Гримпоу и перстень тамплиера

Абалос Рафаэль

Орден тамплиеров уничтожен. Рыцарей ордена преследуют по всей Европе, принуждают отречься от своих убеждений и выдать мистические тайны тамплиеров. Какой из секретов ордена хотят вызнать любой ценой? Как ни странно, эту тайну предстоит разгадать бедному сироте из северной Франции, юному послушнику Гримпоу, который снял с тела замерзшего в глухих лесах неизвестного рыцаря таинственный амулет.

 

Часть I

Аббатство Бринкдум

 

Труп на снегу

Из-за тумана он не мог ничего разглядеть дальше собственных ног на снежном покрове, устилавшем горы. Поэтому Гримпоу и не заметил трупа, пока не споткнулся о него и не упал ничком на землю. Только тогда, заметив роковую находку, он с ужасом посмотрел на лицо спокойно лежавшего, будто дремлющего покойника. Движимый страхом, Гримпоу тут же вскочил и со всех ног побежал к хижине, выпуская пар изо рта, как олень, преследуемый стаей голодных волков.

— Зачем так ломиться? — спросил Дурлиб, открыв дверь, в которую Гримпоу колотил как сумасшедший.

— Тут… неподалеку… труп какого-то мужчины! — выдохнул Гримпоу дрожащим голосом, указывая на заснеженный еловый лес, расстилавшийся у него за спиной.

Дурлиб побледнел.

— Ты уверен? — настороженно спросил он.

Гримпоу лишь кивнул в знак подтверждения и принялся сбрасывать на пенек кроликов, не сумевших увернуться от его стрел у ледяных водопадов долины.

— Подожди минутку, я схожу за мечом, — сказал Дурлиб.

Он вошел в хижину, взял свою меховую накидку и прицепил к поясу длинный меч, который всегда вешал у дверей.

— Пойдем, Гримпоу, отведи меня туда, где ты нашел этого человека.

И оба они отправились на поиски трупа неизвестного рыцаря, призраками растворяясь в тумане.

Гримпоу шел быстро, держа в левой руке лук с полным колчаном стрел за спиной, готовый в любую минуту пустить оружие в дело. Стук сердца отдавался в груд и барабанной дробью, взгляд был устремлен на оставшиеся после его пробежки до хижины следы на снегу. Те были отчетливыми и глубокими, так что ошибиться было невозможно. Требовалось лишь придерживаться той же дороги через овраги и бурелом, и труп будто все еще пребывающего во сне человека, лежавшего на снегу, снова должен быть оказаться перед глазами.

— Вон он! — вскрикнул Гримпоу, различив силуэт человеческого тела, наполовину засыпанного снегом.

Дурлиб остановился рядом.

— Стой здесь и не приближайся, пока я не разрешу, — велел он.

Труп лежал на боку, устремив взгляд в облачное небо: казалось, последним его желанием перед тем, как встретить смерть, было проститься со звездами. На вид мертвецу было лет шестьдесят, а судя по одежде и плащу из плотного сукна за спиной, не приходилось сомневаться в его благородном происхождении. Дурлиб не торопясь подошел, встал на колени перед погибшим рыцарем и закрыл ему глаза. Кожа покойного имела синеватый оттенок, с длинных волос, седых бровей и бороды свисали крошечные ледяные сталактиты, а на иссохших губах, казалось, вырисовывалось подобие улыбки.

— Он умер от холода, — сказал Дурлиб, внимательно осмотрев тело. — Я не вижу ни одной раны, вряд ли его убили. Скорее всего, он отстал от кавалькады и заблудился вчера ночью среди тумана. Холод проник в вены и остудил его кровь. Несмотря на свою несчастную смерть, думаю, он умирал тихо, — добавил вор.

И в этот миг Дурлиб обратил внимание на левую руку покойника: она была плотно сжата в кулак, как будто он держал в ней некую ценную вещь, с которой не пожелал расстаться даже в последние минуты жизни. Дурлиб взял окоченевшую руку и стал разжимать палец за пальцем, пока не показался отшлифованный круглый камень размером с миндальный орех. Он был странного цвета, который так просто не определить, и, казалось, менял оттенки, когда его вертели в руках.

— Что там такое? — спросил Гримпоу, сгорая от любопытства.

— Иди сюда, — сказал Дурлиб.

Когда Гримпоу подошел и начал всматриваться в лицо покойника, ему снова почудилось, что тот похож на спящего человека. «Возможно, смерть — всего лишь вечный безмятежный сон», — подумал юноша. Но тут он заметил камешек в руке у Дурлиба и спросил:

— Что это?

