Под сенью благодати

Жиллес Даниель

Автор романа «Под сенью благодати», бельгийский романист Даниель Жиллес, известен советским читателям по двум ранее переведенным на русский язык романам — «Плата за присутствие» и «Купон 44». В этих трех книгах Жиллес, верный одной и той же теме, изображает жизнь современных буржуазных кругов, раскрывая весьма непривлекательные стороны их морали и культуры. Однако, пожалуй, ни в одной из книг Жиллеса морально-психологический конфликт не достигает такой напряженности и не связан в такой мере с острыми проблемами современной жизни на Западе, как в романе «Под сенью благодати». Это и есть, на наш взгляд, главное достоинство книги…

Даниель Жиллес

ПОД СЕНЬЮ БЛАГОДАТИ

Перевод с французского Н. Ковальского.

Предисловие

Автор романа «Под сенью благодати», бельгийский романист Даниель Жиллес, известен советским читателям по двум ранее переведенным на русский язык романам — «Плата за присутствие» и «Купон 44». В этих трех книгах Жиллес, верный одной и той же теме, изображает жизнь современных буржуазных кругов, раскрывая весьма непривлекательные стороны их морали и культуры. Однако, пожалуй, ни в одной из книг Жиллеса морально-психологический конфликт не достигает такой напряженности и не связан в такой мере с острыми проблемами современной жизни на Западе, как в романе «Под сенью благодати». Это и есть, на наш взгляд, главное достоинство книги.

Место действия романа — коллеж «Сен-Мор», где формируются новые поколения богатых буржуа; здесь они оснащаются необходимым для будущей деятельности умственным и нравственным багажом. Монахи воспитывают из своих питомцев верных католиков; церковное учение — главный предмет, изучаемый в коллеже, а строгое соблюдение католических обрядов возводится в обязательную норму поведения.

Правда, коллеж «Сен-Мор» расположен во французской Фландрии, на границе с Бельгией, однако совершенно очевидно, что автор имел в виду прежде всего бельгийскую католическую школу.

Значение католицизма для формирования я становления человеческой личности — тема, одинаково важная как для французской, так и для бельгийской действительности, где идет непрекращающаяся борьба между светскими и церковными принципами школьного воспитания. Крупная реакционная буржуазия этих стран борется за господство католиков в начальных и средних учебных заведениях, как за одно из самых надежных средств распространения в утверждения буржуазной идеологии в массах.

В мае 1959 года в Бельгии был принят закон, предусматривающий субсидирование государством католических учебных заведений и закрепляющий за ними «свободу программы» и «свободу педагогических методов». Католические священники и монахи в школах, прививая детям устои буржуазной этики, именем бога освящают и оправдывают лицемерие, порочность, преступность. Они стремятся воспитать в народе душевную робость и смирение, а выходцев из буржуазной среды сделать людьми, которые, по выражению Золя, не сознают своих преступлений. Ортодоксальная католическая пропаганда с почти циничной откровенностью отстаивает чудовищную классовую мораль, осужденную не только людьми, не принадлежащими к классу буржуа. Но и многими его прогрессивными представителями.

Глава I

Бруно открыл оконце; из темной ночи в лицо ему ударил ветер и надул, словно парус, занавеску, скрывавшую вход в каморку. Бруно терпеть не мог подниматься в пять часов утра, а именно в этот час, даже зимой, поднимали воспитанников коллежа «Сен-Мор», чтобы, как говорится, закалить их дух. Еще долго после побудки юноша находился в состоянии оцепенения, мерз и чувствовал себя прескверно. От холода его била дрожь, но побороть сон все равно не удавалось. Он смутно помнил, что накануне вечером решил: «Завтра я должен это сделать, непременно», но теперь заколебался и начал подумывать, не отложить ли осуществление своего намерения на более поздний срок. До него донесся звон колокольчика надзирателя и топот учеников по коридору дортуара. Он заторопился, последний раз провел влажной щеткой по волосам и стал в колонну, которая выстраивалась перед дверьми. Колонна пришла в движение и направилась по холодным, сумрачным коридорам, освещенным редкими рожками, в часовню, находившуюся наверху. Сложив руки на груди, Бруно шел вместе со всеми; он чувствовал, как капельки воды, скатываясь с волос, падают ему за воротник. У входа в часовню Жорж де Тианж коснулся его рукой, которую он перед этим на мгновение опустил в кропильницу, — во всех остальных группах ученики здоровались таким же небрежным дружеским жестом. Машинально перекрестившись, Бруно снова со всей отчетливостью вспомнил о своей клятве: была первая пятница нового месяца, воспитанники в этот день обязаны причащаться, но он решил не принимать участия в обряде. Поравнявшись с алтарем, он на секунду преклонил колено, затем прошел на свое место в глубине часовни. Воспитанники младших классов уже заняли первые ряды и, когда мимо проходили старшие товарищи, среди которых был он, обращали к ним заспанные бледные рожицы. Со всех сторон слышался громкий хриплый кашель, заглушавший шарканье ног и шум передвигаемых стульев. Было так холодно, что вокруг лиц колебались легкие облачка пара.

