Собрание сочинений. В 4-х т. Том 2. Месть каторжника. Затерянные в океане

Жаколио Луи

Во второй том Собрания сочинений Луи Жаколио входят романы «Месть каторжника» и «Затерянные в океане».

Иллюстрации Г. Кателли.

Затерянные в океане

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Король Смерти

I

СОЛНЦЕ САДИЛОСЬ НА ДАЛЕКОМ ГОРИЗОНТЕ среди испарений Тихого океана. По небу со всех сторон двигались густые черные тучи, гонимые ветром, готовым превратиться в бурю. Глубокая ночь, мрачная, как все вообще безлунные ночи, постепенно окутывала своим темным покрывалом необозримую водную равнину, окружающую берега Новой Каледонии. Несмотря на это, «Бдительный», броненосный фрегат первого ранга, снялся с рейда с зажженными наблюдательными электрическими огнями, которые искрились, как звезды, на помраченной лазури неба. На носу фрегата сторожевой матрос громко выкрикивал через равномерные промежутки времени свое обычное «Смотри… зорко!» Эти возгласы доходили, как отдаленное эхо, до берегов острова Ну, на котором устроено пенитенциарное учреждение для ссыльных.

Хотя море еще только начинало волноваться, но фрегат на случай урагана был под всеми парами, готовый на борьбу с непогодой в открытом море.

Широкий луч электрического света освещал все извилины берегов острова — все бухты, заливы и прибрежные рощи кокосовых пальм, как бы ища чего-то, как бы намереваясь внезапно открыть готовящееся бегство ссыльных.

Ровно год тому назад на остров были привезены четверо китайцев, которые сразу обратили на себя общее внимание своим странным, загадочным поведением. За это время вокруг них успела сложиться целая серия легенд, из которых, как это почти всегда случается, ни одна не соответствовала истине.

II

ТЕ, КТО ЗНАЛИ ПОЧТИ ПУРИТАНСКУЮ СТРОГОСТЬ генерального прокурора, немало были бы удивлены, если бы им довелось присутствовать при его объяснениях с китайцами, где он бесполезно тратил сокровища терпения и светской мягкости, тогда как сыны Небесной Империи нисколько не стеснялись доводить это терпение до крайних пределов.

Они, как мы уже знаем, входили к нему в кабинет в сандалиях, что по китайским понятиям считается такой же невежливостью, как если бы у нас подчиненный вошел к своему начальнику в шляпе. Но этим не ограничивались знаки неуважения, которое они открыто выказывали по отношению к председателю судебной палаты всякий раз, как являлись к нему по его требованию.

Кодекс китайской вежливости очень обширен и полон множества мелких замечаний и формул на всевозможные случаи жизни; он опутывает своими предписаниями все классы китайской иерархии, начиная от императора и кончая последним нищим-чернорабочим. Наши четверо заключенных, помимо своей манеры пренебрежительно держать себя в присутствии генерального прокурора, тщетно пытавшегося заставить их говорить, старались еще показать, что считают его не выше простого комиссионера на доках в Кантоне, — и прокурор не показывал даже вида, что замечает подобное отношение к себе.

Раз, впрочем, он не выдержал и решился выйти из границ своей обычной сдержанности: увидев случайно на кольце Фо какую-то надпись, сделанную старыми китайскими иероглифами, он захотел взять у китайца кольцо, чтобы прочесть эту надпись; но последний решительно воспротивился его намерению опасаясь ли за свою драгоценность или не желая удовлетворить его любопытство. Тогда генеральный прокурор, кликнув конвойных солдат, приказал им схватить китайца и снять с него кольцо. Затем он принялся с трудом разбирать надпись, заключавшуюся всего в одном слове, смысл которого, однако, был ему совершенно непонятен: это слово было «Кванг».

III

В ТАКОМ ПОЛОЖЕНИИ ДЕЛО ОСТАВАЛОСЬ в продолжение восьми месяцев, и генеральный прокурор за весь этот срок успел не больше, чем в первые дни. Наконец он написал в Париж, что не имеет никакой надежды успешно выполнить возложенное на него поручение, тем более что план, предписанный ему, не дает ни малейшей свободы действий, а потому он просит освободить его от всяких забот по этому делу, передав его кому-нибудь другому.

Вместо ответа Прево-Лемер получил предписание неуклонно продолжать расследование дела, причем в конце бумаги было прибавлено, что «правительство предоставляет ему действовать по собственному усмотрению, вполне полагаясь на его проницательность, опытность и знание местных условий жизни».

Словом, ему давалась карт-бланш, и в случае успеха его, без сомнения, ожидала какая-нибудь высшая награда.

