Собрание сочинений. В 4-х т. Т.3. Грабители морей. Парии человечества. Питкернское преступление

Жаколио Луи

В третий том Собрания сочинений Луи Жаколио входят роман «Грабители морей» и очерки «Питкернское преступление» и «Парии человечества».

Иллюстрации Г. Кателли.

Грабители морей

ПРЕДИСЛОВИЕ

к первому переводу на русский язык

ФАБУЛА «ГРАБИТЕЛЕЙ МОРЕЙ», КАК, ВПРОЧЕМ, и других романов Луи Жаколио, основана на исторически достоверных фактах.

Это — история одного пиратского общества, образовавшегося в Лондоне в конце XVIII века, когда брожение умов, вызванное Великой французской революцией, распространилось по всей Европе рядом войн, закончившихся потом наполеоновской эпопеей.

Пользуясь всеобщей смутой и благодаря недюжинным способностям своих вождей, это преступное общество разрослось в могучую организацию, объединявшую разбойников всех стран; оно располагало собственной армией, имело свой флот, которые не только производили нападения на мирных купцов, но отваживались вступать в бой и с регулярными войсками.

Разбойники наводили ужас на всех; паника увеличивалась еще более благодаря таинственности, которая скрывала все пиратские дела, — для большей безопасности злодеи истребляли всех до единого свидетелей своих кровавых дел. Европейские правительства должны были приложить немало усилий, чтобы справиться с неуловимым грозным врагом и раскрыть эту преступную организацию.

Когда наконец маска была сброшена, все с изумлением узнали, что преступники имели в Лондоне сообщников во всех классах общества; судебный процесс 1828 года выявил, что в сговоре с ними был замешан даже один адмирал, английский лорд. Дерзость разбойников доходила до того, что, пользуясь внутренними раздорами, происходившими в Швеции, они задумали посадить одного из своих сообщников на шведский престол. Дерзкая попытка, однако, не удалась; шведы призвали на престол наполеоновского маршала Бернадота, родоначальника ныне царствующей в Швеции династии.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пираты Мальстрема

I

СОЛНЦЕ В ВИДЕ БАГРОВОГО ШАРА САДИЛОСЬ за мыс Нордкап, огненным светом своим озаряя и как бы даже воспламеняя высокие ледники Гренландии и равнины Лапландии. Дул штормовой северный ветер; высокие, сердитые волны Ледовитого океана разбивались о бесчисленные островки и подводные скалы, окружающие северную оконечность Скандинавии и образующие вокруг земли как бы пояс из пены, преграждающий к ней всякий доступ. Невозможно было разглядеть ни одного пригодного для прохода местечка среди этих бурлящих и клокочущих масс воды, налетавших со всех сторон, сталкивавшихся друг с дружкой в водовороте между скалами и то низвергавшихся вниз, образуя черные бездны, то, подобно смерчам, вздымавшихся вверх до самого неба. Разве только прибрежный рыбак, знакомый со всеми местными входами и выходами, решился бы, застигнутый бурей, пройти, спасаясь от нее, через эти опасные лабиринты.

А между тем в сумерках догорающего дня можно было разглядеть здесь какой-то корабль, — судя по оснастке, бриг, и, по-видимому, из Ботнического залива, — делавший неимоверные усилия, чтобы выйти в море, одолеть ветер и волны, толкавшие его прямо к скалам. Корабль маневрировал прекрасно — было видно, что его ведет опытный капитан, следовательно, не небрежностью командира объяснялось то, что судно попало в такое опасное положение. Вернее всего, его загнал сюда непредвиденный шквал, вдруг подхвативший и понесший корабль на эту грозную линию утесов, предательски скрытую под широким плащом седой пены.

Трудна, не под силу была кораблю эта борьба с разыгравшимися стихиями. Волны бросали его из стороны в сторону, как ореховую скорлупу. Вода переливалась через всю палубу от одного конца до другого, и люди хватались за веревки, за что попало, чтобы не быть унесенными в море. Команда из шестидесяти или около того матросов выбивалась из сил.

На мостике, держась за перила, стояли двое мужчин и с тревогой наблюдали за погодой и маневрами корабля.

