Очерки по психологии аномального развития личности

Зейгарник Б. В.

Братусь Б. С.

В монографии представлены исследования по актуальным проблемам психологии личности, намечены возможные пути изучения нарушений мотивационной сферы, проанализированы некоторые особенности психической деятельности, рассмотрена роль биологического фактора в формировании патологических черт характера, подчеркнуто и проиллюстрировано значение психологических исследований личности для медицины, педагогики, воспитания. Рассчитана на психологов, социологов, психиатров, педагогов, юристов.

Часть 1

Предисловие

Каждый психолог знает, насколько трудно подойти конкретно к изучению структуры личности, процессов смыслообразования, взаимодействия мотивов и целей, их роли в развитии личности. Все эти моменты предстают в норме, в сложнейшем единстве живой человеческой личности настолько слитными, что до сих пор психология находится в состоянии поиска путей их расчленения, точного анализа и понимания. Здесь во многом могут прийти на помощь исследования богатого фактического материала, которым располагает клиника аномального развития личности. Еще Гарвей писал: «Нигде так явно не открываются тайны природы, как там, где она отклоняется от проторенных дорог». Патопсихология — одна из отраслей психологической науки — призвана исследовать нарушения психологической деятельности, проникать в их внутреннюю природу, выделить существующие здесь закономерности и сопоставить, соотнести их с закономерностями нормального развития личности. Разработка этих задач крайне важна не только для построения общей теории личности, но и для решения многих насущных прикладных задач (восстановление нарушенной трудоспособности, коррекция отклонений в поведении, вопросы воспитания).

В данную книгу вошли (некоторые частично опубликованные) работы, посвященные обсуждению как общих проблем психологии личности, — соотношение распада и развития психики, соотношение биологического и социального, нормы и патологии и др., так и более частных вопросов изучения аномального развития — природа подконтрольности поведения, анализ нарушений механизмов целеполагания и др. Содержание книги не претендует на исчерпывающую полноту охвата рассматриваемых проблем; главным было наметить и обосновать некоторые принципиально важные, с точки зрения авторов, аспекты и подходы, которые, разумеется, нуждаются в дальнейшем уточнении и развитии. Жанр «очерков» оказался наиболее удобным, поскольку позволил, с одной стороны, коснуться достаточно разнообразного круга вопросов и, с другой стороны, выбрать при анализе свой, наиболее приемлемый в каждом случае аспект рассмотрения. Представленные очерки отражают единое направление исследований. Они объединены общей методологической основой (теорией деятельности) и общей задачей — поиском новых возможностей познания психологической природы личности.

В этой книге Б. В. Зейгарник написаны очерки I, II, III, V, VI, Б. С. Братусем очерки IV, VII, VIII. Помимо данных собственных исследований, авторы при написании книги опирались на результаты работ сотрудников, аспирантов и студентов факультета психологии МГУ, которым они выражают искреннюю благодарность.

Очерк I. Значение патопсихологических исследований для теории психологии

Исследования в области патологии психической деятельности имеют большое значение для многих общетеоретических вопросов психологии. Остановимся на некоторых из них.

Один из них касается роли личностного компонента в структуре познавательной деятельности. Современная психология преодолела взгляд на психику как на совокупность «психологических функций». Познавательные процессы — восприятие, память, мышление — стали рассматриваться как различные формы предметной, или, как ее называют часто, «осмысленной» деятельности субъекта. В работах Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, С. Л. Рубинштейна, Л. И. Божович и др. показано, что всякая деятельность получает свою психологическую характеристику через мотивацию. Следовательно, роль мотивационного (личностного) фактора должна быть включена в характеристику всех психических процессов. П. Я. Гальперин (1959), создавший теорию поэтапного формирования умственных действий, включает в качестве первого этапа формирование мотива к решению задачи. Все эти положения советской психологии нашли свое отражение в общетеоретических установках. Однако их часто трудно экспериментально доказать, имея дело со сформировавшимися процессами. Это легче сделать в генетическом аспекте (исследования Гальперина, 1959; Запорожца, 1949; Эльконин, 1971). Такая возможность представляется и при анализе различных форм нарушения психической деятельности.