Тогда генеральный прокурор решился привести в исполнение проект, который он давно уже обдумывал и, так сказать, лелеял про себя. Он рисковал многим с этим проектом, но был убежден, что только чрезвычайные средства могут принести желаемый успех и, ввиду важности самого дела, рискнул сжечь корабли.

IV

В ЭТОТ ДЕНЬ, КАК МЫ УЖЕ СКАЗАЛИ, ИСТЕКАЛ ровно год со времени прибытия четырех китайцев в ссылку и почти полгода, как Бартес должен был надеть костюм ссыльного. Около полудня в колонию прибыл почтовый пакетбот из Сиднея, привезший почту из Франции, и Бартес получил горестное известие о кончине своего отца. Старый генерал не мог пережить бесчестья сына, хотя и был убежден в его невиновности. Узнав об этом роковом событии, несчастный молодой человек не плакал, но впал в мрачное отчаяние, соединенное с бессильной и яростной злобой. У людей его закала всегда бывает так — они не знают слез, но знают зато ненависть и злобу! И Бартес дал себе клятву: быть, когда наступит день мести, беспощадным ко всем, кто прямо или косвенно навлек на него несчастье.

Дождавшись ночи и решив, что буря до известной степени должна ослабить бдительность часовых, он пустился в путь к домикам заключенных, искусно скользя между группами пальм и бананов, и, счастливо миновав двух последних караульных, с саблями наголо и револьверами в руках ходивших взад и вперед, очутился наконец у дверей жилища Фо. Здесь, однако, он остановился в раздумье, увидев, что в окнах домика не было огня. Отсюда Бартес заключил, что Фо и его «товарищ» уже улеглись спать, но вдруг в эту минуту невдалеке от него раздался тихий голос:

— Это вы, мсье Бартес?

Получив утвердительный ответ, тот же голос прибавил:

V

ВСЯКОМУ ИЗВЕСТНО, ПО КАКИМ СООБРАЖЕНИЯМ французы и англичане объявили войну Китаю в 1856 году и чем она закончилась. В октябре 1858 года был подписан мир в Тяньцзине. Царствовавший тогда император Гьен Фунг не мог пережить позора своей столицы, Пекина, взятого и занятого «рыжеволосыми варварами Запада». Умирая, он передал императорский престол своему пятилетнему сыну, Куанг Су, под опекой регентства, в котором главными лицами назначены были императрица-мать и принц Кунг, дядя юного императора с отцовской стороны.

Согласно решению верховного совета империи, в котором участвуют все принцы императорской фамилии и наместники главнейших провинций, регентству следовало немедленно обнародовать повсюду сообщение о восшествии нового императора на престол его предков и поспешить с церемонией его коронации. Это было тем более необходимо в связи с тем, что значительная часть монголов, входившая в состав китайской армии, несмотря на окончание войны, продолжала оставаться под началом своих командиров, которые считали себя потомками древних властителей Китая. Они наводняли своими полчищами северо-западные провинции и, по-видимому, мало заботились о повиновении верховной власти и о восстановлении нарушенного войной порядка в государстве. В Пекине прямо опасались, что гордые мандарины не захотят признать пятилетнего Куанг Су императором. Следовало поэтому как можно скорее положить конец междуцарствию, приступив к коронации юного богдыхана, ибо лишь таким путем последний становился настоящим императором и мог требовать повиновения себе от всех и каждого в пределах своей империи.

Вот почему в один из дней, непосредственно следовавших за днем смерти старого императора, юный его наследник должен был облачиться в императорский костюм и принять из рук вельмож скипетр Хуан-ди, основателя китайской империи, — скипетр, который один только и дает действительную власть восходящему на престол богдыхану. Эта церемония должна была совершиться в большом зале императорского пекинского дворца, окруженного тройной стеной.

Принятие этого скипетра так важно для вступающего на престол императора, что если бы, например, какой-нибудь принц царствующего дома случайно овладел скипетром до коронования его, то уже этим самым фактом он загородил бы законному наследнику дорогу к престолу, и последний перешел бы к смелому сопернику.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Тигры Зондского пролива

I

В БАТАВИИ, ГЛАВНОМ ГОРОДЕ ОСТРОВА ЯВЫ, принадлежавшем, как известно, голландцам, красуется в квартале Кенинс-Плейн замечательно роскошное здание в чистейшем китайском стиле, с верандой вокруг, с двойной крышей, приподнятой в виде джонки по углам, и с фонарями, разрисованными серебром по красному лаку. Изящные рисунки их изображают гирлянды цветов, чудовищных рыб, фантастических птиц и странных насекомых, создаваемых фантазией китайских рисовальщиков.

