Мемуары

де Рец Кардинал

ЖАН ФРАНСУА ПОЛЬ ДЕ ГОНДИ

Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец

ЖАН ФРАНСУА ПОЛЬ ДЕ ГОНДИ, КАРДИНАЛ ДЕ РЕЦ

МЕМУАРЫ

MEMOIRES

Первая часть

Сударыня

1

, как ни мало у меня охоты представить вам историю моей жизни

2

, изобилующую разнообразными приключениями, я повинуюсь, однако, вашему приказанию, пусть даже это и повредит моей репутации. Прихоть судьбы определила мне совершить немало ошибок, и, пожалуй, было бы осмотрительней не приподнимать завесы, какою они отчасти сокрыты. И все же я поведаю вам чистосердечно и без уверток малейшие подробности моей жизни с той минуты, как я себя помню, и не утаю от вас ни единого поступка, когда-либо мною совершенного.

Смиренно молю вас не удивляться тому, что рассказ мой столь мало искусен и, напротив, столь беспорядочен

3

— если, излагая различные части, его составляющие, я и прерву иной раз нить своего повествования, я неизменно буду верен той искренности, какой требует мое к вам почтение. Я ставлю свое имя на этом труде, чтобы лишний раз взять на себя обязанность ни в чем не погрешить против правды, не приуменьшая ее и не преувеличивая

4

. Ложное тщеславие и ложная скромность — вот два подводных рифа, которых редко случается избегнуть тем, кто берется описывать историю собственной жизни. В минувшем веке это счастливо удалось президенту де Ту

5

, в древности их благополучно миновал Цезарь

6

. Я надеюсь, вы поверите мне, что я не стал бы сопрягать эти великие имена со своим собственным, не будь чистосердечие той добродетелью, в которой позволительно и даже похвально желать состязаться с великими

7

.

Я веду свое происхождение от старинного итальянского рода, прославленного во Франции

8

. В день моего рождения

9

в маленькой речке, протекающей во владениях Монмирай в Бри, где моя мать произвела меня на свет, выловили громадную белугу. Я не столь высокого о себе мнения, чтобы почитать себя достойным предзнаменования, и не стал бы упоминать это обстоятельство, если бы в пасквилях, сочиненных впоследствии против меня, о нем не говорилось как о предвещанье смуты, зачинщиком которой меня пытались объявить, а стало быть, мое умолчание могло бы показаться преднамеренным...

10

Я доверился Аттиши, брату графини де Мор, и просил его воспользоваться моими услугами в первом же случае, когда ему приведется

Мать ее дозналась об этом, она уведомила моего отца, и меня без долгих разговоров отправили в Париж. Разлученный с ней, я надеялся найти утешение у г-жи Дю Шатле, но она, состоя в любовной связи с графом д'Аркуром, видела во мне мальчишку и как над мальчишкой откровенно посмеялась надо мной в присутствии графа д'Аркура. Я не простил этого графу и бросил ему вызов в театре. На. другое утро мы бились за предместьем Сен-Марсель. Нанеся мне удар шпагой, которая, впрочем, только оцарапала мне грудь, он стал меня теснить; потом поверг меня на землю и без сомнения одержал бы надо мной верх, если бы во время нашей схватки не выронил шпагу. Я собирался поразить его в спину, но он был много сильнее и старше и, навалившись на меня, так сдавил мои руки, что я не мог исполнить свое намерение. В таком положении мы оставались некоторое время, не в силах одолеть друг друга. «Встанем, — наконец сказал он мне, — нам не пристало вступать врукопашную. Вы славный малый, я питаю к вам уважение и готов признать, что не давал вам повода искать со мной ссоры». Мы уговорились рассказать о поединке маркизу де Буази, племяннику графа и моему другу, но скрыть его от других, чтобы не повредить г-же Дю Шатле. Меня это вовсе не прельщало, но человеку порядочному, как было отказаться? Об этой истории толковали немного, да и то лишь по нескромности Нуармутье, который, узнав о ней от маркиза де Буази, разгласил ее в свете; но и это не повлекло за собой преследования, и я остался при своей сутане и двух дуэлях.