Нарушение личностного компонента проявляется при исследовании любой формы психической деятельности, так как болезнь, особенно психическая, прежде всего поражает мотивационную сферу человека, его эмоциональные проявления, его ценностные ориентации. Особенно четко выступают эти нарушения при исследовании мышления (Зейгарник, 1958). Многие авторы по–разному их обозначают: разноплановость мышления, искажение уровня обобщения (Зейгарник, 1965), резонерство (Тепеницина, 1965; Мансур Талаат Габрнят, 1973), тенденция к актуализации неупроченных в прошлом опыте свойств и связей (Поляков, 1974). Однако все они являются прежде всего выражением измененного личностного компонента деятельности. Об этом писал еще Ф. Энгельс в своем труде «Диалектика природы»: «Люди привыкли объяснять свои действия из своего мышления; вместо того, чтобы объяснять их из своих потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осознаются), и этим путём с течением времени возникло то идеалистическое мировоззрение, которое овладело умами в особенности со времени гибели античного мира». (Маркс К. Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 49.)

Иначе говоря, ответственным фактором за многие проявления нарушений познавательной деятельности является «мотивационная смещённость» больных. Этот факт имеет принципиальное значение: он доказывает, что все психические процессы являются по–разному оформленными видами деятельности, опосредстрованными, личностно мотивированными".

Другим вопросов общетеоретического значения, для разрешения которого кажется целесообразным привлечение патологического материала, является вопрос о соотношении биологического и социального в развитии человека, вопрос, который сейчас широко дискутируется на многих симпозиумах и конференциях. Привлечение анализа разных форм аномалий личности может оказаться полезным при решении этой проблемы (см. очерк У).

Очерк II. Место психологии в медицине (написан совместно с В. В. Николаевой)

Решение вопросов практики является «лакмусовой бумажкой» обоснованности теоретических выводов психологической науки. В области психиатрической практики, где раньше всего были внедрены психологические знания, особенно остро проявляется теперь необходимость в разработке теоретических и методологических проблем психологического исследования. Поэтому, в частности, очерки нашей книги в основном будут посвящены именно этому аспекту.

Обратимся к диагностике, составляющей основу медицинской практики. Установление диагноза означает, конечно, отграничение болезни, но такое отграничение не следует понимать как установление некой «номенклатуры» болезней. Например, дифференциальный диагноз между неврозом и неврозоподобной формой шизофрении предполагает различение структуры измененной деятельности больного, структуры его мотивационной сферы, структуры его познавательной деятельности, установок, ценностных ориентаций. Подобное различение, означающее по существу установление структуры дефекта или аномалии личности, зависит от тех теоретических посылок, на которых основывается исследователь. В одних понятиях расцениваются симптомы невроза в классическом фрейдизме, в других — описываются неврозы в работах неофрейдистов или так называемой гуманистической психологии. Иной подход к неврозам существует в отечественной неврологии и психиатрии. От этих теоретических установок зависят меры профилактики, коррекции и психотерапии.

Практика, в данном случае медицинская, всегда неминуемо заставляет психолога осмыслить свои теоретические позиции, проверить, насколько его концептуальный аппарат и используемые методы могут доставить данные, отвечающие на вопросы, поставленные жизнью.

Проблемы взаимоотношения теории и метода неоднозначно решаются в разных областях науки. Решая задачи медицинской практики, психология использует собственные, психологические методы исследования. При этом для осуществления методологической функции психологии небезразлично, каковы методы, с которыми приходит психолог в медицинскую практику. Положение об относительной независимости конкретного метода исследования от исходной теории, возможно, и верно при изучении явлений физического мира, но неприемлемо при изучении явлений психической жизни человека. История психологии наглядно показывает, что трансформация теоретических концепций психологии влекла за собой коренное изменение конкретных методов исследования психических явлений. Так, метод самонаблюдения, развивающийся в русле «психология сознания» уступил место методу так называемого «объективного исследования поведения» в русле бихевиористического направления в психологии. Структура и логика метода исследования в психологии вытекают непосредственно из тех теоретических позиций, с которых исследователь подходит к пониманию природы психического. Таким образом, теоретические и методологические принципы психологии реализуются через те конкретные методы исследования, с помощью которых она решает задачи практики.