Здание — деревянное, но из какого дерева оно построено! Все дорогие породы деревьев тут соединены вместе: тик, сандал, палисандр, — и все это покрыто прозрачным разноцветным лаком, оттенки которого удивительно гармонируют с яркими тонами природы знойных тропиков!

В постройке здания и в неслыханной роскоши, с которой оно отделано, верно и наглядно выражается вкус людей желтой расы. Почти в четыре миллиона франков оно обошлось своему владельцу, который проводит в нем только часы, свободные от лихорадочной коммерческой деятельности, поглощающей большую часть его времени…

Батавия — самый красивый и самый коммерческий город в так называемой Малайзии (южноазиатские острова, населенные малайским племенем), и потому несколько строк, которые мы хотим посвятить его описанию, не будут излишни, тем более что в этом городе произошли очень важные события, относящиеся к нашему рассказу.

II

В ОДИН ИЗ ПОСЛЕДУЮЩИХ ВЕЧЕРОВ обычные посетители сказочного дворца заметили, что таинственный гость не является уже больше на рауты. Так прошло полтора года, в течение которых все пришли к заключению, что этот гость — родственник, конечно, хозяина дворца — вероятно, покончил свои счеты с земным миром, то есть, попросту говоря, умер. Это, по-видимому, подтверждалось и тем обстоятельством, что именно около того времени Лао Тсин уехал в Пекин и пробыл там, сверх обыкновения, очень долго: разумеется, похороны знатного родственника были тому причиной, а не одни финансовые дела, которые всегда отнимали у него не много времени, так как пекинской конторой управлял его родной брат, а это было то же самое, что и сам Лао Тсин. Все остановились на данном предположении и скоро забыли таинственного гостя с его массивным золотым кольцом.

Однако на все последующие рауты эбеновое кресло с серебряными инкрустациями все еще продолжали ставить на возвышение с каким-то благоговейным, почти религиозным вниманием к отсутствующему важному гостю; это само по себе малозначительное обстоятельство приобрело впоследствии, как скоро мы увидим, очень важное значение.

В Батавии все знали или, по крайней мере, догадывались, что Лао Тсин имеет сношения с древнейшим тайным обществом в Китае, управляющим судьбами всего речного и морского плавания в Небесной Империи, то есть, короче говоря, — с пиратами; все знали также, что общество это терпимо китайским правительством, потому что оно могущественно, и мы знаем уже, из начала нашего рассказа, до какой степени простиралось его могущество: сама императрица-регентша Нан Ли вынуждена была прибегнуть к его содействию, когда понадобилось для коронования малолетнего императора Куанг Су изъять из рук западных варваров похищенный ими драгоценный скипетр династии Цин, и, в награду за это содействие, должна была дать обществу пиратов новые привилегии.

Лао Тсин был банкиром этого общества, или, вернее, его главы, Кванга, который по своему усмотрению мог распоряжаться его капиталом, не давая никому отчета в этом, даже совету из главных лиц общества, на котором он всегда присутствовал и членов которого избирал также по своей единоличной воле. Читатели, может быть, уже догадались или начинают догадываться, что таинственный гость на вечерах банкира был не кто иной, как сам Кванг, или Фо, бывший тогда еще в живых, и что исчезновение его как раз совпало с его опасной экскурсией в Париж — для возвращения коронной китайской драгоценности.

III

ЛАО ТСИНУ БЫЛО УЖЕ ПОД ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ, но здоровье не изменило еще ему. Высокого роста, хорошо сложенный, с лицом умным, интеллигентным, он был представителем той сильной и деятельной маньчжурской расы, которая когда-то завоевала Китай и посадила на его трон свою династию императоров. Родом он был из Северного Китая, и потому цвет его кожи был слегка только смуглым, а выразительные и красивые глаза лишь немного расположены вкось, так что с первого взгляда эта свойственная всей монгольской расе особенность была у него почти незаметна. Длинные шелковистые усы ниспадали у Лао Тсина до самой груди, бороды же, по китайской моде, он не имел обыкновения носить.

В общем, вся фигура банкира выражала твердость, соединенную с той проницательностью взгляда, какой отличаются все восточные люди. Он невольно внушал доверие к себе, и с ним действительно можно было иметь дело. Кто был аккуратен и верен в слове и деле, тот всегда с первых же слов мог сойтись с Лао Тсином; зато кто пытался хитрить с ним — никогда не имел успеха в своих намерениях: Лао Тсин тотчас же превращался в истого китайца, обладающего к тому же местными, специфическими малайскими особенностями характера, и тогда от него нельзя было ничего добиться никакому хитрецу.

Просидев более часа в размышлениях, Лао Тсин, казалось, принял наконец какое-то твердое решение.