II

ВО ВРЕМЯ ЭТИХ НОЧНЫХ НАПАДЕНИЙ «Ральф» обыкновенно терял очень немного людей, но в конце концов команда его все-таки значительно уменьшилась бы числом, если бы капитан Ингольф не пополнял постоянно ее ряды. Экипаж брига составляли, кроме капитана, его помощник Альтеншид, которого для краткости чаще звали просто Альтенсом, четыре лейтенанта: Лутвиг, Ян, Эриксон и Билл, причем последним двоим было всего по двадцать лет, шесть старших матросов с боцманом, восемь вахмистров и шестьдесят простых матросов. Был еще бухгалтер, несчастный писец Джон Олдхэм, англичанин, которого Ингольф держал для ведения счетов, чтобы избавить себя от упреков в неправильном разделе добычи. Этот Олдхэм служил прежде писцом у провинциального нотариуса, но в один прекрасный день пираты похитили его из конторы, находившейся в какой-то английской прибрежной деревушке. Почтенный Олдхэм объявил, что не признает ни за что законности своего положения и если будет работать, то только по принуждению. Для того же, чтобы пираты не приобрели над ним прав, предусмотренных и до сих пор не отмененных XXXVIII статусом Этельреда Первого, английского короля из саксонской династии, носящим название

De servitudine hominis

, Олдхэм требовал, чтобы его подводили к конторке в сопровождении двух солдат с примкнутыми штыками. Каждый день, приступая к составлению счетов, он начинал с письменного формального протеста против насилия, которому его подвергали вопреки всем Божеским и человеческим законам и в нарушение Хабеас Корпус акта.

[2]

Этот протест он вручал солдату для передачи капитану Ингольфу и лишь после того приступал к ведению бухгалтерии. Дело свое он исполнял хорошо, предполагая, однако, что находится на шведском крейсере, а не на пиратском судне.

Когда Ингольф терял трех или четырех матросов из своей команды, он вылавливал из воды соответствующее число бросившихся в нее неприятельских моряков и предлагал им на выбор смерть или службу на «Ральфе». Не было еще ни одного примера, чтобы предпочтена была смерть, а через три месяца новые рекруты превращались в заправских пиратов, готовых для своего капитана на все.

Даже почтеннейший Олдхэм, помимо ежедневного слабого протеста, аккуратно заносимого в книги, в конце концов свыкся со своей жизнью на «Ральфе», которая к тому же обогащала его и избавляла от вечных супружеских сцен, которые там, в Англии, устраивала своему мужу изо дня в день в течение двадцатилетнего сожительства почтенная миссис Олдхэм, обладавшая, впрочем, по словам мистера Олдхэма, ангельским характером.

— О, она очень добра, — говорил мистер Олдхэм, — но подумайте только: на двадцать два шиллинга в неделю прокормить, одеть и обуть одиннадцать человек детей!.. Ведь это, согласитесь, чей угодно характер испортит.

III

НАСТАЛА НОЧЬ.

Океан еще грозно шумел, но волны вздымались тише и уже не так круто, что предвещало близкое успокоение. Из-за дождя ветер быстро переменился на северо-западный, подул со стороны штирборта, и «Ральф» легко огибал линию скал, составлявших мили на три или четыре продолжение Розольфского мыса. Эти скалы вместе с берегом образовали глубокую бухту, где волны, гонимые к земле напором ветра, казалось, совсем обессиливали, потому что возле отвесной стены утесов в глубине бухты не было заметно клокочущей белой пены прибоя.

Заметив это, Ингольф призадумался, так как причина подобного явления не была для него вполне ясна. Он не понимал, каким образом волны, с силой налетая на берег под порывами ветра, могли ударяться о скалы, не образуя обычного прибоя.

Ингольф взял ночную подзорную трубу и стал смотреть в нее, но не разглядел ничего, кроме черной линии воды, почти сливавшейся с темным гранитом утесов.

IV

ИНГОЛЬФ ПОЖАЛ ПЛЕЧАМИ. ЕМУ ТЕПЕРЬ БЫЛО не до того, чтобы заводить спор о подобных вещах. «Ральф» чрезвычайно быстро примчался в глубину бухты, так как в этом месте течение было необыкновенно сильно. В следующие немногие секунды должна была решиться участь корабля. Что с ним будет? Налетит ли он на утесы или понесется дальше по течению, продолжая вращаться в гибельной воронке? В первом случае развязка наступила бы через две минуты, во втором — корабль достиг бы оси водоворота, лишь описав с ним вместе пять или шесть концентрических кругов с постепенно уменьшающимся диаметром.

Несмотря на уверенность, выказанную Ингольфом, матросы чувствовали, что к ним возвращается прежний страх. Взоры всех были устремлены на полукруг черных блестящих скал, окружавших внутреннюю сторону бухты. К этим скалам стрелой несся «Ральф». Волны ревели, ударяя о берег, со стороны крутых скалистых стен доносился глухой гул, производимый подводными безднами и отражаемый гранитными массами, возвышавшимися над водой.

