Золотой империал

Ерпылев Андрей

Удивительная золотая монета, без сомнения царской чеканки, попадает к капитану милиции Александрову. Все вроде бы на месте: и двуглавый орел с регалиями, и подпись, да только Николай II на себя не похож, и год на монете... 1994-й! Что это, подделка или... Поверить в то, что в руках у него монета из иного мира, капитану помогает... жандармский ротмистр Чебриков, попавший в кажущееся ему диким «государство рабочих и крестьян» вслед за опасным преступником, которого он пытается обезвредить.

Но как найти обратную дорогу, как преодолеть границу между мирами, порой призрачную, а иногда совершенно непроходимую?

Часть первая

ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА МЕТАЛЛ

1

— Лежать! Руки за голову! Ноги врозь! Шире! Лежать, с..., я сказал!..

Ну омоновцы, как и всегда, сработали четко. Вот что значит профессионалы. Две обнаженные мужские фигуры распластались на грязном полу небольшой прокуренной комнаты. Бандюки, по всему видно, попались бывалые — даже не пытаются сопротивляться, лежат смирно, заложив сцепленные руки за голову и как можно шире расставив ноги (хотя, что там можно спрятать — в чем мать родила оба!). Рослые парни в серо-пятнистых комбинезонах и черных, носящих в молодежной среде весьма уничижительное название шапочках-масках на головах застыли над ними, уткнув автоматные стволы в голые спины. У дальней стены, на разворошенной тахте тихо воет, зажав рот руками, растрепанная молодая женщина, тоже, кстати, неглиже.

Так, теперь наша очередь.

Александров выходит из-за обтянутой камуфляжем шкафоподобной спины вперед, протягивая куда-то в пространство раскрытую всемогущую книжицу:

— Старший оперуполномоченный капитан Александров, отдел по борьбе с организованной преступностью Хоревского УВД. Кто хозяин квартиры?..

2

Петр Андреевич сидел, протянув руки к огню, возле некого подобия очага, сооруженного им из какого-то старого ржавья, найденного неподалеку, так, чтобы огня не было видно снаружи. Толку от очага было мало — ночь сегодня выдалась морозная...

Этот полуразрушенный дом на одной из окраинных улиц городка отыскался далеко не сразу. До того как наткнуться на почти роскошное убежище, Чебрикову несколько ночей пришлось провести, ежеминутно рискуя нарваться на местных блюстителей закона, в каких-то подъездах, практически неосвещенных, холодных, со стенами, изрисованными странного содержания граффити и псевдоматематическими формулами типа «ХУ...», к тому же весьма дурно пахнущих, если не сказать больше... — Более того, пару раз он вообще ночевал в лесу, забравшись на дерево! Какая-то дикая смесь Майн Рида и Луи Буссенара пополам с Фенимором Купером! Однако если здесь такие подъезды, то кто может гарантировать, что по лесу, подступающему чуть ли не к самому городу, не шастают стаи голодных волков, жаждущих крови несчастного путника?..

Ротмистр Чебриков, несмотря на глухую тоску, уже привычную, улыбнулся, представив себе стаю голодных облезлых волков, приплясывающих в нетерпении под деревом, на котором держится из последних сил замерзающий путешественник. Подобную картинку — гравюру Постава Доре к старинному изданию «Приключений барона Мюнхгаузена» — он разглядывал лет этак в пять или шесть, сидя на коленях дедушки Алексея Львовича...

Улыбайся не улыбайся, тоскуй не тоскуй, а положение, в котором граф нежданно-негаданно очутился, оптимистических чувств не вызывало. Более того, было оно до безобразия запутанным и фантастически неправдоподобным. То есть, конечно, наоборот, было оно кошмарно правдоподобным, но совершенно фантастическим...

Только представьте себе на мгновение: сыщик, преследуя по пятам отпетого бандита, попадает через таинственный подземный ход (прямо какие-то «Парижские тайны» Эжена Сю получаются!) в совершенно иной, незнакомый мир... Фантастика скажете? А что же еще? Конечно, фантастика! Однако проза жизни в этом сказочном происшествии заключается в том, что неосторожный сыщик и преступника не поймал, и сам вернуться к себе домой оказался не в состоянии... Вот тебе и фантастика: Герберт Уэллс, Жюль Берн и Конан Доил — все в одном переплете!