«Да, — сказал он вслух, вставая с кресла, — это, наконец, невыносимо. Мой старый друг должен простить мне, если я превышу свою власть, потому что обстоятельства прямо вынуждают меня к такому поступку, не говоря уже о тридцати миллионах, поступивших в кассу общества в течение этих двух лет, — миллионах, с которыми я не знаю, что делать. Не должен ли я также сообщить и об этом французском броненосце, который явился сюда охотиться за нашими джонками?»

IV

ВХОДЯ К БАНКИРУ, ЛИ ВАНГ ПРОПУСТИЛ ВПЕРЕД двух своих спутников и плотно притворил за собой дверь, как человек, готовящийся к конфиденциальной беседе и не желающий, чтобы его кто-нибудь подслушал.

Банкир встретил посетителей обычными приветствиями на английском языке и указал им на места, которые они и заняли.

— Мои товарищи, — начал Ли Ванг на том же языке, — не говорят ни по-английски, ни по-китайски, и я, в случае надобности, могу быть переводчиком для них, так как они намерены сообщить вам интересные сведения и подтвердить то, что я должен сказать вам.

Лао Тсин не привык выслушивать подобные предисловия от лиц, обращающихся к нему по финансовым делам, и эта краткая речь Ли Ванга сразу оттолкнула его от посетителей. Эти люди как он думал, пришли к нему совершить какую-нибудь денежную операцию, но в то же время хотят еще заранее быть уверенными в успехе, для чего стараются расположить его к себе какими-то «интересными» для него сведениями. Однако, несмотря на свою нелюбовь к различным подходам в разговорах, Лао Тсин решил терпеливо выслушать все, что скажут ему посетители, будучи только настороже.

V

КАК ТОЛЬКО УШЛИ ПОСЕТИТЕЛИ, Лао Тсин ударил в гонг и сказал явившемуся на зов камердинера.

— Ты хорошо заметил этих трех господ, что сейчас были у меня?

— Очень хорошо, господин!

— Ну, так ступай за ними следом и заметь, в какой гостинице они остановились.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Наследник Кванга

I

ЭТО БЫЛА ОДНА ИЗ ТЕХ УЖАСНЫХ БУРЬ, какие разыгрываются во время осенних муссонов, когда весь океан бурлит, как кипящий котел, и его разъяренные волны поглощают в один момент целые острова, разбивая их коралловые основания, опустошают их берега и крутят в воздухе, словно соломинку, столетние лесные великаны и целые суда; когда буря сметает целые селения, уносит десятки речных судов, вздувает реки и сносит людей и животных, застигнутых во время сна; когда циклон с бешеной силой разрушает даже древнейшие каменные сооружения — гигантские колонны и фронтоны, срывает, рушит и раскидывает на громадные расстояния. Горе всему, что попадает в сферу его влияния!

Всякое сопротивление страшному урагану совершенно бесполезно: в несколько секунд этот ужасный бич уничтожает все на своем пути.

Мореплавателям, застигнутым такой бурей, остается лишь одно: руководствуясь опытом, предупреждающим их — правда, всего за несколько секунд до момента, когда страшный тайфун начнет свирепствовать, — о надвигающейся опасности, бежать перед ураганом, бежать безостановочно и без оглядки и стараться укрыться в каком-либо порту, лежащем вне пути тайфуна или вне области его прямого влияния.

Две эскадры, одна французская, под командой адмирала Ле Хелло, другая английская, под начальством адмирала Брауна, застигнутые признаками надвигающегося урагана в открытом море, уходили на всех парах от грозного тайфуна, несясь между бесчисленными островами и островками, рифами и скалами Суматрского моря, в надежде успеть укрыться от циклона в каком-нибудь безопасном порту.

II

ПО ПРИБЫТИИ НА ОСТРОВ ИЕН СЫЩИКУ, по приказанию Бартеса, великодушно была возвращена свобода.

— Мы, конечно, могли бы удержать вас здесь в качестве заложника, — сказал ему молодой человек, — и поставить раз навсегда в положение, лишающее вас возможности вредить нам, но подобное средство мне противно даже и по отношению к моим злейшим врагам. Итак, вы свободны! Теперь предоставляю вам самому разобраться, какого поведения посоветует вам совесть держаться по отношения к нам и что вам подскажет ваше чувство благодарности. Мы же не ставим вам никаких условий, только предупреждаем, что если вы будете продолжать травить нас, как диких зверей, и еще раз попадете в наши руки, то не рассчитывайте вторично встретить к себе такое же отношение, как теперь. Вы сами вынудите нас защищаться всеми зависящими от нас средствами!

— А между тем так нетрудно было бы покончить со всем этим! — заметил Гроляр.

