Розы для Экклезиаста

Желязны Роджер

В сборник вошли рассказы американского фантаста Роджера Желязны, пользующегося большой популярностью во всем мире, но пока еще недостаточно знакомого советскому читателю.

СОДЕРЖАНИЕ:

От редакции

Предисловие

БУКЕТ ПЕРВЫЙ

Дева и чудовище

(перевод И.Гречина)

Коррида

(перевод И.Чубахи)

Любовь: мнимая величина

(перевод И.Гречина)

Когда боги бессильны

(перевод И.Кремнева)

Человек, который любил Файоли

(перевод И.Гречина)

Стальная пиявка

(перевод В.Федорова)

Ангел, Темный Ангел

(перевод А.Тишинина)

БУКЕТ ВТОРОЙ

Рука помощи

(перевод Е.Рыжиковой)

Миледи на диодах

(перевод Г.Корчагина)

Музейный экспонат

(перевод А.Журавлева)

БУКЕТ ТРЕТИЙ

Роза для Экклезиаста

(перевод М.Тарасьева)

Одно мгновение бури

(перевод М.Стерлигова)

Свет Скорби

(перевод М.Стерлигова)

Девятьсот девяносто девять глаз Ночи

(перевод И.Кремнева)

Люцифер

(перевод С.Соловьева)

О переводчиках

Краткая история товарищества “Метод-87”

Составитель:

А.Н.Тишинин

Предисловие:

В.П.Реликтова и И.Е.Петрушкина

Издание осуществлено при участии ЦМИ “Орион”

Роджер Желязны

Розы для Экклезиаста

От редакции

Американский фантаст Роджер Желязны пользуется большой популярностью, однако в нашей стране практически неизвестен. Вероятно, главная причина этого — сложный язык и многослойная структура произведений Желязны.

Группа молодых ленинградских переводчиков попыталась преодолеть этот барьер, определив себе цель — максимально приблизить русский текст к стилю оригинала. Редакция пошла навстречу переводчикам, имеющим собственный взгляд на сложившиеся требования к художественному переводу, и предоставила им полную свободу действий. О результатах — судить читателю.

Предисловие

Творчество каждого писателя неотделимо от литературного процесса в целом. Роджер Желязны, сколь необычен не покажется читателю (скажем откровенно: читателю, неизбалованному переводами англо-американской фантастики на русский язык), для наметившихся тенденций в развитии литературы второй половины XX века отнюдь не исключение.

В середине шестидесятых годов зарубежная фантастика переживала кризис. Минули пятидесятые годы, когда авторы космической фантастики, получившей мощный толчок после овладения атомной энергией и запуска первого спутника, создавали гигантские сериалы космических приключений, так называемые “космические оперы”. Справедливости ради надо отметить, что среди них были как дешевки-однодневки, так и серьезные произведения, где увлекательный сюжет служил обрамлением глобальных философских и социологических концепций авторов. Но, так или иначе, космические приключения перестали волновать читателей.

Вспышка интереса к авантюрно-героической и сказочной фантастике 20-х–40-х годов, связанная с возвращением имен Лавкрафта, Берроуза, Говарда, также сходила на нет.

Требовалось нечто новое, способное шагнуть за рамки жанра, ибо ни старая “ненаучная”, ни новая “научная” фантастика в большинстве своем не шла дальше жюльверновского “поучать, развлекая”. Эта ограниченность и привела к возникновению нового направления в англо-американской фантастике.

В середине 60-х годов группа английских фантастов, в числе которых были Джеймс Боллард, Майкл Муркок и Хилари Бейли, ранее известные своими сериалами “фэнтези”, романами катастроф и экспериментами в области “авангарда”, решили дать отпор критикам, не без основания обвинявшим их в изготовлении дешевых поделок на потребу публики, и попытаться создать литературное направление, которое соединило бы психологическую глубину классической литературы с занимательностью “легких” жанров. Произведения авторов, написанные в этом ключе, имели успех, и о них заговорили, как о “новой волне” в англоязычной фантастике. Чуть позже к ним присоединяется один из крупнейших английских фантастов Брайен Олдис, а с 1965 г. стал выходить журнал “Новые миры” под редакцией М.Муркока.

