Лебединая стая

Земляк Василь

progenes.livejournal.com пишет: 

"Не пройшло і 40 років, як я "відкрила" для себе Василя Земляка. Потрапив від до рук зненацька. Про такі випадки кажуть, що книжка мене знайшла сама.

По книжці знято фільм "Вавілон ХХ", але це і так всі знають. Фільм дивилась давно, але мова не про фільм, а про книжку. Перша частина бездоганна взагалі. Зараз так не пишуть. Багата мова, парадоксальні фрази, шикарні картини, об"ємні персонажі. Нічого лишнього, як вірш. Про персонажі додам ще одне слово: навіть останній мерзотник все одно не позбавлений симпатичних рис. Земляку вдалось навіть утриматись від спокуси намалювати ідеально позитивного героя - навіть той має якісь цілком людські вади (це я про козла Фабіяна). Вірю. 

Коли починається друга частина, насичена ідеологією, то роман стає трохи нерівномірний і рваний, але все одно не втрачає гармонії. Хоча вже після поетичної смерті козла на гойдалці я нічого несподіваного не очікувала. Село живе і дихає, любить і блудить, ненавидить і прощає. Як не дивно, в пасторальних сценах жодного нав"язливого кіча і дешевої містики. Красота!

Книжка для повільного вдумливого читача. Такий собі Маркес за стилем і Платонов за змістом. Гуманний екзистенціалізм. "

Наш

старенький, многогрешный и в чем-то все же немеркнущий Вавилон, у которого, кроме названия, заимствованного из Двуречья, нет ничего общего с Вавилоном месопотамским, стоит, как и стоял издавна, над речкой Чебрецом, малоизвестным притоком Южного Буга, почти неслышным в паводок и бурливо-тревожным в сушь. На высоком прибрежье все лето печально и сине цветет чебрец, самый невзрачный из всех здешних цветов, от него и получила речка свое название. Чебрец-речка манит к себе рощи — ясеневые, березовые, черемуховые, и сам теряется в них, впрочем, ненадолго — сразу же за Вавилоном выбивается из-под старого ольшаника и дальше течет свободно в не такие уж и незнакомые места — к Журбову, где его перегораживает плотина, а оттуда полынной степью до Глинска, где впадает в Южный Буг. В Глинск мы с вами непременно наведаемся.

Вдоль этого водного пути, безнадежно запутанного меж тростников и каменьев, на нескольких холмах, словно бы выхваляющихся друг перед другом, высится над речкой Вавилон, старый и позднейший, связанный воедино довольно-таки ветхой запрудой, которую ежевесенне съедает паводок, так что ее приходится насыпать почти заново. Этой весной запруда едва ли не впервые выстояла и на нее оперся просторный пруд; на нем только что отпраздновали Ивана Купалу, а зимой, когда пруд скуют крещенские морозы, на нем же справят и крещение, веселый и незабываемый ледовый праздник. Здесь каждый двор, как в старину Польша, мнит себя «морской державой», потому что обладает выходом к «морю», хоть и небольшим, но вполне достаточным, чтобы поставить мостик для стирки и у самой воды посеять коноплю. А когда конопля подымется, стремясь во что бы то ни стало обогнать соседскую, один из местных чудаков, козел Фабиан (само имя уже проливает кое-какой свет на его особу), выбирает самую высокую и непролазную и устраивает себе там ложе, где можно не только укрыться от жгучей послеобеденной мушиной атаки, но и подумать в одиночестве об этой конопляной державе, история которой вроде бы и не имеет границ во времени...

Фабианов в Вавилоне два — козел и человек, знаменитый здешний гробовщик и мудрец, услуг которого кое-кому из вавилонян не избежать. По метрике он Левко Хоробрый, а по происхождению как будто из рода вавилонских мудрецов, хоть и нет у него на то неопровержимых доказательств. Так вот, по свидетельству этого ревностного знатока родной истории, когда-то наш Вавилон был двухъярусным городом, окруженным валами, остатки которых сохранились и до наших дней; на двух башнях — северной и южной — день и ночь стояла стража. А в центре Вавилона, у самого неба, откуда все предстает в несколько ином свете, будто лежал так называемый Солнечный камень, как у древних инков; по этому камню отсчитывали время — месяцы и годы, хотя, как это делали, позабыто на обоих континентах. Передают и бесчисленное множество других подробностей о прошлом этого раннего поселения, будто бы основанного еще полумифическими таврами, когда чужеземцы вытеснили их с теплых берегов Понта и вынудили искать другое пристанище. Фабиану не верится, чтобы целый народ мог исчезнуть без следа, он допускает, что тавры могли обернуться каким-нибудь другим народом и еще дадут о себе когда-нибудь знать, Что ж, к чему разуверять человека — у погибших народов и без того мало сторонников.

А тем временем Вавилон растерял свое былое величие, давно не стало ни башен, ни двухъярусного города; на месте Солнечного камня стоит истлевшее распятие со времен ордена босых кармелитов, которые в свое время господствовали здесь, пока не прогнал их полковник Богун. Что и говорить, пошатнулся и обветшал Вавилон, запропастилась куда-то последняя пушка, из которой еще не так давно палили в крещение по воображаемому врагу, хотя истинный враг, как понял потом Фабиан, таился в самом Вавилоне.

Ибо сказано же древними о бренности мироздания: «Время бег стремит, все непрочно в мире и преходяще»

Часть 1. Глава 1.

С незапамятных времен

установилось, что вавилонские невесты, безнадежно засидевшиеся в девках, находили себе женихов на ярмарке, а с некоторых пор на качелях. Это простейшее и убаюкивающее изобретение принадлежит Орфею Кожушному, ныне уже покойному, а в свое время неизменному местному агенту по распространению швейных машин «Зингер» — немецкой фирмы, имевшей своих коммивояжеров во всей Европе и потому для престижа не пожелавшей оставить без представителя и наш Вавилон, не исключено, что спутав его с Вавилоном месопотамским. Во всяком случае, служащий фирмы в одном из писем спрашивал господина Орфея, сохранилась ли знаменитая Вавилонская башня. Тот, полагая, что это важно для его карьеры, ответил утвердительно. Платили агенту с каждой проданной машины, вот Орфей Кожушный и носился по свету, чтобы сбыть их как можно больше. Говорят, он побывал в Сибири и даже несколько раз в самой Маньчжурии и, возвращаясь из дальних краев в родной Вавилон, где ему так и не удалось сбыть ни единого «Зингера», всякий раз заставал у себя новую дочку, одну из которых назвали Мальвою.

   Когда же Орфей состарился в своих торговых странствиях, фирма, достигнув, как он полагал, не без его усилий небывалого расцвета, забыла о нем. К тому времени рождавшиеся в его отсутствие девочки подросли, все как на подбор, одна другой красивее, но женихи не больно-то бросались на это добро, поскольку отец ничего не мог дать за дочерьми, кроме них самих. Тут-то и пришло в голову хитрому агенту соорудить у себя во дворе качели, а уж заботу о «покупателях» необычного товара должны были взять на себя сами девушки. Было их то ли пять, то ли все шесть. Средняя, рассказывают, самая красивая, сорвалась с качелей вместе с землемером, который у Зингеров (так их прозвали в Вавилоне) квартировал.

   Обошлось без увечья. Закончив землеустройство, землемер женился на ней, увез ее с собой в город и больше никогда не появлялся в Вавилоне. Однако, пожалуй, выше всех летали на качелях с красивыми Зин-герками буденновцы. Одну они забрали с собой в польский поход. Там она стала женой какого-то большого командира. Ничье сердце не могло остаться равнодушным к легкой, как птичье крыло, кленовой доске на четырех веревках, которая, едва на нее становились двое, взмывала к небесам.

   Как бы там ни было, но со времен Солнечного камня Вавилон, пожалуй, не изобрел ничего более значительного, чем эти качели, Место для них выбрано чудесное, над самым обрывом, между двумя древними вязами, издавна господствующими над Вавилоном. Позднее, когда Орфея не стало, качели перешли в ведение сельсовета и приглядывал за ними Савка Чибис. На зиму их снимали, а только потянет на весну, вешали вновь. На открытие качелей сходились все — и те, кто стремился ввысь между вязами, и те, кто побаивался высоты, но способен был восхищаться полетом других. Тут пили, дурили, летали над Вавилоном, а если кто и расшибался, то смерть на качелях не почитали за смерть в ее обычном понимании. На что уж местный философ фабиан и тот из всех возможных смертей желал бы легчайшей — разбиться на качелях. А для его козла они вообще были чудом из чудес, которого ему так и не довелось постичь до самой кончины.