Бруно опустился на колени на низенькую скамейку и закрыл глаза. Его уже начала охватывать дрема — он всегда слушал утреннюю мессу словно сквозь сон, — когда раздались слова молитвы. Пансионеры читали ее хором, невнятно бормоча слова, лишь звонкий голос какого-нибудь мальчишки время от времени нарушал этот монотонный гул. Преподобные отцы «Сен-Мора» были большими поклонниками «живой литургии» и всячески старались привить своим ученикам любовь к ней: проводили мессы в форме диалога, каждое утро в классе отводили время для комментирования текстов Евангелия, непременно пользовались во время службы толстым молитвенником, который был славой и достопримечательностью аббатства. Бруно снова открыл глаза и стал слушать эту коллективную молитву, не присоединяясь, однако, к ней. Ему казалось, что он впервые слышит эти слова, полные самоунижения, смирения, раскаяния, и он не желал их произносить. Нет, хватит с него этого страха перед богом-судией, этих отчаянных призывов к мадонне и к архангелам. И он инстинктивно выпрямился — один среди согбенных в молитве фигур.

Перед ним простиралась часовня. Электрические лампочки, висевшие между светлыми деревянными столбами, поддерживавшими купол из полированной сосны, отбрасывали длинные, перекрещивающиеся тени. По ту сторону алтаря — большого гладкого стола из красного дерева, поставленного перед молящимися, как того требовали правила «новой литургии», исповедуемой монастырем, — отец настоятель отправлял службу. Он стоял склонившись и, казалось, был всецело поглощен молитвой, а на самом деле, бия себя в грудь, зорко наблюдал своими большими голубыми глазами за аудиторией, за учениками. Они послушно повторяли за ним: mea culpa, mea maxima culpa

Уже на прошлой неделе, во время пострижения одного из своих товарищей, Ива Фромона, окончившего коллеж год тому назад, он ощутил волнение вроде того, которое испытывал сейчас. Тогда-то он вдруг и почувствовал себя здесь пришельцем, чужаком, человеком, которого все это никак не касается.

Новый послушник окончил их коллеж, а потому учеников старшего класса пригласили присутствовать при обряде. Вместе с несколькими монахами и родственниками молодого человека она слышали, как Фромон отрекся от мирской жизни, от «дьявола и его соблазнов». Если все это предпринималось для того, чтобы потрясти их, то цель была достигнута: мало-помалу лица воспитанников становились вес серьезнее и мрачнее. А когда отец аббат, несколько раз щелкнув ножницами, отрезал волосы Фромона и светлые пряди упали на пол, Бруно заметил, как его товарищи стиснули зубы. Шарль Дюро, который тоже намеревался пойти в монахи — об этом знали все в классе, — покраснел как рак; он то и дело приподнимал очки и вытирал глаза. Неприятное чувство, появившееся у Бруно в начале церемонии, все нарастало, однако, когда напряжение вокруг него достигло своего апогея, что-то вдруг оборвалось у него внутри и на душе стало совсем легко. Он сбросил с себя путы таинственного и фантастического мира, который окружал его с детства, и теперь понял, что все это лишь комедия.