Вот бриг уже не более чем в двадцати метрах от скал. Сейчас он ударится… Сердца у всех так и стучат. Один Ингольф спокоен. Скрестив на груди руки, он гордо стоит на мостике и улыбается равнодушной улыбкой. Вдруг на палубе грянуло оглушительное «ура»: повинуясь течению, корабль делает крутой полуоборот на расстоянии не более одного метра от скал и несется теперь вдоль дугообразного берега, по-прежнему увлекаемый водоворотом, с которым, к сожалению, не может сладить. До поры до времени, во всяком случае, опасность миновала, а сердце человека так устроено, что даже Ингольф почувствовал в себе возрождение некоторой надежды. Но все это было лишь беглым проблеском в кромешной тьме: возвратившись назад, «Ральф» снова пронесся точно так же, как несся прежде, лишь отступив на несколько метров от прежнего пути. Роковой исход не был тайной ни для кого. Большинство матросов провели на море не один десяток лет и были слишком опытны для того, чтобы не понимать смысла этого кругового плавания.

V

ЛИШЬ ОДИН ЧЕЛОВЕК ИЗ ВСЕГО ЭКИПАЖА не догадывался об опасности, которой подвергался «Ральф». Человек этот был мистер Олдхэм, который, выспавшись сном праведника на своей висячей койке, лишь на короткое время приходил на палубу полюбоваться на пальмовые рощи, будто бы росшие тут на гранитных утесах. Так, по крайней мере, уверил Олдхэма его приятель Эриксон.

— Господа, — сказал Ингольф двум морякам, когда восторг на «Ральфе» несколько поутих, — мы вам обязаны жизнью; знайте же, что восемьдесят храбрых моряков навсегда сохранят об этом воспоминание и с радостью отдадут за вас жизнь, если представится к тому случай.

— Наш подвиг вовсе уж не так велик, капитан, как это покажется с первого взгляда, — отвечал один из незнакомцев. — Мы с братом выросли на здешних берегах и очень часто из любви к искусству вступали в борьбу с мальстремом. Способ, который мы употребили для спасения вашего корабля, удавался нам и раньше, когда мы спасали другие корабли; после этого могли ли мы упустить случай сохранить для нашей родины такое прекрасное военное судно?

Эти слова были для всего экипажа ушатом холодной воды. Даже Ингольф покраснел, несмотря на все свое самообладание, но, впрочем, скоро оправился и, понимая необходимость доиграть до конца навязанную ему собеседником роль, кинул быстрый предостерегающий взгляд на своих матросов, как бы говоря им: «Смотрите у меня, держитесь, как положено!» Затем он смело заявил:

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Безымянный остров

I

— ВЕЧЕРЕЛО. НАД ЛОНДОНОМ, СЛОВНО балдахин над гробом, повис тяжелый густой туман, весь пропитанный черным дымом из фабричных и домовых труб. На улицах было уже темно, и стоял неопределенный смутный гул, который производила толпа, стремившаяся по ним из деловых центров города в свои жилища на более или менее далеких окраинах. В те времена Лондон по ночам не освещался, только у королевских дворцов и у домов знатных лордов зажигались фонари. Поэтому каждый житель спешил возвратиться домой засветло, чтобы не подвергнуться неприятностям, так как по ночам лондонские улицы превращались в арену для всевозможных ночных деятелей, которые с незапамятных времен взимали дань с запоздалых прохожих.

Полицейскими правилами обывателям предписывалось не выходить по ночам из домов иначе как группами по несколько человек и непременно с фонарями, но ночные джентльмены тоже действовали не в одиночку, а шайками, и в большинстве случаев сила оказывалась на их стороне. Они незаметно подкрадывались, разбивали и тушили фонари и грабили прохожих, весьма часто отнимая у них буквально все и оставляя их в том костюме, в котором ходил Адам до грехопадения.

По указу короля Георга III при всех полицейских постах были устроены склады одеял, чтобы укутывать ограбленных и в таком виде доставлять их домой, после чего одеяло относилось обратно на пост.

Мало-помалу шум в городе затих и, когда часы на Тауэре пробили восемь, на улицах остались одни голодные собаки, да изредка проходил патруль, совершавший свои обходы с такой аккуратностью, что ночные грабители могли с полной безопасностью обделывать свои делишки в одном участке, пока патруль находился в другом. Таким образом, все были довольны, исключая ограбленных обывателей, являвшихся голыми на полицейские посты с просьбой прикрыть наготу одеяльцем.

II

СTAB ПОСЛЕ ТРАГИЧЕСКОЙ СМЕРТИ ОТЦА герцогом Норландским, Фредерик Бьёрн энергично принялся за дело отмщения убийцам. Корабли розольфской эскадры под личным его начальством, а также под начальством его брата Эдмунда деятельно выслеживали «Грабителей» и специально — адмирала Коллингвуда. Но адмирал всегда плавал в сопровождении целой эскадры, и о нападении на него открытой силой нечего было и помышлять, поэтому герцог Фредерик решил перенести центр своей деятельности в Лондон. Его агенты выследили Коллингвуда, а затем напали и на след Надода благодаря случайной встрече последнего с Биллом, бывшим лейтенантом брига «Ральф», а теперь командиром корабля «Олаф», присланного герцогом в Лондон.

