Повелитель звуков

де Без Фернандо Триас

Нет повести печальнее на свете, чем история трубадура Тристана и королевы Изольды, по ошибке пригубивших колдовского эликсира, который навсегда связал их узами любви, страдания и смерти. Но даже смерть не может преодолеть могущественные чары слепого влечения — столетия спустя любовный эликсир проникает в кровь Людвига Шмидта, подарив ему власть над звуками земли.

Однако божественный дар таит в себе заклятие, несущее страшную муку для Повелителя звуков…

Предисловие к тетрадям

Меня зовут Юрген цур Линде. Я священник. Не знаю, прочтут ли когда-нибудь люди то, что выводит на листах бумаги моя дрожащая рука, но подозреваю, что эти тетради сгниют от времени и сырости или навсегда затеряются в груде строительного мусора, когда стены обители снесут и на их месте по прихоти какого-нибудь нобиля возведут особняк или летний домик. По вечерам там будет греметь музыка, зазвучит под сводами веселый смех, вспенится в бокалах шампанское. На натертом до блеска полу будут кружиться в бесконечном танце красивые нарядные люди. А может быть, рукописи навсегда упокоятся во тьме той ниши в стене, где я их однажды нашел…

Много лет я жил с мыслью, что эта история не имеет ко мне никакого отношения. Сейчас я уже ни в чем не уверен… И я сохраню ее в тайне даже на смертном одре, потому что сам каким-то образом стал ее частью. Но существует еще одна причина: меня терзает страх.

Да, я слуга Божий. Казалось бы, что может быть ужаснее для клирика, чем немилость Господа нашего Иисуса Христа. Но мне довелось убедиться, какой чудовищной силой обладает древнее заклятие. Никто из смертных, будь то мудрец или невежда, клирик или мирянин, бюргер или крестьянин, не способен противиться ему.

Не знаю, как так вышло, но с тех самых пор, как я впервые прочел рукописи, я часто просыпался посреди ночи в холодном поту и уже не мог сомкнуть глаз, перечитывая их снова и снова. И, перевернув последнюю страницу, я с нетерпением ждал рассвета, чтобы воззвать к Господу: «Боже мой, Боже! Какова воля Твоя? Чего хочешь Ты от раба Твоего?»

Но Господь не отвечал. Или, быть может, это я в глухоте своей, глухоте душевной, не слышал Его. Я был растерян, подавлен, сбит с толку. Но как бы велико ни было мое смятение, эти вопросы раздавались в моей голове гулким эхом, что разносит голоса пастухов по горным вершинам. Если мне не суждено разрешить сомнения, мои уста сомкнутся навсегда. Поэтому и было принято решение: эти тетради вернутся туда, где я их нашел. Никому, никому не доверю я своих сомнений. И если кто-нибудь однажды опубликует или уничтожит этот текст, в том не будет моей вины.

Тетради отца Стефана

Тетрадь первая

Садитесь, отец Стефан. Да, сюда, сюда, поближе ко мне. Я вас ждал. Представляю, как непросто было отыскать католического священника в Дрездене. Мой голос уже не тот, что прежде. День за днем он угасает, как гаснут газовые лампы, предвещая начало оперы и суля слушателю долгожданное путешествие в мир звуков. Так и я. Мой голос сломлен, разбит, свет в нем едва брезжит. Не отводите глаза, святой отец. Я знаю, что смертный час близок. День, два, четыре — это вопрос времени. Не качайте головой, я не нуждаюсь ни в сочувствии, ни в сострадании. Тем, кто стоит на пороге смерти, нет дела до жалости живых. Однажды, когда Господь призовет вас к себе, вы и сами убедитесь в этом. Я слышал, что преступники, восходя на эшафот, отсчитывают секунды, отделяющие их от того мгновения, когда петля сдавит им горло и земля уйдет из-под ног, но они никогда, вы слышите, никогда не просят о пощаде. Все их мольбы — о том, чтобы все закончилось как можно скорее. Смерть не страшна, страшно страдать. Больно. Боже мой, как больно…

Врач, который наблюдает меня, он так молод; но это хорошо, да, хорошо… Видите вон тот флакон? Веяние времени. Это морфий. Уверен, что вы даже не слыхали о нем. Он не способен излечить мой недуг, но я хотя бы не чувствую, как болезнь пожирает меня изнутри, как гниет моя плоть, как рассыпаются в труху кости…

Итак, отец Стефан… Я позвал вас к себе в столь поздний час, потому что хочу снять груз с души. Я хочу рассказать вам историю, которую многие годы вынужден был скрывать; историю, приведшую меня на край пропасти. Потому что я умираю. Такова ужасная плата за мой дар. Дар, ставший для меня заклятием.

