Перевёрнутый полумесяц

Зикмунд Мирослав

Ганзелка Иржи

Мирослав Зикмунд, Иржи Ганзелка — имена, полюбившиеся советскому читателю. Известные чешские путешественники, зоркие и талантливые писатели, М. Зикмунд и И. Ганзелка познакомили мир с жизнью отдаленнейших уголков самых романтических материков Земли — Африки и Южной Америки. Их книги «Африка грез и действительности» — три тома репортажа и фотографий об Африке — и четыре книги о Южной Америке: «Там, за рекою, — Аргентина», «Через Кордильеры», «К охотникам за черепами» и «Меж двух океанов» — были встречены читателями тепло, с большим удовлетворением.

И вот, отправляясь в апреле 1959 года в новое путешествие, рассчитанное на пять лет, в путешествие по странам Азии, Мирослав Зикмунд и Иржи Ганзелка предложили издательству «Молодая гвардия» свой репортаж об этой экспедиции.

«Перевернутый полумесяц» — первая книга о путешествии по странам Азии И. Ганзелки, М. Зикмунда и их новых товарищей Ольдржиха Халупы и Роберта Вита. На «татрах-805» они через европейские страны — Австрию, Югославию, Албанию, Болгарию — проехали в Турцию, затем пересекли всю ее с запада на восток и через Сирию проследовали в Ливан. Своими впечатлениями о новом путешествии они делятся с читателями в «Перевернутом полумесяце».

От авторов

Было это в пятьдесят третьем году, на склоне лета. Грибники выходили из бескидского леса с полными корзинами боровиков. С нескрываемым удивлением взирали они на серо-зеленую машину, которая сперва мыкалась по только что убранному полю, подскакивая на бороздах, а потом въехала в реку. «В чем дело? Спятили они, что ли, или возвращаются с гулянки? — безмолвно спрашивали их взгляды. — Тут есть вполне приличная дорога, а они ездят по полям и по реке».

В густых еловых лесах над Рожновом свидетелей уже не было. Только иногда останавливались на просеке лани, замирали, точно каменные изваяния, и при виде нас большими прыжками исчезали в молодняке. Медленно, почти шагом, карабкалась машина на невообразимо крутую гору, камни отстреливали от колес, — наверняка ни один автомобиль не проезжал до сих пор по этой ложбине.

Проходила испытание машина, а вместе с нею и наши нервы. И — чего греха таить — нервы не выдержали. Это случилось в тот момент, когда водитель «татры-805», опытный монтажник с завода «Татра», переключил скорость и свернул с дороги в сторону. Это был не склон, а настоящая островерхая крыша! Мы почти лежали на спине. Того и гляди все это перевернется и мы покатимся вниз, куда-то на дно ущелья. Уж лучше выпрыгнуть из машины на ходу…

Товарищи с завода «Татра» сначала посмеивались над нами, но потом признались, что так они уже напугали многих.

— Для будущего путешествия вам понадобится машина вроде этой, — сказали они, когда мы возвратились на шоссе. — Но только побольше, с солидным кузовом, чтобы вы могли в ней жить, а не вытаскивать из нее на ночь все свои пожитки, как это было в Африке. Словом, нужна машина-вездеход, работяга!

Глава первая

Лунный календарь

Высота гор, окружающих Бейрутский залив, немногим превышает тысячу метров. В летние ночи эти горы, точно жемчугом, усыпаны огоньками окон элегантных вилл. Здесь, на склонах хребта Ливан, «верхние десять тысяч» укрываются от зноя и морской сырости. Огни переливаются, как парчовые складки огромного занавеса, поднятого над барельефом города. С наступлением сумерек огни устремляются к берегу, словно тоскуя по соленому морю, волны которого бьются о пляжи Святого Симона и Михаила.

Эта живописная картина открылась нам в одну из лунных августовских ночей, и вдруг нам показалось, что горы, по подножию которых мы двигались с севера, вроде бы стали выше. Из-за них выкатилась луна и, лукаво соперничая с парчовым мерцанием городских огней, перекочевала на бескрайный морской простор.

— Ребята, знаете что? Давайте отсчитывать время нашего путешествия не месяцами, а лунами, это гораздо романтичнее. И тогда вместо шестидесяти месяцев за пять лет наберется шестьдесят две луны! Целых две луны сверх плана в виде премии!

