Искусство слышать стук сердца

Зендкер Ян-Филипп

Отец Джулии Вин — личность поистине загадочная. С одной стороны — он блестящий американский адвокат и добропорядочный семьянин, с другой — человек, прошлое которого окутано тьмой. Ни жене, ни его взрослым детям о нем не известно практически ничего. Поэтому, когда однажды мистер Вин исчезает, полиция и родные понятия не имеют, где его искать. Единственная зацепка — письмо, найденное дочерью через четыре года после исчезновения отца. Это — любовное послание к некой женщине по имени Ми Ми, и живет она далеко, по другую сторону океана. Джулия отправляется в долгое путешествие в неизвестность, где ей предстоит обучиться очень непростому искусству — слышать стук сердца других людей.

ЧАСТЬ I

1

Первое, что меня в нем поразило, — глаза. Цепкие, глубоко посаженные, они смотрели в упор. Вообще-то, в мою сторону поглядывали все посетители чайного домика: кто украдкой, кто открыто. Но этот человек пялился так беззастенчиво, словно встретил диковинную зверушку. Я не знала, сколько ему лет; судя по морщинистому лицу — шестьдесят, а то и все семьдесят. Одет он был в пожелтевшую от времени и стирок рубашку, зеленое лонгьи

[1]

и шлепанцы на каучуковой подошве. Ну и пусть таращится! Я с подчеркнутым равнодушием обвела взглядом деревянную лачугу с несколькими столиками и стульями, стоявшими прямо на сухой пыльной земле. На стенах висели картинки из старых календарей и фотографии молодых женщин. Их юбки до пят, кофты с длинными рукавами, стоячие воротнички и серьезное выражение лиц напомнили мне другие снимки. Те, которые продавались на блошиных рынках Нью-Йорка, — раскрашенные черно-белые фото рубежа девятнадцатого и двадцатого веков, запечатлевшие девушек из состоятельных семей. У дальней стены поблескивала стеклянная витрина, уставленная пирожными и рисовыми кексами — лакомством для десятков мух. Рядом на газовой горелке кипел закопченный чайник. В углу громоздились деревянные ящики с оранжевой газировкой. Более жалкого заведения я еще не видела.

Меня донимала жара. Струйки пота текли по вискам, сползая на шею. Джинсы прилипли к телу. И вдобавок старик вдруг встал и подошел ко мне.

— Тысяча извинений, юная госпожа, за то, что осмелился обратиться к вам, — начал он, усаживаясь за столик. — Знаю, вести себя так — крайне невежливо с моей стороны, особенно учитывая, что мы незнакомы и вы не имеете даже отдаленного представления, кто я такой. Меня зовут У Ба. Я много слышал о вас, хотя это никоим образом не извиняет моей бесцеремонности. Полагаю, вы шокированы. Еще бы! Приехали в чужую страну, оказались в провинциальном городишке, зашли в чайный домик и вдруг стали объектом внимания странного человека. Мне в высшей степени понятно ваше состояние, но все же хочется… нет, я просто испытываю необходимость задать один вопрос. Я так долго дожидался этой возможности, что теперь, когда вы здесь, не мог сидеть и молча наблюдать за вами.

Если быть точным, я ждал вас целых четыре года. Сколько дней выхаживал по пыльной главной улице и вглядывался в лица немногочисленных туристов, забредших в наше захолустье. В те редкие дни, когда прилетал самолет из столицы, я, если не был занят, отправлялся в наш маленький аэропорт в надежде на ваше прибытие.

— Долго же вам пришлось дожидаться, — хмыкнула я.

2

Официант отказался брать деньги.

— Вы — друг У Ба. Его друзья — наши гости, — сказал он и поклонился.

Но я все же вытащила из кармана джинсов купюру — засаленную и рваную. Брезгливо поморщившись, запихнула ее под тарелку с пирожными. Официант убрал посуду, но на чаевые не взглянул. А когда я жестом на них указала, лишь улыбнулся.

Может, я слишком мало предложила? Или ему не понравилась заляпанная бумажка? Я выложила на стол более чистую и крупную купюру. Официант поклонился, снова улыбнулся и отошел, не дотронувшись до денег.

3

Моему последнему воспоминанию об отце уже четыре года.

Помню утро после выпускной церемонии в колледже. Я осталась ночевать в родительской квартире, в доме на Шестьдесят четвертой улице манхэттенского Ист-Сайда. Мне постелили в моей бывшей комнате, превращенной в гостевую. Окончание колледжа праздновали в узком семейном кругу. Я могла бы и не оставаться ночевать — до своей квартиры на Второй авеню менее десяти минут ходьбы. Но был почти час ночи. В голове шумело от шампанского и красного вина, и я решила не испытывать судьбу. Брат на тот момент уже давно жил в Сан-Франциско и специально прилетел на мой праздник. Мы провели удивительно прекрасный вечер. Отец безостановочно смеялся и шутил, что случалось с ним крайне редко. Он терпеть не мог вечеринок и практически не пил. Меня охватила ностальгическая грусть по семье, по детству с его звуками и запахами. Как здорово снова проснуться под звон посуды, которую отец вынимал из посудомоечной машины, чтобы накрыть стол к завтраку! Снова вдохнуть аромат свежесваренного кофе и теплых булочек с корицей — любимого детского лакомства. Как приятно снова услышать отцовские шаги, когда он, еще полусонный, идет за газетой. Мягко открывалась массивная старая дверь, папа забирал из ящика пухлый выпуск «Нью-Йорк таймс», уносил на кухню и звучно бросал на кухонный стол. Вместе с окончанием колледжа безвозвратно закончилась замечательная студенческая пора. Мне захотелось продлить ее хотя бы на одну ночь и утро. Начать новый день с привычных ритуалов детства, еще раз окунувшись в безмятежность той поры.

Я словно что-то предчувствовала.

В то утро отец обошелся без кофе и булочек с корицей. Он разбудил меня рано. Сквозь тонкие деревянные жалюзи пробивался серый утренний свет. Должно быть, солнце еще не взошло. Папа стоял у моей кровати, одетый в старомодный серый плащ и коричневую итальянскую шляпу «борсалино». Этот его наряд я помнила с детства, со времен, когда по утрам провожала отца на работу. Я вставала у окна и махала ему рукой. Иногда даже плакала, не желая отпускать. Спустя несколько лет за папой начал приезжать большой черный лимузин с шофером, от порога до машины нужно было пройти каких-нибудь три шага, но отец все равно облачался в привычный наряд. Он никогда не менял стиль, регулярно покупая себе новые плащи и новые «борсалино». Шляп у него было полдюжины: две черные, две коричневые и две темно-синие. Когда плащи такого фасона перестали продавать даже в самых консервативных нью-йоркских магазинах, папа шил их на заказ.

«Борсалино» были его талисманом. Первую итальянскую шляпу отец купил, собираясь на первое собеседование по поводу работы. Его приняли. В те далекие времена шляпа говорила об умении одеваться со вкусом. Но мода не стояла на месте; постепенно «борсалино» перекочевали в разряд старомодных, а затем и эксцентричных головных уборов. Дошло до того, что отца стали воспринимать как сошедшего с экрана героя фильма пятидесятых годов. Мне, тринадцатилетнему подростку, нередко приходилось краснеть из-за отцовского консерватизма, огрызаясь на шуточки сверстников. Ну почему, почему он застрял в моде своей юности? Не менее нелепой выглядела и его привычка кланяться, здороваясь с матерями моих подруг. Иногда папа заезжал в школу. Видя его, ребята откровенно смеялись. Я жалела отца и не могла даже представить, что подростковые насмешки задевают его гораздо меньше, чем меня. Он не носил ни джинсов, ни слаксов, ни толстовок и не одобрял манеру американцев одеваться небрежно. По мнению отца, такая одежда потворствовала низшим человеческим инстинктам, среди которых было и настойчивое стремление к телесному комфорту.

4

Бывают ли в нашей жизни катастрофические поворотные моменты, способные в один миг уничтожить привычный мир и изменить нас самих до неузнаваемости? Что происходит с нами, когда любимый человек вдруг объявляет об уходе к другой женщине? Когда мы хороним кого-то из родителей или лучшего друга? Когда врач сообщает о злокачественной опухоли у нас в мозгу?

Но может, эти моменты всего лишь драматическое завершение процессов, начавшихся гораздо раньше, и мы могли бы предвидеть исход, если бы не отмахивались от знаков судьбы, а умели их читать? И действительно ли эти моменты кардинальным образом меняют нашу жизнь, или они всего лишь «черные полосы», временные периоды горя и потрясений? А потом мы возвращаемся к прежним привычкам, симпатиям и антипатиям, заботам и тревогам, наряжая часть из них в новые одежды.

Наконец, если эти поворотные моменты реальны, распознаем ли мы их сразу или замечаем только по прошествии времени?

Прежде я никогда не забивала себе голову подобными вопросами, считая их умозрительной чепухой. И исчезновение отца не стало для меня катастрофическим поворотным моментом. Я любила папу, скучала по нему, но вряд ли моя жизнь в эти четыре года сложилась бы по-иному, будь отец по-прежнему с нами. Его присутствие никак не повлияло бы ни на одно из моих серьезных решений. Возможно, я обращалась бы к нему за советом, но не более того.

Так мне казалось еще неделю назад…

5

Мама уже ждала меня. Мы договорились встретиться в половине второго в ресторане «Сан-Амбреус» на Мэдисон-авеню. Я пришла на десять минут раньше и застала маму на ее обычном субботнем месте. С красного плюшевого диванчика просматривался весь небольшой зал ресторана, включая капучино-бар. В ожидании меня она заказала бокал белого вина и успела почти весь его выпить. Мама и ее подруги обожали этот ресторан, открывшийся двенадцать лет назад. Им нравились щеголеватые официанты в черных смокингах и подчеркнутое внимание владельца. Паоло (так его звали) приветствовал дам поистине королевским жестом, после чего каждой целовал руку, словно они бывали у него раз в несколько лет. На самом деле мама с приятельницами собирались здесь два-три раза в неделю. Зимой они обсуждали устройство благотворительных балов, а летом ругали автомобильные пробки на Лонг-Айленде, мешавшие добираться до их любимых мест отдыха.

В «Сан-Амбреусе» мама всегда сама выбирала блюда для меня. Это был ритуал. Себе она заказала помидоры с моцареллой, а мне — тарелку салата.

Мама рассказывала о предстоящем благотворительном бале, устраиваемом Обществом защиты животных, попечительницей которого она была. Потом заговорила о выставке картин Фрэнсиса Бэкона

[4]

в Музее современного искусства. Картины ей жутко не понравились. Я рассеянно кивала, почти не слушая.

Я нервничала. Как она отнесется к моему замыслу?

— Да, мама. В понедельник утром я уезжаю.

ЧАСТЬ II

1

Ночная тишина стала настоящей пыткой. Я ворочалась на гостиничной кровати, тоскуя по знакомым звукам. По гудкам машин. По пожарным сиренам. Рэп, лившийся из телевизора соседней квартиры, был бы сейчас очень кстати. Колокольчик лифта — тоже.

Ничего.

Ни шагов на лестнице, ни скрипа ступенек. Комнату оккупировала абсолютная тишина. Через какое-то время мне послышался голос У Ба. Казалось, старик невидимкой проник в номер и ходил по комнате и его речь звучала то со стороны стола, то из шкафа, а потом раздалась совсем рядом. Словно чудаковатый рассказчик стоял возле самого изголовья. Мне никак не удавалось выбросить из головы его историю. Я думала о Тине Вине, но даже сейчас, когда прошло немного времени, не видела в этом ослепшем мальчике отца. Но даже если так… насколько этот факт меня волновал и задевал? Что нам известно о родителях и что им — о нас? Если мы ничего не знаем о своих родных, с которыми живем под одной крышей, что же говорить о доверии к людям малознакомым? Теоретически мне известно: каждый человек способен на любой поступок, в том числе и на самое отвратительное преступление. Тогда на что нам рассчитывать? На кого? На чью правду? Есть ли люди, на которых я могу полностью положиться? Найдется ли во всем мире хоть один такой человек?

Сон освободил меня от раздумий.

Мне снился Тин Вин в то утро, когда он, ослепший, вышел во двор и упал. Он лежал на земле и плакал. Я решила помочь, наклонилась над ним. Мне казалось, что мальчик совсем легкий, но я ошиблась. Ребенок был тяжелый, как взрослый. Я взяла его за руки, попыталась приподнять. Не получилось. Тогда я обхватила его за талию. Тин Вин вцепился в меня. С таким же успехом можно тащить булыжник. Я опустилась перед ним на колени. Чувства были не совсем моими; я вдруг поняла, что веду себя как случайная свидетельница дорожного происшествия, жертва которого лежит на обочине, истекая кровью. Я пыталась успокоить Тина, говорила, что сейчас подоспеет помощь. Он просил меня не уходить, не оставлять его одного. И вдруг перед нами возник мой отец. Папа поднял мальчика, крепко прижал к себе и что-то прошептал. На его руках Тин Вин успокоился. Опустил голову отцу на плечо, несколько раз всхлипнул и уснул. Не сказав мне ни слова, папа повернулся и ушел, унося Тина.

2

По ржавой жестяной крыше стучал дождь. Казалось, это не струи воды, а настоящий град камней, способный обрушить непрочную хижину. Тин Вин забился в дальний угол кухни. Он не любил ливни. Стук воды по крыше был для его ушей чересчур громким. Не в пример другим детям, он и раньше не любил тропические дожди. Что в них хорошего, если под бешеными потоками с небес человек за считаные секунды промокает насквозь? Тин Вин слышал голос Су Кьи, однако ее слова тонули в шуме воды.

— Да чего ты испугался? — крикнула она, заглянув в кухню. — Вылезай наружу. Сейчас дождь кончится.

Су Кьи оказалась права. Она почти всегда была права, когда дело касалось погоды. Безошибочно определяла приближение грозы и предсказывала продолжительность тропических ливней. Су Кьи утверждала, что чует их нутром, но особенно — ушами. Перед самым началом дождя они теплели, потом начинали слегка чесаться. Когда зуд становился нестерпимым, на землю падали первые капли. Тин Вин уже давно убедился в ее способности предсказывать погоду. И в самом деле, ливень прекратился. Теперь вода стекала лишь с крыши и капала с листьев. Напротив хижины шумела переполненная сточная канава.

Су Кьи взяла мальчика за руку. Земля была скользкой. Пахло прелью, грязью и навозом. Тин Вин представил, какие у него сейчас грязные ноги. Потом он прикинул время. Наверное, часов семь, не больше. Его кожа ощутила солнечные лучи, пока еще теплые и приятные. Скоро станет жарко, солнце начнет нещадно палить, а из земли будут густо подниматься испарения. Земля тоже умеет потеть, как человек.

Су Кьи повела его мимо просыпающихся хижин, где плакали дети, лаяли собаки и гремели жестяные миски. Она сказала Тину, что ведет его в городской монастырь к монаху по имени У Май. Су Кьи много лет с ним знакома и верила, что он поможет мальчику. По правде говоря, У Май был единственным человеком, которому Су Кьи доверяла, чувствуя в нем родственную душу. Если бы не его слова ободрения, она бы, пожалуй, не пережила смерть дочери и мужа. Монах выглядел очень старым, — наверное, ему перевалило за восемьдесят. Точного возраста Су Кьи не знала. В монастыре он был самым главным. Зрение потерял несколько лет назад и с тех пор занимался обучением местных мальчишек, принимая их в послушники. Су Кьи очень надеялась, что У Май возьмет Тина Вина под крыло и мудрыми словами разгонит тьму, окутавшую душу ее подопечного. Старик отыщет для него нужные фразы, как давным-давно нашел для нее. Тин Вин узнает, что в каждую жизнь, даже самую счастливую, вплетены нити страданий. Болезни, старость, смерть — этого всего не избежать ни бедняку, ни богачу. Так говорил ей У Май. Еще он утверждал, что эти законы одинаковы для всех уголков мира и всех времен. Нет силы, способной избавить человека от боли или грусти, сопровождающих его судьбу. Это может сделать только сам человек. Но какой бы тяжелой ни была жизнь, сама по себе она — редкий дар. Эти слова Су Кьи слышала от У Мая постоянно. Редкий дар, полный тайн и загадок, где счастье и страдания переплетаются самым причудливым образом. Любые попытки выдернуть нити страданий из канвы своей жизни обречены на провал.

3

День в монастыре только начинался. В зале в окружении соратников медитировал У Май. Внизу, под кухней, молодой монах сидел на табуретке и ломал хворост. Вокруг него, весело тявкая, бегали две собаки. Возле лестницы стояла дюжина послушников в красных одеждах. Все они поздоровались с Тином Вином, а один протянул Су Кьи одежду для новичка. Су Кьи тут же обернула худощавую фигуру Тина куском красной материи. Голову ему она обрила еще вчера вечером'. Его поставили в общий ряд, и Су Кьи невольно залюбовалась своим подопечным. Какой же он рослый и красивый! Сбритые волосы сделали затылок еще рельефнее. Шея Тина Вина была длинной и изящной, нос — в меру большим, а зубы — белыми, как лепестки цветущего грушевого дерева перед ее домом. Су Кьи очень нравился светло-коричневый оттенок его кожи. Следы от многочисленных падений и ушибов прошли почти бесследно, если не считать двух крупных шрамов на коленках. А какие у него красивые ладони: узкие, с длинными пальцами! И трудно поверить, что ноги Тина Вина отродясь не знали башмаков.

Но сейчас все эти достоинства ничуть не помогали мальчику. Он был похож на цыпленка, который недавно вылупился и теперь растерянно носится по двору. Су Кьи почувствовала, как у нее защипало в носу и к горлу начали подступать слезы. Она уйдет, а он останется здесь, одинокий, беспомощный Су Кьи ненавидела эти вспышки сентиментальности. Она не желала жалеть Тина. Ей хотелось по-настоящему помочь ему, а жалость в таких делах никудышная советчица.

Су Кьи вдруг стало тяжело оставлять мальчика в монастыре даже на несколько недель. Правда, У Май обещал заботься о новом послушнике, особенно в первые дни. Старик говорил, что общение со сверстниками пойдет Тину Вину на пользу. Совместные медитации, уроки, покой и повседневные монастырские дела сделают его увереннее, и он перестанет бояться окружающего мира.

Послушники окружили Тина Вина. Кто-то вложил ему в одну руку миску для сбора пожертвований, а в другую — бамбуковый посох, второй конец которого послушник взял себе под мышку. Тин понял, что за руку никто водить его не будет. Однако собратья считались с его слепотой и потому двинулись медленными, осторожными шагами. Процессия вышла за ворота, потом повернула вправо, к главной улице. Тин Вин и не подозревал, что все двенадцать стараются под него подстроиться. Когда он попадал в общий ритм, послушники двигались быстрее, а если его шаги становились неуверенными, процессия тут же сбавляла скорость. Возле каждого дома кто-нибудь уже стоял, держа котелок риса или миску овощей. Процессия останавливалась. Жертвователи наполняли миски послушников и смиренно кланялись.

