Моя Ж в искусстве

Зеленогорский Валерий Владимирович

По-доброму посмеиваясь над гением режиссуры Станиславским, Валерий Зеленогорский назвал свою книгу «Моя Ж в искусстве» — имея в виду не столько «жизнь», сколько пятую точку приложения любых творческих усилий.

Не стоит слишком серьезно воспринимать самих себя и относиться к окружающим свысока. Комедий в судьбе больше, чем трагедий, и если к другому уходит невеста, как поется в известной песне, то неизвестно, кому повезло. Проза Зеленогорского соткана из житейских мелочей, на которые обычно не обращаешь внимания, но которые правят нами лучше иных царей и президентов!

Дельфины шоу-бизнеса и прочая живность

Телемясокомбинат

Сергеев работал в Останкино 15 лет. Начинал осветителем и дослужился до продюсера канала ХТВ — очень развлекательного, с большим бюджетом. Развлекали на канале по-разному: то молодых людей запрут в одном доме на месяц и снимают, как они ногти стригут или моются в душе друг с дружкой, на радость миллионам, как иногда разговаривают между собой на собачьем языке и все время едят рекламную продукцию — спонсоров этих шоу. Сергееву его высоколобые друзья выговаривали: «Ну что ж ты делаешь, ты же православный!» А он им в ответ: «Населению нравится». А если совсем обнаглеет, то говорил: «Выключите или смотрите другое!» А что другое, если там такие же мастера?

Сам свое не смотрел — он был эстет, в машине слушал Лондонский симфонический оркестр, а при встрече с Агутиным говорил: «Ну ты дал в новом альбоме! Это бомба!»

Таких бомб и гранату него в эфире было полно, имелись в арсенале и шоу, где участникам нужно насрать другу в карман и на голосовании предать товарища, с которым они якобы дружили по сценарию, и выиграть приз — стиральную машину с фронтальной загрузкой.

Сергеев дело свое любил, ночами не спал, все продюсировал на радость миллионам: то звезды у него на воде, то на суше, то песни поют в паре с фигуристами на африканском побережье верхом на слонах и верблюдах.

Иссох весь: что бы еще придумать, чтобы рейтинг поднять и время отнять у людей хороших, которые ждут от власти ответ — что делать?

Бабкин

Певец Бабкин был в первой двадцатке уже десять лет. Начинал он неплохо, на конкурсе в Ялте получил премию за песню, которую изящно украл у европейской звезды, слегка изменив припев.

Пышные волосы на всем теле привлекали толпы малолетних фанаток и теток восковой спелости.

Он выделялся на эстраде лишь тем, что мог спеть своим голосом и имел минимальное музыкальное образование (умел в отличие от других, поющих под магнитофон, а иногда и под чужую фонограмму, сыграть на балалайке «Светит месяц»).

Дела его шли хорошо: много концертов, много денег, но хотелось европейской славы Э. Джона и Робби Уильямса, хотелось так, что сводило яйца от зависти, и успех на родине лишь распалял эту страсть.

Он работал, сутками сидел в студии, многократно прослушивал песни великих исполнителей и не понимал секрета: простенькая мелодия из семи нот у них звучала, как симфония, а его выступления с симфоническим оркестром и многоногим балетом выглядели, как жопкин хор в Карнеги-Холл.

Первый опыт

В жизни народа очень много разговоров о певцах, артистах и прочих мастерах художественного свиста…

Нормальные, вполне состоявшиеся люди глупеют, когда за свои деньги нанимают звезду, платят ей, а потом сидят за одним столом и решают вопрос мироздания. Я всегда удивлялся: почему жизнь какой-то Маши Кудлашкиной и ее сожителя интереснее собственной жизни? Ни у кого не возникает желания после обеда пригласить официанта за стол и поговорить с ним за жизнь! Я понимаю выпить со своим врачом, юристом, но вот какого черта все, от уборщицы до олигарха, умирают как хотят знать, что чувствует Пугачева в день бракосочетания с Ф. Божественным! Наверно, свет рампы ослепляет зрителя настолько, что человек, говорящий не своим голосом и представляющий выдуманную жизнь, так интересен окружающим.