БУКЕТ ПЕРВЫЙ

Дева и чудовище

Очень неспокойное было время: вновь приближалась пора Решения. Старейшины проголосовали, выбрали девственницу и утвердили ритуал жертвоприношения, несмотря на протесты Рыллика, самого старого.

— Не пристало нам каждый раз сдаваться, — спорил он.

Но ему не ответили, и юная девственница была отведена в Грот Туманов и накормлена травой забвения.

Рыллик смотрел на это неодобрительно.

— Так не должно быть, — заявил он. — Это несправедливо.

Коррида

Его разбудил вой. Ультразвук терзал барабанные перепонки где-то за порогом слышимости.

Ему с трудом удалось встать на ноги,

Тьма.

Несколько раз он наткнулся на стену. Смутно осознал, что боля г. руки: будто в кожу вонзились тысячи игл.

Звук сводил с ума…

Любовь: мнимая величина

Они должны были знать, что не смогут держать меня взаперти вечно. Возможно, они и знали, вот почему рядом всегда была она.

Я лежал и глядел на спящую Стеллу. Голова ее — в обрамлении пышных золотистых волос — покоилась на моей руке. Стелла была мне больше чем жена: она была моим тюремщиком. Каким надо быть слепцом, чтобы не понять этого раньше.

Что еще они со мной сделали?

Заставили забыть, кем я был.

А я был одним из них. Но не таким. За что меня и приковали к этому времени и месту.

Когда боги бессильны

Однажды с гор спустился старец. Он нес шкатулку. Ступив на тропу, ведущую к морю, он увидел, как толпа поджигала дом. Старец остановился и, опершись на посох, спросил одного из поджигателей:

— Скажи мне, добрый человек, зачем вы жжете дом вашего соседа, который, судя по воплям и лаю, остался в доме с семьей и собакой?

— Почему бы нам их не сжечь? — ухмыльнулся человек. — Он чужак, пришел из пустыни, и не такой, как мы. И собака его не такая, и лает не так. Жена у него красивее наших женщин и говорит не так, как мы. А дети смышленее наших и переняли язык родителей.

— Понятно, — пробормотал старец и двинулся дальше.

На развилке дорог он увидел нищего калеку, костыли которого висели высоко на дереве. Старец встряхнул ветки посохом, костыли свалились. Он возвратил их нищему.

Человек, который любил Файоли

Это история Джона Аудена и Файоли. Никто не знает ее лучше меня. Слушайте.

Все началось тем вечером, когда Джон Ауден прогуливался (почему бы и нет?) по своим излюбленным местам и увидел Файоли неподалеку от Ущелья Мертвых. Она сидела на скале и плакала, ее крылья из света бились, трепетали, мерцали, а потом — исчезли, и стало ясно, что сидит там просто девушка в белом, с длинными черными локонами, струящимися по спине почти до талии.

Он приблизился к ней сквозь призрачный свет умирающего, наполовину угасшего солнца, в лучах которого глаз человека не смог бы верно оценить расстояние и охватить перспективу. Правда, Джон Ауден мог. Положив руку ей на плечо, он сказал слова приветствия и утешения.

Она продолжала рыдать, будто его не существовало вовсе. Слезы оставляли полоски серебра на щеках цвета снега. Миндалевидные глаза смотрели сквозь него, а длинные ногти впивались в ладони, впрочем, не до крови.

Вот когда он понял, что легенды, ходившие о Файоли, не лгали. Файоли превратились в самых прелестных женщин… они могут увидеть только живых, но никогда — мертвых.

БУКЕТ ВТОРОЙ

Рука помощи

Миледи на диодах

Максин сказала:

— Поверни налево. Так я и сделал.

— Останови машину. Вылезай и иди пешком. Перейди улицу по переходу.

Захлопнув дверцу, я пошел по улице — человек в синем костюме, с плоским серым чемоданчиком и слуховым аппаратом в левом ухе. Должно быть, я походил на манекен из магазина Фуллера.

Я пересек улицу.

Музейный экспонат

Признав, что легкомысленное человечество окончательно отвергло его искусство, Джей Смит решил покинуть этот мир.

