Философия и гуманитарные науки

де Сантис Пабло

Старинное университетское здание превращается в театр убийств, в котором все люди – только куклы, направляемые таинственным кукловодом.

Смерть следует за смертью – и каждая из них как-то связана с поисками исчезнувшего литературного наследия эксцентричного гения…

Часть первая

Критика

Предисловие

От старого здания факультета теперь остались лишь руины с охранником у входа. Все книги вывезли в картонных коробках и пластиковых пакетах и разместили в подвале центральной библиотеки, где они ожидают, когда их разберут и составят каталог. Никто не знает, сколько их, этих книг, уже безвозвратно потеряно или предано забвению.

Время от времени кто-то отважный забирается в руины здания, чтобы обследовать коридоры и лестницы, забитые строительным мусором. Подняться на верхние этажи можно, взобравшись по канатам, подвешенным в шахтах лифтов. На момент катастрофы в здании еще работали кафедры античной философии, нейролингвистики, древних языков, аргентинской литературы и еще два или три отделения, но я не помню, какие именно: зато голова у меня забита ненужными воспоминаниями.

Я не раз заходил в здание после катастрофы – искал бумаги, с которых, собственно, и началась вся эта история. Но сегодня я здесь с другой целью: я решил написать рассказ. И работу над ним я могу начать только на этих руинах. Прибыв на место, я получил, как и все посетители, пропуск (совершенно ненужный, так как в здании нет никого, кому можно было бы его предъявить), защитную маску (считается, что книжная пыль опасна для здоровья) и фонарик, потому что в здании нет электричества и многие помещения лишены и естественного освещения.

Я расписался во входной книге, пересек вестибюль и свернул в коридор. Проходя по коридору, я говорил себе: «Здесь никого нет, я один», – но тут вдруг послышался шум. Среди этих колонн, стен, завалов утерянных книг, документов; бухгалтерских ведомостей и курсовых работ, написанных студентами за последние восемь десятилетий, поселились призраки.

Я поднялся на второй этаж по остаткам центральной лестницы. Поскольку входы на третий этаж были все перекрыты, я продолжил свой путь вдоль стены из выцветших папок с бумагами и мешков со строительным мусором. Мусор был свален в кучи причудливой формы. Здесь никто специально не убирался – здание было заброшено и реставрации не подлежало, хотя разрушать его полностью тоже не собирались, по крайней мере в ближайшее время, но развешанные повсюду объявления, цветные ленты и черные мешки придавали руинам хотя бы какой-то рациональный вид.

Кафедра

Я начал работать на факультете ровно через неделю после своего дня рождения, когда мне исполнилось тридцать. Филиал факультета располагался в заброшенном здании в Бахо.

[1]

Окруженное банками и обменными пунктами, а также барами, куда обычно заходили чиновники, здание казалось еще более бедным и пустынным – по контрасту с роскошью соседних строений. Здесь проходили занятия музыкой (имелся концертный зал с роялем и ударной установкой) и семинары восточных языков. Студенты заходили сюда так редко, что здание напоминало факультет невидимок. Как-то раз деканат провел анкетирование, результаты, которого, к моему явному огорчению, подтвердили наши самые худшие опасения о духовном упадке молодежи: семьдесят процентов студентов даже не подозревали о существовании этого здания.

По мнению моей матушки, я получил университетский диплом значительно позже, чем следовало. И вот в тридцать лет с заветными корочками в руках я как-то сразу почувствовал, что моя молодость уже закончилась, и теперь меня ждет неумолимая зрелость с ее непременными требованиями жениться и устроиться на работу. С детских лет я подрабатывал то на фабрике, то в столярной мастерской, то на стройке и, таким образом, избегал необходимости проявиться на так называемом рынке труда.

Я не испытывал материальных трудностей; я жил вместе с матерью в скромном, но удобном доме, который мы содержали за счет ее преподавательской пенсии и ренты, полученной от какой-то недвижимости, оставленной нам отцом. Но я хотел, чтобы у меня был свой дом, а для этого мне надо было найти работу. Я попросил помощи у матери, не раскрывая полностью своих планов.

