Пришельцы

Емельянов Геннадий Арсентьевич

Книги Геннадия Емельянова представляют собой образец иронической прозы, в которой научно-фантастический элемент (пришельцы) нужен автору, в основном лишь для показа несуразности советской действительности

Глава первая

1

    - Ты понимаешь, Сидор Иванович, он так-то мужик нормальный, но глаза у него, веришь, нет, красные, как вот, например, у кролика. Да ты не отмахивайся! Ты мне, вижу, вообще не веришь?

    Сидор Иванович Ненашев, председатель колхоза "Промысловик", стоял у кухонного стола в распузыренных на коленях спортивных штанах, пижамной курточке, накинутой на плечи, и вздыхал. Председатель считал себя человеком бывалым, всякого на не коротком веку своем насмотрелся, а тут он явно впадал в меланхолию. Гришка Суходолов постучал к нему в окошко дремучей ночью (часы показывали половину третьего), ввалился с чемоданом, не заходя, значит, домой, и с ходу изложил дикую историю о пришельцах. "Укол бы поставить ему, так врачиха к родственникам отпросилась, уехала на три дня. Фельдшера разве позвать?"

    - Я подхожу к нему, Иваныч, а он на экран смотрит. А по экрану тому сплошь какие-то пятна и линии бегают. На меня - ноль внимания. Я его слегка по плечу стукнул и говорю: здравствуйте, мол, товарищ, очень рад буду с вами обзнакомиться. И человечество, конечно, радо будет несказанно. Столько, понимаешь, ждали вас все ждали, и ты, Иваныч, ждал ведь?

    - Ночей не спал - дожидался! Водочки налить? - с лакейской вежливостью предложил Ненашев и присел на белую табуретку, присел, будто стеснительный гость.

    - Я ж не пью. А вообще-то налей - напереживался я во как! - и Суходолов резанул себя по горлу ребром ладони.

2

    С утра небо хмурилось, потом тучи растащил ветер, и опять наступила благодать, к обеду совсем развеселело, и над лужами закурился парок. Председатель колхоза "Промысловик" Сидор Иванович Ненашев с раннего утра крутился на полных оборотах и по намеченной программе. Он побывал везде: на скотных дворах, в мастерских, на полях. К обеду, перехватив в столовой рагу, Ненашев появился у конторы и долго, с тщанием, мыл в корыте у крыльца сапоги. Возле, с лицами деловыми и хмурыми, толпились люди - женщины, мужчины, старики, старухи: дожидались, когда "сам" закончит мыть тряпкой, намотанной на палку, свою обувь, чтобы потом, согласно очереди, попасть к председателю в кабинет и изложить просьбу: кому приспичило, допустим, получить внеочередной аванс ("в связи со свадьбой дочери"), кому занадобилось отпроситься с работы ("в связи с острой нуждой посетить родственников, проживающих в Алтайском крае"). Один хлопотал о пенсии, второй хотел выписать мясца с колхозного склада за наличный расчет, третьему не терпелось пожаловаться на притеснения бригадира. И так далее, и так далее. На ходу председатель деловых разговоров не признавал, вел их только в кабинете, разрешая всякую просьбу, даже самую пустячную, вежливо и ровно.

    В прихожей, где сидела секретарша Галя, Ненашев снял резиновые сапоги, достал из шкафа легкие туфли, поблекшие, сношенные, наскоро причесался и широко распахнул дверь, обитую черным дерматином.

    Кабинет Ненашева, стоит особо отметить, выдерживал самые современные стандарты. Не у всякого, к примеру, секретаря райкома партии или директора завода были такие хоромы, обставленные дорого и не без вкуса. Огромный письменный стол, изготовленный на мебельной фабрике по спецзаказу (он стоял наискосок в углу), застекленные книжные полки, чешский линолеум праздничной расцветки (зеленые цветы на голубом фоне), телевизор, телефоны на полированной тумбочке, хрустальная люстра. Окна в кабинете широкие и зашторенные до самого пола, строгие обои. Словом, лучшего и желать не надо. Посетитель, переступая ненашевский порог, не то чтобы робел, но подбирался внутренне, был деловит и краток.