Четыре доллара девяносто восемь центов, потраченные на заочный курс “Йога — дорога к свободе”, не принесли Смиту освобождения. Трата только подчеркнула его принадлежность к жалкому роду человеческому, уменьшив на указанную сумму возможность прокормиться.

Сидя в позе падмасана, Смит размышлял о том, что с каждым днем его пупок угрожающе приближается к позвоночнику. Нирвана представлялась ему подходящим выходом, а вот к самоубийству он испытывал противоположные чувства, так как фатализм был чужд логическому складу его ума.

— Легко было лишиться жизни в идеальном окружении! — вздохнул Смит, откинув назад золотые кудри, уже достигшие классической длины. — Тучный стоик в ванне, окруженный рабынями и потягивающий вино из кубка, пока преданный врач-грек с потупленным взором вскрывает ему вены! Или изящный черкес, щиплющий лиру и диктующий речь, которую прочтут растроганные соотечественники на его собственных похоронах. Им легко было умирать! Но художнику в наше время? — нет! В тайне от всех, подобно старому слону, он уползает в укромный угол навстречу смерти!

Смит поднялся во весь свой немалый рост и повернулся к зеркалу. Бледная кожа, прямой нос, широкий лоб, широко расставленные глаза… Итак, раз право на жизнь в искусстве у него отнято, он принимает решение.

БУКЕТ ТРЕТИЙ

Роза для Экклезиаста

I

В то утро я переводил один из моих “Мадригалов Смерти” на марсианский. Коротко прогудел селектор, и я, от неожиданности уронив карандаш, щелкнул переключателем.

— Мистер Гэлинджер, — пропищал Мартон юношеским контральто, — старик сказал, чтобы я немедленно разыскал “этого чертова самонадеянного рифмоплета” и направил к нему в каюту. Поскольку у нас только один самонадеянный рифмоплет…

— Не дай гордыне посмеяться над трудом, — оборвал его я.

Итак, марсиане наконец решились! Я стряхнул полтора дюйма пепла с дымящегося окурка и затянулся впервые после того, как зажег сигарету. Я боялся пройти эти сорок футов до капитанской каюты и услышать то, что скажет мне Эмори. Прежде чем встать, я все-таки закончил переводить строфу, над которой работал.

До двери Эмори я дошел мгновенно, два раза постучал и открыл дверь как раз в тот момент, когда он пробурчал:

II

Не успел я, после недолгого занятия с Бетти грамматикой, закрыть за ней дверь, как услышал голоса в холле. Вентиляционный люк в моей каюте был приоткрыт, я стоял под ним, и получалось, что подслушивал.

Мелодичный дискант Мортона:

— Ты представляешь, он со мной недавно поздоровался!

Слоновье фырканье Эмори:

— Или он заболел, или ты стоял у него на пути, и он хотел, чтобы ты посторонился.

III

Дни были как листья у Шелли: желтые, красные, коричневые, бешеяо кружащиеся в ярких порывах западного ветра. Они вихрем неслись мимо меня, кадрами микрофильма. Почти все книги были уже отсняты. Ученым понадобится не один год, чтобы изучить их и оценить по достоинству. Весь Марс лежал у меня в столе.

Экклезиаст, которого я раз десять бросал и к которому столько же раз возвращался, был почти готов заговорить на Священном Языке.

Я насвистывал, когда находился вне храма. Я накропал кучу виршей, которых раньше постыдился бы. Вечерами мы с Браксой бродили по дюнам или поднимались в горы. Иногда она танцевала для меня, а я читал что-нибудь длинное, написанное гекзаметром. Она по-прежнему думала, что я — Рильке, да я и сам почти поверил в это. Вот я в замке Дуино, пишу “Дуинские Элегии”.

Никогда не пытайтесь искать грядущее в розах! Не надо. Нюхайте их (шмыг, Кейн), собирайте их, наслаждайтесь ими. Живите настоящим. Держитесь за него покрепче. И не просите богов объяснять. Листья, несомые ветром, так быстро проносятся мимо…

IV

Я резко остановил джипстер перед единственным известным мне входом в храм. Бракса держала розу на руках, как нашего ребенка, и молчала. Лицо у нее было отрешенным и очень милым.

