Под периной (из дневника)

Жеромский Стефан

Впервые напечатан в журнале «Голос», 1889, № 49, под названием «Из дневника. 1. Собачий долг» с указанием в конце: «Продолжение следует». По первоначальному замыслу этим рассказом должен был открываться задуманный Жеромским цикл «Из дневника» (см. примечание к рассказу «Забвение»).

«Меня взяли в цензуре на заметку как автора «неблагонадежного»… «Собачий долг» искромсали так, что буквально ничего не осталось», — записывает Жеромский в дневнике 23. I. 1890 г. В частности, цензура не пропустила оправдывающий название конец рассказа.

Легшее в основу рассказа действительное происшествие описано Жеромским в дневнике 28 января 1889 г. Дневниковая запись позволяет в известной степени реконструировать несохранившуюся первоначальную концовку рассказа:

«Вечером за чаем разговор зашел о храбрости Рендзинского (крестьянина, который нас спасал). Пан Ян заметил:

— Какая же это храбрость? Крадет, подлец, из лесу дрова, пасет на моих лугах — так это его собачий долг спасать пана, если что приключится».

В сборник «Рассказы» (Варшава, 1895) рассказ вошел под измененным названием: «Из дневника. Под периной». Из третьего издания сборника (1903) рассказ был Жеромским исключен.

На русском языке впервые напечатан в сборнике «Помощь голодным», Варшава, 1899 («Под одеялом», перевод М. В. Дедова).

Именины пани Елены… Мы едем! Сердце замирает от счастья: я увижу ее, налюбуюсь великолепием ярко-рыжих волос, нагляжусь на рот с чуть выдавшейся нижней губою, на загадочные, без блеска глаза, непостижимые, томные, светло — голубые глаза женщины пожившей, с остывшим сердцем, как любят говорить даровитые, но не лишенные тенденциозности беллетристы, а по — моему, глаза женщины высшей породы, которые говорят только то, что можно говорить, что позволяет условность.

В конце концов… что мне до беллетристов?.. Я думаю о той минуте, когда она медленно повернет в мою сторону прелестную голову и взглянет смело и равнодушно. Я тоскую по тебе, взгляд богини!.. Да, это не какая‑нибудь страстишка, это глубина, — это, я могу сказать, океан.

Я знаю прекрасно историю пани Елены; знаю, что до мужа, столь же почтенного, сколь и изысканного пана Леона, был некто, обучавший ее музыке и пению и напевавший ей больше, чем следовало; знаю, что после этого она целый год провела в Палермо, знаю и еще кое‑что и именно поэтому, откровенно говоря, обожаю в ней то, что порицаю. Использовать ситуацию — это единственная философия, которой мы всегда руководствуемся, n‘est‑ce pas?

[1]

Богуна и Фиглярку запрягли в огромный экипаж; главный кучер Людвик (прославленный на весь наш уезд Людвик, со своим неизменным «того» и шарообразной головой) плюнул на ладони, схватил вожжи, и вот он уже у крыльца.

Вечерние фраки и галстуки, выхоленные бородки, у каждого слева на лбу завитая прядь — джентльмены, мало сказать — джентльмены, — цветы!