    Сидор Иванович быстро разобрался с народом и тотчас же велел позвать Веру Ивановну Клинову из бухгалтерии. Вера Ивановна была румяна, толста и постоянно сердита (а говорят: толстухи добродушны!); сердита она была потому, что жить пыталась по правилам, четко разграничивая добро и зло, но никак не могла уложиться в схему и раздражалась постоянно. У Веры Ивановны была привычка вздыхать так длинно и так горестно, что многим, кто ее не знал казалось, что она вчера или позавчера схоронила кого-то близкого.

    Клинова явилась по вызову немедля, села сбоку председательского стола, зябко повела плечами, закрытыми пуховой шалью, вздохнула конечно. Сидор Иванович привычно огляделся и хотел спросить, отчего дорогая Вера Ивановна грустна сегодня, но не спросил, одумавшись. Толстая женщина избегала смотреть в глаза председателю и отворачивала взор к окошку, за которым ничего выдающегося не происходило. Ненашев слышал стороной, будто Клинова проникнута к нему симпатией личного порядка, и потому слегка ее побаивался - он жил бобылем, было ему шестьдесят лет, мужчиной он, несмотря на возраст, считался видным, но и слыл чудаком хотя бы потому, что с обостренной непримиримостью отвергал всякие намеки на преимущества семьи - ячейки общества.

3

Председатель с доступной осторожностью, мягко, высказался в том духе, что лишен, признаться, абсолютной веры в то, что Гриша с пятое , на десятое излагал вчера ночью. Хотелось бы в этой связи все услышать с самого начала, по порядку - для выработки линии. И вообще...

    Суходолов вздохнул с облегчением и растеребил шевелюру на голове. Тайна, владельцем которой он стал, распирала, - не давала ему покоя, и вдруг по пути в райбанк (ехал туда на колхозном автобусе) бухгалтер начал сомневаться в том, что была пещера в горе Монашке и был пришелец, немогучего сложения человек с пронзительными красными глазами, и что вообще все было. Закралась коварная мысль:

    "А вдруг я больной? Вдруг мне лечиться предпишут!?" Простая эта догадка не давала покоя, как ни странно, до тех пор, пока Ненашев не попросил рассказать о встрече во второй раз и более обстоятельно. Сидор Иванович заметил, что Суходолов плохо помыл сапоги и на линолеуме оставил следы. Заметил и простил такую промашку - исключительно ради важности предстоящей беседы.

    - Выкладывай, Григорий. Сколько их там дрыхнет, говоришь?

    - Человек, может, сто, по моим соображениям. Некогда считать-то было, Сидор Иванович, сам понимаешь.

Глава вторая

1

Было раннее утро, когда бухгалтер колхоза "Промысловик", студент-заочник Гриша Суходолов, невысокого роста парень в нейлоновой синей курточке, резиновых сапогах и простоволосый, сошел с поезда на глухом полустанке.

    Сначала у Гриши было намерение податься через увал в свое село (дела не ждали!), но ведь говорят, пути Господни неисповедимы: иной раз нашими поступками руководят ноги, а не голова. Ноги понесли Суходолова через овраги и валежник, понесли они его по мокрому курумнику на гору, которая на географических картах, даже самых подробных, никак не обозначена, по-местному же гору зовут Монашкой за отдаленное, правда, но сходство с женщиной, застывшей в позе, весьма удрученной.

    В ту самую минуту, когда Суходолов выдавил сапогом на глинистой земле полустанка первый след, он вспомнил о том, что не решена одна загадка детства и ее надобно решить тотчас же, иначе никогда уже не выпадет времени этим заняться.

    На каменном уступчике, тесном и, холодном, путник присел и раскрыл свой чемодан. Поверх книг, тетрадей и бельишка обнаружился кусок сала, завернутый в полотенце вместе с половиной буханки черного хлеба, двумя очищенными луковицами и солью в аптечной бутылочке из-под глазных капель. Явилось желание тотчас же позавтракать на лоне природы, испить водицы из ручейка, посидеть, болтая ногами беззаботно, как в мальчишестве. Гриша начал было раскладывать на газете нехитрую свою снедь, но услышал позади и выше странный звук: казалось, будто некто гигантских размеров, торопясь, пил из бутылки и влага с прерывистым гулом падала в бездонную утробу. Гриша едва не своротил шею, высматривая место, где рождался этот диковинный звук. От каменного приступа, на котором, свесив ноги, сидел теперь Суходолов, вилась дальше едва обозначенная, узкая тропа, она была покрыта свежей травой, это значило, что здесь давным-давно никто не ходил. Да и кому тут ходить-то: на полустанке живет путевой обходчик Селиван Гурьевич со старухой, да глухонемой дядька Зайцев, охотник так себе. Детство свое Гриша Суходолов провел на этом забытом богом полустанке, потом семья перебралась в село Покровское, где была средняя школа.