3

Оставив машину у Жоркиного дома, Александров не торопясь брел домой, подняв воротник своего далеко не нового да к тому же продуваемого всеми ветрами пальто. Шел уже второй час ночи. К полуночи прояснило, и морозец, хотя и мартовский, набирал силу. Николай, пробираемый холодом до костей, оценивал на глазок, до какой отметки упал столбик термометра и вынужденно вспоминал слышанную еще от деда пословицу: «Пришел марток, надевай двое порток». Пресловутые вторые портки, старенькие тренировочные брюки под костюмом наличествовали, но даже иллюзии тепла из-за своего, явно синтетического, происхождения не создавали. Снежная слякоть за день расквашенная колесами автомобилей, ночью смерзлась и стеклянно лопалась под ногами, шаги и звонкий хруст льда отдавались эхом от стен окружавших домов, в которых только кое-где светились окна. Негустые водочные пары, совершенно не согревая, на холоде быстро выветрились из головы, уступая место трезвым мыслям.

Когда сдерживать натиск двух демонстративно заскучавших девиц стало практически невозможно, пришлось прервать захватывающую беседу и заняться их, томящихся без дела, увеселением. Обрадованные появлением мужчин в поле зрения Валюшка с Танечкой с готовностью взяли на себя роль хозяек и споро накрыли на стол. Таня, симпатичная студентка Хоревского энергетического техникума, которую Николай давеча столь резко пугнул, дулась недолго и спустя пару минут уже пила на брудершафт с обидчиком из разнокалиберных рюмок бесхозяйственного Конькевича...

Однако вечеринка как-то не складывалась, ибо оба кавалера никак не могли отвлечься от животрепещущей темы. Николай с Жоркой немного, для порядка, выпили с девицами, слегка потанцевали, а затем галантно, но непреклонно, не оставляя никаких надежд на продолжение вечера в иной, более интимной обстановке, проводили их, немного разочарованных, по домам, благо недалеко, и долго еще сидели, непрерывно куря и разложив монеты и каталоги на столе прямо между неубранными закусками.

По словам Жорки, покойный Ефим Абрамович Пасечник, тоже давний знакомец капитана Александрова, правда, не такой добрый, позвонил ему как-то на работу и попросил срочно зайти. Дома он без обиняков показал коллекционеру эту самую загадочную монету и попросил ее определить. Жорка, естественно, с ходу этого сделать не смог и, высказав уже известные Александрову соображения, заявил, что должен тщательно исследовать непонятный экземпляр дома. Прижимистый старик не отказал, но потребовал денежный залог, и Конькевич скрепя сердце выложил всю только что полученную зарплату и квартальную премию. Это, конечно, раза в два превышало стоимость реальной царской десятки на черном рынке, но интерес пересилил.

Как раз в тот день, когда подошел срок возврата монеты, Жорка случайно услышал в курилке, что Пасечника ограбили и убили. Деньги, как говорится, гик-нулись, что само по себе было довольно прискорбно, однако монета перешла в полное Жоркино распоряжение. Естественно, в тот момент нумизмат в душе Конькевича уступил место обманутому трудяге, и так не бесящемуся с жиру, но вернуть свое без помощи потусторонних сил не представлялось никакой возможности, и мало-помалу он успокоился, философски смирившись с очередным пинком судьбы.

4

Князь каким-то шестым чувством почувствовал чужое присутствие за спиной.

Он еще не понял, кто именно за ним идет, профессионально или нет пасет, представляет ли угрозу вообще, но сразу интуитивно начал отрабатывать хвост и уже через несколько минут точно знал, что двое преследователей — настоящие дилетанты, никакие не филеры, а совсем даже наоборот... Они не следили за ним, то есть не производили, говоря на профессиональном жаргоне топтунов, наружного наблюдения, а попросту ломились нагло и тупо, скорее всего стремясь загнать куда-то, где ждет засада из таких же тупиц, и «опустить», по привычке дворовой шпаны, неумностью и жестокостью своей одинаковой во всех мирах и временах.

Князь скупо улыбнулся. Если бы эта парочка, висящая у него на хвосте, знала, в какой именно карамболь влипает...

Но, как ни крути, просвещение придурков никогда не входило в число его любимых занятий, а альтруизмом он, увы, не страдал вообще. Как и приступами жалости.

5

Какое-то царство серого цвета... Редкие автомобили невзрачной расцветки, ковыляющие по дрянной мостовой — старомодные, заставляющие вспомнить о золотых семидесятых; малолюдные днем улицы, оживающие только два раза в сутки: утром около восьми и вечером около шести. В эти часы их заполняют огромные толпы серых, однообразно одетых людей. Поутру людской поток понуро бредущих словно на эшафот одинаковых, как близнецы, жителей стремится в одну сторону, туда, где за невысокими кирпичными стенами с колючей проволокой поверху скрываются заводы (прошагав однажды в общем потоке до того места, где толпа вливалась в одноэтажный домик со стеклянными дверями, прилепившийся к кирпичному забору, Петр Андреевич разглядел лаконичную вывеску под стеклом: «Ремонтный завод, г. Хоревск»), вечером, заметно повеселев, — обратно домой... Все как в запрещенных на территории Империи книгах англичанина Оруэлла, читанных еще во время учебы, по специальному допуску. Город всеобщего счастья...