Более нахального и мелкого люда, чем наши артисты в большинстве своем, я не знаю до сих пор. Жизнь их тоже не сахар: сначала путь на олимп, где ты всем обязан, морально зависим, потом призрачный успех, месть тем, кто видел твое унижение, новое окружение, где твои фантазии некому проверить, потом закат и напоследок байки, как ты гремел, собирая стадионы и Дворцы спорта. Ну поет человек, не Леонардо, не Рафаэль — чего же следить за его каждым вздохом или пуком? Ах, вчера он был в белом, а сегодня — в синем; был замечен на концерте у своего коллеги, на юбилее «20 лет вместе», и что? Вот так и ходят они друг к другу на перекрестное опыление.

Я совершенно случайно пришел в этот шоу-бизнес уже зрелым человеком около сорока лет. Рухнула система концертных организаций в конце девяностых годов, и любой человек мог организовать гастроль любимому артисту. Мои друзья из города детства попросили меня пригласить каких-нибудь артистов на городской праздник, посвященный 1 Мая. Я работал в НИИ, руководил сектором, имел опыт проникновения в театры, а эстрада мне не очень нравилась, песни о далекой и светлой жизни как-то не входили в мой быт. Песни нравились не совсем цензурные, а их люди в Кремлях не пели. Я в какой-то день посмотрел на афиши и решил, что надо бы пригласить Кобзона. Пришел я на служебный вход зала «Россия» — никаких секьюрити тогда и в помине не было, — прошел на сцену, где репетировал Иосиф Давыдович. Он стоял у рояля и пел. Дождавшись паузы, я изложил ему просьбу своих друзей. Он спокойно выслушал меня, никуда не послал и сказал, что гастролями занимается его директор. Я не знал тогда, что у человека может быть директор; в бане, на заводе — это мне было понятно, но директор у человека — очень смешно! Кобзон показал мне на усталого, задерганного еврейского мужчину, который больше походил на доктора в районной поликлинике, чем на директора большого человека. Директор сказал, что у них все расписано: Кремль, Колонный зал, Барвиха — надо было раньше думать. Я стал прощаться, но он задержал меня и посоветовал обратиться к директору Лещенко, дав мне его телефон. Мы вели долгие разговоры с этим директором, наконец все сладилось, я приехал в город детства, Лещенко спел, получил деньги, и я за два выходных заработал одну тысячу рублей при зарплате в месяц 180 руб. После Лещенко были другие мастера жанра, и в конце сезона меня пригласил на постоянную работу администратора известный маэстро. Слава в тот момент у него зашкаливала. Зарплату мне дали 600 руб., и я сказал в НИИ, что иду работать в советско-швейцарское СП, и попрощался с народным хозяйством, которое вскоре развалилось. На дворе был 1987 год, год перемен: «Перемен требуют наши сердца» — пел идол с раскосыми глазами. Маэстро жил в центре, напротив Старой площади, в двухкомнатной квартире. Открыл он мне дверь в трусах. После легкого общения он спустил трусы и показал мне свой член на предмет исследования на наличие триппера. Я слегка охуел, но опыт диагностики данного заболевания у меня был. Глаз не подвел, это был мнимый триппер, что подтвердил последующий анализ. День начался нехило, пролог удался. Следующим пунктом была встреча с крупной партией валюты, которую маэстро желал приобрести для укрепления своих позиций. Я понял, что ст. 88, часть 2 УПК уже на горизонте. Я должен был сыграть роль покупателя. Маэстро передал мне сверток в газете, полный красненьких пачек тысяч на двадцать. Менялы пришли через час, я показал им наличность (курс тогда был 3 к 1). Денег у них с собой не было — это была пристрелка. Много лет спустя на каком-то приеме я встретил этих двух банкиров, уже легальных, и они с почтением пожимали мне руку, подмигивая мне, как серьезному клиенту из благословенного прошлого. Маэстро постоянно звонил кому-то, не переставая, по списку дел, которых было, по-моему, штук тридцать. Потом мы поехали в колбасный магазин, где директор одарил любимого артиста копченостями; мне также перепало микояновских деликатесов. Вечером планировался ужин в «Узбекистане» в кабинете, где маэстро принимал двух будущих министров обороны и одного президента Кавказского региона. Я был за столом для расчета и