«Короткий Змей»

дю Бушерон Бернар

Стало известно, что христиане Новой Фулы, что на крайнем севере мира, пребывают в опасности. Более пятидесяти лет от них нет никаких новостей, и это вызывает сильные опасения за их жизнь и веру. Поэтому аббат Монтанус, чрезвычайный посланник кардинала-архиепископа города Нидароса, спешно пускается в путь на «Коротком Змее» – судне, специально построенном для плавания во льдах…

«Короткий Змей», первый роман Бернара дю Бушерона (р. 1928), сразу же принес своему автору заслуженную славу и Гран-при Французской Академии.

1

Он не пал ниц.

Не облобызал перстень.

Ошеломленный величием миссии, он безмолвно принял письма с предписаниями от Кардинала-Архиепископа.

Итак:

2

Судно, согласно требованиям Вашего Высокопреосвященства, построенное в Киркезунде, под прикрытием острова Витсё, было спущено на воду в день Рогаций, после таяния снегов, под народное ликование. Святой Мамерт,

[20]

вдохновитель молитвенных обрядов, предназначенных для полевых работ, не мог и мечтать об условиях более подходящих, дабы просить Бога распространить Его благоволение на пытки и морские труды. В тот же день судно было крещено. Первоначально я подумывал дать ему имя святого по календарю, но потом решил этого не делать по двум причинам: во-первых, то оказался не святой, а святая, и предприятие, финансированное Вашим Преосвященством, не могло быть безнаказанно отдано под покровительство женщины; во-вторых, то был день Святой Пруденции;

[21]

хотя достоинство сие необходимо мореходу, но все-таки в меньшей степени, чем отвага и мужество, которые, взамен того, чтобы побуждать его возвращаться в порт при первой же буре, должны, паче осмотрительность перехлестнет через край, возвращать моряку хладнокровие. Я выбрал для судна имя

«Ormen Körte»,

«Короткий Змей», в память короля Олафа Триггвасона,

[22]

принесшего Христа в наш край и погибшего в Ан-Миле, на борту своего корабля «Длинный Змей», в морской битве, которую он героически проиграл. Хотя Ваше Высокопреосвященство осведомлены о сих делах куда лучше меня, мне представилось полезным обосновать свой выбор: имени христианской святой я предпочел имя, подсказанное крестившимся язычником.

