Страх любви

де Ренье Анри

Романы о любви, о первой страсти, что вспыхивает в человеке подобно пламени. Но любовь — чувство особенное, и пути ее разнообразны. Поэтому, хотя сюжетно романы и похожи между собой, в каждом из них столько нюансов и оттенков, столько пленительного очарования, что они способны доставить истинное эстетическое наслаждение современному читателю.

«Страх любви» не принадлежит к числу наиболее прославленных и широко известных романов Анри де Ренье, каковы, например, «Живое прошлое», «Дважды любимая» или «По прихоти короля» («Le Bon Plaisir»). Тем не менее это одно из самых законченных и в своем роде совершенных произведений великого французского рассказчика-поэта.

Если для Ренье вообще характерно рассмотрение психологических проблем и переживаний в их чистом виде, не затемненном вторжением внешних обстоятельств, случайных и пестрых, то в «Страхе любви» прием этот доведен до своего крайнего предела. Именно тут мы даже не находим широкого изображения той «внутренней» обстановки или психической среды — картин версальского двора, старинного поместья или уголка светского Парижа, — какое мы встречаем хотя бы в названных вещах его. Единственным сколько-нибудь видным фоном происшествий является столь любимая автором Венеция, однако и она взята здесь не со стороны своей живописной реальности или как внутренний фактор действия, но, пользуясь выражением самого Ренье, — лишь как «эмблема», как незримая и тайная сила не столько соучаствующая, сколько сочувствующая, сердечной трагедии любящих, происходящей, по существу, «ни в какую эпоху» и «ни в какой точке земного шара». И это полное освобождение от бытовой или исторической оболочки сообщает психологической теме и разработке ее особенную четкость, значительность и как бы воздушную прозрачность. Иными словами, поэт окончательно торжествует над романистом.

В «Страхе любви» с большой полнотой выражены как общее мироощущение Ренье, так и основные мотивы его творчества: жестокость и сладость жизни, жуткая стихийность и упоение страсти, меланхолия и тончайшая нежность, словом, весь характерный для Ренье «оптимистический пессимизм» с его привычной палитрой образов и красок. Но будучи внутренне разнообразно связан со всеми другими повестями Ренье, «Страх любви» (1907) с двумя из них, хронологически ему довольно близкими, соединяется особенно ясными нитями. Одна из них протягивается назад, к «Живому прошлому» (1905), где впервые проведена Ренье со всей силою идея фатума, нависшего над трагическими любовниками и звучащего в голосах прошлого. Другая ведет вперед, к «Первой страсти» (1913), тема которой — юная, счастливая и гибельная, отнимающая всю жизнь страсть — в основе своей совпадает с темой «Страха любви».

Часть первая

I

В вестибюле гостиницы г-н Руасси посмотрел на себя в высокое зеркало, которое отражало всю его фигуру. Оно явило ему образ мужчины крепкого сложения, широкоплечего, с полным лицом и седеющей бородкой. Взгляд г-на Руасси оторвался от его изображения и упал на кожаный портсигар, который он вынул из кармана. Привычным движением большого пальца он ощупал сигары, лежавшие рядком; выбрал одну из них и, слегка сдавив, хрустнул ею, поднося ее к ноздрям.

С табачным ароматом смешивался еле приметный запах камфары: г-н Руасси сделал гримасу. Его платье пахло шкафом. В самом деле, живя почти безвыездно в деревне, г-н Руасси довольно редко прибегал к сюртуку и к цилиндру и только через большие промежутки времени возобновлял эти части своего туалета. Особенно смущала его шляпа: ей, по крайней мере, было два года. Это было заметно по ее слишком приподнятым полям и узкой ленте. У г-на Руасси промелькнуло движение досады. А меж тем нельзя же идти на похороны в котелке и цветном пиджаке.

Вдруг мысль о смерти — хотя дело и касалось смерти другого человека — омрачила его. Вид у него был усталый, несмотря на то, что ночь он провел довольно-таки сносно, после шести часов езды в вагоне от своего имения Онэ, в департаменте Эн, до Парижа, куда он прибыл накануне вечером. Разумеется, он не жалел, что ему пришлось выехать. Письмо молодого Марселя Ренодье, сообщавшее о смерти отца, Поля Ренодье, трогало своею простотой и краткостью. Бедный малый в горе вспомнил о старом друге своей семьи. Г-ну Руасси льстило, что люди полагались на его чувствительность и ценили те утешения, которые он в подобном случае мог принести.

Бывают обстоятельства, когда невозможно отказываться, и г-ну Руасси хотелось отдать Ренодье этот последний долг. Поль Ренодье и он знали друг друга с незапамятных времен. С тех пор, как он жил в Онэ круглый год, их встречи сделались реже, но смерть оживляет воспоминания, и он решился на поездку. К тому же он поступал благоразумно, действуя таким образом. Движение отвлекло его от волнения. Дома вечер прошел бы чересчур мрачно. Разумеется, в пути мысли его были не радостны, но все же, невзирая ни на что, парижанину, каковым был он, доставляло удовольствие приехать в Париж вечером, в суматохе большого города. Он любил прибытие на вокзал среди блеска электрических фонарей, возню с багажом, запах извозчичьей кареты, переезд по городу, устройство в гостинице — в гостинице Риволи, против Тюильри, где он всегда останавливался, когда какое-либо дело вынуждало его покинуть Онэ, откуда он иногда привозил с собой и дочь, Жюльетту, когда ей надо было повидать шляпницу или портниху.