— Может быть, этот камень служил бедняге амулетом, и он взял его в руку незадолго до смерти, понимая, что пришло время отдать Богу душу, — сказал Дурлиб, бросив Гримпоу камешек. — Возьми себе. Теперь с этим камнем связана твоя судьба, — загадочно добавил он.

Гримпоу поймал камень на лету и, несмотря на ледяной горный воздух, почувствовал тепло, исходящее от куска скалы.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он в замешательстве.

Гримпоу в первый раз слышал, чтобы приятель говорил столь таинственно.

— Мне кажется, что, если это амулет, он защитит тебя от злых духов и принесет удачу, — ровным тоном ответил Дурлиб.

— У меня уже есть амулет, — сказал Гримпоу, распахнув камзол и снимая с шеи маленький льняной мешочек, в котором хранились листья розмарина. Этот талисман на него надела мать еще в детстве.

— Ну, теперь у тебя два амулета, и не бывать сглазу и порче, способным причинить тебе вред, а вот судя по заледеневшему лицу этого человека, холод таит угрозу. Этому бедолаге, похоже, его амулет не сильно помог.

Гримпоу вспомнил, как мать частенько говорила ему что он родился в одно время с XIV веком и, судя по тому что пророчила полная луна, озарившая небо в ночь его рождения, будущее, должно быть, уготовило ему удачу и всевозможные блага, в которых ей самой было отказано превратной судьбой. Он провел кончиками пальцев по гладкой поверхности камня: неужели предсказания матери начинают сбываться? Однако что-то внутри него опасалось грядущих событий, о которых он едва ли мог догадываться, но от которых на душе становилось тяжело. Он подумал, что беспокойство вызвано необычной находкой: у него до сих пор стояло перед глазами бездыханное тело. Впрочем, несмотря на юный возраст Гримпоу, это был далеко не первый труп, который ему довелось увидеть. В разгар мора смерть в комарке Ульпенс бывала частой гостьей. Гримпоу видел трупы мужчин и женщин, стариков и детей, сваленные у ворот кладбища в огромную кучу, издалека походившую на темную бесформенную массу.

Тут изумленный голос Дурлиба прервал размышления Гримпоу.

— Посмотри на это чудо! — воскликнул приятель, не скрывая своей радости.

Дурлиб скинул с себя меховой плащ, расстелил на снегу и высыпал на него содержимое кожаной сумки, которую обнаружил под трупом.

Под бледными лучами солнца, пробивающимися сквозь туман, засверкали два кинжала разных размеров, с рукоятями слоновой кости, украшенными сапфирами и рубинами. Из той же сумки высыпались серебряные монеты, драгоценности, запечатанное письмо и золотая печать в резной шкатулке вроде тех, какие в свое время использовали короли и прочие знатные люди, чтобы заверить подлинность какого-либо документа или послания.

— Ты ведь не оставишь эти богатства себе, правда? — взволнованно спросил Гримпоу.

Никогда прежде ему не доводилось видеть таких сокровищ.

Дурлиб недоверчиво посмотрел на него.

— Что ты такое говоришь? Мы же разбойники и воры, ты забыл?

— Да, но мы не станем обворовывать мертвеца! — настаивал Гримпоу, сам удивляясь свой смелости.

— Пойдем-ка отсюда, приятель! За всю мою жалкую жизнь беглеца и разбойника мне никогда не попадались в руки такие ценности, а ты просипи» оставить их здесь? Да ты сошел с ума! — разозлился Дурлиб.

Гримпоу нервно вертел в руке камень, пытаясь найти доводы, способные переубедить Дурлиба.

— Мы даже не знаем, кто такой этот мертвец, откуда он и как очутился в здешних горах. Может, кто-нибудь знает, что он проезжал здесь, и скоро его начнут искать.

— Это вред ли, ночью шел снег, и все следы замело, — попытался успокоить приятеля Дурлиб.

— А лошадь? — настаивал Гримпоу.

— Если у него и была лошадь, о ней позаботятся волки.

— Волки не смогут сожрать поводья и седло, и, если кто-нибудь найдет их, нас обвинят в убийстве и казнят, — стоял на своем Гримпоу, сам себе удивляясь: никогда раньше ему не удавалось изъясняться с такой четкостью.

— Об этом я не подумал, — согласился Дурлиб, почесывая затылок. — Будет лучше, если мы сначала спрячем сокровища, а потом вернемся и похороним тело до того, как стемнеет. У истинных христиан принято предавать тело земле, а не оставлять на съедение хищникам. Благодаря этим сокровищам мы станем богачами, душа мертвеца упокоится с миром, а наши души очистятся от всех грехов. — И Дурлиб перекрестился, словно проповедник.

— Надо известить настоятеля Бринкдума, — сухо произнес Гримпоу.