    Кто-то там, наверху, - опять приложился к бутылке, студент рывком захлопнул чемодан и на карачках пополз в гору, рассыпая щебенку. В кустах загомонились птицы, камни, подпрыгивая, падали вниз, достигали железнодорожных путей, ударялись о рельсы, и железо отзывалось легким стоном. Гриша наконец догадался принять вертикальное положение, ноги его скользили и расползались, он поднимался, цепляясь за колючий ельник и смородинные бодулья, которые легко вылазили из земли вместе с корнями. Сперва Гриша задался целью достичь того места, где рождался подозрительный шум, потом напугался: "А вдруг там - медведь! Или, хуже того, - медведица с выводком?" Бухгалтер остановился в неловкой позе, держась за коряжину, чтобы не поехать назад скорым ходом, и нащупал в кармане перочинный ножик - единственное оружие на данный момент. "Вперед!"

2

В нишке под плитой была теперь не чаша, а отверстие, идеально круглое и довольно широкое ("забраться туда вполне можно!"), будто просверленное механизмом, и в ту дыру стекал ручеек. Вода то бежала свободно, то вдруг, словно подпираемая снизу поршнем, поднималась в белой пене со стоном и всхлипываниями. Гриша присел перед отверстием на корточки, с горем пополам, ломая спички, зажег сигарету, спешно прикидывая, что же, собственно предпринять? Раньше этой дыры не было в помине. Кто-то ее, выходит, провертел. А с какой целью? Гриша лег на живот и свесил голову в отверстие, которое то забирало, то извергало воду. Где-то внизу мерцал серый свет, воздух снизу поднимался сухой, здоровый, без запахов тлена. Бухгалтер, подобно горному козлу, перепрыгивая через валуны, достиг своего чемодана, нашел под книгами две катушки миллиметровой лески, японской, купленной по блату в областном центре, вернулся назад спешно и начал плести из лески шнур, способный выдержать немалый вес. Гриша непреклонно собрался хоть ненадолго проникнуть сквозь дыру - туда, где мерцало. По шнуру чуть чего можно и назад выбраться. Риск есть, конечно, но небольшой, так думалось нашему искателю приключений.

    Леска была сплетена и захлестнута петлей за толстое корневище березы, была надета на всякий случай нейлоновая курточка. Суходолов пригладил зачем-то шевелюру, глянул в последний раз на лазоревое небо, сунул ноги в преисподнюю, спустя мгновение, покачавшись на манер поплавка, исчезла буйная Гришина голова, слегка отдающая рыжиной.

    Сперва было темно, потом - сумеречно, потом немного высветлило.. За шиворот Грише вдруг вылилась вода, он на секунду расслабился, руки заскользили по шнуру, как по стеклу, и начался свободный полет вниз. Летел смельчак сравнительно недолго, упал на четыре конечности, подобно кошке, и ушибся. Но после такой встряски жить и действовать представлялось возможным. Гриша был весь мокрый. Над головой, довольно высоко, опять раздалось знакомое и нестрашное теперь хлюпанье, следом посыпался мелкий дождик, он падал в каменный бассейн, напоминающий размером и формой клумбу в городском сквере. "Так. Значит, это нечто вроде вентиляции, вроде установки по очистке воздуха! - пришел к догадке бухгалтер и отряхнулся, будто щенок, потому что душ попал на него. - Неплохо они тут устроились. А кто устроился? Сразу было замечено, что подземелье выстелено квадратными плитами, испускающими мерклый блеск, а метрах в двадцати от места падения нашего героя тянулась стена, вогнутая на манер подковы, выше стен было темно и неясно. "Подсушиться у них, видать, негде! - с горечью подумал Суходолов, подтягивая штаны. - И костерок не расшурудить - дровишек нет. Чисто живут, язви их в душу!" Страха никакого Гриша почему-то не испытывал.

    Плиты под ногами, на глазок, были произведены из твердого материала, но в то же время казались мягкими. Идти в общем-то было легко, однако ноги слегка волочились и задевали за что-то постоянно, будто на ворсистом ковре.