Жюльетта, впрочем, первая советовала ему ехать. Марсель Ренодье и она в детстве играли вместе. Девочка с косой, в коротком платьице и тоненький нежный мальчик встречались в Тюильри и в саду Пале-Рояля…

II

В галереях Пале-Рояля начинали зажигаться огни, когда г-н Руасси вышел из магазина кожаных изделий, куда зашел купить дочери подарок. Он выбрал портмоне, так как Жюльетта как раз потеряла свое несколько дней тому назад. Г-н Руасси, опуская в карман покупку, поднял глаза. Человек с помощью длинной палки зажигал газовые фонари, висевшие под каждой аркой, и в каждом фонаре заставлял вспыхивать золотой огонек.

В саду сумрачные аллеи были пустынны. В грабиновых аллеях женщина устанавливала в ряд соломенные стулья, которые она сдавала за плату. Цветники за решетками расстилали зелень газонов, которая резко отделялась от темного чернозема клумб. Белые статуи, расположенные симметрично, высились на своих цоколях. Резкий ветер морщил воду в бассейне, где еле слышно журчал приспущенный фонтан. От всего веяло грустью, свойственной местам, из которых уходит жизнь. Только что продавец кожаных изделий сетовал перед ним. Он говорил, что лавки закрываются одна за другой, что покупатели редки, что торговля замирает, что то место гулянья, некогда блиставшее и столь посещаемое публикой, стало теперь в самом центре Парижа заброшенным уголком провинции.

Г-н Руасси смутно думал об этих вещах с сигарой во рту, которую он хотел докурить раньше, чем зайти к Марселю Ренодье, на улице Валуа. Окна квартиры Ренодье выходили в дворцовый сад. В то время, как г-н Руасси смотрел, есть ли в окнах свет, позади него раздались шаги; г-н Руасси обернулся. Господин, завидев его, сделал движение тростью. Кто бы это был? Прыгающая походка, развевавшийся галстук, шляпа набок, вид актерский и в то же время элегантный, квадратное лицо с закрученными кверху усами, монокль под нервной бровью…

— Ну, что же, господин Руасси, — произнес голос, слегка в нос, — вы меня не узнаете?

Мужчина уронил монокль на широкой черной ленте. Затем продолжал резким голосом:

III

Дни, последовавшие за кончиною отца, были полны скорби для Марселя. Горе его слилось с безграничным утомлением. Началось оно в тот послеполуденный час, когда, идя за гробом Поля Ренодье, он поднимался в гору по многолюдным улицам, ведущим к кладбищу Пер-Лашез. С тех пор ему казалось, что он не перестает взбираться без конца по этой зловещей дороге. Он ощущал во всех членах тяжесть и разбитость. Обессилев, он сидел дома, погруженный в какую-то мрачную сонливость. Порою в эти дни изнеможения Марсель покидал свой уголок перед камином, где он грезил, охваченный внезапным беспокойством и неясным страхом, и подходил к окну. Оно выходило в сад Пале-Рояля. Он простирал наискось свой прямоугольник, окаймленный равными галереями, временами то грязный, то сухой, то пустынный, то оживленный игравшими детьми. Струя фонтана била над бассейном прямо вверх, среди брызг, или же изгибалась под ветром. Марсель, с минуту созерцал этот привычный пейзаж.

Он был ему слишком знаком. Он не помнил времени, когда бы он жил в другом месте, чем на улице Валуа. Он играл в этом саду… Позже он проходил через него по нескольку раз в день. Он знал его во всех видах: знал его одинокую зимнюю печаль, его зябкое весеннее очарование, его летнюю пыль, его осеннюю сырость, его воскресные дни, когда в нем гремела военная музыка. В галереях он знал каждый магазин. Он видел, как они приходили в упадок, один за другим, как они переходили от роскоши к плохой дешевке. Рестораны закрылись по очереди. Выставки фруктов и первых овощей, перед которыми он некогда так часто останавливался, любуясь персиками на мохе или ананасами среди листьев, опустели. В этой обстановке своей отроческой печали и юношеских волнений он испытал первую тревогу за здоровье отца, здесь он плакал, когда врач сообщил ему, что г-н Ренодье поражен неизлечимой болезнью, против которой наука признает себя бессильной.