Гуттор и Грундвиг, переговорив с Биллом, решили прийти в таверну «Висельник» и попытаться узнать, нельзя ли будет им схватить Надода и доставить его герцогу. Вот почему мы и застали их там сидящими за столом и пьющими пиво.

— Однако что мы будем делать, если Надод нас узнает? — спросил Гуттор, которому эта мысль не давала покоя.

Разумеется, богатырь тревожился не за себя, а за исход дела.

III

ПО НЕОБЫКНОВЕННО СЧАСТЛИВОЙ случайности Гуттор, упавший первым, принял на свою спину обоих товарищей, так что они упали сравнительно мягко; сам же он отделался незначительными ушибами. Встав на ноги и несколько опомнившись, все трое первым делом окликнули друг друга в темноте. Убедившись, что все живы, они принялись измерять пространство и высоту ямы. Пространство они измерили без труда, смерив руками каждую стену, но определить высоту было труднее. Для этого Грундвиг встал Гуттору на плечи, а на свои плечи принял Билла, который, однако, не нащупал края ямы, хотя и вытянул руки. Со всех четырех сторон цистерны сделан был этот опыт, но все четыре раза неудачно. Биллу удалось только в одной из стен нащупать квадратное отверстие.

— Во всяком случае, верх недалеко, — заметил по этому поводу Грундвиг, — потому что в цистернах такие отверстия делаются обычно очень близко от верха.

— Это мы увидим, — отвечал Гуттор. — Я придумал…

Богатырь вдруг умолк. Наверху, над головами плененных явственно послышались голоса.

IV

ЛОРД КОЛЛИНГВУД ВЕРНУЛСЯ В АНГЛИЮ по вызову тогдашнего премьер-министра Уильяма Питта, который в это время старался провести в Верхней палате свой знаменитый «Индийский билль» и для этой цели собирал все голоса в свою пользу. Адмирал рассчитывал пробыть в Лондоне недолго, самое большее — с месяц, хотя адмиралтейство дало ему гораздо более продолжительный отпуск.

Коллингвуд чувствовал себя на суше скверно. Ему казалось, что он находится в безопасности лишь тогда, когда он в море, среди своей эскадры. Он предвидел, что рано или поздно наступит день, когда сыновья старого герцога Норландского потребуют у него отчета за кровавое дело. Поэтому он распродал все недвижимые имения герцогов Эксмутских, за исключением неотчуждаемого майората, сопряженного с титулом, обратил в деньги акции Ост-Индской компании, которых оказалось на десять миллионов, и взял из Лондонского королевского банка двадцатипятимиллионный капитал, положенный туда прадедом адмирала еще при самом основании банка. Все эти суммы адмирал Коллингвуд перевел в Америку, рассчитывая убежать туда при малейшей тревоге.

Ему хотелось поскорее добыть у Пеггама те два документа, которые нотариус заставил его подписать. С этой целью он удержал при себе сто тысяч фунтов стерлингов, или два с половиной миллиона франков, которые он обязался уплатить «Грабителям», как только займет место в палате лордов. Этот день наступил, и лорда Коллингвуда уже предупредили, что к нему явится поверенный чичестерского нотариуса Надод за получением денег, причем компрометирующие документы будут вручены адмиралу. Коллингвуд рассчитывал вздохнуть наконец свободнее, так как до этих пор он опасался, что бесчестный Пеггам оставит документы у себя и будет при помощи их жестоко его эксплуатировать.

Негодный братоубийца уже нес тяжелую кару. Почти каждую ночь его посещали грозные сновидения. То ему представлялось, будто дверь его спальни отворяется, и перед ним появляются его несчастные жертвы, испуская жалобные стоны; потом они начинают плясать вокруг него, подхватывают его на руки и над грозно гудящим океаном несут к Лофоденским островам, к тому месту, где погибла Элеонора Бьёрн с мужем и детьми… То ему снилось, что заперли его в одно из подземелий Розольфского замка и подвергают самым лютым средневековым пыткам… После каждого такого кошмара несчастный просыпался весь в холодном поту, стуча зубами и не помня себя от ужаса.

V

В ЭТУ САМУЮ МИНУТУ ВОШЕЛ ОПЯТЬ Мак-Грегор, но Фредерик де Тревьер держался настороже и не дал застать себя врасплох. Он заметил, что от шотландца не укрылось его смущение и что адмиральский слуга как-то особенно внимательно за ним наблюдает.

— Что еще? — спросил равнодушным тоном молодой человек.