— Каким образом? — спросил Бартес.

III

ЛИЧНЫЙ СОСТАВ ОФИЦЕРОВ НА «ФРИДЛАНДЕ», как и на большинстве остальных судов соединенных эскадр, был полон, и потому свободного помещения на них не было; обоих друзей пришлось принять на маленький авизо

[8]

второго класса «Фрелон», то есть «Шмель», служивший разведчиком для обеих эскадр. Согласно установленному порядку, это маленькое судно должно было бы идти впереди других судов французской эскадры, но, как мы уже видели, адмирал Ле Хелло пожелал, учитывая опасность настоящего положения, лично вести соединенные эскадры, утверждая, что там, где пройдет его судно, без сомнения, пройдут и остальные. Впрочем, лоцман ручался, что даже самые крупные суда могут пройти в тех проходах, что ведут к острову Иену, так как предатель взялся провести именно туда соединенные эскадры.

Однажды командир одной из джонок присвоил себе довольно значительную сумму, которую должен был внести в кассу Общества; по уставу это преступление каралось смертной казнью. Какое доверие можно было впредь питать к такому человеку? Но добрый старик Фо дал себя разжалобить слезами и мольбами провинившегося, оказавшегося отцом многочисленного семейства, и, вместо того чтобы предать его смертной казни, он только разжаловал его и взял с него страшную клятву, что он никогда никому не откроет путей, ведущих к острову Иену, а также тайн и секретов Общества, которые могли быть ему известны. Этот негодяй был не кто иной, как Лио Су, ставший затем грузчиком в Гонконге, где его и разыскал ловкий и пронырливый Гроляр. За подкуп он согласился стать предателем и клятвопреступником и теперь собирался провести соединенный флот в секретный порт таинственного острова.

Одновременно с этим Гроляр рассчитывал достичь и других своих целей. Он надеялся вырвать из рук Гастона де Ла Жонкьера «Регент», обвинив его в соучастии с мнимыми пиратами (присутствие его на острове Иене могло служить как бы доказательством этого), и при этом захватить с помощью экипажей эскадры дезертиров, или, вернее, беглых каторжников с Нумеа, которых одно из судов французской эскадры доставило бы обратно на место ссылки.

Он надеялся еще, кроме того, захватить и капиталы Кванга, это громадное состояние Общества, которое, помимо огромных текущих сумм, находящихся в ведении Лао Тсина, постоянно росло из года в год в течение многих веков и местонахождение которого было известно Лио Су.

IV

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ГРОЛЯР, НИ ЖИВ НИ МЕРТВ ОТ страха, приходил в полное отчаяние, не находя себе места в своей каюте, не внимая даже утешениям Ланжале, который не переставал успокаивать его всеми средствами.

— Полно, старина, зачем убиваться, когда этим все равно не поможешь? И не все ли равно, немного раньше или немного позже придется умереть!.. В конце концов, пожалуй, лучше умереть в море, чем от холеры или оспы… по крайней мере, много скорее… раз, два… хлебнул соленой водицы — и готов! Право, лучшего и более действенного способа отправиться сводить счеты там, в небесах, и придумать нельзя!..

— Сам ад против нас! — жалобно бормотал несчастный сыщик, не обращая внимания на слова своего любимца. — Лишиться всего тогда, когда все удалось на славу…

Как известно, Гроляр не отличался особой храбростью, и страх в такой мере парализовал все его чувства, что даже его лучший друг и любимец терял свое обычное влияние на него в эти минуты. Раздосадованный тем, что слова его пропадают даром, Ланжале прибегнул к энергичным средствам, чтобы заставить Гроляра слушать его.

V

МЕЖДУ ТЕМ БУРЯ С КАЖДОЙ МИНУТОЙ ВСЕ усиливалась; ветер выл с такой силой, что нельзя было расслышать приказаний, и командир увидел наконец, что бороться дальше нет никакой возможности. «Фрелон» шел на всех парах, и так было решено идти до самой гибели. Ночь была до того темная, до того непроницаемая, что ничего не было видно перед собой; только время от времени, когда громадные ослепительные молний разрезали на мгновение небесный свод, можно было видеть в течение всего нескольких секунд громадные валы с пенящимися гребнями, с бешеной силой мчавшие перед собой несчастный «Фрелон», ожидавший, что циклон вот-вот закрутит его, как щепку, и жадный вал поглотит судно навсегда.

Командир де Кербрис приказал всем надеть спасательные пояса и подвесить себе на руку спасательные буи, офицеры все до единого стояли на своих боевых постах, иначе говоря — на постах смерти. Старший механик судна со своими двумя помощниками одни оставались внизу, в машинном отделении, готовые встретить всякую опасность на своем посту, верные чувству долга.