— Они сейчас в храме? — спросил я.

Лицо мадонны не изменило своего выражения. Я повторил вопрос. Она встрепенулась.

— Да, — сказала она откуда-то издалека. — Но тебе туда нельзя.

— Это мы еще посмотрим.

Одно мгновение бури

Еще на Земле пожилой профессор, читавший нам философию — скорее всего, в тот день ой что-то перепутал и принес с собой не тот конспект, — вошел в аудиторию и внимательно оглядел всех нас, шестнадцать человек, обреченных на жизнь вне Земли. Осмотр длился полминуты. Удовлетворенный — а удовлетворенность эта сквозила в его тоне, — он спросил: “Кто знает, что такое человек?”

Он прекрасно понимал, что делает. У него в распоряжении оказалось полтора часа: их необходимо было как-то убить. А одиннадцать из шестнадцати все-таки были женского пола (девять занимались гуманитарными науками, а две девицы были с младших курсов). Одна из этих двух, посещавшая лекции по медицине, попыталась дать точное биологическое описание человека.

Профессор (я вспомнил его фамилию — Макнит) кивнул в ответ и спросил: “Это все?”

За оставшиеся полтора часа я узнал, что Человек — это животное, Способное Мыслить Логически, он умеет смеяться и по развитию выше, чем животные, но до ангела ему далеко. Он может посмотреть на себя со стороны, на себя, наблюдающего за самим собой и своими поступками, и понять, насколько они нелепы (это сказала девушка с курса “Сравнительных литератур”). Человек — это носитель культуры, он честолюбив, самолюбив, влюбчив… Человек использует орудия труда, хоронит усопших, изобретает религии. И тот, кто пытается дать определение самому себе. {Последнее мы услышали от Пола Шварца, моего товарища по комнате. Его экспромт мне понравился чрезвычайно. Кем, думаете. Пол потом стал?)

Как бы то ни было, о многом из сказанного я думал: “возможно” или “отчасти он прав” или “просто чепуха!”. Я до сих пор считаю, что мое определение было самым верным, ибо потом мне представилась возможность проверить его на практике, на Tierra del Cygnus, Земле Лебедя… Я сказал: “Человек — сумма всего, что он сделал, желая того или не желая, и того, что он хотел сделать, вне зависимости от того, сделал он это или нет”.

Свет Скорби

Справа на груди Орион как генерал носит звезду. (Есть у него еще одна — слева под мышкой, но забудем об этом ради красоты придуманного мною сравнения.)

Звезда эта — 0,7 звездной величины, светимостью 4,1 абсолютных единиц, красная, с капризным характером — гигант среди остальных регалий Ориона (класс М), удалена от Земли на двести семьдесят световых лет. Температура поверхности — около пяти с половиной тысяч градусов по Фаренгейту. Если вы внимательно всмотритесь в окуляры своих приборов, то наверняка увидите в ее спектре следы оксида титана.

Должно быть, генерал Орион носил эту безделушку не без гордости. Она сверкала в стороне от основного созвездия и была звездой немалой, что, наверное, и льстило генеральскому самолюбию.

Звезду звали Бетельгейзе.

На значительном расстоянии от объекта гордости Ориона вращался безжизненный обломок скалы, который вряд ли кто осмелился бы назвать планетой. Но у правительства всегда есть свое мнение.

Девятьсот девяносто девять глаз Ночи

[15]

Слушайте, пожалуйста, слушайте. Это очень важно! Пришло время вновь напомнить вам о вещах, которые нельзя забывать.