Дурлиб не сумел скрыть удивление.

— Настоятеля? Этот настоятель — самый настоящий вор, каких не видывал свет с начала своего существования! Я почти уверен, что, прознав об этих богатствах, он тут же все заберет в плату за бесконечные молитвы и панихиды по душе усопшего.

— Он мог бы выяснить, кто этот человек, и похоронить его в монастыре, как подобает истинному рыцарю, — настаивал Гримпоу, не желавший обворовывать мертвеца.

— Не сомневайся, что он не забудет взять щедрое вознаграждение за свои труды со столь знатного покойника, — сказал Дурлиб с ухмылкой.

— Это уже не наше дело, — отрезал Гримпоу.

Дурлиб долго молчал, и Гримпоу решил, что тот наконец сдался, но не тут-то было.

— И все-таки интересно, кто мог отправиться в путешествие по этим горам, да еще с такими сокровищами? — проговорил Дурлиб.

— А ты как думаешь? — ответил Гримпоу вопросом на вопрос.

— Возможно, он из тех крестоносцев, что возвращались с богатствами неверных из Святой Земли, или паломник, желавший искупить грехи в одной из здешних святынь. Быть может, это низверженный король, бежавший прочь из своих далеких владений с тем, что уместилось в его сумке, а может, простой разбойник, как и мы; переодевшись в одежды знатного господина, он пытался скрыться от преследования. Как бы там ни было, ясно то, что он не из наших краев. Я никогда не видел таких красивых кинжалов, с рукоятками из слоновой кости и лезвием такой стали. — В голосе Дурлиба сквозила неуверенность.

— Видно, он хотел передать кому-то послание, — сказал Гримпоу, указывая на письмо.

Дурлиб взял конверт в руки и осмотрел со всех сторон. Потом достал золотую печать из шкатулки и сравнил с той, что была на конверте. Печать представляла собой круг в виде змеи, кусающей себя за хвост. Непонятные знаки окружали змею.

— На письме та же печать, — заявил он, сравнив рисунки. — Возможно, если мы откроем послание, то узнаем что-нибудь об этом господине.

Дурлиб посмотрел на приятеля, будто надеясь встретить в его взгляде согласие вскрыть письмо и узнать его содержимое, но беда была в том, что никто из них не умел читать. Именно тогда Гримпоу начал ощущать некую непонятную силу, исходившую от камня, который он вертел в руке, словно детскую игрушку.

— Открывай! — сказал он решительно.

Дурлиб аккуратно вскрыл письмо маленьким ножиком. По его лицу Гримпоу сделал вывод, что тот ничего не понял.

— Черт знает что такое! Что еще за знаки? — проговорил Дурлиб вполголоса.

— Дай сюда! — сказал Гримпоу.

Он окинул взглядом письмо, и тут же в его голове промелькнул смысл послания, словно для него эта цепочка символов не представляла никакой загадки.

— «На небе есть свет и тьма. Аидор Бильбикум. Страсбург», — без запинки прочитал Гримпоу, сам не понимая, каким образом ему в голову пришли именно эти фразы, а не какие-то другие.

Дурлиб взглянул на него с недоверием.

— Откуда тебе знать, что там написано?

— Сам не пойму, — сказал Гримпоу. — Я читаю это послание, не зная языка, будто произношу слово «птица» или любое другое, не имея понятия, как оно пишется. Думаю, мой новый амулет помог понять смысл этого загадочного послания.

Гримпоу чувствовал, что камешек словно плавится в его руке, врастая в кожу. Ему казалось, что необъяснимым образом мир великих познаний неожиданно распахнулся перед ним. Юноша решил, что мертвец завладел его душой.

Вдруг ледышки, которые свисали с волос покойника, стали таять, превращаясь в прозрачные капли, его лицо постепенно приобретало розоватый оттенок, а тело, словно восковая кукла, поднесенная к огню, начало плавиться прямо на снегу, пока не исчезло вовсе.

— Черт возьми! Пусть меня вздернут на виселице Ульпенса, если это не проделки дьявола! — воскликнул Дурлиб, не веря своим глазам.

Гримпоу, однако, не сильно удивился необычайному происшествию.

— Думаю, этот человек вернулся туда, откуда пришел, — сказал он задумчиво, не переставая вертеть в руке камень.

Дурлиб растерянно посмотрел на него.

— И что же это за чудесное место, куда уходят мертвецы средь бела дня?

— Точно не знаю, но с того мгновения, как взял этот камень, я чувствую, будто неведомая сила позволяет мне видеть то, что ты никогда не мог себе и представить, — сказал Гримпоу.