Черт, что же это за край такой? Слава богу, люди вроде бы одеты так же, как и в России, не выделяешься на их фоне... Ерунда, это ведь и есть Россия, вот только какая?

Городок, конечно, еще более съежился, стал как-то ниже, грязнее, неухоженнее, что ли, если можно так выразиться. Но вот электростанция — на прежнем месте, даже труб у нее столько же. Нонсенс. Больше — никакого сходства!

Где многоэтажные дома новостроек? Где вычурные, «Алексеевский ренессанс», особнячки нуворишей, фарфоровых и мучных королей, занимавшие целый квартал? Где наконец монументальное, позапрошлого века, здание городского Дворянского собрания — первая достопримечательность Хоревска? Где на центральной площади перед Городской думой памятник благодетелю города Алексею Второму, при котором он и расцвел?

Там и Думы-то нет... Только какое-то невзрачное трехэтажное зданьице с фасадом, украшенным огромным мозаичным портретом лысоватого лобастого мужчины с плутовским прищуром и интеллигентной бородкой а-ля Чехов, выдержанным в красно-багряных тонах. А еще-громадный, метров десять высотой, серый бетонный памятник той же вроде бы личности на кирпичном пьедестале, выполненном в виде длинной трибуны. И всюду эти выцветшие и ярко-красные флаги разной степени ветхости: где с синей полосой по древку, где просто красные с золотистой эмблемой вверху... Серое и красное...

Часть вторая

ИСКУССТВО ПРОГРЫЗАТЬ ДЫРКИ

15

Секущий лицо мириадами колючих снежинок ветер заставлял продавливать его ощутимую плотность всем телом, нагнувшись вперед, словно за плечами тянулись сани с громоздкой поклажей. Глаза открыть никак не удавалось: высекая слезы, плотный, насыщенный ледяными кристаллами поток воздуха заставлял их тут же зажмуривать. Шаг, еще один, еще...

Двадцатый примерно раз переставив ноги, Николай опомнился: до снежной линзы было всего каких-нибудь три-четыре шага, а вовсе не два десятка. Преодолев воздушный напор, капитан повернулся к ветру спиной, сразу ощутив, как легче стало дышать, и с трудом разлепил обледеневшие ресницы.

Судя по тому, что он видел перед тем как зажмурить глаза, делая шаг в снежный конус, кругом должно было простираться море высоченного камыша, несколько поредевшего от зимних ветров и посягательств рыбаков, но все равно непроходимого. Однако на деле ничего подобного не обнаруживалось.

Кругом, насколько позволял рассмотреть несомый шквалистым ветром снег, расстилалась белая равнина, поросшая какими-то чахлыми кустиками, вдали упиравшаяся в темную стену леса, а в подветренную сторону немного понижавшаяся, исчезая в белом мареве. Никакого камыша, никакого водохранилища!

Самое же страшное, что в зоне видимости не наблюдалось также и никого из спутников!

16

— Дамы и господа! Наш самолет, следующий рейсом Екатеринбург — Париж, совершил посадку в аэропорту города Варшава.

Воздушный лайнер, завершив рулежку, остановился. Бортпроводницы, как обычно дежурно, одними губами улыбаясь пассажирам, снуют по проходам между креслами, собирая в свои тележки стаканчики из-под напитков, помогая особенно неуклюжим индивидуумам расстегнуть хитрые пряжки ремней, поднимая спинки сидений, — словом, завершая рутинный рейс.

Ротмистр потянулся всем телом, затекшим за четыре часа полета и, приподнявшись, достал с полки над креслом свою сумку, попутно подав вещи двум своим очаровательным попутчицам. Пока самолет будет проходить дозаправку, можно будет прогуляться по аэровокзалу, купить прессу (например, свежий выпуск «Столичного пересмешника»), перекусить в местном ресторане «Круль Жигмонт III» (между прочим, весьма приличном — проверено), чем-нибудь отличным от дежурного меню «Ермак-Аэро»... Короче говоря, убить сорок пять минут свободного времени.

Пройдя по слегка изогнутому стеклянному посадочному коридору в здание аэропорта, Чебриков спустился на этаж ниже и привычно направился к выходу в зал ожидания.