Тут я должен назвать полное имя моей матери: профессор Эстела Коралес де Миро, автор «Учебника испанского языка третьей ступени» и «Настольной книги учащегося». В бытность свою директором колледжа она отличалась строгой бескомпромиссностью, я даже помню ночные налеты недовольных учеников, которые бросали камни нам в окна. Но ничто не могло заставить ее свернуть с пути, который она для себя избрала. Так что, когда она пообещала найти мне работу на факультете, я знал, что она сдержит слово.

Моя матушка много лет проработала в министерстве образования и обзавелась многочисленными связями. Среди ее друзей был профессор Эмилиано Конде, заведующий кафедрой аргентинской литературы и член Академии гуманитарных наук. Матушка позвонила ему, и в одно прекрасное апрельское утро он назначил мне встречу на кафедре.

Склеп

В течение нескольких следующих дней я даже и не притрагивался к своей работе об Энчо Такчи – занимался реставрацией книг с верхних полок. Почти все они были покрыты пятнами краски и штукатурки. Я просушил мокрые книги и отделил наиболее пострадавшие. Купил клей и картон, принес из дома матерчатые салфетки и попытался переплести книжки заново. Получалось не очень красиво, но книги хотя бы не распадались.

На следующий день после падения потолка водопроводчик все же пришел, чтобы отремонтировать прорванную трубу. Он пообещал заштукатурить потолок, но больше не появился. Я был вынужден сам выносить весь мусор, который вставил водопроводчик, так как уборщицы у нас не было. Я как раз занимался уборкой, когда приехал доктор Конде.

Я узнал его сразу, потому что мать показывала мне фотографию, где они вместе снялись у здания министерства. Конде был высоким седым стариком, носил массивные очки, и прожитые годы никак не сказались на его фигуре, которая оставалась по-юношески стройной. Мать мне рассказывала, что Конде окончил консерваторию и с юных лет играл в оркестре театра Колумба. Однако он принял участие в знаменитом «восстании скрипачей» против главного дирижера оркестра Казимира Проппа, которое закончилось массовым увольнением «бунтовщиков», так что в течение полугода театр Колумба держал своеобразный рекорд: был единственным в мире оперным театром без скрипок в оркестре. И хотя Эмилиано Конде всегда божился, что не имел ничего общего с этим бунтом, он уже больше не смог вернуться в классическую музыку. Его товарищи как-то устроились кто куда: кто-то преподавал музыку, кто-то стал исполнителем танго, – он же занялся литературной критикой и стал самым молодым членом Академии гуманитарных наук.

– Всякий раз, когда я появляюсь, происходит какое-нибудь несчастье. В последний раз – крыса, сегодня – обвал.

Он протянул мне руку.

Кайманы

Вскоре мне удалось разобраться с хаотичной системой библиотеки, и я уже без труда находил книги, которые мне заказывали студенты. Очень редко когда приходило больше двух человек за вечер. Я отдавал им книги, они занимались своей работой, и я сам мог читать или писать без помех. В общем, никто никому не мешал. Однако не все посетители были такими тихими.

Как-то раз появилась Гранадос и спросила номер журнала «Летопись академии» пятилетней давности. Я взял с нижней полки запыленный том, где хранилась подборка разных журналов. Все они были посвящены Омеро Брокке, и автором всех публикаций был сам Эмилиано Конде. Краткая биография доктора Конде изобиловала подробностями личного свойства – его любимое вино, привычка читать в кресле у зажженного камина, увлечение мятным ликером, – все это делалось, ясно, с тем, чтобы читатель нашел как можно больше сходства между автором и объектом его исследования.

– Вы уже познакомились с Конде? – как бы мимоходом спросила Гранадос, снова переходя на «вы».

– Да.

– И какое он произвел на вас впечатление?

Тысяча версий

В понедельник, когда я пришел на работу, входная дверь была не заперта. В первой комнате никого не было, но дверь в Берлогу тоже была открыта. Я ни капельки не сомневался, что застану там профессора Гранадос, ломающую замок Склепа. Я ворвался туда, как вихрь. Профессор Конде подскочил на своем стуле.