Вторая часть «Жизни кардинала де Реца»

Я начал читать свои проповеди в церкви Сен-Жан-ан-Грев в день праздника Всех Святых

1

при большом стечении народа, неудивительном в таком городе, как Париж, который не привык видеть на кафедре своих архиепископов.

Залог успеха тех, кто вступает в должность, — сразу поразить воображение людей поступком, который в силу обстоятельств кажется необыкновенным.

Поскольку я должен был принять посвящение в сан, я удалился в Сен-Лазар, где по наружности вел себя так, как это обыкновенно принято. Но душой я погрузился в глубокое и долгое раздумье о том, какого поведения мне следует отныне держаться. Решить это было отнюдь не легко. Парижское архиепископство хирело перед лицом света из-за недостойных дел моего дядюшки и прозябало перед лицом Бога из-за его небрежения и бездарности. Я предвидел препятствия, какие встретятся мне на пути к его возрождению, и был не настолько слеп, чтобы не понимать: величайшее и самое непреодолимое из них кроется во мне самом. Я не мог не знать, сколь необходимо епископу соблюдение строгих правил нравственности. Я чувствовал, что скандальное беспутство моего дяди предписывает мне правила еще более строгие и неукоснительные, нежели любому другому, и в то же время чувствовал, что не способен к этому, и все препоны совести и честолюбия, какие я воздвигну на пути распутства, останутся лишь ненадежными запрудами. После шестидневного раздумья я принял решение

творить зло намеренно, что несомненно есть самое тяжкое преступление перед Богом

2

,

но бесспорно самое разумное поведение в отношении света, ибо, поступая так, мы берем меры предосторожности, которые частью покрывают зло, и таким способом избегаем наибольшей для нашего сана опасности — попасть в смешное положение, некстати примешивая грех к благочестию.

Вот в каком святом расположении духа вышел я из Сен-Лазара. Впрочем, оно не было дурным во всех отношениях, ибо я принял твердое решение нерушимо исполнять все обязанности, налагаемые моим саном, и творить столько же добра для спасения других, сколь много зла могу причинить самому себе.

Архиепископ Парижский, самый слабодушный на свете человек, был, как это часто случается, и самым тщеславным. Он всегда уступал почетное место любому королевскому сановнику, но в своем собственном доме отказывал в учтивости знатным людям, которые имели в нем нужду. Я избрал образ действий совершенно противоположный. Я оказывал почет всем, кто посещал мой дом, провожал гостей до кареты и таким способом снискал в глазах многих репутацию человека учтивого, а в глазах некоторых — даже смиренного. Не выставляя этого напоказ, я избегал появляться в местах официальных рядом с особами слишком высокого звания, пока не утвердился совершенно в этой своей репутации, а когда посчитал ее упроченной, воспользовался заключением одного брачного контракта, чтобы оспорить у герцога де Гиза право подписать его первым. Еще прежде этого я внимательно изучил сам и поручил своим людям изучить мои права, неоспоримые в пределах моей епархии. Первенство мое подтверждено было решением Совета

Третья часть

В Пьомбино я пробыл не более четырех часов; отобедав, я тотчас пустился в путь во Флоренцию. В трех или четырех лье от Вольтерры меня встретил некий синьор Аннибале (запамятовал его фамилию); камергер Великого герцога, которого губернатор Порто-Ферраре уведомил о моем прибытии, он послан был своим господином учтиво приветствовать меня и просить некоторое время побыть в карантине, прежде чем следовать далее в глубь страны.