— Пшепрашем, пан...

17

Утро выдалось солнечным, и о вчерашней непогоде напоминали только наметенные за ночь сугробы чистейшего снега, которые весело разгребали высыпавшие на улицу горожане, приветливо улыбающиеся встречным незнакомцам.

Разбудив поутру спутников, накормив, напоив и даже слегка опохмелив, Берестов вывел их на прогулку, точнее, пешую экскурсию по городу. Кормили и поили, естественно, фрау Штайнбек с дочерьми, но Сергей Владимирович принимал в этом процессе самое деятельное участие, отдавая направо и налево ценные указания, на которые, впрочем, почти не обращалось внимания.

Старик, переодевшийся в местный костюм — нечто вроде короткой дубленки, узкие клетчатые брюки, заправленные в низкие сапоги с широкими голенищами и слегка загнутыми носами и, главное, настоящую тирольскую шляпу с петушиным пером, — разительно переменился, став как две капли воды похожим на встречных бюргеров.

По тому, как раскланивались с герром Беррестоффом немцы, встреченные на узеньких улочках городка, чувствовалось, что он здесь не только не чужак, но свой и весьма притом уважаемый человек. При встрече с некоторыми из аборигенов Сергей Владимирович только слегка приподнимал свой экзотический головной убор, с другими — останавливался перекинуться парой-другой фраз на трескучем местном диалекте, а с двумя-тремя — обменялся крепким рукопожатием и скупым мужским объятием, словно с добрыми друзьями.

— Вы, я вижу, тут весьма популярны! — с улыбкой заявил Чебриков, после того как Берестову с трудом удалось отбиться от парочки приятелей, пытавшихся затащить его со спутниками в подвальчик с красноречивой вывеской над дверью.

18

Холмистая степь, раскинувшаяся вокруг под раскаленным белесым небом, напоминала хорошо прогретый духовой шкаф, готовый принять в свое стерильное нутро очередную порцию будущей выпечки. Солнце маленьким злым кружочком пылало где-то над головой, отбрасывая на жесткую буро-рыжую траву, больше похожую на щетину сапожной щетки, чем на растительность, короткие черно-синие тени.

— А что! Природа как природа... Обычные предгорья, — бодро заявил на немой вопрос спутников Берестов. — Вы скидывайте одежку-то теплую: до следующего перехода она не понадобится.

— А что так жарко? — Жорка, «разнагишавшийся», по выражению Владимирыча, чуть ли не до трусов, вытирал ладошкой пот, обильно струящийся по лицу. — Как в Африке...

— Бывал, что ли, в Африке-то?

Николай хмуро сворачивал свою куртку в тугой рулон на манер солдатской скатки — тылового обоза, чтобы сложить туда ненужную одежду, не предвиделось, поэтому нужно было сделать ношу как можно более удобной. Рядом ту же операцию с Валиным пальтецом выполнял Чебриков, уже справившийся со своим одеянием, оказавшимся удивительно компактным. Спину ротмистра, обтянутую тонким черным свитером-водолазкой, пересекали многочисленные ремни специальной сбруи, закреплявшие кроме кобуры массу всевозможных вещиц малопонятного назначения.

19

Задерживаться здесь надолго не хотелось совершенно.

В этом краю, судя по всему, царила даже не полярная, а вечная ночь и к тому же страшный холод. Конечно, солнце здесь всходило и садилось, как обычно, но из-за плотного облачного покрова до земли пробивались лишь жалкие крохи света, позволявшего судить только о времени суток — не более. Полдень здесь напоминал поздние зимние сумерки, а ночью, которая царила больше двадцати часов, вообще не было видно ни зги.

Жуткий ветер гнал по обледенелым и вылизанным до блеска, очень похожим на катки слегка всхолмленным равнинам жидкие лоскутья поземки, а из низко, чуть ли не над головой, нависших грифельно-темных туч не выпадало ни снежинки. Унылый пейзаж оживляли только хилые кустики, кое-где видневшиеся над плотным и, казалось, шершавым, словно асфальт, настом.

— Куда-то не туда нас занесло! — сообщил упавшим голосом приунывшим спутникам главный «миропро-ходец» Берестов, повернувшись к ветру спиной и озабоченно сверяясь с картой, которую, несмотря на предосторожности, все равно злобно рвало из рук.

Как назло, следующий переход находился где-то у подножия неразличимых в полуденных сумерках гор, более чем в трех десятках километров отсюда, судя по первому впечатлению, грозящих превратиться в три сотни, если не тысячи...