— Брось, Гримпоу! Ничего не хочу знать! Пять минут назад перед моим носом лежал мертвец, а теперь его нет! Тут не обошлось без проделок злого колдуна. И уж поверь мне, он точно заключил сделку с дьяволом. — И Дурлиб снова перекрестился.

— Ни Бог, ни сатана тут ни при чем, поверь мне, — сказал Гримпоу уверенно.

— Как бы там ни было, я больше не останусь в этом злополучном лесу ни на минуту. Не хочу, чтобы какой-нибудь призрак отрезал нам головы и прибил их к позорному столбу на радость грифам.

Дурлиб быстро собрал все богатства, которые остались от исчезнувшего покойника, и сложил их в сумку.

— Ты никогда не верил в привидения, Дурлиб! К тому же что-то мне подсказывает, что у этого человека было какое-то поручение, какая-то миссия, которую он так и не смог завершить. Мы должны довести дело до конца, отплатив тем самым за сокровища, доставшиеся нам так легко, — сказал Гримпоу.

По лицу Дурлиба было заметно, что он серьезно опасается за душевное здоровье своего друга. Он явно полагал, что загадочный камешек, который теперь служил Гримпоу амулетом, лишил приятеля рассудка.

— А может, его миссия заключалась в том, чтобы отправиться в заснеженные горы, встретиться со смертью, передать нам эти богатства и исчезнуть, как Христос после того, как его распяли? — пред положил Дурлиб с усмешкой.

— Кто знает… Может, он проходил здесь, направляясь в другое место, возможно в Страсбург, чтобы отнести самому Аидору Бильбикуму это запечатанное письмо, — размышлял вслух Гримпоу.

— Ты можешь думать, что хочешь, вот только дьявол со своей свитой — колдунами, волшебниками и чернокнижниками — способен творить чудеса вроде тех, свидетелями которых мы оказались; чую нутром — не к добру это все. Так что, пожалуй, и вправду лучше отправиться в аббатство Бринкдум до того, как ночная тьма окутает лес. Мы успеем в церковь на последнюю службу и очистим наши тела и души священной водой. Только так мы сможем избежать урона, который может нанести дух мертвеца, ведь, возможно, он был колдуном или даже чародеем.

— Теперь я вижу, что твоя алчность не уступает вере во всякую чушь, — усмехнулся Гримпоу. — Но не думаю, чтобы мертвый рыцарь, который столь щедро оставил нам такие сокровища, намеревался мстить. Кроме того, мы никак не навредим покойнику, если похороним его рядом с алтарем в аббатстве.

Дурлиб нахмурил брови; было видно, что его терзают сомнения.

— Несмотря на твой новый дар предсказывать события, я все равно очень боюсь, что проклятие мертвеца принесет тебе немало неприятностей и будет нашим верным спутником до конца жизни.

— Забудь свои страхи, Дурлиб! Даже и не знаю, к чему приведет эта злосчастная находка, тут же испарившаяся на наших глазах, но зато я абсолютно уверен в том, что камень, согревающий сейчас мою руку, поможет открыть тайну, которая так тебя беспокоит, — уверенно заявил Гримпоу.

— С меня хватит богатств, которые нам посчастливилось стащить у мертвеца, обладающего свойством исчезать. Но я не из тех, кто бросает друга в беде. Конечно, я помогу тебе разобраться в этой таинственной истории, тем более что нас ждут великие дела! Ты ведь знаешь, меня всегда тянуло на приключения! — Этими словами Дурлиб закончил свою пламенную речь.

— Тогда не будем терять ни минуты, скорее в аббатство!

По мере того как друзья спускались в ущелье к аббатству, туман, словно назло, сгущался, поднимаясь изящными лоскутками, из-за чего невозможно было разглядеть даже деревья вокруг. Но снежный покров делался все тоньше, и вскоре идти по узкой тропинке, которая вела в долину, стало проще. Страхи Дурлиба постепенно рассеялись, как, впрочем, и туман. Юноша шагал рядом с Гримпоу, напевая любимую песенку. Дурлиб часто пел ее, находясь в хорошем расположении духа.

Он вообще любил музыку: умел играть на виуэле, читал наизусть романсеро, проделывал магические трюки и фокусы с ловкостью и проворством известных хугларов и уличных акробатов из окрестных комарок.