Сядьте и закройте глаза. Перед вами предстанут удивительные картины. Дышите глубже, вы насладитесь чудными запахами, неизведанными ароматами… Вы почувствуете вкус блюд, о которых я расскажу. Если вы будете внимательно слушать, то кроме моего голоса услышите много других звуков…

Есть место далеко в пространстве — но не во времени, если вы еще не забыли, — место, где, наклонно вращаясь вокруг своей оси, планета обходит солнце, где сменяются времена года, и год, начинаясь с весеннего цветения, возвращается к поздней осени, когда пестрота красок умирающей природы в конце концов превращается в шуршащий под ногами однообразно-коричневый ковер опавших листьев, по которому вы гуляете, сейчас гуляете, пар от вашего дыхания поднимается в морозном утреннем воздухе, сквозь голые ветви деревьев видно, как по бескрайнему голубому небу плывут облака, но не дают дождя; на смену осени приходит царство холода, и засыпанные снегом ели торчат, как свечи, и каждый ваш шаг оставляет на белой пустыне глубокие ямки следов, и горсть снега, принесенная в дом, превращается в обыкновенную воду; птицы не свистят, не щелкают, не щебечут, как в пору цветения, — они молча летают над темными островками вечнозеленых лесов; это время, когда природа засыпает, ярче горят звезды (не пугайтесь — эти звезды неопасны), и дни коротки, а ночи длинны, и есть время размышлять (философия родилась в холодных краях Земли), играть в карты, пить ликеры, наслаждаться музыкой, устраивать вечеринки и флиртовать, смотреть наружу сквозь оконные стекла, украшенные фантастическими морозными узорами, слушать ветер и гладить мех колли — здесь, в этом царстве холода, прозванном на Земле зимой, где все живое приспосабливается к неумолимой смене времен года: зелень лета сменяет дождливая серая осень, за ней приходит снежная зима, которую сменяет весна — пора цветения и буйства красок: сверкание росы на лугу, тысячи насекомых, прелесть утренней зари, которую вы встречаете, сейчас встречаете, наслаждаясь и впитывая весну всеми порами кожи… здесь я хочу заметить, что смена времен года на Земле подобна течению человеческой жизни, лишь рисунок генов неподвластен времени; вот истина, рожденная осознанием бренности бытия: “При жизни человека не суди о благосклонности к нему Судьбы”, и пусть останутся в веках мудрые слова Аристофана, рожденные в колыбели человечества, на земле ваших отцов и отцов ваших отцов, в мире, который вам нельзя забывать, мире, где Человек Смелый создал первые орудия для преобразования природы, боролся с природой, затем — с собственными орудиями и наконец с самим собой, и хотя он не одержал полной победы, он покинул свой мир, свою колыбель, чтобы странствовать между звезд (не бойтесь этой звезды — не бойтесь, пусть температура ее растет, звезда не опасна) и сделать род человеческий бессмертным, покорять просторы Вселенной, нести светоч разума до крайних ее пределов, но всегда оставаться чело веком, всегда! Не забывайте! Никогда не забывайте деревьев Земли: вязы, пирамидальные тополя, похожие на кисти художника, обмакнутые в зеленую краску, платаны, дубы, смолистые кедры, звезднолистные клены, кизил и вишневое дерево; или цветы: горечавку, нарцисс, сирень и розу, лилию и кроваво-красный анемон; вкуса земных блюд: шашлыка и бифштекса, омара и длинных пряных колбас, меда и лука, перца и сельдерея, нежно-багровой свеклы и веселой редиски — не дайте им исчезнуть из вашей памяти! Вы должны помнить их, должны остаться людьми, даже если этот мир не похож на Землю, — слушайте! Слушайте!.. Я — душа Земли, ваш постоянный спутник, ваш друг, ваша намять- слушайте голос своей Родины! Слова, которые объединяют вас с поселенцами на сотнях других миров!..

Люцифер

Карлсон стоял на холме, в центре безмолвного мертвого города.

Он смотрел на Дом, рядом с которым любой улей-отель, игла-небоскреб или похожее на ящик многоквартирное здание выглядели карликами. Дом, казалось, горел в лучах кроваво-красного солнца. На верхних этажах Дома алый блеск окон становился золотым.

Карлсон подумал, что ему не следовало возвращаться.

Прошло два года с тех пор, как он последний раз приходил сюда. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы захотеть вернуться обратно в горы. Но он остался стоять, околдованный исполинским Домом, его длинной тенью, перекинутой через долину, словно мост. Карлсон недоуменно пожал плечами, безуспешно пытаясь сбросить груз тех дней, когда пять (или шесть?) лет назад он здесь работал.

Карлсон преодолел остаток пути и вошел в высокий, просторный дверной проем.