4

Су Кьи шла по монастырскому двору. Шестеро монахов отдыхали в тени фигового дерева, увидев ее, поклонились в знак приветствия. Тина Вина она заметила чуть поодаль. Он сидел на верхней ступеньке веранды с толстой книгой на коленях. Его голова была слегка запрокинута, пальцы проворно бегали по строчкам, а губы шевелились, словно мальчик говорил сам с собой. Вот уже четыре года подряд, когда бы Су Кьи ни пришла за Тином, каждый раз заставала воспитанника за чтением. А как сильно он изменился! На прошлой неделе У Май вновь хвалил его, говоря, что Тин Вин обладает редкостными способностями. Он давно уже считался самым лучшим и сообразительным учеником. А какой усидчивый! У Май был просто ошеломлен его памятью, даром воображения и логикой рассуждений. Редко кто в неполные пятнадцать лет умеет так последовательно и убедительно рассуждать, делая безупречные выводы. Тин Вин помнил содержание всех уроков и спустя несколько дней легко мог повторить их слово в слово. За считаные минуты он в уме решал арифметическую задачу, на которую зрячие ученики тратили полчаса, склоняясь над грифельными досками. Старик так высоко ценил успехи Тина Вина, что начал заниматься с ним дополнительно. Мальчик узнал о существовании книг для слепых. За несколько месяцев Тин Вин освоил шрифт Брайля и пристрастился к чтению. Правда, библиотека У Мая невелика — всего один ящик книг для слепых, подаренных каким-то англичанином. Вскоре все тома оказались прочитаны по нескольку раз. К счастью для Тина, У Май дружил с отставным английским офицером, обосновавшимся в Кало. Его сын был слепым от рождения, и отец не жалел денег на книги, напечатанные шрифтом Брайля. Тин Вин стал постоянным читателем офицерской библиотеки. Он с интересом проглатывал все, что ему приносили: сказки, жизнеописания великих людей, путевые заметки, приключенческие романы, пьесы и даже философские трактаты. Каждый день шел домой с новым томом и часто читал по ночам, крадя время у сна. Не далее как прошлой ночью Су Кьи опять проснулась от его бормотания. Тин Вин сидел в темноте. Пальцы скользили по страницам, будто гладя их, а губы шептали каждую «прочитанную» фразу.

— Что ты делаешь? — спросила Су Кьи.

— Путешествую.

Су Кьи сонно улыбнулась, зевнула и перевернулась на другой бок. Несколько дней назад Тин Вин признался ей, что не просто читает книги, а путешествует вместе с ними. Напечатанные истории переносят его в другие страны, на иные континенты. Он постоянно знакомится с новыми людьми, и многие становятся его друзьями.

Су Кьи лишь качала головой. Пусть будут хоть книжные приятели, ибо в реальном мире Тин Вин так ни с кем и не подружился. Обучение у старого монаха не сделало его общительнее. Он по-прежнему держался замкнуто. Когда сверстники просили помочь с уроками, Тин Вин охотно соглашался, однако в общих разговорах не участвовал. С монахами держался учтиво, сохраняя при этом дистанцию. Эта замкнутость все сильнее тревожила Су Кьи. Ведь, кроме нее и У Мая, Тин никого не пускал в свой мир, но и они не имели доступа к его «внутренним покоям». А вдруг ему вполне хватает общества самого себя? Су Кьи не раз думала об этом.

5

Тин Вин сидел на полу, подтянув ноги к груди и уперев голову в колени. Он был готов провести так остаток дня, ночь и весь следующий день — боялся, что любое движение разрушит удивительное состояние, которое его охватило. Ми Ми рядом уже не было, но Тин по-прежнему слышал биение ее сердца. Вспоминал нежные удары, и ему казалось, будто девочка сидит рядом. А остальные звуки? Тин Вин поднял голову, повернулся в одну сторону, в другую, прислушался. С крыши доносилось тихое шуршание. Все так же кто-то жужжал и стрекотал, а черви неутомимо вгрызались в дерево. На полях пофыркивали буйволы, из чайных домиков слышался смех посетителей. Тин Вин знал: все эти звуки — не выдумка. Он действительно их слышал. Тогда мальчик осторожно встал и… Чудо не исчезло. Все звуки — знакомые и незнакомые — были с ним. Громкие и тихие — они оставались рядом! Может, они помогут ему найти свой путь в жизни?