Это положение приобретает особую важность при решении психологических задач, выдвигаемых медицинской практикой. Для иллюстраций этого тезиса обратимся снова к задачам диагностики. Известно, что в настоящее время зарубежная психология широко использует метод измерений способностей при решении задач диагностики нарушений психической деятельности; Теоретической основой такого методического подхода, как известно, является функциональная психология; рассматривающая психику человека как совокупность изолированных процессов, способностей, развитие которых сводится к количественному накоплению определенных психических свойств, носящих врожденный характер. Такая позиция противоречит диалектико–материалистическому подходу к анализу природы психического. Основываясь на положении К. Маркса, что «люди суть продукты обстоятельств и воспитания, что, следовательно, изменившиеся люди суть продукты иных обстоятельств и измененного воспитания…»(Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 2.) советские психологи (Выготский, Гальперин, Леонтьев, Рубинштейн) показали, что все психические процессы формируются прижизненно по механизму присвоения общечеловеческого опыта в процессе предметной деятельности субъекта, носящей сложный опосредованный характер.

Очерк III. О соотношении распада и развития психики

Проблема соотношения распада и развития личности всегда привлекала внимание не только медиков, но и психологов. Л. С. Выготский неоднократно утверждал, что для полного освещения проблемы развития и созревания психики необходимы знания данных о ее распаде (1960, с. 364). При этом генетический подход, применяемый к животным, не может быть просто продолжен при анализе развития человека. При переходе к человеку законы биологической эволюции уступают место законам общественно–исторического развития. Продолжая мысль Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьев (1959) подчеркивал, что развитие человека заключается не в приспособлении к окружающей среде, а в усвоении и присвоении всего того, что накоплено человечеством.

Проблема распада и развития должна поэтому решаться в психологии иначе, чем в биологических науках. Однако для конкретной аргументации этого общего положения потребовались многие специальные патопсихологические исследования; на некоторых из них мы остановимся в данном очерке.

Дело в том, что исследованиями в области патологической анатомии и гистологии показано, что при болезнях мозга поражается более всего молодое, т. е. филогенетически наиболее поздно развившееся образование коры головного мозга.

Экспериментальными исследованиями И. П. Павлова и его сотрудников на животных подтверждают положение о том, что при патологическом процессе ранее всего нарушается то, что было приобретено позднее. Так, приобретенные условные рефлексы разрушаются при болезни мозга значительно легче, чем безусловные. Дальнейшими исследованиями в области физиологии высшей нервной деятельности установлено, что поражение более поздних в филогенетическом отношении образований влечет за собой ослабление их регулирующей роли и приводит к «высвобождению» деятельности более ранних.

Из этих данных нередко делается вывод, что при некоторых болезнях мозга поведение и действия человека совершаются на более низком уровне, соответствующем якобы определенному этапу детского развития. Исходя из концепции о регрессе психики душевнобольного человека на более низкий в онтогенетическом отношении уровень, многие исследователи пытались найти соответствие между структурой распада психики и определенным этапом детства. Так, еще Э. Кречмер (1927) сближал мышление больных шизофренией с мышлением ребенка в пубертатном возрасте.

Очерк IV. О роли биологического в изменениях психики

Проблема, соотношения биологического и социального, физиологического и психологического неизменно остается одной из центральных и острейших проблем психологической теории.

Правда, не во всех областях психологии степень этой остроты одинакова. При решении целого ряда вопросов общей психологии многие особенности человека как индивида практически не учитываются. Например, для исследования константности восприятия принципиально не важно, будет ли испытуемый толст или худ, обладать здоровым желудком или страдать язвой, будет холериком или сангвиником и т. д. Вся эта в широком смысле биология человека смело (и совершенно справедливо для многих конкретных задач) выносится за пределы исследования.

В совершенно ином положении находится психолог, поставивший целью изучить природу отклонений в развитии личности, отклонении больших и совсем малых, не выходящих за рамки «психопатологии обыденной жизни». Клиническая практика ежедневно показывает, что при рассмотрении многих психологических феноменов реальной жизни необходимо учитывать возрастные особенности, присущий человеку темперамент, склад его нервной системы.

Кроме перечисленных факторов на психологические процессы оказывают воздействие и множество других. В качестве примера ограничимся упоминанием лишь некоторых из них.