— Сэр, пришел неизвестный человек, называющий себя Надодом и желающий видеть его светлость.

Хорошо, что на веранде было темно, а то шотландец непременно увидал бы, как щеки адмиральского секретаря покрылись вдруг смертельной бледностью, и сейчас же вслед за тем к ним с силой прилила кровь, от которой они покраснели густо. В глазах у молодого человека потемнело, в горле пересохло. Некоторое время он ничего не видел и не мог выговорить ни слова.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Свободное море

I

СТОЯЛО ПРЕЛЕСТНОЕ ИЮЛЬСКОЕ УТРО, озаренное ласковым ярким солнцем.

На чистой синеве неба не виднелось ни единого пятнышка, на зеленой равнине — ни одной бесплодной полоски. По обширным сочным лугам Шотландии река Клайд извилисто катила свои прозрачные воды, в которых солнечные лучи отражались миллионами алмазов. Миновав город Глазго, исстари соперничавший с Эдинбургом, она величественно впадала в Атлантический океан, неся на волнах своих многочисленные корабли, нагруженные произведениями человеческого труда, рассылаемыми во все концы мира.

Чрезвычайно резкий контраст представляет эта река в верхнем и в нижнем своем течении. Выше Глазго она спокойна и тиха, а ниже этого торгового центра Шотландии — оживленна и кишит промышленным людом, как улей трудолюбивыми пчелами.

День был воскресный. Жители Глазго находились в сильном волнении. Их любопытство было крайне возбуждено. Местная кораблестроительная фирма «Сэмюэл Бартон и Кº» собиралась приступить к спуску корабля «Дядя Магнус», огромного трехмачтового брига в две тысячи пятьсот тонн. Изо всех улиц города валила толпа, направляясь к той верфи, где намечался спуск.

II

ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ НАКОНЕЦ НАСТАЛ. Взошло солнце и осветило «Дядю Магнуса», третий корабль, носивший это имя, гордо стоявший верфи и оснащенный, вопреки обычаю, всеми мачтами, парусами, аппаратами и даже пожарными инструментами.

Из бахвальства, а может быть, и из желания показать неведомому врагу, что его не боятся, Бартоны решились спустить корабль на воду совершенно готовым, так чтобы после спуска к его оснастке не пришлось прибавлять ни одной веревочки. Вся оснастка окончена была еще на верфи. К чести фирмы «Сэмюэл Бартон и К°» можно сказать, что хотя она и взяла за постройку тройную цену, зато корабль получился такой, что уже ничего не оставалось желать лучшего в отношении и его прочности, и изящества, и даже комфортабельности внутренней обстановки. «Дядя Магнус» представлял последнее слово тогдашнего кораблестроительного искусства.

Но что было всего удивительнее, так это то, что фирма, несмотря на несчастный пример Прескотта и Бернсов, не приняла никаких исключительных мер для охраны верфи ни во время постройки корабля, ни после его окончания. Впрочем, перед спуском принята была одна особая предосторожность, значительно снижавшая его трудность. Главный инженер, заведовавший работами, незадолго перед тем придумал некоторое приспособление для спуска на воду больших кораблей. Это приспособление впервые должно было применяться на «Дяде Магнусе» в Глазго, и опыту суждена была удача свыше всякого ожидания.

Бартоны захотели устроить по поводу спуска блестящее празднество.

III

ГРУНДВИГУ НЕВОЛЬНО МЕРЕЩИЛАСЬ КАКАЯ-ТО связь между странным мулатом и таинственными предостережениями, возвещавшими какую-то новую опасность.

— Во что бы то ни стало я узнаю, кто этот человек и отчего он был так уверен в успешном спуске корабля, — говорил он сам себе. — Сегодня же вечером мы с Гуттором переоденемся и обойдем все таверны, посещаемые иностранцами. Где-нибудь уж мы, наверное, его встретим и сумеем выспросить.

Час спустя «Дядя Магнус» благополучно вышел из дока и величественно поплыл по Клайду в гавань Глазго, где его дожидалась «Леонора».

Вечером Бартоны устроили роскошный банкет, и — странное дело! — таинственный мулат оказался за столом рядом с герцогом Норландским, сидевшим на почетном месте.

IV

ВОЗВРАЩАЯСЬ В ГОСТИНУЮ С БРАТОМ, а также с Гуттором и Грундвигом, Фредерик Бьёрн был бледен и взволнован.

— Я очень рад, что между нашими людьми не оказалось изменника, — сказал он, — но зато я, к огорчению своему, убедился, что на моем корабле относятся с полнейшей халатностью к надзору за его безопасностью. Это меня тем более возмущает, что я привык командовать военным судном, где все делалось с автоматической аккуратностью… Надеюсь, что мне пришлось сделать это замечание в первый и последний раз.