– Как вы меня напугали, молодой человек. Я не слышал, как вы вошли.

Он дремал, положив голову на широкий стол, за которым обычно сидели студенты, допущенные в Берлогу.

– Нам нужно поговорить о работе. Но сперва я бы выпил чашечку кофе.

Я взял две чашки, единственные, которые были у нас на кафедре, и пошел на кухню. Там я встретился с секретарем кафедры прикладной философии, которая готовила себе цветочный чай. Я заметил, что ее голова и плечи были присыпаны белой пылью – раскрошенной штукатуркой.

Часть вторая

Фантастика

Лифт

Hа факультете было три лифта. Тот, который в глубине, не работал уже много лет. Его отключили в результате различных поломок электрического и механического характера. Он часто останавливался между этажами, так что пассажирам приходилось кричать – звать на помощь. (Кнопка вызова диспетчера в лифте была, но никто никогда не отзывался.) Поскольку многие из сотрудников факультета страдали ярко выраженной клаустрофобией, лифт отключили вообще. Он совершил свое последнее путешествие с конечной остановкой в подвале, где и остался стоять в грудах строительного мусора.

В течение многих лет на него бросали окурки, фантики от конфет и бумажные шарики. Ничто не нарушало его спокойствия, за исключением последней попытки вернуть его к жизни, которая завершилась падением человеческого тела на крышу кабины. Потом были похороны, в среду, во второй половине дня. Здание оставалось пустынным из-за забастовки, грозившей стать бесконечной; о последствиях этой забастовки я еще скажу позже. Никто не слышал ни крика Сельвы Гранадос, упавшей с четвертого этажа, ни грохота от удара ее тела о крышу лифта.

В пятницу по окончании презентации «Замен» одна из давнишних приятельниц Конде потеряла профессора из виду из-за суматохи на выходе и поднялась на четвертый этаж в поисках кафедры аргентинской литературы. Она не нашла кафедру» потому что Конде распорядился снять и почистить бронзовую табличку, и она прошла мимо нужной двери. Но в любом случае профессора на кафедре не было. Женщина остановилась в ожидании лифта, не зная, что он не работает. Когда она заглянула в шахту, она увидела тело, лежавшее посреди бумаг и пустых жестяных банок.

Она не испугалась. То есть она испугалась, но гораздо страшнее было другое: здание как будто вымерло. Женщина спустилась на первый этаж и встретила там курьера, который ей не поверил, но, уступая ее настойчивости, все-таки заглянул в шахту. В это время в зале, где проходила презентация, уже никого не было, а Конде в компании избранных сидел за аперитивом в соседнем баре. Желая избавиться от нежелательных гостей (к их числу относился и я), которые собирались устроить в его честь банкет (лично я этого не хотел), Конде заявил, что отправляется домой. А узкий круг «приближенных» был оповещен заранее.

Мне бы очень хотелось пересказать мнение женщины, которая обнаружила тело, и привести заключение судебного медэксперта, а также другие документальные материалы, – но я их не видел. И с женщиной не общался. Обо всем этом я узнал из рассказа Гаспара Трехо, который использовал свой кредит доверия, а иногда и право на вымысел, взамен официальных бумаг.

Последнее стихотворение

В воскресенье вечером я зашел в зал, где покоилось тело Гранадос. Я испытывал смутное беспокойство; я рылся в памяти в поисках хотя бы одного приятного воспоминания о покойной и остановился на эпизоде, когда она подарила мне свою книгу стихов. В зале было немноголюдно, присутствовали большей частью прибывшие издалека родственники. Я так и не понял, зачем я туда пришел. Я уже был готов уйти, когда какой-то усатый мужчина остановил меня и спросил, кто я. Я объяснил ему вкратце, кто я такой, и, вопреки своим убеждениям, попытался сказать о профессоре Сельве Гранадос несколько теплых слов.

– Я ее брат, – сказал мужчина. – Мы с ней не виделись уже три года, но мы всегда были очень привязаны друг к другу. Иногда она мне писала.

– И чего писала?

– Рассказывала о своих неприятелях.

