"Еврейская политика" Столыпина

Миндлин Александр Б.

Общество «Еврейское Наследие». Серия препринтов. Выпуск 19. Москва. 1996

Первая статья Манифеста 17 октября 1905 г. «Об усовершенствовании Государственного порядка» гласила: «Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы в началах действительной неприкосновенности личности».

[1]

Но о какой неприкосновенности личности можно было говорить, когда в ответ на революционные манифестации по поводу указанного акта буквально на следующий день начались погромы, охватившие почти всю страну и являвшиеся кровавыми «патриотическими» манифестациями. Погромы были направлены, главным образом, против евреев, но громили также демократические и революционные слои населения.

Достоянием гласности стал рапорт от 15 февраля 1906 г. министру внутренних дел заведующего особым отделом Департамента полиции, чиновника особых поручений Н. А. Макарова, 3 мая рапорт без комментариев напечатала газета «Речь» под заголовком «Из истории нашей контрреволюции».

[2]

Каким образом секретный документ попал в периодическую печать сказано далее. Здесь же необходимо подчеркнуть резонанс, вызванный публикацией в российском обществе, так как из нее стало известно о роли Департамента полиции в организации погромов.

Возмущенные члены I Государственной думы 8 мая единогласно приняли срочное заявление о запросе министру внутренних дел по поводу печатания погромных воззваний в Департаменте полиции и происшедших в Вологде, Калязине и Царицине беспорядков, подписанное 81 членом Думы.

[3]

Погромы в Калязине и Царицине, и еврейский погром в Вологде произошли 1 мая, как противодействие первомайским демонстрациям. 8 июня в Думе на запрос отвечал министр внутренних дел П. А. Столыпин, недавно назначенный на эту должность. Выступление было пробным камнем его «еврейской политики».

В историографии советского периода в значительной степени укоренилось представление о Столыпине как о «реакционере», «вешателе» и «антисемите». Его современные биографы, например, П. Н. Зырянов и И. В. Островский не оперируют подобными эпитетами и их оценки не столь жестки. Анализируя аспекты деятельности Столыпина, которые опосредованно можно было бы связать с перечисленными эпитетами, они делают акценты на первых двух, уделяя третьему существенно меньше внимания.