Но прежде всего Дурлиб был обманщиком и мошенником, способным обокрасть любого. В его сети мог попасться кто угодно: простой крестьян или заплутавший странник, угрюмый пилигрим или ушлый торговец, скромный монах и даже бывалый рыцарь. Он дурил как словом, так и ловкостью рук, а иногда не брезговал воспользоваться мечом. Знакомство Дурлиба с Гримпоу произошло за год до весенних праздников, когда Гримпоу трудился в мрачной и вонючей таверне своего дядюшки Фельсдрона по кличке Порох в Рикельвире, куда Дурлиб обычно захаживал, чтобы повеселить шуточками местных пьяниц со всех окрестных деревень. Как-то раз Дурлиб обчистил карманы компании простодушных ремесленников, которые согласились сыграть с ним партию в кости. В ту ночь разразилась жуткая гроза. Дурлиб уже собирался домой, когда его узнал один богатый торговец, у которого он тем же утром украл все сбережения, угрожая мечом на перекрестье дорог. Заплатив несколько монет, торговец попросил Гримпоу проследить за мошенником, куда бы тот ни пошел, а сам побежал за людьми сеньора, который вершил правосудие в стенах Рикельвира. Купец хотел, чтобы грабителя посадили за решетку и казнили без замедления на главной площади города с рассветом солнца. Однако небезразличный к судьбе незнакомца и втайне сочувствовавший ему Гримпоу поспешил предупредить воришку о грозившей опасности. Дурлиб влил в себя графин вина, вытер рот рукавом своего камзола и сказал:

— Тяжела же судьба изгнанника! — Сообщнически подмигнув Гримпоу, он добавил: — Есть другой выход из таверны, чтобы я мог улизнуть до того, как солдаты графа выпотрошат мне кишки, словно свинье, набитой желудями?

Гримпоу знаком велел следовать за собой и, воспользовавшись невнимательностью дяди, вывел нового знакомца на задний двор таверны через погреб, затянутый паутиной и заваленный бочками с вином. Там он открыл ворота, через которые въезжали телеги в пору сбора винограда, и попросил Дурлиба, чтобы тот подождал немного снаружи. Затем он направился к небольшому стойлу, где его дядя Фельсдрон держал старую кобылу.

Гримпоу запряг ее, положил потертую попону вместо седла на спину лошади и вернулся, подгоняя животное изо всех сил, дабы поскорее уехать прочь.

— Чем я могу отплатить тебе за столь щедрую помощь? — спросил Дурлиб, намереваясь вытащить несколько монет из кошелька, который прятал под камзолом.

— Возьми меня с собой, — ответил Гримпоу не задумываясь. — Когда этот торговец и мой дядя раскроют обман, они с радостью высекут меня, да так, что на спине живого места не останется.

В его глазах читалось отчаяние, он словно умолял Дурлиба не бросать его.

Дурлиб смотрел на него и думал, как же поступить с этим отчаянным парнишкой. В конце концов он буркнул:

— Быстро залезай на клячу и бежим, покуда эта свора не обнаружила наше исчезновение и не бросилась нам вслед. Если схватят, нам несдобровать!

Не в силах скрыть радость, Гримпоу ловким прыжком вскочил на лошадь, и они помчались что было сил под проливным дождем в дом его матери в деревню Обернальт. Деревушка находилась примерно в часе езды от Рикельвира; там беглецы намеревались заночевать.

— Не похоже, чтобы тебе была по душе компания твоего дядюшки, — заметил Дурлиб в перерыве между раскатами удаляющейся грозы и вспышками света, озарявшими линию горизонта.

— Это муж сестры моей матери и единственный благополучный человек в нашей семье. Мой отец уже года два как умер от оспы, и мать послала меня к дяде, чтобы я не умер от голода, а заодно научился работать в таверне. В Обернальте урожаи совсем скудные, каждый год все погибает из-за холодного северного ветра. Моя тетя добрая женщина, а вот дядя Фельсдрон — настоящий Порох, часами ворчит и скандалит и почти все дни платит за мой труд оскорблениями, пинками да плеткой.

— А что думаешь делать теперь? — спросил Дурлиб, не отрывая глаз от темноты, в которую они понемногу погружались, оставляя позади маленький город Рикельвир.

— Если хочешь, могу стать твоим слугой, — ответил Гримпоу.

— У таких бродяг, как я, нет слуг. Да и, кроме того, мне нравится одиночество, а моя жизнь скитальца ничем не лучше твоей в таверне дяди.

— Но ты свободен идти куда вздумается! — возразил Гримпоу.

— Свобода моя рано или поздно обернется тем, что я закончу жизнь на виселице в какой-нибудь жалкой деревушке. Не хочу, чтобы тебя ждала такая же участь.

— Ну, тогда позволь мне быть с тобою до тех пор, пока я не найду собственный путь, — попросил юноша.

По дороге они болтали, все дальше углубляясь во мрак леса. Неожиданно Дурлиб, сидевший впереди, повернул голову и посмотрел Гримпоу в глаза.

— Тебе бы постараться и стать кем-нибудь получше вора, — сказал он.