разруливания экстремальных ситуаций. Маэстро тогда был в завязке, пил кока-колу, а я выполнял роль его горла. Пить в это время я еще не умел, а офицеры глушили в темпе скорострельной бортовой пушки. Часам к десяти я держался только на чувстве долга, два раза бросал харч в местном туалете — организм боролся с интоксикацией. Разговоров я не помню, по-моему, обсуждалась проблема награды нашего артиста орденом. Генералы после четырех литров на троих уехали в действующую армию, а я, артист и будущий президент поехали в ночной бар гостиницы «Россия», где зажигали люди под цыганские напевы. Все закончилось часов в пять; я до-ехал до дому и упал возле двери бездыханный. Вот тебе маза фака шоу-бизнес! Ровно в семь утра мне позвонил маэстро и стал читать план на сегодняшний день и скомандовал прибыть через час на ул. Серова. Я прибыл — он был свеж и бодр, а я хотел умереть. Мне было торжественно заявлено, что я тест прошел. Мне было поручено новое испытание — начать ремонт квартиры на Тверской, вырванной у Моссовета в результате большой и многовариантной борьбы. Маэстро мог купить, но получить в цэковском доме бесплатно — это было важнее звания Героя Социалистического Труда. Сделать ремонт при советской власти было делом архисложным: ничего не было, людей нанимать нельзя. Была одна организация на всю Москву, называлась, кажется, «Ремстройтрест», которая делала ремонт в пределах выделенных фондов. Маэстро привел меня туда, поторговал лицом, и руководитель треста дал команду своим людям оказать содействие. Деньги артист не жалел; финские унитазы были по разнарядке только членам Политбюро, но мы вырвали два унитаза у секретаря ЦК посредством интриг, подкупа и фальсификации акта о ДТП с грузовиком унитазов секретаря ЦК. Плитка «розовая пена» тоже была добыта в результате хищения группой мошенников из фондов УПДК для ремонта квартиры посла Уганды. И так до последнего плинтуса. Мебель тоже была сложной позицией. Сегодня проще получить «Майбах», чем тогда комплект кожаной финской мебели белого цвета. Давали вишневую, но хотелось белую! Заказали и то и это — и в результате маэстро получил два комплекта: себе взял белую, а мне впарил вишневую за три номинала; жена моя была счастлива! Ремонт был сделан в рекордные сроки — на очереди был переезд родителей артиста в Москву, и я понял, что второго ремонта я не переживу. Не хотелось терять квалификацию, и я попросился на гастроли, ближе к искусству, ближе к сцене. Мы поехали на несколько недель на Урал, где, переезжая каждый день из города в город, дарили свое творчество жаждущим. После концерта был ужин с почитательницами таланта. Были города, где проституция еще была только в проекте, и тогда артист посылал нас в город на поиски. Когда не было девушек, он нервничал, злился, жаловался на судьбу, желал все бросить и уехать в Москву первым рейсом. Человек он был неплохой, отходчивый, но капризный как ребенок, в общем, артист. В каком-то городе что-то не заладилось; воды горячей нет, дубленок на базе универмага не дали. В два часа ночи мне позвонил артист и сказал, что хочет апельсинов из Марокко. Мы находились в Челябинске зимой, и в Марокко о желаниях звезды никто не догадывался. Я вяло возразил, что в два часа ночи и яблоко не найду, но ответ был не принят. Я начал работать по заданной теме: поднял полгорода, и где-то часа в четыре мне привезли две сетки по четыре апельсина. Я понес эту драгоценность, проклиная любителя экзотики. Он ждал, я положил на стол товар и собрался идти спать, но был остановлен замечанием, что апельсины какие-то вялые. Я забрал их со стола и пошел в ванную для санобработки; помыл их слегка, помочился на них и сложил их в блюдо на столе. Больше я с артистом не работал, ушел на вольные хлеба и стал продюсером фестивалей. Работа на артиста, где он твой непосредственный начальник, — это не для меня. Потом было много всяких историй, но эта, начальная, стала хорошей базой для понимания этой сферы. Нельзя серьезно относиться к людям, изображающим чужую жизнь; их надо или сильно любить, или бежать от них как от чумы.

А в целом эта работа не хуже и не лучше других. Кайлом махать на заводе гораздо труднее!