Часть 2

Очерк VI. Соотношение критичности и опосредования (написан совместно с И. И. Кожуховской)

Развитие и созревание личности проявляется во многих аспектах. Одним из важнейших индикаторов процесса созревания личности является возможность опосредования своего поведения. Еще в 1927 г. Л. С. Выготский, высказав положение о том, что развитие высших психических функций человека определяется не законами биологической эволюции, а законами исторического развития общества, подчеркивал неоднократно опосредованный характер психических процессов. Эти идеи Л. С. Выготского были продолжены и разработаны его ближайшими сотрудниками и учениками. Исследования А. Н. Леонтьева (1959), П. Я. Гальперина (1959, 1976), А. В. Запорожца (1960), А. Р. Лурии (1963) и др. показали, что все сложные формы психической деятельности являются продуктом усвоения общественно–социального опыта и обладают опосредованной структурой.

Однако сам процесс опосредования не является однозначным и однослойным. Проблема опосредования может разрешаться в разных аспектах. Один из них касается строения психических процессов, где деятельность опосредована, обнаруживается на уровне овладения своими операциями. Так, например, стремление к улучшению запоминания материала приводит к выделению и оперированию знаками — символами (Выготский, Леонтьев). В данном случае опосредование приобретает характер «вспомогательной» деятельности для совершения другой деятельности — деятельности запоминания.

Исследование больных с нарушением познавательной деятельности выявило, что больные утрачивают возможность опосредовать процесс запоминания, что они не в состоянии увязать понятие, обозначенное словом, с любым, более конкретным (Биренбаум, 1935; Зейгарник, 1962; Петренко, 1978).

Проблема опосредования можете быть также отражена и при разрешении вопроса о целеполагании (Левин, 1927; Тихомиров, 1976). И, наконец, процесс опосредования может быть включен в структуры личностных образований. В этом случае опосредование выступает как один из важнейших индикаторов личности.

Подчеркивая важнейшую роль деятельности в формировании личности, А. Н. Леонтьев пишет, что иерархические отношения между мотивами «определяются складывающимися связями деятельности субъекта, их опосредствованиями» (1975, с. 203). Опосредствование связано, с одной стороны, с сознанием мотивов деятельности, перспективных целей, с другой стороны — с критичностью, с правильной оценкой своего «Я» и других, с возможностью регуляции своего поведения.

Очерк VII. Об одном механизме целеполагания

Уровень притязаний, типичные для данного человека особенности выбора жизненных целей составляют существенную характеристику динамической стороны личности. Разного рода нарушения этой стороны нередко весьма типичны для аномального развития личности. Можно, например, с полным основанием думать, что ключ ко многим превратностям жизни людей, страдающих неврозами и психопатиями, надо искать именно здесь — в способах реагирования на успех и неуспех, в особенностях целеполагания.

В многочисленных экспериментальных исследованиях уровня притязаний основное внимание обычно уделяется особенностям реакций испытуемого на успех и неуспех, зависимости притязаний от материала предложенных заданий, от отношения испытуемого к ситуации опыта, к оценкам экспериментатора и т. п. Делаются попытки классифицировать полученные данные, связать их с высотой самооценки испытуемого, сравнить кривые графика уровня притязаний при различных психических отклонениях.

Значение и несомненная продуктивность этих исследований состоит не в констатации внешних атрибутов уровня притязании и совершенствовании методических приемов, а в усмотрении внутренних механизмов притязаний тактики и стратегии личности. (См. очерк VI). Противоречие между экспериментатором и теоретическим осмыслением его данных не должно выступать, поскольку исследование уровня притязаний берет начало из школы К. Левина, непреходящее значение которой состоит в тонкой психологической интерпретации результатов опыта, в мастерском применении экспериментального метода как инструмента, но отнюдь не самоцели психологического познания. В этой связи представляется полезным проанализировать некоторые исходные понятия, введенные в первом, остающемся, пока наиболее глубоким, исследовании уровня притязаний и целеполагания — исследовании Ф. Хоппе (1930).