Глава II

Зимой уединенность коллежа «Сен-Мор», затерянного среди ельников Артуанской равнины, ощущалась особенно остро. Сначала несколько дней шел снег; он падал бесшумно, густыми хлопьями, и в классах приходилось зажигать электричество уже в три часа дня. Затем наступили морозы, которые держались целую неделю. Обычное монотонное течение жизни в коллеже было нарушено: лопнул паровой котел, в лазарете появились настоящие и мнимые больные гриппом, и, поскольку спортивной площадкой пользоваться стало нельзя, игры были заменены прогулками.

Бруно, который очень любил природу, ожидал этих прогулок с радостным нетерпением и возвращался с них всегда в приподнятом настроении. Светлая голубизна морозного неба, бодрящий воздух, пахнущий морем, четкий силуэт оголенных ветвей, вырисовывающихся, вплоть до мельчайших сучочков, на белом фоне, хрупкие снежные шапки на колючих кустарниках, недвижный покой вокруг — все приводило его в восторг. Его счастье было бы полным, если бы он не был вынужден гулять в обществе товарищей, которые своими криками нарушали сказочную тишину леса. Стремясь хоть немного отделиться от них, он обычно неторопливо плелся в хвосте колонны, и иногда ему удавалось отстать настолько, что он терял своих спутников из виду. Тогда он прислонялся к стволу какого-нибудь дерева, запрокидывал голову и долго стоял так, не таясь, глядя на переплетение ветвей и просвечивающую сквозь них голубизну небес. Ему казалось, что между ним и природой существует некое тайное взаимопонимание, стремление к тишине и покою и ожидание чего-то.

Зато на других учеников холод действовал, словно хмель. Они играли в снежки, громко переговаривались, возились в дортуаре и, казалось, ждали чего-то необыкновенного. А когда отец настоятель объявил как-то в полдень, что он разрешает «выйти на лед» — покататься на пруду в Булоннэ, их лихорадочное возбуждение вылилось в радостный вопль. Объявление это было сделано во время обеда, и, как только отец настоятель кончил говорить, ученики шумной толпой, которую надзиратели даже не пытались сдерживать, понеслись по лестнице, ведущей на чердак, где хранились коньки. Сколько было ссор, препирательств, криков! Надзиратель отец Майоль — мастер на все руки — подгонял коньки к ботинкам, смазывал заржавевшие отверстия для винтов. Бруно, у которого сильно билось сердце в предвкушении занятий любимым спортом, закончил приготовления одним из первых. Перекинув через плечо коньки, он спустился вниз и стал поджидать товарищей во дворе.

Внутренний двор был чисто выметен, но площадка для игр, простиравшаяся за ним, была покрыта толстым слоем сверкавшего на солнце снега, из которого ветер образовал маленькие синеватые холмики. Темные ели, вырисовываясь черными силуэтами на фоне светлого неба, закрывали горизонт со всех сторон. Многие годы, с тех пор как Бруно поступил в «Сен-Мор», все его мечты — мечты узника — разбивались об эту стену из деревьев, побуревших и кренившихся в одну сторону под порывами осеннего ветра, темных и неподвижных зимой, густо-синих, словно ночное небо, летом. Сколько раз он завистливым взглядом следил за стаями ворон, прочерчивавших небо и исчезавших за этим постылым барьером! Он никак не мог смириться со своим заточением в противоположность товарищам, которые либо интересовались всем, вплоть до малейших событий школьной жизни, либо, вернувшись после каникул, тотчас погружались в безразличное, тупое оцепенение. Бруно же казалось, что в мире происходят необыкновенные события, пока он томится тут и зубрит алгебраические формулы. Иногда его терпению приходил конец, он впадал в безудержную ярость; он злился на всех: на монахов — за их глупую веселость, на товарищей — за тупое смирение. А то его охватывало отчаяние, и он по целым дням не разговаривал ни с кем. У Бруно ужасный характер, считали все.

— Ну что, Бруно, все мечтаешь? — заметил отец Грасьен, проходивший через двор с коньками в руках.