Эти люди не надели на себя даже спасательных поясов: они знали, что их ждет здесь иная смерть — страшная смерть от разорвавшихся котлов, смерть не от воды, а от огня, и в то время как там, наверху, могли еще надеяться на спасение в борьбе с пенящимися валами, могли еще, возможно, хоть некоторое время оспаривать у жадной стихии свою жизнь, — они здесь были заранее бесповоротно обречены на ужасную, неминуемую смерть; у них не оставалось надежды выйти живыми из этого раскаленного помещения; они знали, что если машина хоть на секунду перестанет работать, то «Фрелон» в ту же минуту будет поглощен морем, так как только невероятная быстрота хода, поддерживаемая с невероятными усилиями, позволяла ему нестись вперед по волнам.

А кочегары, эти незаметные самоотверженные герои, задыхающиеся в шестидесятиградусной жаре и неустанно подбрасывающие лопату за лопатой черный уголь в раскаленное добела жерло топки! Они-то первые будут убиты, они это знают, и все-таки ни один из них и не помышляет даже покинуть эту угольную яму — бросить свою лопату и бежать наверх; нет, их долг приказывает им оставаться здесь и ждать ужасной смерти, автоматически подбрасывая уголь в топку… Кроме того, все же может случиться чудо! Там, наверху, командир; он сделает все, что только в человеческой власти, чтобы спасти их, он думает о всех этих вверивших ему свою жизнь людях и может положиться на них, зная, что всякий его приказ будет исполнен, что все верны своему долгу, что машина не остановится из-за недостатка топлива.

ЭПИЛОГ

Возмездие

I

В ЭТОТ ДЕНЬ В ШЕРБУРЕ ЦАРИЛО БОЛЬШОЕ оживление: сюда должна была прийти эскадра под командой адмирала Ле Хелло.

Все военные, морские и гражданские власти города собрались на набережной приветствовать наших славных моряков, вернувшихся после долгой и трудной кампании на родину.

Распространился слух, будто на одном из судов эскадры прибыл какой-то важный сановник Китайской Империи, уполномоченный закрепить договор, заключенный с Англией и Францией, и в то же время подготовить соглашение, которое должно было открыть громадный сбыт товарам французской промышленности.

Скоро семафоры оповестили о появлении эскадры. Адмиральское судно замедлило ход, чтобы дать подойти остальным судам, вскоре после чего вся эскадра встала на рейд. С фортов их приветствовали выстрелами, а с набережной — громкими криками; на эскадре отвечали тем же.

II

НЕТРУДНО СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ, КАКОЕ впечатление на Ланжале произвела исповедь Гроляра, исповедь почти невероятная, но парижанин был человек решительный.

— Ну, и каковы же твои намерения?

— Я буду продолжать охранять моего сына без его ведома, вплоть до того момента, когда он наконец будет отомщен и восстановлен в своих правах!

— А между тем мы теперь находимся в числе его врагов… или, по крайней мере, содействуем тем, кто травит его, как дикого зверя!

III

УДИВЛЕНИЕ АДМИРАЛА, КОГДА К НЕМУ ЯВИЛСЯ Гастон де Ла Жонкьер, не поддается никакому описанию. Свидание их было самое дружественное, и, отвечая на вопросы Ле Хелло, его гость постепенно рассказал всю странную одиссею своих товарищей, возмутительное осуждение его друга Бартеса, его громадное состояние, титул Кванга, смелость капитана Уолтера Дигби, похищение «Регента», роль Лао Тсина, богатейшего банкира Батавии, наконец, инцидент в гротах Мары и пребывание на острове Иене.

Как известно, у моряков есть склонность к таинственному и чудесному, и на этот раз адмирал пожелал сам убедиться в том, о чем ему рассказывали, и узнать героев всех этих приключений, причем дал слово, что не только не покусится на их свободу, но даже будет содействовать им и охранять их, насколько это будет нужно, даже обещал выхлопотать прощение для тех из них, кому оно может быть нужно, если они пожелают вернуться во Францию. После двух или трех посещений острова все симпатии адмирала перешли на сторону этих смелых, так много и так жестоко пострадавших людей. Он пожелал посетить гавань, или, вернее, то убежище, где был скрыт от всех посторонних глаз «Лебедь», и был поражен теми мерами предосторожности, какие были приняты китайцами, некогда живущими здесь, и затем капитаном Уолтером Дигби.

— Да это настоящий Гибралтар! — воскликнул он. — И мы отлично сделали, что не действовали поспешно!

Кроме того, он вполне одобрил перемену национальности авизо.