Эти слова, произнесенные резким, отрывистым голосом, относились непосредственно к Гуттору и Грундвигу, которым специально вверена была охрана корабля. Верные вассалы были обижены до слез этим незаслуженным упреком.

Эдмунд не побоялся открыто за них вступиться.

V

НА СОВЕТЕ, СОСТОЯВШЕМСЯ НАКАНУНЕ, было решено всем перебраться на «Леонору» и дать пройти роковому дню. Все паруса убрали, кроме легкого фока, и оба корабля легли в дрейф.

Но за ночь у Эдмунда явилась новая мысль, и он удивился, что она не пришла ему в голову раньше. Так уж всегда бывает с самыми простыми и дельными мыслями.

Рано утром Эдмунд отправился к брату и поделился с ним своими соображениями.

— Послушай, Фредерик, — обратился он к нему, — я много думал этой ночью и пришел к некоторым логическим заключениям. Так как подозревать кого-либо из наших матросов нет ни малейшей причины, то все эти проделки следует, по-моему, приписать «Грабителям». Ведь это товарищество имело многочисленные разветвления. Что же удивительного, если кому-нибудь из второстепенных начальников пришло в голову отомстить нам за истребление бандитов?

Парии человечества

I

Пария

СУЩЕСТВОВАНИЕ ПАРИЕВ В ИНДИИ — это книга, окутанная тайнами, прочесть которую никто еще не дал себе труда. Установили, что эти отбросы брахманистского общества влачат свое существование в глубоком унижении, наука порешила, что Чандала, т. е. человек вне касты, совсем не достоин ее внимания, что его жизнь, полная отчуждения и страданий, не стоит того, чтобы быть предметом изучения. Но история человечества не должна иметь белых страниц, и это кажущееся равнодушие или забвение объясняется только трудностями, притом нередко непреодолимыми, с которыми соединено изучение париев.

Письменные свидетельства по этой теме отсутствуют. Понятно, что ученые знатоки Индии, большинство которых и не покидало Европы, не имея перед собой письменных документов по данному предмету, не могут ничего и говорить о нем. Следовательно, все, что только возможно сказать о париях, должно быть почерпнуто в устных преданиях.

Но к этим преданиям нельзя прибегать в больших городах Индии, где пария живет на глазах у европейца, пользуется относительным покоем и забывает обычаи своих предков, заменяя их в гражданском и религиозном быту обычаями других каст, которые хотя против этого и протестуют, но не могут с этим бороться с тех пор, как брахманизм утратил свое господство. И для того, чтобы изучить странные нравы, плоды векового притеснения, которое брахманы применяют к париям без малейшей помехи и против которого Англия не осмелилась ничего предпринять из-за страха поднять против себя все индусские касты, надо проникнуть в глубь страны, странствовать по лесам и джунглям, жить целые месяцы в селениях париев, в отдалении от всех центров цивилизации, вечно борясь с тем отвращением, которое внушает их вонючие жилища и ни с чем не сравнимая безнравственность их обитателей; надо выдержать этот ужасный климат болотистых местностей Индии, куда вынуждены были скрываться эти отверженные, для того чтобы соединяться в общественные группы, на что закон не дает им права; надо, наконец тесно освоится хоть с некоторыми языками, на которых они говорят: тамила, телинга, канара, ульгу и т. д. Предрассудки, которые обрушились на парию, пустили такие глубокие корни, что тот, кто пожелал бы их разрушить, должен предвидеть самое ужаснейшее возмущение, какое было занесено на страницы истории. Полтораста миллионов людей поднялись бы как один человек и пошли бы на смерть со всем равнодушием фатализма в тот самый день, когда издан был бы указ об уничтожении касты. Такое средство никуда не годится, и им невозможно ввести париев в общий круг общественной жизни. В Индии насчитывается до сорока миллионов этих отверженных. Уже эта цифра показывает, что наука должна была бы проникнуться интересом к умственному и нравственному состоянию этого народа, который где-то в отдаленном уголке земного шара живет среди других людей, внушая им не больше интереса, чем шакал или гиена. Мы долго колебались, прежде чем приняли решение начертать мрачную картину этих терзаний, этих ужасов, которые приводят в трепет разум, и этих противоестественных пороков, в которых резюмируется положение индусского чандалы. Но нам подумалось, что подобно тому, как бывает полезно вскрыть язву для того, чтобы ее вылечить, столь же полезно может быть и вскрытие общественных язв, хотя бы для того, чтобы внушить желание исцелить их. Мы действовали так же, как действует физиолог, производя вскрытие, и наше перо, как скальпель, не отступало перед ужасом истины.

