая пирамида, в которой низы строго подчиняются верхам, а срединные и низовые аппараты — центральному, который структурирован вокруг Секретариата, Оргбюро и разных отделов ЦК. Выборность Сталин думал сделать сугубо формальной процедурой, сосредоточившись на подборе кадров путем назначения. Уже в августе 1922 года, на XII партконференции, было введено дополнение в Устав, согласно которому секретари губернских партийных комитетов обязательно должны были утверждаться вышестоящими инстанциями. Это положение было упрочено несколько месяцев спустя на совещании секретарей и заведующих отделами губкомов (декабрь 1922 года). Тогда было решено, что именно аппарат ЦК учитывает и распределяет партийных работников всероссийского, губернского и областного уровней.

На XII съезде ВКП(б) (1923 год) Сталин пропел настоящий гимн Учредительно-распределительному отделу ЦК (Учраспредотделу), без которого вся «партийная политика теряет смысл». Главное, считал генсек, чтобы во всех звеньях аппарата «стояли люди, умеющие осуществить директивы, могущие принять эти директивы, как свои родные, и умеющие проводить их в жизнь». Он отметил необходимость такого порядка вещей, когда влияние аппарата распространится на каждый уезд.

В принципе Сталин не создал ничего нового. Уже в период Гражданской войны партийные комитеты стали подчинять себе парторганизации и Советы (которые, в свою очередь, были подчинены своим исполкомам). Генсек лишь завершил структурирование новой системы, придал ей легитимность в виде партийных решений. Он считал, что именно такая жесткая структура управления из одного центра сумеет упрочить государство и провести необходимую модернизацию.

Но очень скоро Сталин поймет всю ошибочность своих замыслов. Партаппарат (центральный и местный) его поддержал, но по разным мотивам. Если центральные кадры действительно связывали свою судьбу с генсеком и жесткой моделью подчинения, то местные аппаратчики, напротив, надеялись укрепить свою самостоятельность, сделав власть аппарата ЦК формальной. Их устраивало, что он подчиняет себе правительство и Советы, устраняя опасных конкурентов. С одним центром силы, как это ни покажется странным, дело иметь всегда легче. Лучше подчиняться одному контролеру, чем нескольким, каждый из которых имеет свою наблюдательную позицию, в силу чего объект наблюдения становится прозрачным. К тому же Центр, подминая под себя правительственные и советские органы, создавал нужный прецедент — регионалы считали себя вправе поступать так же.

Здесь очень важный момент. Чем больше Сталин укреплял вертикаль подчинения, тем больше он усиливал региональные, нижестоящие звенья. Жесткое давление на них побуждало регионалов оказывать такое же давление на собственные низы. И как Центр усиливался от высшего звена регионов, так и это звено черпало силы снизу. Сталин невольно плодил собственных двойников, которые превращались в самостоятельные центры силы и влияния. Тому способствовала система единообразия, имевшая своей целью сделать региональные органы столь же эффективными в проведении политики подчинения, сколь и Центр.