— Я всегда хотел стать оруженосцем, чтобы научиться владеть оружием и сражаться.

— На войне люди убивают друг друга, не зная, зачем им это надо, Поищи иное занятие.

Оба замолчали и долгое время не возобновляли беседу. Затянувшуюся паузу прервал Дурлиб, чувствовавший себя в долгу перед юношей, который спас ему жизнь.

— Ну ладно, можешь остаться со мной, если хочешь. Но только на время… — добавил он, отворачиваясь.

Гримпоу знал, что мать очень обрадуется, когда увидит его, но наверняка разозлится, узнав о побеге из таверны дяди. Когда они, промокшие насквозь, наконец нашли таверну в Обернальте, Гримпоу рассказал матери обо всем, что произошло. И хотя своими планами на будущее, связанными с Дурлибом, которого он представил как выдающегося хуглара, так и не смог убедить мать, что выгодно сменил занятие, попрощались они крепкими объятиями. Возможно, мать смутило, что Гримпоу пришел не один, ведь они едва сводили концы с концами, и еще одного человека было просто не прокормить.

В доме, помимо четырех своих сестер, Гримпоу увидел двух малышей, о которых и слыхом не слыхивал.

Так началась новая жизнь Гримпоу: вместе с Дурлибом они шатались по деревушкам и городам, воровали на фермах и рынках, нападали на торговцев и странников, выпрашивали милостыню у дверей церквей, притворялись слепыми или увечными, показывали фокусы и читали романсеро на площадях и в замках, а зимой браконьерствовали в горах. Он научился пользоваться луком и выслеживать кроликов, оленей, косуль, рысей, медведей, волков и лис. Он узнал, как выживать, несмотря на все невзгоды, научился уважать дружбу и наслаждаться звездами безлунных ночей.

Все эти воспоминания приходили в голову Гримпоу, когда друзья пробирались по снегу к аббатству Бринкдум. Юноша ведать не ведал, что очень скоро судьба разлучит их с Дурлибом навсегда.

 

Нежданные гости

В слабых лучах почти закатившегося солнца аббатство Бринкдум возникло перед ними красноватой каменной громадой крыш, заваленных снегом. Оно располагалось в северо-западной части комарки Ульпенс, у подножия плодородной долины, окруженной лесами, реками и горами. Построили его более трех веков назад монахи-отшельники, верившие, что нашли в этом необыкновенно красивом месте врата рая; высокая колокольня величественно возвышалась над другими постройками и видна была издалека. Она служила маяком для заплутавших путников и предостережением для демонов.

Уже не первый раз Гримпоу приезжал в аббатство. Настоятелю, монаху средних лет, чьи крошечные, невыразительные глазки казались окаменевшими, нравилось иметь в своем распоряжении всяческие драгоценности и сокровища, несмотря на обет жить в бедности. Он не единожды оставлял себе часть награбленного в обмен на щедрый ужин и вино, на разрешение перезимовать в лесной хижине, охотиться в горах — и в обмен на обещание закрывать глаза на преступления молодых людей.

— Нам бы спрятать наше сокровище до того, как мы придем в аббатство, не стоит пробуждать в настоятеле любопытство, а то вдруг ему вздумается познакомиться с содержимым этой дорожной сумки. Ты ведь знаешь, он любит во все совать свой нос, — сказал Дурлиб, собираясь перейти вброд небольшой ручей.

Гримпоу разглядывал богатую растительность во круг себя, высокие ели, рассыпавшиеся повсюду, и глыбы серых скал, которые ветер лишил тонкого снежного покрова. Неподалеку возвышался на каменном пьедестале маленький крест, указывавший дорогу к аббатству. Гримпоу подумалось, что это место — как раз то, что нужно, чтобы спрятать драгоценности. Он указал рукой.

— У подножия этого креста — надежное укрытие, — сказал он.

Дурлиб не стал возражать. Он открыл мешок и вытащил оба кинжала, украшенные самоцветами, отдал Гримпоу тот, что поменьше, а себе взял большой.

— Спрячь между камзолом и штанами, — посоветовал он.

— Ты все-таки думаешь, что нам может грозить опасность среди монахов аббатства? — спросил Гримпоу в замешательстве.

— После всего, что мне довелось сегодня увидеть, я предпочитаю никому не верить, — ответил Дурлиб с улыбкой.

Сам он тоже спрятал кинжал под камзолом, потом извлек из ножен меч и выкопал ямку за пьедесталом, который поддерживал маленький каменный крест. Перед тем как положить сумку в тайник, он снова ее открыл и вытащил оттуда несколько серебряных монет погибшего рыцаря.