II

Песнь парий

В ТОЙ ТАИНСТВЕННОЙ, ПЕЧАЛЬНОЙ ДРАМЕ, которая разыгрывается на земле уже сотни столетий, есть одна роль, для которой никогда не было недостатка в исполнителях, — это роль угнетенного, раба, отверженного, парии. Сколько раз мне случалось видеть бедного индуса, которому жреческое господство брахманов отказывало в человеческом достоинстве, который шатающейся поступью пробирался по глухой тропинке, отыскивая себе в пищу какие-нибудь отбросы, из-за которых ему приходилось вступать в драку с шакалами и гиенами. Будь он болен, погибай от голода, никогда ни одна дверь не отворится перед ним. Дети его родятся посреди джунглей; тело его гниет в глухих углах, потому что он не имеет права на обычное погребение. Притеснение, которому деспотизм жреца подвергать всю его расу, простирается на него даже за гробом.

Среди париев, несмотря на всю их ужасающую приниженность, однажды народился крупный поэт, носивший имя Тируваллува. Этот вдохновенный поэт изобразил вековые страдания своих сородичей в следующих строфах:

«Нужды нет, что Сурья (солнце) продолжает в небесных пространствах свой вечный бег, что он плотными снопами своих лучей, которых не в состоянии вынести глаз, освещает землю.

Небо и земля, вы видите, что мы такое.

Что нам за дело, что три божества создают, сохраняют и преображают вселенную. Не для нас блистают они во славе своей.

III

Происхождение париев

РАНЬШЕ ДУМАЛИ, ЧТО ПАРИИ — ЭТО ПОТОМКИ первобытного населения Индостана, завоеванного брахманами. Но такое мнение проистекало из двойной ошибки. Прежде всего, брахманы вовсе не явились в Индию как завоеватели, а родились на берегах Ганга и Годавари. Немецкие ученые создали небезызвестные антропологические теории, и им во что бы то ни стало нужно населить древнюю Индию белокурым и рыжеволосым племенем. Поэтому они и выводили индийских завоевателей то из Бактрианы, то из стран, лежащих по реке Оксусу, то с плоскогорий северо-восточной Азии. Но все их гипотезы, страдающие отсутствием научных доказательств, не имеют никаких преимуществ ни перед текстами Ману и вед, ни перед мнениями самих брахманов, которые считают колыбелью своей расы ту самую страну, которую они в настоящее время населяют.

Если бы даже на минуту принять теорию завоевания, то и тогда нельзя было бы думать, что завоеватели, вместо того чтобы просто-напросто обратить завоеванных в рабов и заставить их обрабатывать для себя землю и пасти скот, почему-то предпочли бы привести в полное бездействие силы нескольких миллионов людей, объявив их вне закона, создать для них положение хуже, чем для нечистых животных, лишить их земли, солнца, воды, риса и огня. Нет сомнения, что подобная мера привела бы побежденных в полное отчаяние, вызвала бы смертельную борьбу, которая непрерывно возобновлялась бы, не принося завоевателю ничего, кроме явного вреда.

Пария возник из уголовного закона, навязанного брахманами своим подданным, уже после того как касты были учреждены. Всякое преступление против политического и религиозного владычества жрецов каралось гражданской смертью. Человек, настигнутый этой ужасной карой, лишался отца, матери, жены, детей, имущества, касты. Каждый мог его убить, как дикого зверя. Каждый, кто оказывал ему какую бы то ни было помощь, давал ему приют, пищу, тем самым повергал себя в то же самое положение, и ему оставалось только одно — бежать в леса и жить там, не питая ни малейшей надежды на восстановление своих прав.

Вот таким-то путем мало-помалу с течением времени в среде нации сформировалась другая нация, считающаяся нечистой, которая в действительности представляла собой смесь представителей всех каст. В этом смысле Ману и называет париев «чандала», т. е. людьми смешанных каст. Подобно евреям, этим париям Египта, индусские чандалы не замедлили сделаться опасными для общества, среди которого они жили. Брахманы же, вместо того чтобы мудрыми путями призвать этих несчастных к возрождению, придумывали всевозможные меры и средства для того, чтобы их окончательно принизить и пришибить.

Происхождению чандалы мы уже посвятили очень подробный этюд в другой нашей книге; здесь же мы займемся только нравами, верованиями, обычаями и преданиями париев, людей, находящихся в положении во сто раз худшем, чем рабство.

IV

Семья у париев

У ПАРИИ ЕСТЬ СЕМЬЯ В ТОМ СМЫСЛЕ, КАКОЙ с этим словом соединяется не только у цивилизованных народов, но также у множества диких племен. Те из них, которые живут в больших городах — в весьма незначительном числе — пользуются оказываемым им покровительством для того, чтобы подготовлять своих женщин и даже маленьких детей к самому гнусному ремеслу. Благодаря насильственному одичанию, их нравственные понятия не зашли за ту ступень, где оценка добра и зла сводится к полному безразличию. Закон тут совершенно бессилен. Глубоко укоренившиеся понятия и нравы населения установили на парий взгляд, как на нечистое животное, и ставят решительную преграду всяким попыткам их нравственного возрождения. Чиновник-европеец, поставленный лицом к лицу с такими нравами, оказывается в состоянии самого жалкого бессилия.