Герцог, слегка повздоривший с генуэзцами, опасался, как бы они под предлогом того, что в Тоскане объявились люди с испанского побережья, могущие завезти холеру, не прервали торговых сношений с Флоренцией. Упомянутый синьор Аннибале сопроводил меня под «Гостеприимный кров» — так назывался дом, построенный неподалеку от Вольтерры, на месте той самой битвы, в которой был убит Каталина

1

. Когда-то дом принадлежал великому Лоренцо Медичи, но потом, через брачные связи, перешел к семье Корсини. Я прожил в нем девять дней, и все это время слуги герцога старались предупредить малейшие мои желания. Аббат Шарье, который при первом известии о моем прибытии в Порто-Ферраре, примчался во Флоренцию на почтовых, явился в мое убежище, а следом за ним с каретами герцога приехал бальи де Гонди

2

и увез меня на ночлег в Камольяне, величественный и прекрасный дворец, принадлежащий его близкому родственнику, маркизу Николини. На другое утро я чем свет выехал оттуда, чтобы к вечеру прибыть в Амброзиану — охотничий замок, где уже несколько дней пребывал Великий герцог. Он оказал мне честь, выехав мне навстречу до Эмполи, премилого городка в одном лье от Амброзианы, и первыми его словами, обращенными ко мне после первых учтивых приветствий, были сожаления о том, что я не нашел в нынешней Испании испанцев времен Карла Пятого. Великий герцог проводил меня в отведенные мне в Амброзиане покои и там усадил меня в кресло, стоящее выше его собственного

3

; я тотчас спросил его, не находит ли он, что я хорошо играю комедию. Он не сразу уловил мою мысль. Но, поняв смысл моих слов, означавших, что я отнюдь не забываюсь, и, согласившись сесть выше него, по крайней мере в должной мере оценил его

Я провел с ним в Амброзиане три дня; на второй день он явился ко мне в большом волнении. «Я принес вам письмо герцога д'Аркоса, вице-короля Неаполя, — сказал он. — Из него вы увидите, что творится в Неаполитанском королевстве». В письме сообщалось, что в Неаполе высадился де Гиз, произошла кровавая битва у Торре дель Греко, но вице-король надеется, что французам не удастся продвинуться дальше — во всяком случае, такую надежду сулят ему военные. «А так как, — писал вице-король, — io non soi soldato (сам я не солдат

Из Амброзианы я отправился во Флоренцию, где провел два дня в обществе кардинала Джанкарло Медичи и брата его, князя Леопольдо, впоследствии также ставшего кардиналом. Они одолжили мне крытые носилки Великого герцога, на которых меня доставили в Сиену, где меня ждал ее губернатор князь Маттео. Трудно было бы пожелать лучшего приема, нежели тот, что оказала мне семья Медичи, воистину отмеченная печатью «великолепия», — титул этот недаром носили некоторые ее члены, но достойны его они все. Я продолжал свой путь в носилках, принадлежавших братьям Медичи, и в сопровождении их слуг; в тот год в Италии лили проливные дожди, и ночью я едва не утонул возле деревушки Понте-Чентино в потоке воды, куда мулы, испугавшиеся раскатов грома, сбросили мои носилки. Жизнь моя, без сомнения, подверглась в этот миг большой опасности.

Когда мне оставалось всего полдня пути до Рима, аббат Руссо, который в Нанте держал веревку, помогая мне бежать, а потом в свой черед весьма отважно и успешно бежал из крепости, — этот самый аббат Руссо встретил меня, чтобы сообщить мне, что французская партия в Риме

ПРИЛОЖЕНИЯ

Ю.Б. ВИППЕР

«Мемуары» кардинала де Реца

Жан Франсуа Поль де Гонди, впоследствии кардинал де Рец, жил с 1613 по 1679 г. Его предки по отцовской линии были итальянцами и занимались коммерцией во Флоренции. Во Францию переехал прадед будущего автора знаменитых «Мемуаров». Стремительная же карьера рода де Гонди началась со следующего поколения и была обусловлена прежде всего покровительством Екатерины Медичи, жены короля Генриха II, флорентийки по происхождению. Дед мемуариста, Альбер де Гонди, окончил жизненный путь увенчанный титулами герцога де Реца (по принадлежащему ему владению), маршала и пэра Франции. Младший брат Альбера, Пьер де Гонди, избрав церковное поприще, в 1568 г. стал епископом Парижским, а в 1587 г. возведен в сан кардинала. Он положил начало той традиции, когда младшие сыновья в роду Гонди последовательно выдвигались в ряды крупных церковных сановников, пустив прочные корни в парижской епархии. Дядя будущего фрондера и мемуариста, Жан Франсуа де Гонди, первым из них удостоился сана архиепископа столицы Франции. Характеристика его взаимоотношений с племянником, да и его облика в целом — облика удалившегося от дел эпикурейца, равнодушного к своим обязанностям духовного пастыря, строптивого и капризного, нередко возникает на страницах «Мемуаров».

Жан Франсуа Поль, будучи младшим ребенком мужского пола в семье, согласно традиции и непреклонному решению отца, должен был во что бы то ни стало со временем принять постриг и вступить на стезю священнослужителя. Воля отца вызывала у Жана Франсуа Поля отчаянное сопротивление. Он мечтал о совершенно ином, сугубо светском предначертании, о воинской и политической славе. По натуре он был честолюбцем и бунтарем с сильно развитыми авантюристическими и гедонистическими наклонностями. Однако, чем бы он ни занимался, он все делал с блеском. Его исключительная одаренность, помноженная на привилегии, даруемые аристократическим происхождением, дала о себе знать и на насильно навязанном ему церковном поприще. Он выделялся среди учащихся Клермонского коллежа и одержал победу, несмотря на сопротивление влиятельных недоброжелателей, в конкурсе, принесшем ему

К этому времени внутренний облик, а в значительной мере, и общественные взгляды Поля де Гонди успели сложиться. Стремясь прослыть безупречным служителем Церкви, нося сутану и епитрахиль, он испытывает ненасытную жажду чувственных наслаждений и приключений: заводит один за другим романы со светскими дамами, а зачастую отдает дань нескольким увлечениям сразу, сражается на дуэлях. Рано созревают в его душе, окрыленной идеалами рыцарской доблести, чести, мечтами о подвигах и внутренней свободе, семена враждебности к абсолютизму, подчиняющему все и вся интересам государственной власти. Характерно, что толчком к столкновению Гонди с кардиналом Ришельё был порыв рыцарственного служения даме — желание отомстить за оскорбление, нанесенное всесильным министром возлюбленной аббата, представительнице старинного знатного рода Анне де Роган, принцессе де Гемене.

Видимо, тогда же, как это доказано современными историками литературы, в 1639 г., а не в возрасте восемнадцати — девятнадцати лет, как это утверждает сам Рец в «Мемуарах», он написал свое сочинение «Заговор графа Джанлуиджи деи Фиески», опубликованное лишь в 1665 г. Сюжет этот был весьма популярен в XVI и начале XVII в. Его обрабатывали многие итальянские и французские историки и литераторы. Непосредственным источником для будущего мемуариста послужила, очевидно, книга Агостино Маскарди «Заговор графа деи Фиески», изданная в 1629 г. в Венеции. Однако идейный пафос первой работы де Гонди, далекой от бесстрастного исторического исследования, совершенно самостоятелен по своей направленности. Если Маскарди осуждает политическую деятельность Фиески, то французский автор воспевает своего героя-бунтовщика. Его труд — апология блестящего аристократа, решившегося на политический переворот во имя низвержения жестокого тирана, душителя свободы. Заключительная часть сочинения содержит скрупулезный анализ тактических ошибок, допущенных Фиески в его борьбе и предопределивших его поражение. Одновременно это сочинение и своеобразный

Это недоверие с годами обострялось еще одним обстоятельством. По мере углубления общественного кризиса в стране молодой аббат, а затем коадъютор архиепископа Парижского начал все активнее использовать свой сан для далеко идущих политических целей. С одной стороны, де Гонди нередко придавал своим церковным проповедям, пользовавшимся большой популярностью, недвусмысленно выраженную политическую окраску, раздражавшую двор и прежде всего находившихся в ту пору у кормила власти королеву Анну Австрийскую и первого министра кардинала Мазарини. В то же время сан коадъютора, а также широкая раздача пожертвований и милостыни позволяли де Гонди завоевывать доверие и симпатии простых горожан Парижа. Тонкий психолог, проницательный политический деятель, де Гонди прекрасно понимал, — в отличие от подавляющего большинства своих современников, — какую важную, хотя и сложную, требующую особой осмотрительности роль сможет сыграть и уже играет в развертывающихся бурях гражданской войны народная масса.

Ю. Б. ВИППЕР

Первое русское издание «Мемуаров» кардинала де Реца

«Мемуары» Реца — одна из вершин французской прозы XVII столетия. Однако, как это ни удивительно, до настоящего издания на русском языке появился лишь один перевод этого замечательного во всех отношениях произведения, да и то почти двести лет тому назад, и к тому же не в Петербурге или Москве, а в Калуге. Полное наименование первого тома этого издания, выпущенного в свет в 1794 г., таково: «Записки кардинала де Ретца, содержащие в себе наидостопамятнейшие происшествия во Франции в продолжение первых лет царствования Людовика XIV. Часть I, переведенная с французского языка Никанором Облеуховым. В Калуге, с Указного дозволения 1794 года». Все издание разбито на 5 частей (в рукописном оригинале «Мемуаров», впервые опубликованном в 1837 г., текст разбит на три части). Каждая часть составляет один том in 8°. Общий объем сочинения, издание которого было завершено в 1796 г., — 1738 страниц (в конце последнего тома пагинация дефектная). Вся следующая за титульным листом страница содержит с полиграфическим мастерством выполненное посвящение «Его сиятельству графу Платону Александровичу Зубову» с подробнейшим перечислением всех званий и титулов последнего из могущественных фаворитов-временщиков Екатерины II и всех отечественных и иностранных орденов, кавалером которых он являлся. Наконец, третью страницу занимает текст посвящения переводчиком Никанором Облеуховым «Сиятельнейшему графу» П. А. Зубову. Текст этого обращения, при всей его исполненной нижайшей почтительности стереотипности, создает все же впечатление, что высокопоставленный адресат лично знал или самого Н. Облеухова, или, по крайней мере, кого-то из его родственников.

Описываемое издание вызывает, естественно, целый ряд недоуменных вопросов. Почему оно появилось в Калуге? Почему «Мемуары» одного из главных зачинщиков Фронды, бунтаря, воспроизводящего события гражданской междоусобицы — следствия острого кризиса, охватившего абсолютную монархию во Франции в середине XVII столетия, увидели свет в России именно в начале 90-х годов XVIII в.? Что из себя представляет

На первый вопрос ответить не слишком сложно. Решение этой задачи облегчает наличие статьи, напечатанной в «Калужских губернских ведомостях» в 1848 г. (№ 34 — 38). Она озаглавлена «О литературной деятельности в Калуге» и подписана инициалами Е. К. Автор не без чувства ностальгии вспоминает времена, когда Калуга была заметным издательским центром. Сам он очерчивает этот период одиннадцатью годами — с 1793 по 1804 г. Однако, по существу, речь идет о значительно более узком отрезке времени. Все издания, которые Е. К. перечисляет и аннотирует в своей статье, относятся к 1793 — 1796 гг. Затем, к концу 1790-х. годов, как отмечает сам же критик, выпуск в свет отдельных книг прекращается, интерес к чтению в Калуге падает, и можно упомянуть лишь о кратковременном, относящемся к 1804 г. выходу в свет четырех книг периодического издания «Урания». Его редактором был учитель калужской гимназии Григорий Зельницкий, имевший звание доктора философии и преподававший, как указано в статье, «естественную историю, технологию» и прочие сходные предметы