Начнем с самого понятия уровня притязаний. Ф. Хоппе пишет, что человек приступает к работе с некоторыми притязаниями и ожиданиями, которые в течение действия могут меняться. Совокупность этих сдвигающихся то неопределенных, то точных ожиданий, целей или притязаний относительно своих будущих достижений Ф. Хоппе предложил называть уровнем притязаний. Судя по обстоятельствам, уровень притязаний может колебаться между целью «извлечь из действия максимум достижений» и полным отказом от какого‑либо достижения (Хоппе, 1930). Уровень притязаний рождается, как об этом говорил Хоппе, из двух противоположных тенденций: с одной стороны, тенденции поддержать свое «я», свою самооценку максимально высоко, а с другой стороны—тенденции умерить свои притязания, чтобы избегнуть неудачи и тем самым не нанести урон самооценке. Образующиеся в результате конфликта двух тенденций колеблющиеся психологические волны уровня притязаний выполняют по крайней мере две важнейшие психологические функции. Во–первых, они регулируют конкретную тактику целеполагания, являясь необходимым инструментом приспособления к меняющимся условиям среды. Во–вторых, они по возможности охраняют человека от нанесения вреда его самооценке, чувству собственного достоинства. Подробнее мы рассмотрим эти функции ниже.

Важно заметить, что только в результате борьбы, конфликта двух названных тенденций возникает определенный, свойственный данному человеку уровень притязаний, с присущими ему переживаниями успеха и неуспеха, но не наоборот — будто из самих по себе переживаний успеха и неудачи непосредственно рождается уровень притязаний. Поэтому, в частности, выраженные аффективные реакции на успех и неуспех, которые столь часто констатируют, например, при психопатиях, не должны быть главными объектами психологического рассмотрения. Надо попытаться проанализировать более глубокие, основные составляющие притязательных механизмов.

Очерк VIII. О некоторых тенденциях в понимании нормального и аномального развития личности (при написании очерка были использованы некоторые реферативные материалы дипломной работы Л. Ф. Копьева (1978))

Проблема нормального развития личности в зрелом возрасте является, как ни странно, постоянно ускользающей из поля внимания психологов. Ее по преимуществу обрывают юношеским возрастом, хотя за ним следует та взрослая жизнь, которую, согласно пословице, «прожить — не поле перейти».

Между тем, не поняв, что есть нормальная личность, каково ее движение в зрелом возрасте, мы оказываемся бессильными перед рядом насущных, конкретных проблем, например проблемы построения психологических основ коррекции, воспитания личности. Парадокс современных представлений о личности состоит в том, что мы значительно больше знаем (правда, главным образом в плане описательном, феноменологическом) о ее аномалиях, патологических отклонениях и вариантах, нежели о том, что же с точки зрения психологии есть личность нормальная. Те же взгляды на норму и патологию, которые сформулированы на сегодня в рамках зарубежной психологии представляются пока не достаточно обоснованными. Перечислим некоторые из них.

Прежде всего здесь главенствуют негативные критерии психического здоровья, согласно которым норма понимается прежде всего как отсутствие каких‑либо патологических симптомов. Такой подход, в лучшем случае, очерчивает границы круга, в котором следует искать специфику нормы, однако сам на эту специфику никоим образом не указывает. В этом подходе можно усмотреть и логическую ошибку: из того, что наличие того или другого патологического явления говорит о душевном расстройстве, вовсе не следует, что при его отсутствии можно говорить о норме.

Весьма распространенными за рубежом являются также релятивистски–статистические критерии нормы. Они базируются на двух предпосылках: 1) на статистическом понимании «нормального», как «среднего» или наиболее обычного и 2) на точке зрения культурного релятивизма, согласно которому как о норме, так и о патологии, можно судить лишь на основании соотнесения с определенной социальной группой, с особенностями ее культуры; то, что вполне «нормально» в одной культуре, в другой будет выглядеть как патология. Рассмотрение «срединностн» и адаптации к привычному окружению (Хочется согласиться с польским психологом К. Домбровским, который считает, что если мы глубже займемся вопросом адаптации, то окажется, что сама способность всегда приспосабливаться к новым условиям и па любом уровне является чем‑то, свидетельствующим о моральной и эмоциональной неразвитости. За этой способностью скрывается отсутствие иерархии ценностей, эта позиция не содержит в себе элементов, необходимых для положительного развития личности и творчества (Dombrowkl, 1975)), как основы нормальности, также уводит нас от собственно психологических проблем развития личности и по сути примыкает к классу негативных критериев с тем лишь добавлением, что нормальный человек, помимо отсутствия патологических симптомов, должен еще и ничем существенным не выделяться среди своего окружения. Понятие «нормальная личность» оказывается пустым, лишенным какого‑либо положительного содержания.