Автор сам был чиновником во французских владениях в Индии и по собственному горькому опыту очень хорошо знает, что пария считается человеком только по своему зоологическому обличию и по имени. Франция доказала бы свое великое умственное и нравственное превосходство над Англией с ее бесчеловечным равнодушием, приняв на себя неустанный труд освобождения этих несчастных отщепенцев из-под гнета тяготеющих над ними закона и обычая.

Париями, в строгом смысле слова, мы будем считать только тех поставленных брахманами вне закона отверженцев, которые живут за чертой человеческого общества, в болотах, пустынях, лесах. Этих людей обычно называют париями джунглей.

Известный знаток Индии Дюбуа дает такую характеристику этих людей:

«В лесах Малабарского берега встречаются племена, которые считаются стоящими намного ниже диких зверей, разделяющих с ними эти глухие места. Им не позволяется даже строить себе хижины, чтобы защитить себя от непогоды. Они сооружают себе только навесы на четырех бамбуковых столбах, со всех сторон открытые; эти навесы еще кое-как защищают от дождя, но никак не могут защитить от ветра. Многие из них сооружают себе что-то вроде гнезд среди самых густых зарослей, и в этих гнездах укрываются на ночь, словно какие-то хищные птицы. По проезжим дорогам, даже по тропинкам, они никогда не осмеливаются ходить. Вообще, если они заметят издали кого-нибудь, идущего к ним навстречу, то обязаны предупредить его особым криком, сами же должны обойти место встречи стороной. Они не имеют права сходится с людьми других каст ближе чем на сто шагов. Если кто-нибудь, чем бы то ни было вооруженный, встречает на своем пути одного из этих несчастных, то имеет право убить его тут же на месте, не неся за это никакой ответственности. Эти парии, или пандии, как их называют, ведут совершенно одичалую жизнь и не имеют никаких сношений с остальными людьми».

V

Брак

ПАРИИ НЕ ПРИПИСЫВАЮТ НИ МАЛЕЙШЕЙ важности тем формальностям, которые предшествуют союзу мужчины с женщиной, и можно думать, что те немногочисленные церемонии, которые ими выполняются при свадьбе, служат для них только предлогом для нескончаемых оргий.

Молодые люди обоего пола живут у них ровно ничем не стесненные, так что когда они достигают зрелого возраста, то у них утрачивается всякое понимание того чувства, которое мы называем стыдом, которое так глубоко укоренилось у нас и явные следы которого мы находим даже у самых духовно убогих диких племен. Я не думаю, чтобы в целой Индии среди парий можно было встретить девочку шести лет, которая еще не утратила своей невинности.

Тем не менее обычай браков все-таки сохранился у парий, и когда молодой человек достигает шестнадцатилетнего возраста, он начинает искать себе жену. Только при этом он вовсе не имеет в виду приобрести себе подругу жизни и создать семью в нашем смысле слова, а ему просто желательно обзавестись рабочей скотиной, на которую можно взвалить большую часть хозяйственных дел и забот.

Как только он наметил себе невесту, он сейчас же начинает накапливать (если только не позаботился сделать это раньше) большой запас разного зерна, кореньев, и в особенности кокосового вина. Эти припасы ему совершенно необходимы для того, чтобы в течении целого месяца обильно кормить всю семью своей невесты, причем подразумевается, что вся эта семья в течение этого льготного месяца освобождается от всяких забот по собственному пропитанию. Вообще, пить и есть до отвала — высшее блаженство для парии, и если при этом он избавлен от всяких забот и трудов, то этим завершается весь цикл его мечтаний, так что жених, не позаботившийся о достаточно обильном запасе продовольствия, будет только напрасно тратить время на ухаживание. Да с ним и разговаривать не станут.

А собирание этого запаса — дело весьма хлопотливое. Надо собственноручно наплести корзинок, циновок, надо наловить разных редких птиц и животных, надо приручить гепарда, и все это сбыть за деньги европейцам, любителям разных редкостей. А главное, надо длительно и осторожно странствовать в жатвенное время по полям, садам и огородам соседних земледельцев, чтобы наворовать там как можно больше всякого съедобного добра. И вот во всеоружии этого оригинального приданого искатель спутницы жизни предстает перед очами ее родителя. С ним в этих случаях всегда являются в роли ассистентов два-три родственника или друга. Претендент, обращаясь к хозяину, держит такую речь: