Имперский рубеж

Ерпылев Андрей Юрьевич

В этой России не было большевиков и Великой Отечественной, не было перестройки и краха экономики. Однако на рубеже тысячелетий эта Российская империя тоже вела войну в горах Афганистана – странную, неясную по своим целям, кровопролитную и бесконечную. На этой войне также умирали русские офицеры и умелые солдаты, хорошие товарищи, балагуры и романтики. Туда, на имперский рубеж России, по своей воле оставив блистательный Санкт-Петербург, переводится из Гвардии поручик Александр Бежецкий. Ему предстоит оказаться в самом водовороте событий, порожденных Большой игрой могучих империалистических держав.

Пролог

Пуля громко щелкнула по валуну, осыпав Александра колючей каменной крошкой, и с хриплым жужжанием ушла куда-то вверх. Только после этого донесся гулкий винтовочный выстрел. Дремоту как рукой сняло.

«Бур»? – подумал Бежецкий, смахивая с приклада автомата бритвенно-острые осколки. – Нет, по звуку не походит. Скорее всего, трехлинейка снайперская. Может, даже наша…»

– Зашевелились голубчики, – проворчал Таманцев, невидимый Александру. – Даже часок вздремнуть не дали…

– А тебе бы только дрыхнуть, – раздалось с позиции, устроенной чуть дальше. – Не боись: если наши не прилетят – надремлешься вдоволь. С дыркой в башке.

– Отставить, – подал голос капитан Михайлов из своего «блиндажа»: даже раненный, он не переставал следить за дисциплиной своего разношерстного воинства. – Запрещаю паникерские разговоры.

Часть первая

Зеленый росток

1

аше здоровье, корнет!

– Ваше здоровье, поручик!

– И все-таки это свинство, господа, что из всей нашей компании в гвардию определены лишь двое.

– Что же ты хотел, Сальский, – гвардия не резиновая.

– И все равно… Давайте выпьем, господа, за наших счастливчиков. За тебя, Саша! За тебя, Володя!

2

Все последующие месяцы, до возвращения в столицу «на зимние квартиры», Саша провел как во сне…

Нет, четверка его титулованных улан, конечно, ошиблась в расчетах – про службу юный офицер не забывал, не позволяя себе уйти в грезы с головой, но… Марш-броски стали почему-то менее выматывающими, строевые упражнения уже не походили на дрессировку, а стрельбище – на бой в кольце врага. И на прикроватном столике труды великих полководцев прежних эпох почему-то уступили место романам и толстым томикам стихов. А уж в субботние и воскресные дни, если не было дежурства по полку или каких-нибудь других неотложных служебных дел, корнет, когда на пару с Вельяминовым, а когда – и один, загадочным образом исчезал…

О, что это было за лето! Казалось, сама природа благоволила влюбленным. Сырое и ненастное вначале, оно будто спохватилось после того памятного бала и радовало теплом и ярким солнышком аж до самого яблочного Спаса, позволяя двум голубкам бродить по прозрачным березовым рощам, сидеть на бережку заросшего камышом и кувшинками пруда в потайном уголке имения, слушать кукушку перед мимолетной летней грозой… Как жаль, что такая идиллия обречена непреложными законами жизни на завершение.

И расставались Саша и Настя на излете лета, словно навек – столько слез было пролито девушкой. Да и суровый ее кавалер все больше поглядывал куда-то вверх, а глаза у него подозрительно блестели. И не верилось, что встреча ждет их уже совсем скоро – не успеет Нева подернуться льдом, а ее гранитные набережные – укрыться снежком…

Недели не прошло с расставания, а на почту, доселе почитаемую «новым Бонапартом» чем-то ненужным, Бежецкий зачастил с регулярностью метронома по три раза в день. Те депеши, что он относил туда – не доверять же любопытным полковым писарям, настолько виртуозно, по слухам, владеющим техникой перлюстрации, что и комар носа не подточит, – никто и никогда не видел. А вот ответные – сослуживцы несколько раз завозили ему с оказией. И потом клялись и божились в узком кругу, что письма те в изящных конвертиках, подписанных легкой, по всему видно, девичьей рукой, пахли фиалками.

3

– Извините, я не могу уделить вам много времени. Давайте сразу перейдем к делу…

Михаил Семенович Раушенбах был подчеркнуто сух и деловит. Саша даже не ожидал, что он вот так примет его и согласится переговорить, собирался вылавливать его на подходе к особняку на Торговой или у банка «Петрокредит», в числе пайщиков которого (а по слухам – владельцем) барон состоял. И, разумеется, не питал иллюзий в том, что господин Головнин поведал удачливому соискателю руки его дочери о неудачливом.

Бежецкий никогда доселе банкира не видел и знал о нем лишь со слов Насти, любившей со смехом рассказать о часто бывавших у них в гостях персонах. И фигурировавшего среди прочих особ барона юноша представлял себе лысым толстяком в мутном пенсне либо, наоборот, тощим и длинным, словно жердь. Вероятно, сыграли свою роль стереотипы, вычитанные из книг либо виденные в кино, потому что с реальным Раушенбахом его фантазии не имели ничего общего.

Банкир оказался человеком чуть выше среднего роста, подтянутым, спортивным, обладающим безупречной шевелюрой и, по-видимому, отличным зрением. Судя по выправке, господину этому, выглядевшему моложе своих лет (хотя молодому человеку, едва перевалившему на третий десяток, сорокалетний мужчина все равно казался стариком), в молодости довелось послужить, а лицо его было скорее благообразным, чем отталкивающим.

Ожидавший чего-то другого, юноша молчал, не в состоянии собраться с мыслями, и барон пришел ему на помощь:

4

Саша медленно брел по набережной Москвы-реки, с любопытством озирая раскинувшуюся вокруг Первопрестольную. В Москве он, конечно, бывал, но все это было так давно… Теперь же, в свой первый самостоятельный визит во вторую столицу Империи, все ему виделось другим. Может быть, потому, что он был уже не тем восторженным подростком, как раньше?

Против ожиданий, дорога «на войну» оказалась не столь простой, как он ожидал, – мало того, что путь в Афганистан лежал странным зигзагом – через Москву и далекий Ашгабат, – нестыковки начались буквально сразу… Кто бы мог подумать, что транспортно-пассажирские рейсы в Туркестан настолько редки и к тому же зависят от каких-то загадочных «прибытий груза». А он-то, после всех бюрократических проволочек и треволнений прощания с близкими, думал, что все трудности уже позади, собирался к вечеру уже представиться новому командиру…

Но худа без добра не бывает, и образовавшееся до отлета «окно» юный поручик (перевод в армию автоматически повысил его в чине) решил посвятить изучению Москвы. Тем более что спонтанное решение поехать к черту на кулички, сперва принятое по единственной причине – как более разумная и пристойная альтернатива пуле в висок, – по зрелом размышлении обросло иными доводами и резонами.

Нет, Александр по-прежнему был уверен, что вражеская пуля или клинок его не минует, и уже в первом бою, покрыв себя славой, он падет смертью храбрых. А та, для кого и предназначалось все это, узнав о безвременной смерти поручика, смахнет слезу. Но… К примеру, тот же Лермонтов. Да, он тоже погиб, правда, не в бою, а на дуэли, но не в этом дело. Он прославил себя навеки.

Поэтому еще в Санкт-Петербурге, в магазине «Мюр и Мерилиз» была приобретена толстая тетрадь в прочном клеенчатом переплете, которой предстояло стать дневником нового первопроходца. И зародыш этого дневника, призванного обессмертить имя Бежецкого, уже имел место! Целых три страницы красивым убористым почерком! Дальше дело пока не пошло – не будешь же посвящать потомков в бюрократические тонкости перевода из гвардии в армию, заставлять их читать подробности о пересчете жалованья, выправке дорожного литера, пошиве мундира… Это мелко и недостойно Истории. А возвышенного, увы, пока было маловато.

5

Наконец-то Александр смог лечь и вытянуть гудящие ноги. Наверняка это был самый долгий день из тех, что он мог припомнить. Даже знаменитое «физическое испытание», входящее в выпускной «джентльменский набор» его родного училища, не могло затмить той беготни, что свалилась на него сегодня. А еще говорят, что жизнь на Востоке спокойна и размеренна.

Спать он пока не собирался – еще требовалось помыться, привести себя в порядок после дороги, заправить постель относительно свежим бельем, полученным вместе с ключом от комнаты в двухкомнатном «номере» (вторая была кем-то занята)… Да и не шел сон, наоборот, в глазах мелькали яркие, словно на киноэкране, картинки пролетевшего дня…

– Сожалею, поручик! – развел руками Иннокентий Порфирьевич, лишь только они оказались за воротами Кабульского аэропорта – павильона еще более убогого, чем в Ашгабате, и, судя по всему, вообще не рассчитанного на длительное пребывание европейцев. – Рад бы вас подбросить до штаба, но госпиталь в другой стороне, а водитель только что сообщил, что там меня ждут не дождутся – с гор привезли партию раненых и некоторые, боюсь, не дотерпят до моего прибытия, даже если я буду поспешать изо всех сил. Правда, если вы не возражаете прокатиться со мной до госпиталя… Но предупреждаю – это дело долгое. Пробки и все такое…

– Пробки? – удивился Бежецкий, пребывающий еще в состоянии легкой прострации после тех поистине акробатических пируэтов, что выделывал пилот, заходя на посадку. И, главное, не от пустого лихачества: как объяснили Саше попутчики – в последнее время участились обстрелы самолетов и вертолетов, чаще всего, конечно, из стрелкового оружия, не приносящего особенного урона, но несколько раз по «воздушным целям» били из зенитных комплексов. Четыре раза успешно… Не для пилотов и пассажиров, конечно.

Зато в аэропорту не оказалось ни паспортного, ни таможенного контроля, что немало удивило Бежецкого, не ожидавшего подобной безалаберности от столицы иного государства, пусть не такого мощного, как Россия, но тем не менее… Хотя, может быть, кого-нибудь и проверяли, но полковник Седых, сунув что-то в руку сразу же заулыбавшемуся во все тридцать два зуба смуглому усатому военному в мышиного цвета мундире с огромными звездами на погонах (ей-богу, встреть его где-нибудь на улице, Саша принял бы его за главнокомандующего афганской армией – фельдмаршала или даже генералиссимуса), провел поручика и господина Калистратова, оказавшегося главой российской миссии Красного Креста, без задержки. «Генералиссимус», кстати, оказался всего лишь «маджором» – майором афганской пограничной службы.