Все это вставало в его памяти, когда он отодвигал занавеску узкого окна. Потом он возвращался к своему креслу и снова погружался в грезы, которые внезапно прерывались вспышками страдания. Смутное вначале, оно становилось все отчетливее, все яснее и сводилось неизменно к мысли, что отец его умер, и к уверенности, что никто и ничто не могут сделать так, чтобы этого не было. Только это его и занимало, только это и представлялось ему действительным, окончательным, вечным: отец умер. Об этом же говорили и письма, которые ему изредка приносила старая Эрнестина. Поль Ренодье скончался. Какое значение имели чувства — искренние или притворные, — которые могло внушить другим это событие? Это событие имело смысл, имело значение лишь для него, Марселя, для него одного. И он снова погружался в горе, прислушиваясь к тому, как скребли по цинковой кровле лапки голубей, прилетевших из сада и ворковавших слабо и глухо за закрытым окном…

Более недели провел он в изнеможении и в одиночестве. Он не хотел никого видеть и приказал говорить посетителям, что он болен. Фремо, придя на другой день после похорон, настоял на том, чтобы его впустили, но более он не показывался. Прошла еще неделя, и однажды утром Марсель получил письмо из Италии. Фремо сообщил ему, что он находится в Виченце

Вместе с той же почтой ему подали номер «Французского Биографа». То было периодическое издание, которое обычно присылали г-ну Ренодье. Марсель разорвал бандероль и раскрыл книгу. Буквы прыгали у него перед глазами. Но мало-помалу они делались устойчивее. Марсель дивился тому, что умеет еще читать, и тому, что люди пишут. Он бегло просмотрел несколько листков; в начале одной страницы он прочел имя Поля Ренодье.

IV

С тех пор как скончался Поль Ренодье, Сириль Бютелэ не показывался на улице Валуа. Желал ли он дать понять этим отчуждением, что он, знаменитый художник, богатый и избалованный, не хочет поддерживать отношений с молодым человеком, от которого он не ждет никакого удовольствия и никакой выгоды? Чувство это — из тех, которые можно нередко встретить, так как оно является естественным следствием эгоизма. Если Бютелэ относился всегда дружески к г-ну Ренодье, то это потому, что он находил удовольствие в беседе с ним; но чего он мог ожидать от юноши, застенчивого и молчаливого? Марсель понимал эту разницу и мирился с тем, что им не интересуются. А между тем ему было бы приятно послушать об отце от кого-нибудь другого, кроме старой Эрнестины. Поэтому он отважился пойти сам к нему, решив, что если визит этот покажется докучливым, сделать его кратким и более не возобновлять.

Так думал он, переходя площадь Карусель. Дойдя до набережной левого берега, он замедлил шаги. В былое время он часто приходил сюда смотреть, перебирая книги на стойках, как течет река. Иногда он приносил отцу какой-нибудь том, истрепанный и запыленный. Это воспоминание омрачило его. Он быстро отошел от ящиков с книгами и направился по улице Бак.

Бютелэ занимал там, в доме 117-bis небольшой и низенький особняк, расположенный в конце длинного сводчатого коридора. У двери, выкрашенной в ярко-синий цвет, блестела медная ручка. Он позвонил. Появилась служанка. Это была худощавая особа, бледная, с прекрасными волосами, закрученными в пышные узлы. Он прошел за ней в прихожую; сделав ему реверанс и улыбнувшись своими белыми зубами, она указала ему лестницу, которая вела в мастерскую. Марсель постучал. Бютелэ крикнул, чтобы он вошел, между тем как до его слуха донесся заглушенный смех молоденькой служанки, которая следила за ним снизу, поправляя один из узлов своей прически. Он стоял в нерешительности, когда увидел Бютелэ, показавшегося на пороге с палитрой в руке. Позади художника, в глубине комнаты, на фоне протянутой драпировки выделялось тело нагой молодой женщины. Завидя Марселя, женщина убежала и спряталась за колеблющейся тканью… Марсель в затруднении не знал, что ему делать; голос Бютелэ успокоил его:

— Как, черт возьми, это вы, дорогой Марсель? Я думал, что это Беттина. Но вы мне совсем не мешаете. Я кончил свою дневную работу и рад вас видеть… Да нет же, нет, вы пришли вполне кстати… Вас направила сюда проказница Беттина, не так ли? Это не беда. Я писал этюд нагого тела. Мило, не правда ли?

Он указал на мольберт, где стоял подрамок. На холсте Марсель узнал только что виденное мельком тело, воспроизведенное с его красками и формой, но преображенное таинственным очарованием, очарованием столь своеобразным, что оно являлось как бы подписью мастера.

V

Солнечный луч, упавший на комод, медленно передвигался. От него темный лак старинного пузатого комода становился прозрачным, как черепаха, и оживлялась красноватая позолота китайских фигурок, корчивших странные гримасы. От мандарина с гибкой косой подвижный луч перешел на воина, потрясающего кривой саблей, заблестел на спине черепахи, потом осветил дерево с узловатыми ветвями и загнутую кверху крышу пагоды.

Марсель Ренодье полузакрытыми, заспанными глазами наблюдал передвижение солнечного луча, как вдруг комната наполнилась ярким светом. Полуприкрытый ставень только что был открыт снаружи концом длинной жерди, которой мелкими сухими ударами постукивали по стеклу, между тем как снизу доносились взрывы смеха.

Марсель Ренодье откинул одеяло. Жердь появилась снова, с легкой соломенной корзинкой на ее вилообразном конце, и одновременно веселый голос назвал его по имени:

— Марсель, Марсель!

Он поспешно набросил пиджак.