    Суходолов уже догадался, что без посторонней помощи ему отсюда не выбраться, но мрачные мысли по этому поводу пока - не мучили, все перебарывало пока любопытство, ради которого мы порой бросаемся очертя голову навстречу приключению. В древности люди переплывали океаны на утлых суденышках для того лишь, чтобы увидеть "а что там, за горизонтом?" Горизонт манил и удалялся, но это не останавливало дерзких. В погоне за горизонтом родилось открытие, что Земля наша круглая.

3

Во сне то происходило или не во сне, Гриша после не мог ответить на этот вопрос с - полной уверенностью, у него сложилось убеждение, что был он на некоторое время заключен в некий сосуд с прозрачными стенками: видел все, осознавал все, но двинуться с места не имел возможности, он не однажды пытался встать, но обязательно упирался затылком во что-то мягкое, напоминающее резину, и с маху садился. Какие же события протекали за тот неопределенный отрезок времени, когда сладкая дрема сменялась явью? Позже выяснилось: бухгалтер колхоза "Промысловик" отсутствовал среди живых ровно трое суток (пришлось задним числом оформлять отпуск без содержания и написать в заявлении: "возникла необходимость срочно посетить больную бабушку, проживающую в городе Абакане"). Трое суток Гришу искали колхозники, поднятые по тревоге, в таежных чащобах, и Никита Лямкин пустил слух, будто Суходолова засекли на вокзале областного центра в состоянии сильного опьянения и будто бы колхозный главбух просаживал с темными людьми деньги из артельной кассы. Это все позже прояснилось, а пока же Суходолов был закупорен в сосуде, голодный, конечно, и наблюдал разные события. Он видел, например, как из ниши, над которой загорелся фонарь, бесшумно выкатил горбатый саркофаг, наполненный желтой куделью. Кудель ворочалась, винтилась, будто дым над трубой, и редела, затем расслоилась и стала напоминать срез льда на речке: каждый слой имел свою толщину и свой оттенок. Потом саркофаг укатил за белую дверь, зато появилось существо величиной, пожалуй, этак с годовалого телка и очень похожее на лягушку, черную и пупырчатую, она передвигалась вроде бы на колесах, прикрепленных где-то у нее под пузом. Гриша следил за передвижениями существа с любопытством и без боязни до тех пор, пока оно не подкатило вплотную. Тотчас же откуда-то появились два щупальца с присосками на концах, напоминающие свиные пятачки (они имели по две дырки и шевелились, будто принюхивались), щупальца вонзились рывком прямо в лицо Суходолову, он ощутил, что присоски мокрые и холодные. Хотелось закричать истошно, но в горле завяз ком, удалось выдавить из себя лишь хрипоток, и сознание помутилось. Успелось подумать: "Анализы берет, паразит!"

    Вот еще картина в момент прозрения.

    В подземелье сделалось намного светлей, чем было раньше, рядом и в отдалении, едва касаясь плит, настеленных сплошь, прыгали мохнатые шары чуть больше футбольного мяча, они плавно вздымались и с треском испускали искры. Шары, кажется, были не совсем одинаковые по размерам, в основном ярко-желтые, попадались и рубиновые, еще реже попадались зеленые. Шары рассыпались, подобно ртути, слипались "в массу, пропадали из видимости, падали медленным дождем... Пляска эта являла собой волшебное зрелище, и Суходолов, когда явление прекратилось, обнаружил, что неопределенно долгое время пребывает с широко открытым ртом. "Распахнулся, как сельский дурачок!" - огорчился бухгалтер и заснул опять, сознавая с безысходностью и унынием, что по-прежнему голоден и что никто не собирается здесь его кормить.

    "Ну, вот и все!" - Григорий Суходолов облегченно вздохнул и почесал затылок. - Кончилась моя каторга!"

    В лицо набегал ветерок с таежными ароматами. Пахло прелым листом, хвоей, теплой глиной. "Наверху хорошая погода, - рассеянно подумал пленник. - Пихта сильный аромат дает". Знакомо всхлипывала вода, закачиваемая сквозь круглое отверстие в куполе пещеры, шуршал песок, стекающий откуда-то из черной высоты. "Почему же я решил, что они меня отпускают? Да, ветер! Раньше ведь я сидел вроде бы под колпаком". Для начала Гриша обстоятельно оделся, натянул сапоги (одежка - была абсолютно сухая, но мятая) и пошел искать живую душу. ^Сперва пусть пожрать дадут, голодно ить, спасу нет!"