— А трассу распланируем так, чтобы раз в луну на нашем пути обязательно оказалось бы море, озеро или река…

Продолжать планирование нам помешал голос муэдзина — назойливый, плаксивый, хрипло-дрожащий. Позади нас, рядом с пятиконечной звездой, вставленной в полукружие жестяного полумесяца, вспыхнул столб из электрических лампочек: знак того, что настал час ашара — шестой молитвы. Лунный свет заливает похожую на луковицу верхушку и стройный ствол минарета с балкончиком-венчиком. Но где же муэдзин? Смотрите, вот как, оказывается, устроились с аллахом в современном Бейруте! Грампластинка, четыре репродуктора, по одному на каждую сторону света, — и забот как не бывало! Ранним утром, в начале пятого, игла в первый раз касается пластинки. Спустя два часа, после того как стихнет пение петухов, игла опускается снова, давая возможность кучке правоверных, занятых подвозом щебня и песка для стройки, отложить на минуту лопаты и поклониться Мекке. Третий сеанс — в полдень, когда преимущества микрофона перед простым голосом наиболее ощутимы. А через два часа после захода солнца, когда золотистый диск луны плывет высоко в небе, куда приятнее опереться о каменные перила балкончика на минарете и спокойно любоваться далью, чем надрывать голосовые связки вечно однообразным пением.

«Дайте полный свет!»

В запретную зону пограничники пустили сегодня половину Велениц. Пришли пионеры, чтобы хоть в короткие перерывы между совершением таможенных формальностей побеседовать с нами. Пришли наши читатели, чтобы получить на книге автограф, датированный двадцать вторым апреля 1959 года.

— Попросите их подъехать еще ближе, — командуют кинооператоры таможенникам. — Пусть остановятся вплотную у шлагбаума, между пограничным столбом и машиной еще два сантиметра. Только не бойтесь! Нам нужно взять в кадр государственный герб Чехословакии!

Путаясь в осветительных кабелях, стараемся побыстрей разделаться со всеми делами. Паспорта готовы в два счета, несколько дольше длится таможенный досмотр. Но вот первая печать поставлена на обширный перечень экспедиционного снаряжения. Сколько же таких печатей еще прибавится на нем, пока колеса наших машин не опишут всю трассу, проложенную по трем континентам? Гораздо больше времени отнимает подписывание книг. Количество их на столе в паспортном отделении не уменьшается, а растет. А тем временем перед нами один микрофон сменяется другим: «То же самое скажите еще по-английски и по-немецки, это для передачи на заграницу».

В этот момент кто-то принес тревожную весть: австрийцы опечатают наши передатчики, пользоваться ими не разрешено. Наскоро делаем прыжок в эфир на радиолюбительском диапазоне. На первый же вызов следует отклик. ЕТ

2

US, старый знакомый. Это Кинг из Асмары. «Да, через пять минут покидаем территорию Чехословакии, можешь передать эту весть дальше? Если Австрия разрешит, то вернемся на диапазон еще этой ночью. Если же не удастся, то распространение этой вести ложится на тебя».

Нас еще успевают вызвать из Саудовской Аравии. «Разумеется, Иржи, сегодня вечером об этом станет известно по всему диапазону. А если Австрия не даст разрешения, будем ждать, когда ты откликнешься из Венгрии».

Африка в Вене

Восемьдесят километров и двенадцать ночных часов отделяют нас от границы родины. Первый утренний подъем, первые путевые впечатления. Рассвет открывает то, что не смогли разглядеть ночью фары. Мы гости автокэмпинга.

Что такое автокэмпинг?

Прежде всего это пейзаж, живописный и праздничный, где человек забывает о буднях. «Розенбург на Кампе» безусловно входит в этот пейзаж. Лагерь разбит на дне долины, окруженной старыми еловыми лесами. Здесь есть даже традиционный средневековый замок.

В приличном автокэмпинге воды должно быть столько, чтобы можно было купаться. В розенбургской речке Камп она хоть и доходит лишь до колен, но зато здесь имеется трактир на тот случай, если откажут дорожные примусы и котелки автокухонь.

Лагерь должен располагаться среди девственной природы. О Розенбурге этого не скажешь. В ста метрах от речки по долине проходит узкоколейка, за шоссейной дорогой прижимаются к склону островерхие крыши селения, но все это неотъемлемая часть здешних, австрийских, предгорий Шумавы. Тихо здесь и спокойно, только ветер шумит в еловых лапах да Камп тихо журчит среди холмов, направляясь к Дунаю.

«А viszontlátásra!»

Сколько раз в жизни слышали мы слово «Будапешт»! Сколько раз брали в руки открытки с видами венгерской столицы, бегло скользили по ним взглядом, как это обычно бывает, когда перед глазами такой близкий и малоэкзотический город! И Будапешт оставался в нашем представлении равнинным городом, богатым дворцами и бедным пластикой, городом, украшенным башенной миниатюрой парламента на берегу Дуная и старинным цапным мостом.