– Она кого-нибудь выделяла особо?

Спуск

Итак, во вторник я снова увиделся с нашим университетским детективом. Он пришел в восемь вечера, когда все студенты уже разошлись. Кажется, он наконец излечился от своей простуды; он сообщил мне, что уже два дня у него не было никаких симптомов, и это его беспокоит, поскольку он вечно ходит простуженный, и считает эту простуду признаком хорошего здоровья. Нам надо было дождаться, чтобы здание полностью опустело, и все это время, пока мы ждали, мы, словно два пенсионера, проговорили о болезнях.

– А если мы вдруг напоремся на ночного сторожа?

– Не беспокойтесь. Если мы на него напоремся, я покажу ему бумаги с моими полномочиями.

Когда в коридорах и в аудиториях воцарилась тишина, мы вышли с кафедры. Я оделся в поношенный комбинезон, которым пользовался мой отец, когда налаживал какое-нибудь оборудование на своем фарфоровом заводе. Я также надел старые теннисные туфли и матерчатые перчатки. Мы прошли по темному коридору и спустились на первый этаж. Трехо просунул руку в металлическую решетку, отодвинул щеколду и открыл дверь. Я не без трепета заглянул в темный колодец. Хотя до крыши лифта оставалось чуть более двух метров, шахта показалась мне бездной. Трехо протянул мне руку, помогая спуститься.

– У вас и вправду легкая работа. Вы играете в Шерлока Холмса, но толкаете в яму доктора Ватсона.

Запись

Мы прослушали пленку. Разговор продолжался несколько минут, а дальше шли фрагменты лекций о Брокке. Несколько лет назад Ирина Стерне работала секретарем кафедры аргентинской литературы, то есть на том самом месте, где сейчас работаю я. Тон профессора Гранадос был похож на тон офицеров Советской Армии – героев американских фильмов времен «холодной войны».

– Над какими же текстами работал Конде? – спросил я, хотя уже знал ответ. – Ведь он столько лет получал субсидии, читал лекции, публиковал эссе и ездил на конгрессы за границу. Ведь за этим должно было что-то стоять.

– Ничего, – сказал Трехо. – Он писал свои критические статьи на пустом месте. Он все придумал. И он убил Сельву Гранадос, чтобы больше никто не узнал об обмане.

На следующий день Трехо сделал на всякий случай две копии кассеты. Для верности. Оригинал он положил на хранение в одну из витрин своего музея. В музее уже набралось много экспонатов: журнал «Утерянные бумаги», эссе Конде, одна из версий «Замен», обложка недавно изданного рассказа, кораблик в бутылке, фотокопия стихотворения «Лифт». Я с грустью смотрел на эти предметы, которые все говорили о смерти. Была среда; Грог ждал меня в новом баре, который мы выбрали для наших встреч и который я назвал кондитерской «Грусть».

Разочарование

Я шел по улице, в центре, и вдруг увидел вдалеке Грога. Я ускорил шаги, чтобы догнать его; мне не терпелось скорее узнать, выяснил ли он или нет, что делал Конде в Доме «Спиноза». Прежде чем Грог пропал из виду, скрывшись в подъезде какого-то административного здания, я успел обратить внимание на его темный костюм и чемоданчик в руках. Почему-то это меня встревожило. Не задумываясь, я последовал за ним, но теперь я искал правду уже не о Конде, а о самом Гроге. Он вошел в лифт и посмотрел на часы, а потом дверцы закрыли. Я наблюдал по светящимся огонькам, где остановится лифт. Грог вышел на восьмом этаже. Я сел в другой лифт и тоже поднялся на восьмой этаж.

Там было четыре двери: адвокатская контора, компьютерная фирма, туристическое агентство и бухгалтерия. Я принялся заглядывать во все двери, пытаясь вспомнить настоящее имя Грога. В компьютерной фирме меня спросили:

– У вас назначена встреча с лиценциатом Грогенштайном?

Я сказал, что он – мой старый друг и что я не хотел бы ему мешать в рабочее время.

– Он заканчивает в пять, – сказал мне секретарь.