Я поднял паруса с дерзостью наших отцов и согласуясь с простыми словами Вашего Высокопреосвященства, коего достигло эхо столетий: из Киркезунда, под прикрытием острова Витсё, откуда мы вышли в Троицын День, я взял курс строго на запад, так, что Полярная виднелась над горизонтом на высоте ста двадцати четырех диаметров Луны или четырех вытянутых ладоней от большого пальца идо мизинца. Когда мы оставили позади себя Исландию, от коей виднелось всего лишь плечо под капюшоном туманов, и первые суровые испытания морем уже были позади, ужасная буря, пришедшая с юга, неотвратимо свернула нас с курса. Люди из гребной команды, к которым Капитан, боцман и я лично вынуждены были приложить тяжелую руку, вычерпывали воду без еды, питья и отдыха в продолжение четырех дней и четырех ночей. Обшивка из шкур, натянутых на подпалубные балки, на которую низвергались горы воды, была бессильна против ярости моря, раздиравшего ее мало-помалу в лохмотья. Да простит Ваше Преосвященство этих несчастных из команды: борьба со стихиями доставляла им столь сильные неудобства, что за отсутствием моего предупреждения они бы рассудили, что у них нет времени препоручить свои души Богу. Сиречь основное их телесное занятие заставило их ожесточиться против черпаков; и Вашему Высокопреосвященству решать, заслуживает ли проклятия такое неблагочестие, что упустило из виду последние цели, или оно простительно из-за следования первой цели, состоявшей в том, чтобы обезопасить земное присутствие Его будущего Гардарского епископа. Последовал период штиля, доселе неведомого в прибрежных водах Исландии. Далекий от духовных занятий, я принялся скупо рассчитывать провизию и распределять воду посредством арифметического деления; языки гребцов распухли, а зады покрылись фурункулами. Сидя на собственных испражнениях, слишком слабые, чтобы справлять нужду за борт, они без отдыха налегали на весла; судно провоняло нечистотами, как средиземноморская галера. Наши достижения в попытках отдалиться от Полярной и заставить ее понизиться над горизонтом были столь мизерными, а страдания гребцов столь огромными, что последние принялись роптать. Мы с Капитаном подумывали вздернуть кого-нибудь на рее; но помимо того что я не был уверен в своем праве устанавливать такой порядок, я рассудил, что жизнь каждого остается необходимой для спасения всех. Я принял меры предосторожности, поместил их оружие в большой сундук, который служил мне ложем и командным креслом, и запер на замки и цепи. Я им напомнил, что, являясь слугой Божиим на земле, я трижды являюсь им на борту: посредством рукоположения, сделавшего меня священником, посредством требований Вашего Высокопреосвященства и, наконец, потому что я единственный постиг искусство навигации; что без меня или против меня они не смогут ни достичь цели, ни вернуться в порт; что если они не могут любить меня из благорасположения, им придется сделать это по необходимости. После чего я велел боцману выдать каждому по кружке пива, сдобренного водкой, и приказал вычистить судно самым тщательным образом и никогда впредь не ходить под себя; они христианнейше повиновались. Но Ваше Высокопреосвященство увидит, что сие было лишь началом выпавших нам испытаний. Новая буря отбросила нас так далеко на север, что мы повстречали ледяные острова; потом, с течением времени, все новые причины мешали нам идти на юг, мы достигли безграничной ледяной равнины, шли вдоль нее и радовались что не разбились вдребезги о ее край, пока не очутились у нее в плену. В августе пошел снег. Мы шли узким коридором свободных вод в океане льда, пытаясь смещаться на юг или на запад, но мне показалось, что мы беспрестанно крутимся вокруг того же ледяного острова и возвращаемся к исходной точке в постоянно сужающемся фарватере. У гребцов выпали зубы, кожа сходила лоскутьями; к мукам голода и жажды прибавились муки холода. Лишь страх не позволял им роптать; лишь высота моей миссии не позволяла мне сжалиться над ними и над самим собой. Капитан и боцман, с детства закаленные морскими мерзостями, гордые, несмотря на свое жалкое состояние, величием предприятия, неспособны были произнести ничего, кроме слов повиновения, обращенных вверх, и команд, обращенных вниз. Тем временем вокруг корабля уже не оставалось воды, достаточной для движения весел. Мы в некотором смысле коснулись тверди посреди океана. Помимо грядущего опустошения запасов мы мучились перспективой увидеть судно, раздавленным льдом. Во время первых ночей без движения мы приняли меры предосторожности, посвятив необходимое количество парусины и носильных вещей на то, чтобы прикрыть судно таким образом, что снег нас не погреб, но служил нам укрытием, однако спать нам не удавалось из-за угрожающего грохота глыб льда, наталкивавшихся друг на друга. Я рассчитывал на податливость судна, собранного с помощью веревок, как делали наши предки, а не сбитого с силой клиньями и гвоздями, на его способность прогнуться под этим сжатием. Вскоре мне пришлось убедиться, что стыки зияют, соединявшие их канаты и ремни разорваны и судно вскоре будет раздавлено – хрупкая раковина, в коей мы были всего только мягким внутренним тельцем. Опасность становилась угрожающей, мы все собрались глубокой ночью, под снегом и в темноте, чтобы вырвать судно из льдов и вытащить его на поверхность. Никогда еще со времен Страстей Христовых столь ничтожной кучке людей не приходилось прилагать столь мучительных усилий. Однако эти испытания были ничем по сравнению с теми, что пришли им на смену, и паче богохульство наблюдалось, оно бы простилось смеха ради, когда бы милосердию не нашлось места. После двух дней и двух ночей трудов нам удалось вывести судно из тюрьмы и, срубив мачты, опрокинуть его на лед, так что получилось подобие дома. Паруса, сундуки, одежда, всевозможные предметы, прикрепленные к верху корабля, стали его низом и образовали что-то вроде стены между перевернутым корпусом и поверхностью льда. Чтобы противостоять ветру, мы привязали все эти вещи, пробивая во льду глубокие сквозные дыры и протягивая в них канаты и ремни. Само судно тоже было привязано крепкими канатами, проходящими через киль от одного борта к другому. Сие обустройство, о коем должен я отчитаться Вашему Высокопреосвященству, исходит от сметливого ума Капитана и боцмана, лучших людей после Св. Иосифа, коему, однако, не были ведомы все опасности льда. Невзирая на их отъявленное неблагочестие, Ваше Высокопреосвященство поймет, что оба были вдохновлены Святым Духом.