Глава III

Холода, увы, кончились так же внезапно, как и начались и Бруно уже не мог кататься на коньках в Булоннэ. Однажды — это было в четверг — во время прогулки всем классом под проливным дождем он вновь очутился перед изъеденными ржавчиной воротами поместья; они были закрыты, и за ними виднелась размытая дорога, черные, набухшие от воды ветки деревьев, желтоватые, обезображенные оттепелью лужайки. Жорж решил сбегать домой без разрешения воспитателя, и Бруно остался стоять на страже. С дороги ему хорошо был виден пострадавший от сырости фасад дома, — Бруно постарался так стать между деревьями, чтобы одно за другим оглядеть все окна. Однако, кроме Жоржа, который несколько минут спустя появился на крыльце, он никого не видел; карманы Жоржа были набиты шоколадом и пачками сигарет. Бруно вернулся в коллеж с тяжелым сердцем: дотоле неведомая, безмерная, мучительная грусть владела им, и тем не менее она была ему приятна, так как напоминала о Сильвии.

Он влюбился в Сильвию с первого взгляда, но, потрясенный тем, что с ним произошло, в течение нескольких дней после ночи, проведенной в Булоннэ, избегал думать о ней. И все же образ молодой женщины то и дело вставал перед его глазами, ее звонкий смех звучал в его ушах, однако он не делал ничего, чтобы закрепить это в памяти. Правда, он как-то острее стал все чувствовать — радовался более бурно и сильнее огорчался, но он отказывался анализировать свое состояние, словно боялся вспугнуть вспыхнувшее в нем чувство. Целую неделю он не делал никаких записей в своем дневнике, потом вдруг в воскресенье открыл его и в радостном возбуждении исписал сразу три страницы. Достаточно ему было на мгновение увидеть Сильвию в холле коллежа, чтобы удостовериться и на раз отдать себе отчет в том, что он любит ее.

Молодая женщина пришла за Жоржем, который, как и несколько других учеников, живших поблизости от коллежа, пользовался привилегией уезжать на воскресенье к родным. Бруно, не покидавший пансиона, провел этот день как во сне. Воскресенье почти полностью отводилось монахами под дорогую их сердцам «новую литургию»; но ни исполнение на органе большой мессы, показавшейся ему, впрочем, бесконечной, ни монотонное пение во время вечерней службы, ни запах ладана не могли заставить Бруно спуститься с облаков на землю. Наоборот, это помогало ему быть наедине со своей любовью. В церкви, пока его товарищи дремали, он с сильно бьющимся сердцем повторял: «Я люблю ее! О, как я ее люблю!» Вечером ученикам пришлось присутствовать на «лекции-отдыхе», в устройстве которых изощрялся отец настоятель: какой-то миссионер, вернувшийся с Мадагаскара, бубнил им больше часа про свою жизнь среди мальгашей. Ученики шумели, двигали стульями, а Бруно улыбался.

Дни шли, неизменно скучные и холодные, такие похожие один на другой, но в противоположность остальным ученикам Бруно не впадал в апатию. С тех пор как он понял, что влюблен, он меньше стал ощущать свое одиночество. Наоборот, ему казалось, что одиночество — его друг, что оно помогает ему не расставаться с Сильвией, и он представлял себе, как она сидит в своей гостиной с книжкой на коленях. Дни его были заполнены размышлениями о владевшем им чувстве: он обнаруживал свою любовь в прочитанных страницах, олицетворял ее с внезапно возникшим образом, видел ее проявление в том таинственном огне, который жег его, доставляя удивительное наслаждение. И каждый вечер он записывал в дневник то, что открывало перед ним его растущее чувство.

Он сблизился с Жоржем в надежде, что тот будет ему рассказывать о жене брата. Но найти путь к сердцу Жоржа было нелегко, и педагоги, например, уже давно от этого отказались. Милый шутник, но довольно апатичный, любитель вкусно поесть, вечно лохматый и неопрятный, зато способный с прилежанием китайского мандарина целый день заниматься своими ногтями, Жорж был из породы лодырей и не интересовался ничем, кроме своих удовольствий и удобств. Он был в хороших отношениях со всеми, но ни с кем особенно не дружил, и если этот улыбающийся эгоист признал в конце концов Бруно своим другом, то вышло это до некоторой степени потому, что Жоржу надоело противиться его натиску. Постепенно Бруно стал совершенно необходим Жоржу: он одалживал деньги, давал списывать задания по математике, мог без конца говорить на самую интересную для Жоржа тему — о женщинах. Большой любитель журналов о кино, Жорж составил себе вполне определенное представление о женщинах: ему нравились женщины эффектные, полногрудые, легкодоступные. Впрочем, он твердо решил остаться холостяком.