Тин Вин вернулся на веранду, спустился вниз, пересек двор и вышел на главную улицу. Он ходил взад-вперед. Ему хотелось познавать город. Но теперь звуки неслись со всех сторон и почти все были непривычными. Окружающий мир шагал, топал, трещал, хрустел, шипел и булькал, пищал, визжал и скрипел. Лавина впечатлений испугала Тина. Он понял, что уши действуют почти как глаза. Когда-то он смотрел на лес и видел десятки деревьев с сотнями листьев и тысячами хвоинок. И все это наблюдал одновременно, не говоря уже о луге, усыпанном цветами. Но тогда это многообразие ничуть его не пугало. Он сосредотачивался на одной картинке, а остальные тускнели. Нечто похожее Тин Вин испытывал и сейчас. Звуков было столько, что он сбился бы со счета, возникни у него желание их пересчитать. Но они не превращались в какофонию. Раньше он сосредотачивался на травинке, цветке или птице. Сейчас мог настроить уши на отдельную мелодию мира и слушать только ее, наслаждаясь оттенками звучания.

Он шел вдоль монастырской стены, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Наверное, зрячие пропускают все это мимо ушей. Им невдомек, что в доме на другой стороне улицы разожжен очаг и оттуда доносится треск горящего хвороста. Кто-то маленькими кусочками нарезает чеснок и имбирь, лук-порей, помидоры. Кто-то всыпает в кипящую воду рис. Знакомые звуки; Тин Вин часто слышал их, когда Су Кьи готовила еду. Но тогда все было рядом, а этот дом находился ярдах в пятидесяти от монастырской стены. Потом он увидел мысленную картину, и она оказалась ярче и подробнее всего, что можно рассмотреть глазами. Возле очага стояла молодая женщина с раскрасневшимся лицом и капельками пота на лбу. Неподалеку фыркала лошадь. Кто-то жевал бетель, а затем выплюнул комок листьев. Тин Вин стал прислушиваться к другим звукам. Сумеет ли угадать, откуда они? Например, вот это приятное стрекотание, резкий скрежет, недовольное урчание? Определив звук, Тин не знал, кому или чему тот принадлежит. Хрустнула ветка, но какого дерева? Сосны, фиговой пальмы, авокадо или, может, бугенвиллеи? А что шуршит у самых его ног? Змея, мышь, жук или вообще кто-то ему незнакомый?

Первый восторг прошел. Тин Вин вдруг понял: каким бы удивительным ни был пробудившийся в нем слух, сам по себе он значил не так уж много. Ему требовалась помощь. Звуки напоминали словарь нового языка; не зная его, невозможно понять, о чем тебе рассказывает мир. Тину требовался переводчик, который ходил бы с ним, называл источники новых звуков и помогал познавать мир. Но такой человек должен быть терпеливым. Ему нужен тот, кто не станет смеяться, узнав, что Тин слышит биение сердец других людей. Тот, кто не воспользуется преимуществом зрячего, не обманет и не собьет с толку. Пока что единственным человеком, к кому Тин Вин мог обратиться с подобной просьбой, была Су Кьи.

Поглощенный новой способностью, Тин вышел на главную улицу и остолбенел. Он слышал сердца всех прохожих! Что еще удивительнее, каждое звучало по-своему. Их биение разнилось так же, как голоса. Одни сердца стучали легко и четко и были похожи на смех детей. Иные колотились торопливо, будто дятел в лесу. Встречались и беспокойные, словно бегающие по двору цыплята. А чей-то размеренный стук напоминал ему стенные часы в доме богатого родственника, которые Су Кьи каждый вечер заводила большим ключом.