И вот теперь он лежит глубоко под нами, под крутой скалой Будина, — великолепный, раскинувшийся до самого горизонта город. Зрелость его — в красоте его дворцов, молодость — в весенней зелени парков. Дунай огибает его широкой дугой, прошитой нитками мостов. С высоты горы Геллерт Будапешт кажется нам близким и знакомым, хотя видим мы его впервые. Он словно младший брат нашей столицы на Влтаве…

Но по мере приближения к центру образ столь близкого нашему сердцу города начинает дробиться и стираться. Здесь вдруг становится слишком тихо, улицы расширяются, переходя в просторные аллеи, вместо жилых корпусов — в зелени огороженных парков и садов виднеются выстроенные в стиле модерн виллы и особняки. Еще недавно сердце Будапешта принадлежало венгерской буржуазии. И по сей день от этих старых садов и старинных стен веет господским произволом и надменностью. Венгерское дворянство оставило слишком глубокий отпечаток на облике Будапешта, особо подчеркнув это руками Ибля Миклоша, архитектора и градостроителя, главного творца будапештских бульваров, дворцов и площадей.

Средоточие этих буржуазных кварталов составляет творение Миклоша — площадь Миллениум, построенная в 1900 году в ознаменование тысячелетия Венгерского государства. В очаровательном полукруге античных колонн и статуй, как бы в назидание грядущим поколениям, олицетворена в камне вся трагедия венгерской истории. В непостижимом для нас соседстве стоят тут друг возле друга фигуры революционеров и монархов, народных вождей и архиепископов, людей, которые на протяжении тысячи лет двигали историю Венгрии силой пробужденного народа и тяжестью гнета, давившего его спину. Сильное государство было идолом этой истории независимо от того, откуда исходила сила, — от воли народа или от его оков.

Только народная власть сумела по-новому взглянуть на прошлое. Император Франц Иосиф I уже получил свидетельство об увольнении его из галереи титанов венгерской истории. Постамент под ногами Марии Терезии тоже продержится недолго.

Печати у нас нет

В Кишпеште, юго-восточном предместье Будапешта, снова наступает будний день. Улеглось первомайское оживление на улицах, по которым мы шаг за шагом пробивались сквозь скопления транспорта, угасло ликование на центральной площади венгерской столицы. Перед глазами у нас все еще улыбающиеся лица будапештцев. В шуме колес и плеске дождя, только что хлынувшего с затянутого тучами неба, продолжают звучать ликующие крики и праздничные призывы. Но сейчас праздник уже действительно кончился и наступил действительно будний день.

Мимо нас проносится безбрежная равнина — плодородная венгерская низменность, как мы когда-то учили в школе. Бескрайные кукурузные поля, потом целые леса подсолнечника, снова кукуруза. Кое-где виднеются рощицы молодых берез, за ними мелькают крытые соломой домики с колодезным журавлем поблизости, опять кукуруза — и так без конца. Вдоль дороги по канавам бродят боровы, черные и пятнистые, среди них рыжие поросята с цепочкой на шее. Вот один из них сорвался с места, завизжал и пустился вперегонки с машинами. Неравное состязание! Ну хорошо, раз тебе неведомо, что такое сотня лошадиных сил, придется проявить благоразумие нам! Чуть сбавить газ — вот и все, видишь? Теперь можешь возвращаться домой…

Дождь барабанит по крышам обеих машин все слабее и, наконец, перестает. Мы остановились в аллее высоких тополей в двенадцати километрах за Сегедом. Темнеет. Правда, мы бы еще успели пересечь границу и на всякий случай проехать по Югославии несколько километров, но тогда мы испортили бы радость друзьям, которые обещали приехать завтра утром из Белграда встретить нас у самого пограничного шлагбаума.

Иржи сидит за радиопередатчиком, в эфир летят сообщения о том, что мы в двух километрах от югославской границы, что завтра на рассвете покидаем Венгрию. Из приемника доносится голос нашего старого знакомого из Восточной Африки Робби, вместе с которым несколько лет назад мы провели не один вечер возле его передатчика в Найроби, в получасе езды от места, откуда прекрасно видна снежная папаха Килиманджаро.

— Спасибо за приветы, Робби, разве мы можем это позабыть! Тот кусочек лавы с вершины горы Кении, который ты нам подарил в Найроби на прощание, до сих пор хранится в нашей коллекции. Минутку, подожди нас немного на диапазоне, через пять минут я снова свяжусь с тобою, у меня гости…