Лишь вам, слуге Господа, могу я открыть то, что тяготило меня все эти годы. Лишь священник способен ответить на вопрос всей моей жизни. И я задам вам этот вопрос, потому что не хочу умирать без ответа…

Тетрадь вторая

Который час, отец? Полночь? До рассвета еще далеко. Морфий действует, силы еще есть. Итак, продолжим…

Покинув Высшую школу певческого мастерства, я вернулся в Дрезден, к родителям. В Дрездене я окончил общую школу и получил аттестат зрелости.

Годы, проведенные вдали от дома, сильно изменили меня. Мои родители увидели совсем другого Людвига — возмужавшего, уравновешенного. И хотя на душе у моего отца по-прежнему было тревожно, его волнения мне не передались, да и сам он уже не беспокоился так сильно, как прежде.

Я не получал никаких известий ни о Фридрихе, ни о других воспитанниках Высшей школы певческого мастерства. В Баварию же я вернулся лишь спустя несколько лет, после того как консерватория Мюнхена прислала мне приглашение на вступительные экзамены.

Тетрадь третья

Несколько дней я провалялся в постели. Все это время тетя Констанция не отходила от меня ни на шаг. Она ставила влажные компрессы на шею, на которой остался глубокий багровый рубец, вливала в рот горькие микстуры, чтобы погасить боль в отравленном вином желудке, натирала пахучими мазями крайнюю плоть, изнуренную шестидневным рукоблудием. В своей заботе она напоминала средневековую даму у постели паладина, раненного в смертельной схватке. Каждый раз, входя в мою комнату, она опускала глаза. За все это время она так на меня и не взглянула. Мы оба знали причину: она страдала от безудержной любви ко мне, от страсти, которую разжег в ее душе волшебный эликсир. По ночам она не могла заснуть. Она металась в постели, рвала ногтями простыни, раздирала до крови иссохшую старческую грудь, а потом падала на колени, пытаясь горячей молитвой усмирить беснование плоти. Но непреодолимой силой ее влекло к дверям моей комнаты. Стена, разделявшая нас, была тонка, и я слышал ее крики. Крики боли. Крики наслаждения. Втайне от меня она вытаскивала из комода мою одежду, чтобы вдыхать запахи моего тела. Удары хлыстом по спине сменялись страстными стонами. Каждое утро она сгорала от стыда, но каждую ночь все повторялось снова. Она боялась прикоснуться ко мне и тем сильней желала меня. Эликсир любви оказался крепче ее веры. Он стучал в ее сердце, увлекал ее на путь греха, звал на кровосмешение.

А я? Я избежал смерти, я вернулся из преисподней, и больше мне не хотелось умирать. Но во мне по-прежнему жили две воли: моя собственная, Людвига, и иная, воля вечной любви. Как сказано в Священном Писании: «Нельзя служить двум господам сразу, ибо, полюбив одного, ты возненавидишь другого». Святая правда, отец Стефан: человек не способен раздвоиться и жить двумя жизнями, брести двумя дорогами. И тогда я решил сдаться на милость вечной любви. Я решил, что отныне, что бы ни произошло, я буду хранить верность лишь ей. Мой разум помутился, страх перед неизбежным сковал мою волю. Я не мог противиться вечной любви. Мне оставалось лишь убивать, поглощать жизни людей, чтобы жить самому. Не покривлю душой, отец Стефан, если скажу, что в тот день прежний Людвиг Шмидт умер и родился новый человек. Человек, которому чуждо все человеческое. Сочувствие, милосердие, человечность, нежность — я должен был навсегда вырвать их из своего сердца. Я превращался в марионетку в руках слепого рока, в верного пса, готового выполнить любую прихоть хозяина. Мое влечение обрело силу высшего закона, перед которым рассыпались в прах все моральные устои, соглашения и клятвы. Отныне я становился вассалом могущественного властелина, царя царей, без имени и царства. Я стал рабом вечной любви.

И вечная любовь продолжала петь моим голосом. Мой повелитель подбирал звуки, рождая совершенные напевы. Но в этих песнях не было ничего человеческого. Они были холодны и прекрасны, но в них уже не слышалось страстного томления людских душ. От вечной любви веяло ледяным холодом. Сердце навсегда утратило нежность, которой прежде был овеян каждый звук, вырывавшийся из моей гортани. Учителя не переставали восхищаться моим голосом, но я-то знал, что это пою не я, что через меня обращается к миру высокомерный и безжалостный бог. Бог вечной любви, безразличной к людям, незнающей ни милосердия, ни сострадания, и оттого исполненной звенящей пустоты.