IV

ЧЕТЫРЕ ДНЯ СПУСТЯ ПОСЛЕ ПРИХОДА В ШЕРБУР эскадры адмирала Ле Хелло и американского авизо «Лебедь», адмирал и Гастон де Ла Жонкьер отправились в Париж. Оба они были сияющие и торжествующие; первый из них вез «Регент». Как говорит пословица, счастливым людям все удается, и на этот раз все хлопоты и ходатайства того и другого увенчались успехом. В одно прекрасное утро Эдмон Бартес, или Уильям Бредли, как он теперь стал именоваться, получил депешу, в которой ему разрешалось, равно как и всему экипажу «Лебедя», пребывание во всех городах Франции на неопределенный срок.

Но Гроляр, всегда и во всем осторожный, отправился сначала с Ланжале, попросив Эдмона несколько обождать. Последний охотно согласился, так как теперь перестал питать неприязнь к сыщику, особенно с тех пор, как Парижанин и Гастон де Ла Жонкьер стали относиться к нему дружески.

Однажды Гроляр сказал Эдмону:

— Десять раз я мог бы арестовать вас, если бы захотел, но я не сделал этого потому, что у нас в душе живет одна и та же ненависть, и потому, что я хочу отомстить вашим личным врагам!

V

В ПАРИЖЕ ГРОЛЯР ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ В РОДНОЙ среде, и здесь его способности раскрывались с удивительной полнотой. Ему удалось узнать, что семейный раздор разъедал сильно Прево-Лемера, что Жюль Сеген и Альбер Прево-Лемер питали друг к другу отвращение, близкое к ненависти и что при случае они осыпали друг друга бранью и ругательствами.

С тех пор как глава фирмы вследствие болезни не мог выходить из своей комнаты, эти молодые люди заведовали делами банка, причем необдуманные и рискованные операции одного и безрассудные расходы и траты другого пошатнули кредит фирмы. Напрасно маркиз де Лара-Коэлло хотел вмешаться; его грубо отстранили, и все осталось по-прежнему.

И Жюль Сеген, и Альбер ненавидели маркиза, который являлся в их глазах как бы живым упреком. Он не переставал сокрушаться об осуждении Бартеса и каждую минуту повторял, что ни перед чем не остановится, лишь бы разыскать виновных и предать их правосудию.

Через Люпена, который втерся в дружбу с прислугой дома Прево-Лемера, Гроляр узнал, что госпожа Стефания Сеген, негласно расставшаяся с мужем, жила у своих родителей, покинутая, заброшенная и забытая, проводя целые дни в слезах.

Месть каторжника

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Таинственное убийство

ДЕ ВЕРЖЕН, ПРЕФЕКТ ПОЛИЦИИ, ПОСЛЕ большого представления в Оперном театре, где он был со своей женой и дочерью, вернулся в здание префектуры, когда было около часа ночи. Он уже собирался проводить дам на их половину, когда заметил своего секретаря, бросившегося к нему навстречу у входа в отделение префектуры. Молодой человек был в таком волнении, что де Вержен, пораженный его изменившимся лицом, быстро спустился по лестнице, по которой уже поднялся на несколько ступенек, и сказал:

— Что, Серван, случилось что-нибудь?

— Нечто ужасное, господин префект! — отвечал молодой человек. — Жак Фроле, начальник полиции общественной безопасности, убит в своем кабинете не более пяти минут тому назад. Агент, который сообщил мне об этом, поспешил за доктором; у меня едва было время отдать приказ никого не выпускать, и вот я поспешил за вами.

— А убийца?

— Отряд, который должен был нести службу в эту ночь, обыскивает все закоулки здания префектуры и, наверное, захватит его, так как невозможно, чтобы он как-нибудь проскользнул.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Странное общество

В ЭТОТ ДЕНЬ ДОН ФЕРНАНДО Д'АЛЬПУХАРА, португальский посланник, устраивал у себя небольшой интимный вечер с участием десятка видных представителей высшего парижского общества. Там был герцог Даминар Конти, большой знаток скотоводства, два брата де Тремню, предки которых участвовали еще в битве Тридцати в степи Сен-Ка, большие любители поохотиться, поиграть, выпить, страшные драчуны, как и все бретонцы старинных фамилий; Гумберт де Ла Вильянтруа, капитан парохода; дон Альварес де Кастро, знатный португалец, мультимиллионер и близкий друг посланника; его младший брат Мануэль де Кастро, лучше всех в Париже дравшийся на шпагах; Поль де Марсэ, элегантный заместитель главного прокурора; Андрэ де Ла Сольн, неутомимый путешественник, начертавший свой герб железным наконечником альпенштока на самой вершине Гималайских ледников. Мы ограничимся лишь этим перечислением лиц, наиболее известных.