Я видел, как близятся наши земные концы вместе с этим последним бочонком селедки. Капитан и боцман попробовали ловить рыбу в проруби, как это делают в озерах нашей страны. Лед был уже слишком толстым; да и, по правде говоря, так далеко от берега – если не сказать, в открытом море, – что можно поймать через прорубь? В то время как смерть приближалась, оба они выбрались на лед, с пустыми утробами, в надежде (которую я не поощрял) встретить дичь. Они слыхали, что белые медведи заходят далеко на припай. Они исчезли однажды утром под падающим снегом, не обратив внимания, что их следы быстро затираются, и они не смогут нас найти, если буря или туман скроют нас от их взгляда. Люди из гребной команды, мечась между жалостью и голодом, на коленях молили их не отдаляться и всей душой желали, чтобы они не вняли мольбам. Только инструкции Вашего Высокопреосвященства и необходимость сохранить главного в этой экспедиции не позволили мне пойти с ними. Вскоре после их ухода, пока я пытался заменить провизию молитвами, а поскольку облатки были украдены и съедены, я больше не мог служить мессу, один из людей отрезал себе руку, чтобы ее пожрать. Он сказал нам с плачем, что, отмороженная, она все равно ни на что не годится. Ибо к нашим страданиям прибавился мороз; суровость наших зим и ужас наших ледников были, в сравнении, мягкостью италийских садов. К мукам голода и холода стало прибавляться тленное зловоние, источаемое обмороженными конечностями, описание коего не может быть поверено пергаменту из чувства достоинства. Несмотря на истощение, я обрел в предписаниях Вашего Высокопреосвященства силу, позволившую мне упражнять тело и сохранить его тем самым в целости. Увы, многим из команды такого мужества не хватило, и мне пришлось неоднократно заниматься ампутацией, орудуя топором и зашивая раны суровыми нитками. Стенания несчастных исторгли из моего сердца ту крупицу живого чувства, которая в нем еще оставалась. Я запретил им вести себя подобно их товарищу и поедать зараженную плоть, которую я от них отсекал. Один ответил мне, что у него не пост, и пожрал собственные пальцы ног. Сострадание помешало мне наказать это богохульство. Люди из гребной команды были слишком слабы, чтобы думать о мятеже, и мне не составляло труда сдерживать их нетерпение подкованным сапогом моей власти. Глядя на звезды, я обнаружил, что льды, в плену у которых мы оказались, движутся к югу, и мы вместе с ними, а ориентация корабля относительно небесного свода изменилась. Ваше Высокопреосвященство не поверит – а это меж тем чистая правда, – что мы перемещались к югу, оборачиваясь вокруг своей оси, подобно стрелкам больших часов с кафедрального собора в Нидаросе. По истечении дней, когда страдания людей не поддавались описанию, боцман возвратился; без Капитана. Я заподозрил, что лютая нужда подтолкнула его к преступлению жертвоприношения для отвратительной обедни, на коей он поглощал плоть другого человека. Он поклялся мне на коленях, что всего лишь повиновался Капитану в приказании вернуться к нашему убежищу, тогда как Капитан в одиночестве продолжил путь свой в поисках дичи. Боцман уверил меня, что он не ел и не спал в продолжение четырех дней, и я поверил ему. Я счел за чудо, что он сумел отыскать путь к судну: он же полагал, будто отдалился от него не больше, чем на четыре мили. Он ориентировался по приметным ледяным конструкциям, форму коих снег затушевал не до конца и кои запечатлелись в его памяти