Кони привередливые

В начале девяностых, в период первоначального накопления капиталов, появились люди, которые захотели отмечать свои праздники с размахом. Модными стали праздники с танцами, цыганами, приглашенными знаменитостями. Хотелось быть рядом с людьми известными, чтобы потом в бане сказать друзьям: будет юбилей, приглашу Леву и Аллу — пусть попоют у нас, и т. д. Этот диковинный новый быт быстро овладевал массами новых русских, армянских и прочих народов. В советские времена эта тема была актуальна на Кавказе и в среднеазиатских республиках. В России застолье было более скромным, и только номенклатура могла пригласить к себе в баню писателя почитать свои опусы возле бассейна.

Я работал тогда в связке с творчески одаренным художником и режиссером, делавшими первые шаги на ниве шоу-бизнеса. Потом они резко взлетели на этот олимп и сегодня в большом авторитете. Самым активным был художник: стремительный, обаятельный, брал с места в карьер и пер так, что остановить его мог только поезд — и то если бы он стоял к нему спиной. Но спиной наш друг по понятиям никогда не стоял. Поэтому все поезда шли с ним в одном направлении.

Режиссер был другим: более тонким, крепкий специалист с хорошим бэкграундом. Вот так случай объединил меня, коня и трепетную лань.

Все мы были провинциалами по происхождению; разного возраста, но что-то общее объединило нас. Жажда наживы владела нашими умами.

Опыта организации приемов, балов не было, по большому счету, ни у кого из нас. Некоторое преимущество было у меня, так как в 17-летнем возрасте я организовал выпускной вечер в школе рабочей молодежи в столовой строительной организации. Выпускники и руководство школы были довольны — я тоже. Остаток из восьми рублей был первым моим гонораром в шоу-бизнесе.

Дама из «Евроконцерта»

Я работал в одном банке в отделе спецпроектов, руководство часто пеняло мне, что я пресекал инициативу своих сотрудников и некорректно обращался с различными посетителями, которые бомбили меня своими идеями. Я сделал выводы, и вскоре представился случай показать себя корректным и внимательным к инициативе снизу.

Банк готовился к десятилетию, и был объявлен конкурс на постановку данного действия. Предложения были в основном глупые и бестолковые, особенно запомнился визит одной дамы, которая представилась режиссером-постановщиком шоу из компании «Евроконцерт», работающей под эгидой ЮНЕСКО. Я такой организации не знал и попросил выслать мне предложения для изучения. Дама предложила встретиться тет-а-тет и за пять минут изложить мне три своих эксклюзивных предложения.

Я опять предложил прислать их по факсу. Дама возразила, что я воспользуюсь бесплатно ее интеллектуальной собственностью, что с ней уже не раз бывало. Помня об обещании руководству, я дал согласие на встречу, и через десять минут в моем кабинете появилось существо лет пятидесяти, потрепанного вида, с двумя пластиковыми пакетами: в них, видимо, было все ее имущество — вещи и папки творческого наследия. На голове у нее была народная прическа типа хала, черная бархатная юбка с разрезом до бедер и белая прозрачная блузка без рукавов недельной свежести, завершал композицию лифчик под блузкой — розовый, огромного размера, потертый и желтоватый в подмышках. На полном предплечье для стиля была приклеена татуировка из-под пачки с жевательной конфеты «Чупа-чупс». Сюжет татуировки был тоже со смыслом: дракон, обнимающий другого дракона, а между ними — лилия, видимо, цветок был ее любимым. Пакеты она из рук не выпускала — боялась потерять авторские права на свои сценарии. Она мне мило улыбалась и старалась понравиться. Когда она закинула ногу на ногу, как в фильме «Основной инстинкт», я увидел ее прелести уже изнутри. Это был ее козырной аргумент, умело срежиссированный. Предложив ей чаю, я приготовился к сеансу легкого зомбирования нейролептическим методом. Я ее не торопил, дама пила чай с легкой жадностью; печенье и конфеты она поглощала вместе — так, ей казалось, будет сытнее. Надувшись чаю, она приступила к презентации. Мне было предложено три варианта сценария.