— Мы их выменяем у настоятеля аббатства Бринкдум на двух отличных жеребцов, которых он с таким рвением выращивает в своих конюшнях. Я не очень себе представляю, ни где находится Страсбург, ни за сколько дней туда можно добраться, зато уверен, что удобнее ехать верхом, чем шагать на своих двоих.

Желание Дурлиба, несмотря на все опасения, ехать в Страсбург вместе с Гримпоу, чтобы выяснить, что все-таки означало послание, которое нес погибший в горах рыцарь, усилило беспокойство Гримпоу по поводу аббатства. По пути он не только вспоминал историю своего знакомства с Дурлибом, но и думал о том, что же могло произойти с рыцарем, который бесследно растворился на снегу. Гримпоу хранил камень в маленьком льняном мешочке, который всегда висел у него на шее: хотя тепло от камешка уже не чувствовалось. Гримпоу не переставал ощущать его присутствие. Юноша откуда-то знал, что этот камень — намного больше, чем просто амулет: знание было необъяснимым, оно звало и манило, побуждая узнать, что же за всем этим скрывается на самом деле. А единственным ключом к разгадке служили запечатанное послание и золотая печать мертвого рыцаря, о чем Гримпоу не переставал думать.

Засыпав землей и снегом ямку, в которой спрятали сумочку с маленьким кладом, друзья снова отправились в путь по той же дороге в аббатство, поднимаясь по извилистому склону горы.

— На небе есть тьма и свет, — произнес Гримпоу, повторяя слова, которые содержались в написанном странными знаками послании рыцаря.

— Эти слова звучат как колдовское заклинание, я тебе уже говорил, и лучше не произносить их вслух рядом с церковью, чтобы ни один божественный луч не сразил нас небесным светом и не вверг навеки во мглу ада, — откликнулся Дурлиб, явно наслаждаясь собственным слогом.

— Мне кажется, в них заключен намного более важный смысл, Дурлиб. Думаю, что, возможно, это послание является паролем, ключом, чей истинный смысл известен только тому самому Аидору Бильбикуму из Страсбурга.

— Да, лишь чародеям и чернокнижникам ведомо, как применить волшебные слова, которые они нашептывают во время обрядов и заклинаний; мы говорим об одном и том же. Однажды я видел, как старая ведьма изгоняет бесов из тела женщины, которое беспрестанно вздрагивало и трепыхалось на земле, а она пускала слюну, словно умирающий бешеный зверь, и слова ее, которые она повторяла, не прекращая танцевать вокруг, казалось, вырывались из пасти чудовищного существа, истинной бесовки.

— Ты все толкуешь о суевериях и предубеждениях, о ведьмах и чародеях, а я имею в виду нечто большее. Я бы сказал, эта фраза означает, что на небе царит неведение, что есть тьма и свет, каковые, в свою очередь, не что иное, как знание и мудрость. Суеверия и колдовство, о которых ты говоришь, суть результат неведения. Ни богов, ни демонов не существует, Дурлиб, их придумали люди, чтобы объяснить устройство мира, — заключил Гримпоу, снова удивляясь собственным словам.

— Ты уверен, что это именно ты со мной разговариваешь, а не дух умершего рыцаря? — спросил Дурлиб, одолеваемый страхами и сомнениями.

— Какая разница? — беспомощно возразил Гримпоу, не зная, что ответить.

— Очень большая. Если бы тебя услышал настоятель Бринкдума, он бы подумал, что в тебя вселились злые духи, и приказал бы сжечь тебя на костре перед комаркой Ульпенс, чтобы преподать всем суровый пример наказания еретиков.

— Можешь смеяться, если хочешь, но мне кажется, что погибший рыцарь бежал от костра, — произнес Гримпоу с уверенностью.

— Это еще одна причина считать его магом, колдуном или поклонником сумерек, одним из тех, кого преследует инквизиция, дабы очистить их души языками пламени, — сказал Дурлиб как раз в тот миг, когда они уже подошли к воротам аббатства.

Ночь покрывала долину плотным полотном полумрака. Калитку им открыл здоровенный слуга, сутулый и нелюдимый, вовсе не обрадованный появлением гостей. Монахи звали его Кенсе. Увидев путников, он уставился на них, ничего не говоря, будто лишился дара речи — или будто не люди, а ветер постучал в ворота аббатства невидимым кулаком.

— Неужели ты не позволишь войти двум бедным путникам, у которых нет ни очага, чтобы согреться, ни приюта, чтобы отдохнуть, дружок Кенсе? — сказал Дурлиб заискивающе.

Слуга молча затворил калитку. Гримпоу с Дурлибом услышали удаляющиеся шаги и стук сандалий. Должно быть, Кенсе пошел известить какого-нибудь монаха или самого настоятеля. Прождав какое-то время, Дурлиб снова забарабанил в ворота.