Используемая нами статья из «Калужских губернских ведомостей» представляет собой в первую очередь, конечно, историко-культурологический очерк, проникнутый стремлением восстановить несколько достопримечательных, но, увы, принадлежащих безвозвратно ушедшему прошлому страниц из истории родного города. Однако у нее есть и другой своеобразный аспект. Это одновременно в некотором роде и каталог, призванный привлечь внимание к некогда изданным, но, видимо, все еще оставшимся не распроданными и ставшими как бы библиографической редкостью книгам. Отсюда и особый отбор анализируемых книг, и сжатые характеристики их тематики, содержания и жанровых особенностей — типа аннотаций, и описание их формата, качества шрифтов, особенностей украшающих виньеток и т. д. Известно, что распространению изданий, увидевших свет в Калуге в 90-е годы XVIII столетия, способствовал знаменитый книготорговец и библиограф А. Ф. Смирдин. По словам автора статьи в «Калужских губернских ведомостях», он скупил около 1836 г. по одному экземпляру каждого из этих изданий, и после организованной им лотереи они распространились по России, свидетельствуя, как не без оттенка элегической грусти замечает Е. К., «что некогда и в Калуге существовала самобытная литература»

Это издание и поставлено автором статьи на первое место. Оно рассматривается прежде всего и более подробно, чем какое-либо другое; однако в весьма специфическом ракурсе — лишь с точки зрения качества перевода. Автор совершенно не касается его содержания (и, видимо, не случайно). Он понимает значение этого издания и поэтому уделяет ему особое внимание, но, как. явствует из контекста статьи, внутренне не одобряет его. «Мемуары» Реца, как неизменно отмечалось исследователями, — книга, приобретавшая особую злободневность в периоды общественных потрясений и переломов. Таковым был и 1848 год. Однако автор статьи «О литературной деятельности в Калуге» был пылким поборником самодержавия и прочности церковных устоев. В

Ю.Я. ЯХНИНА

Послесловие переводчика

«Стиль — это человек» — эти слова Бюффона стали расхожей формулой. И тем не менее трудно удержаться, чтобы не «применить ее», как говорили в старину, к кардиналу де Рецу. Многоликий Протей — образованный, умный и остроумный, честолюбивый и сластолюбивый, демагог и авантюрист, храбрый и изворотливый, щедрый и лукавый, великодушный и мстительный, — он весь отразился не только в том, что он написал в своих «Мемуарах», но и в том, как он их написал.

Между тем для XVII в. эта, назовем ее, «стилевая откровенность» — явление незаурядное. XVII век как бы носил маску приличия — тех строгих жанровых норм, которые позволяют угадать под маской подлинное лицо автора, но которые не позволяют это лицо открыть или, точнее, позволяют явить его лишь таким, каким этого требует жанр, даже когда речь идет о мемуарах

1

.

Смешав в одном произведении признаки многих жанров, Рец свое лицо открыл. Другое дело, что он постарался это лицо подгримировать: он хочет понравиться очередной даме, на сей раз не возлюбленной, не соратнице по политической интриге, но другу, давней приятельнице, мнением которой, как нравственным, так и литературным, он дорожит. По ее просьбе он воскрешает прошлое, адресуя ей повествование о своей жизни. Но жизнь Реца так тесно переплетена с событиями его времени, что, описывая ее, мемуарист описывает целую эпоху. Рассказ его пристрастен — ведь Рец действующее лицо этих событий. Его «Мемуары» иногда иронически называли «романом», подчеркивая недостоверность многих интерпретаций автора. Но книга эта и читается как роман, захватывающий читателя и в то же время изобилующий такими бесценными подробностями, характеристиками современников, анализом (пусть необъективным) совершавшегося на виду и за кулисами, что она и по сей день остается незаменимым источником для всех, кто изучает XVII век или просто им

[693]

интересуется. «Мемуарами» Реца зачитывались разные эпохи. Не забудем, что А. Дюма почерпнул у Реца немало своих сюжетов. А покойный Н. Я. Эйдельман говорил мне, что «Мемуары» Реца были настольной книгой Павла I.