из-за их сходства с контурами церквей или гор его родной долины. Чудо заключалось даже в том, что он нашел нас без помощи чуда. Он плакал от признательности, когда я дал ему кусочек прогорклого сала, сбереженный в тайной кладовой. Капитан появился наутро, едва живой от голода и холода; за ремешки, пропущенные за плечами, он волок тушу медвежонка. Этот медвежонок предвещал другого, вместе с матерью убитого и брошенного в двух днях и двух ночах ходьбы; это было нашим спасением, и никогда никакая облатка, да извинит Ваше Высокопреосвященство сие земное чревоугодие, не бывала поглощена с подобным рвением. Я распределил добычу неравным образом, давая куски покрупнее и получше людям, наиболее подходящим, чтобы отправиться за остальным провиантом: Капитану, боцману и двум гребцам, кои, по виду их, представлялись самыми далекими от смерти и коих пощадил мороз. Они набросились на сырое мясо с урчаньем диких зверей, погружая лица, как рыла, в свернувшуюся кровь. Несмотря на лишения, что заставила меня испытать моя миссия, я впервые понял тогда, в какие бездны способна низвергнуть нужда тех, кого Бог сотворил по образу Своему, и я обрел из этого, да не возгневается Ваше Высокопреосвященство, некое сочувствие к порокам бедняков. Моих заслуг было не много в том, что я не стал есть это мясо, к коему испытывал отвращение, сошедшее за самопожертвование. Наблюдения Капитана привели его к выводу, что льды, захватившие нас в плен, дрейфуют вдоль берега, и что можно рассчитывать найти другую дичь или, быть может, выйти на сушу, пусть земля в этих местах и окажется негостеприимнее льда. Он собрал отряд, снабженный луками и копьями, чтобы забрать медведей, которых он оставил на месте, и предпринять новую охоту. Я благословил их поход с такой сосредоточенностью, как если бы речь шла об отпущении грехов, ими не совершенных. Я проникся безбожной идеей, что наше спасение меньше зависит от Господа Нашего, нежели от ловкости этих людей. Они возвратились через четыре дня, волоча за собой куски замороженного медведя и тушу морского льва. Как христиане могут поедать такую мерзость, превосходило мое понимание, но голод прояснил дело. Под шкурой этих животных расположен слой сала, которое мы научились жечь, пропитывая им фитили, сделанные из обрывков снастей. Мороз пробудил в нас такую жадность до жира, что нам пришлось выбирать между желанием проглотить это сало и извлечь из него тепло. Вдохновению от божественного света мы радостно предпочли бы воспоминание о языках пламени на Троицу, в день нашего отплытия. Меж тем, несмотря на недостаток еды, это спасло нас от верной смерти. Те из нас, чьи внутренности бунтовали против сырого мяса и отказывались принимать то, к чему понуждал голод, теперь могли есть вареное и горячее. Ваше Высокопреосвященство едва ли поверит, что некоторые доходили до того, что пожирали блевотину своих товарищей. С этой практикой покончило пламя, на котором мы готовили свое гнусное жаркое. Благодаря убогой сей охоте мы провели месяцы, обманывая наш голод и ни разу его не удовлетворив, а благодаря двум денно и нощно горевшим лампам, о коих мы радели не хуже, чем весталки, мы держались на краю жизни, одолеваемые морозом, коего с излишком хватало, чтобы мучиться без передыха, но недоставало, чтобы умереть. Пар от нашего дыхания замерзал под перевернутым корпусом «Короткого Змея», так что вскоре тот покрылся слоем инея, зачерненного копотью. В день Святого Реверьена