Поль де Марсэ в первый раз был на одном из этих еженедельных собраний у посланника, которые так ценились в светском Париже, потому что на этих вечерах присутствовали всегда лишь двадцать человек, считая в том числе и хозяина дома, и туда приглашались только те, кто мог представить доказательства своего аристократического происхождения по крайней мере со времен крестовых походов. Сыновья торговцев лекарствами или слабительным шоколадом, подрядчиков, разбогатевших на договорах по сносу старых зданий, испробовали все средства отворить перед собой эти двери, но последние оставались для них плотно закрытыми, так что приглашение к д'Альпухаре было равносильно признанию за приглашенным старинного и чисто аристократического происхождения. Поль де Марсэ получил приглашение через Мануэля де Кастро, своего близкого друга, но сделать это было не так легко, потому что в Португалии настоящее аристократическое происхождение признается не только со стороны отца, но еще и матери, а мать Поля, госпожа де Марсэ, была урожденной Тренкар — имя, которое, кроме своего вульгарного происхождения, было несколько скомпрометировано в финансовом мире после печальной, известной нам истории; но Мануэль де Кастро настойчиво хотел, чтобы его друг был приглашен, приводил в доказательство салический закон так осторожно и ловко, что д'Альпухара, не хотевший решать сам, передал вопрос на обсуждение своих близких знакомых, и Мануэлю удалось добиться общего согласия всех десяти присутствующих, за исключением хозяина дома, воздержавшегося от голосования.

Эти десять человек составляли, так сказать, ядро собраний — они были постоянными посетителями. Новых посетителей приглашалось только по двое на каждую неделю.

Поль де Марсэ, понятно, и не подозревал о той своего рода баллотировке, которой подвергалось приглашение человека с его именем, и был страшно горд, получив приглашение от аристократа-посланника. Это являлось посвящением его в аристократы, пренебрегать чем он мог еще меньше, чем любой другой, так как, несмотря на все уловки салического закона, Сен-Жерменское предместье

Как-то раз, лет за шесть до описываемых событий, желание выкурить хорошую сигару после обеда и предаться в уединении своим мечтам привело его в местечко Лила. Было воскресенье и к тому же местный праздник. Наступала ночь. Со всех сторон неслись веселые песни и бесконечный смех; у пресыщенного молодого человека явилось желание смешаться с этой толпой, которая не знала его, и посмотреть, почему это им так весело, что возбуждает даже его зависть. Он отослал своего кучера и грума, сказав им, что вернется пешком или на извозчике, и направился в беседку при ресторане, ярко освещенном и отличавшемся царившим там особым весельем.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Каторжники

КОГДА ЛЮС И ГЕРТЛЮ В СОПРОВОЖДЕНИИ старого полицейского прошли в кабинет Жака Лорана, последний взял большое письмо, лежавшее открыто на столе, положил его обратно в конверт и закрыл в портфеле на ключ, лежавший в одном из ящиков шкафа.

— Вы хотите знать, что там такое? — спросил, улыбаясь, старик.

— Ничуть, уважаемый патрон! — отвечал Люс. — Ваши дела нас не касаются, и…

— Ба-а! — усмехнулся Жак Лоран. — Это между нами-то такая церемония. Вы так же хорошо, как и я, мой дорогой Люс, знаете слабости человеческой натуры и не станете отрицать, что я не мог бы вам поверить. Бьюсь об заклад, что если перед глазами кого бы то ни было медленно складывают письмо, телеграмму или что-нибудь другое в этом роде, то у всякого, независимо от его воли, volens-nolens, как говорят юристы, появляется следующая мысль: «Я очень хотел бы знать, что там такое в этой бумажке, которую так тщательно складывают при мне…» Эта первая мысль рождается у всех людей, каковы бы ни были их характеры и воспитание. А далее, идя в том же направлении, вы можете встретить целый ряд вариаций соответственно тем путям, которые будут избраны каждым человеком, сообразно его темпераменту, образованию и общественному положению: столько различных комбинаций, сколько и людей. В пояснение я скажу вам, что каждый из вас сейчас подумал. При этом я использую то, что знаю о вас, о ваших понятиях, о ваших наклонностях и кое-что еще, что отличает вас друг от друга и составляет вашу индивидуальность. Я только хочу, чтобы вы ответили мне вполне откровенно.

— О, уважаемый патрон! — ответили оба полицейских, чувствовавшие себя, как на угольях, думая о времени, которое напрасно терял старик. Но они хорошо знали своего бывшего начальника: нужно было потворствовать его причудам, раз они чего-нибудь хотели добиться от него.