Первый — шоу с живым медведем, второй — шоу с медведем и Машей Распутиной и третий, дорогой, — дворцовый бал с медведем, М. Распутиной и ею в роли ведущей, с элементами вольтижировки на пони и с финальным проходом по нисходящему канату с подносом шампанского брют, с кульбитом и выходом на шпагат у ног хозяина банка. Я выразил сомнение по поводу шпагата, и тут же, в кабинете, она села на шпагат, не выпуская из рук своих сумок. Подняться самостоятельно она не смогла, и я, как джентльмен, помог даме. Третий вариант — «роскошный» — был отвергнут мной в связи с бешеной сметой. Дама расстроилась и попыталась вяло сопротивляться, предлагая в качестве удешевления сметы убрать из меню банкета канапе, взамен она предлагала напечь пирожков с вязигой. Третий муж ее очень хвалил за это.

Перешли к первому варианту. Она оставила в покое свои сумки и изобразила медведя, как гвоздь программы. Слоган праздника «10 лет успеха» предлагалось разместить на разных частях тела зверя, а логотип намечено было разместить на филейной части. Поясняя свою концепцию, она объяснила смысл этой задумки следующим образом: «Все остальные банки — уже в жопе, а мы — сильные и могучие, как медведь». Мне это понравилось, но я заметил, что не хватает изюминки. Она взяла тридцать секунд на раздумье и выдала без перехода: завыла медвежьим четверостишьем в рэповой манере о процветании банка. Я убедился, что экшн есть. Распутину тоже пришлось убрать из-за дороговизны и невнятной целевой аудитории. Дама с ходу предложила замену — синтетическое шоу Мытищинского дома культуры «Храмы России», пояснив, что она мигом переделает его в «Банки России», где в финале хозяин банка и два его партнера выйдут как «три богатыря» в народ и к гостям под звон колоколов храма Успенья Богородицы. Этот выход был также забракован решительно. В головке банка не было ни одного Ильи Муромца — Петя, Женя и Миша были другими богатырями. Отчаяние дамы было невыносимым, и я решил мягко подвести итог. Я поблагодарил ее за сотрудничество и попросил подумать еще, разбудить фантазию, чтобы набросать феерию в лирико-мифологическом ключе и сделать хэппенинг. Она удивилась, но подумала, что для дела чего не сделаешь. Щеки ее порозовели, и она стала расстегивать блузку медленно и решительно — я понял, что она понимает хэппенинг иначе, чем я, и остановил ее стриптиз в самом начале. Видимо, в ее годы в Институте культуры это не проходили.

Публика

Итальянские туфли

Сергеев первый раз надел туфли в 20 лет.

До этого счастливого дня он носил нечто среднее между тюремными колодками и испанским башмачком.

Папа Сергеева всю жизнь работал на фабрике индивидуального пошива обуви, и вся семья носила нерукотворные изделия мастеров бытового обслуживания, которыми он руководил.

Папа Сергеев был талантливым руководителем, следил за модными тенденциями, находил новые модели, образцы их привозил на свою фабрику, их разрывали на детали до молекул, изучали под микроскопами, потом ставили на производство, и, увы, получалась не обувь, а пыточное устройство типа «ботинки».

Сергеев всю жизнь, до первых туфель, терпел адские муки в местной продукции. Врожденное плоскостопие усиливало физические страдания, нравственно он мучился, завидуя всем, кто не должен был носить папину обувь.

Техника на грани фантастики

У мужчин, рожденных при Сталине, есть ахиллесова пята: слишком насыщенное по времени прошлое и настоящее с бабками, давлением на все органы и пристальным вниманием представителей женского пола, годящихся кому в дочери, а кому-то и во внучки.

Технический прогресс от утюга в детстве до навороченного телефона со всеми прибамбасами иногда играет с ними злые шутки, доходит до мордобоя.

Сергеев купил диктофон для фиксации своих мыслей по совету товарища, работающего в крупной газете. Товарищ объяснил, что сегодня без подобного прибора политтехнолог такого уровня, как Сергеев, выборы проиграет еще на старте — какой кандидат позволит своему консультанту пропустить хотя бы одно слово, которое он изрекает за свои деньги?