Чем же в таком случае пытаются заполнить эту пустоту сторонники рассматриваемого взгляда? Достаточно частым является здесь заимствование терминологии, описывающей психопатические отклонения. Степень патологичности субъекта определяется наличием этих отклонений, равно как степень его нормальности — их отсутствием. Эта позиция лежит, как об этом неоднократно писала Б. В. Зейгарник (1969, 1971), в основе многих популярных за рубежом методов исследования личности, которые строят структуру личности, как больной, так и здоровой, из одних и тех же категорий психиатрической диагностики (например, опросники MMPJ, тест невротизма Айзенка и др.). Привлечение математического аппарата, корреляционных и статистических методов не изменят при этом сути дела, поскольку касается прежде всего способов обработки материала, но не тех теоретических оснований, исходя из которых этот материал добывается.

Очерк IX. К проблеме смысловых образований личности

Настоящим камнем преткновения в исследовании личности А. Н. Леонтьев называет вопрос о соотношении общей и дифференциальной психологии. Подавляющее большинство авторов избирает дифференциально–психологическое направление, которое обычно сводится к изучению корреляционных, статистических связей между отдельными чертами личности, выявляемыми посредством тех или иных процедур тестирования, опросников и т. п. При этом «изучение корреляций и факторный анализ, — подчеркивает А. Н. Леонтьев, — имеют дело с вариациями признаков, которые выделяются лишь постольку, поскольку они выражаются в доступных измерению индивидуальных или групповых различиях» и далее «…подвергаются обработке безотносительно к тому, в каком отношении находятся измеренные признаки к особенностям, существенно характеризующим человеческую личность» (1975, с. 164).

Увлечение формализованными методами стало настолько распространенным, что вызывает беспокойство и многих психологов за рубежом. Так В. Метцгер на вопрос о том, как он оценивает прогноз психологии, отвечает: «Прогноз не является очень радостным, потому что как раз среди молодых людей энтузиазм по отношению к новым методам, пришедшим в большинстве случаев из англосаксонских стран столь велик, что часто они, как мне кажется, рассматривают психологию как резервуар для упражнений на статистические и другие методические задачи, так что собственные основания проблем больше не видятся, а метод в известной степени становится самостоятельным» (Metzger, 1972, р. 225). Г. Оллпорт, со свойственной ему остротой и художественностью, так оценивает создавшееся положение: «Галопирующий эмпиризм, который является нашей современной профессиональной болезнью, несется вперед подобно всаднику без головы. У него нет рациональной цели; он не использует рациональных методов, кроме математических, и не достигает никаких значительных заключений». В другом месте он пишет, что увлечение операциональной методологией в психологии приводит лишь к тому, что «личность как таковая испаряется в тумане метода» (цит. по: Анцыферова, 1970, с. 168^-169).

Превалирование этого направления можно отчасти объяснить следующим обстоятельством. Начав отделяться от философии, в рамках которой она раньше только и рассматривалась, психология в стремлении стать точной наукой обратилась прежде всего к опыту дисциплин естественного цикла. Это выразилось, в частности, в заимствовании моделей научного исследования, образцов методологического подхода. Одна из таких моделей, ассимилированных психологией, заключается в том, что последовательное и полное изучение всех отдельных элементов некоторой системы, их взаимных связей приводит к познанию всей системы в целом. Однако, как показал еще И. Кант, это верно на уровне механических систем. На уровне живых систем эта модель не функционирует. Здесь целое определяет части, а не части — целое, как в первом случае. Функция и назначение отдельных частей могут быть поняты только в свете целостного представления. Психология, не учтя этого различения, пошла преимущественно по пути дифференциации целого, анализа частей и их связей друг с другом.