По мнению некоторых исследователей, в процессе написания «Мемуаров» адресат их менялся (это не доказано) и потому неуловимо менялся характер обращения автора к собеседнице. Так или иначе, на всем протяжении «Мемуаров» неизменно одно: Рец, бывший действующим лицом Фронды, одним из главных ее актеров (он очень любит сравнение жизни с театральными подмостками, но об этом ниже), не просто воскрешает события прошлого. Он выступает теперь и в роли режиссера, аранжируя происходящее, выстраивая мизансцены, комментируя режиссерскими экспликациями поступки своих персонажей. А в тех случаях, когда он вынужден признать, что его грандиозные замыслы, хитроумные планы или мелкие интриги потерпели крушение, он увлекает читателя фантастической картиной того, что могло бы быть, если бы... если бы не подвело малодушие Месьё, если бы не был корыстолюбив герцог Буйонский, если бы мадемуазель де Шеврёз из ревности не сорвала попытку Поля де Гонди завести роман с королевой и т. д. Недаром Реца называли «историком возможного»

Рец не одержал победы над своими политическими противниками. Наоборот. Изгнанный, лишенный архиепископства Парижского, обремененный долгами, он доживал свои дни в уединении, в своем имении Коммерси. Там он и писал свои мемуары. И однако, Г. Пикон был вправе сказать: «В этой книге о поражении все говорит о победе»

Примечания

Отсутствие достоверных сведений позволяло некоторым исследователям считать «Мемуары» плодом многолетнего труда — начало работы относили к 1662 — 1665 годам, когда Рец обосновался в имении Коммерси в Лотарингии. Опираясь на анализ самого текста (каких исторических деятелей уже умерших или еще живых кардинал упоминает, какими титулами величает), Андре Бертьер в своей докторской диссертации

1

доказал, что воспоминания были созданы в Коммерси за полтора года, в 1675 — 1677 годах (с перерывом на поездку в Рим на конклав в 1676 г.). По свидетельству секретаря Реца — Ги Жоли, его хозяин задумал и даже якобы начал писать историю своей жизни во время заключения в Венсеннском замке в 1652 — 1654 годах. Известно, что он любил рассказывать отдельные эпизоды своей жизни, но лишь после неудачной попытки уйти от мира, сложить кардинальский сан и затвориться в аббатстве Сен-Мийель (Сен-Мишель) как простой монах-бенедиктинец (папа римский не принял его отречения от сана), он уступил настояниям своих друзей и принялся за мемуары. Возможно, подтолкнуло его к этому и появление ряда мемуаров о Фронде, в том числе его врага герцога Франсуа де Ларошфуко. История жизни осталась незаконченной — отчасти из-за прогрессировавшей близорукости, отчасти из-за того, что наиболее значительные события уже были описаны, а за ними следовал период унизительных скитаний.

Хранившаяся в монастыре Сен-Мийель рукопись «Мемуаров» в XIX веке попала в Америку, а ныне хранится в парижской Национальной библиотеке. Большая часть написана самим кардиналом, отдельные отрывки (около 90 страниц) — монахами под его диктовку. Из рукописи вырваны первые 258 страниц (около 4 — 5 печатных листов), еще несколько — в середине и в конце. Плохо сохранившаяся третья часть восстанавливается по копиям. Девять небольших фрагментов из начала попали в первые издания — аутентичность их в настоящее время не оспаривается, но источник остается по-прежнему неизвестен. Гипотеза А. Бертьера, что рукопись начиналась с переработанного варианта «Заговора графа Джанлуиджи деи Фиески», который после смерти Реца был передан книгоиздателю Барбену (напечатан в 1682 г.) по ошибке, вместе с первыми страницами мемуаров, вызвала возражения Марии Терезы Хипп: опытный издатель Барбен должен был распознать, какая ценность попала ему в руки.

Впервые «Мемуары» были опубликованы в 1717 году

Комментарии

1