Сергеев диктофон купил, лег дома на кровать и решил испытать прибор, обещающий лучшую долю из причитающейся за свои советы тем, кому никакие советы не нужны. Но порядок есть порядок — у порядочного человека все должно быть свое: врач, стилист, консультант по принятию решений и специалист-геммолог по камням — только не в почках, — по драгоценным. Сейчас все норовят всякую херню впарить — кто картину фуфловую с атрибуцией Русского музея, кто помидоры на рынке из кремлевской теплицы с сертификатом ФСО. Мастеров развелось перворазрядных — пробу негде ставить…

Так вот, Сергеев лежал на диване и тыкал пальцем в диктофон. Инструкцию, как всегда, читать не стал, только предисловие — мы народ самобытный, смекалистый, все своим умом постичь желаем, не зря про нас поэт сказал: «Во всем мне хочется дойти до самой сути…» Устал Сергеев от их японских инструкций и, методом проб и ошибок овладев тремя кнопками, решил записать свой голос в цифровом режиме, Включил «запись», а что сказать, не придумал. Лежал минут пять, потом решил лучше спеть, его девушки хвалили в караоке, когда он пел. Спел он куплет любимых «Московских окон», прослушал и охуел.

Член ПРП С 1949 года (Партия российских пилоток)

Сергеев с детства сторонился общественных организаций, брезговал.

Он считал, что люди объединяются всегда только для того, чтобы кого-то поиметь или убить.

Тяга к коллективу испарилась у Сергеева в утробе матери — там он был не один, на его шее все девять месяцев сидел его брат-близнец. При выходе на свет божий братец подсуетился первым, чуть не сгубив Сергеева 20-й минутной задержкой без свежего воздуха.

Первое слово, пришедшее ему в голову в тот момент, было «пиздец».

Потом он долго не говорил, а когда начал, то его и произнес. Мама удивлялась и даже показывала его соседу — лингвисту, который в результате этого наблюдения почти сделал открытие, о чем написал статью «Мат как средство утробных коммуникаций».

Скучный чел, или Как правильно вовремя зачехлить ракетку

Без денег плохо, но и наличие их не спасает от самого себя — с собой постоянно нужно что-то делать, убеждать, убаюкивать, что все хорошо, что есть те, кому еще хуже, — те, кому лучше, в дискуссии не участвуют, им давно скучно.

Такие невеселые мысли бродили в голове Сергеева в модном ресторане на три буквы, куда метнулась вся Москва, как стадо мустангов на новую зелень, еще не вытоптанную.

Ловкие люди придумали бесконечный марафон бега по кругу из клуба в клуб, из старых точек в новые. Не быть там, куда сейчас ходят все — неприлично, если ты не там, то они считают, что ты в жопе, а это никому неохота быть в жопе — непрестижно и пахнет.

Сергеев жевал сопли устриц, которые терпеть не мог, на дне рождения товарища, который поднялся, продавая энергию в группе добросовестных приобретателей чужого добра, назначенных старшими товарищами.

Новый статус требовал новых мест, вот и оказались Сергеев с компанией за столом, заваленным омарами, лангустами и прочей нечистью ракообразных и змееподобных, такие же люди были кругом — в общем, каждой твари не по одной паре, а целый аквариум.

Нежелезный Феликс

Когда-то в юном возрасте был период, когда половодье моих чувств захватила тяга к искусству, особенно к изобразительному.

Сам я кошки нарисовать не мог; когда в школе задавали нарисовать план квартиры, где живешь, приходилось туго: предметы — ну там диваны или окна — я еще мог скопировать с действительности, а вот половики и дорожки на полу не удавались, получалось, что в квартире кладут кабель или трубы, вместо милых ковриков и домотканых дорожек получались канавы и рвы.

Когда человек сам чего-то не может, он превращается в поклонника мастеров. Так появляются критики, коллекционеры и прочие ценители и хулители искусства.

Я стал ходить в местный краеведческий музей, где висели случайные работы художников — от неизвестных мастеров XIX века до очень известных членов Союза художников, авторов портретов рабочих и крестьян и индустриальных пейзажей родного края.

Альбомы по изобразительному искусству не давали полного представления о людях, умеющих нарисовать кошку и учительницу по химии во всей цветовой гамме по законам композиции и с глубоким проникновением в характер натуры, — требовалась встреча с настоящим творцом, и она состоялась.