Разумеется, речь идет не о том, чтобы отрицать важную роль дифференциального подхода, его значения для психологии, в особенности ее прикладных аспектов. Речь идет о другом, о том, что в исследованиях этого направления сами но себе методы, полученные с их помощью факты, отдельные взаимосвязи и корреляции нередко начинают рассматриваться как достаточные для построения психологии личности. Между тем, как уже говорилось, корреляционные зависимости измерений отдельных частей могут определить механическую систему, но не живую систему психики, тем более ее высший уровень — личность. Да и сами конкретные методы исследования нуждаются в основаниях, которые не могут быть непосредственно извлечены из них самих, а требуют специального уровня теоретической работы, развития общей психологии личности.

В этой связи особую ценность приобретает развитие ведущей в отечественной науке общепсихологической теории — теории деятельности (Выготский, Леонтьев, Лурия, Запорожец и др.). Это развитие, отмеченное фундаментальными работами в области восприятия, памяти, мышления и ряда других областей, не привело пока что к созданию целостной концепции личности и было ограничено в этом плане лишь общими методологическими указаниями. Однако в последнее время стало появляться все больше исследований как теоретического, так экспериментального и клинического характера, в которых положения теории деятельности не только начали применяться к решению конкретных задач психологии личности, но и послужили толчком к разработке новых способов и направлений в понимании личности.

Очерк X. О движущих противоречиях развития личности

Исходным противоречием в представленном выше понимании личности является противоречие между теми отношениями, которые человек волей обстоятельств, наличных возможностей, слабостей и т. п. осуществляет в реальной жизни, и теми, которые он мог бы осуществлять в идеале человеческого развития. В более широком плане — это общее противоречие между личной (индивидной) ограниченностью каждого отдельного человека и универсальностью, безграничными возможностями, предполагаемыми всеобщей родовой человеческой сущностью. На уровне индивидуального сознания это противоречие обычно отражается как противоречие между «я» реальным и «я» идеальным, между «я» сегодняшним и «я» будущим, как противоречие между бытием и долженствованием.

На наш взгляд, здесь можно высказать следующие общие предположения. Указанное противоречие является необходимым условием развития личности. Оно по–разному решается и преломляется в конкретных судьбах, во многом определяя нормальный или аномальный ход развития. Противоречие это является важнейшим для возникновения и функционирования общих смысловых образований личности. В самом деле, конкретное бытие, со всеми условиями, которое накладывает «принцип реальности», как правило, всегда значительно уже, ограниченнее, нежели мир долженствования и потенциальных возможностей, лишенный преткновения сегодняшнего момента и разворачивающийся в основном в идеальном плане. Смысл, как мы уже подчеркивали, есть всегда отношение меньшего к большему, более узкого и ограниченного поля к полю более широкому, собственно смыслообразующему. Так, в свете наших идеалов, потенциальных возможностей и долженствования смыслообразуется наше бытие.

Разумеется, рассматриваемое противоречие обычно не выступает перед человеком в своей полной индивидо–родовой форме, а, как уже отмечалось, существует как отражение расхождения желаний, идеалов и реальных возможностей, наличных знаний и умений данного человека. В ходе развития и изменения личности на определенных этапах происходит расширение круга связей и отношений, знаний и умении; при других обстоятельствах (например, болезнь, старение, социальные катаклизмы) — их сужение или видоизменения. Соответственно этому меняются и характеристики конкретных действий субъекта. Например, действия, как указывал А. Н. Леонтьев, могут перерастать круг той деятельности, которую они реализуют, и вступать в конфликт с породившими их мотивами (1975). В других случаях несоответствие действий с общими мотивами может быть вызвано, напротив, обеднением наличных возможностей, сужением круга связей с миром. И при той и при другой коллизии могут возникнуть кризисы развития личности, вызванные возникшим несоответствием названных сторон. Разрешение кризиса будет состоять тогда в устранении этого несоответствия, определенной перестройке деятельностей, а вслед за тем — отношений между ними, т. е. смысловой сферы личности.

Подобная внутренняя логика возникновения кризисов и их разрешения (главным образом в одном плане — плане расширения круга связей и отношений) была впервые намечена в рамках теории деятельности применительно к детскому возрасту. Поэтому обратимся прежде всего к некоторым из этих данных.