— Да иду же, иду! — послышался писклявый голосок.

Это оказался брат Бразгдо, веселый монах, толстый, как бочонок с вином. Гримпоу всегда заставал его суетящимся на кухне между котелками и очагом, с кусками мяса и пучками зелени в руках. Створка приоткрылась: увидев, что друзья окоченели от холода, монах позволил себе насмешливо улыбнуться и сказал:

— Заходите, пока совсем не околели. Можно узнать, чем мы обязаны таким нежданным гостям?

— Мы решили оставить навсегда нашу хижину в горах, чтобы уже никогда не возвращаться в ледяной ад, — сказал Дурлиб, решительно ступая под сень аббатства.

— Вы должны бояться не ледяного ада, а огненного, в котором вы будете гореть, если только Бог не простит наши грехи, — сказал монах, запирая засов, едва Гримпоу переступил порог.

— Мы пришли в это святое жилище, брат Бразгдо, чтобы питать наш дух в церкви аббатства и сопровождать вас в ваших молитвах, перед тем как отправиться в долгое путешествие в далекие страны, — объяснил Дурлиб с наигранным спокойствием.

— Полагаю, вы не прочь заодно закусить, да и переночевать в доме, защищенном от ветра и холода, — иронично заметил монах.

— Ну хотя бы этой ночью, — согласился Дурлиб, смахивая снег с мехового плаща. — Для ночлега нам достаточно соломенного тюфяка и одеяла в комнате для гостей, а насчет пропитания мы будем рады куску хлеба, сыру и кувшинчику вина из тех, что вы тайно храните в кладовке.

Монах рассмеялся.

— Урожай в этом году совсем плох, — заметил он, направляясь к кухне и маня друзей за собой.

Внутри аббатства было очень темно, только факел на стене позволял разглядеть широкий сводчатый коридор.

— Так вы собираетесь отправиться в долгое путешествие? — уточнил брат Бразгдо, покачивая огромным брюхом, прикрытым монашеской ризой.

— Именно так, завтра же утром уходим, с первыми лучами солнца, — подтвердил Дурлиб.

— Вы уже решили, куда именно?

— Мы будем искать край земли! — мечтательно проговорил Дурлиб.

— Я слышал, что finis mundi далековато отсюда, где-то за глубокими морями запада, где живут только монстры и ужасные демоны, — произнес монах, состроив гримасу.

— А кое-кто говорит, что там находятся незримые врата рая и полным-полно золота и драгоценных камней, а женщины так хороши собой, что такой красоты больше нигде не встретить, еда и питье всегда под рукой, а молодость вечна, — ответил Дурлиб.

Брат Бразгдо, открывая дверь кухни, бросил на него испытующий взгляд.

— Врата рая созданы Богом, чтобы радовать наш взор, — резко сказал он, — а тех мест, о которых говоришь ты, никто никогда не видел, они существуют только в воображении мечтательных и развращенных умов, коим не хватило воли противостоять соблазнам дьявола. Ты случайно не один из них?

— Я простой невежда, который боится власти Божией и предается молитвам каждый день, чтобы попасть в его царство, — заискивающе сказал Дурлиб, пытаясь рассеять сомнения монаха.

— Я смотрю, ты еще больший лицемер, чем негодяй, — заявил брат Бразгдо с усмешкой.

Они вошли в кухню, где в громадном камине еще тлели поленья. Брат Бразгдо предложил им сесть за стол, на длинную сплошную скамью без спинки. В кухне стояла удушливая жара, и друзья поспешно скинули свои меховые плащи. Маленькая дверца в углу вела в трапезную, через нее без конца входили и выходили прислужники с глиняной посудой в руках. Гримпоу понял, что монахи аббатства только что приступили к ужину. Они сидели недвижно в полной тишине, освещенные слабым светом масляных ламп, расставленных по столу, все склонили головы и задумчиво смотрели на еду. Однако до Гримпоу долетел глухой шепот — один из братии читал псалмы.

Брат Бразгдо принес каравай, тарелку горячего супа; несколько свиных отбивных, кусок сыра, свежепосоленного шпика и кувшин вина, о котором просил Дурлиб.

— Если настоятель спросит, что ты пьешь, скажи, что это вода, — продолжал шутить монах, ставя кувшин на стол.

Потом он сел рядом и принялся очищать орехи, потрескивавшие у него между ладонями.

— А настоятель знает, что мы здесь? — спросил Дурлиб, не прекращая жадно поедать суп.

— Когда Кенсе сообщил мне, что вы тут, и я пошел открывать вам, в трапезной уже начался ужин, и я не хотел отвлекать настоятеля, чтобы не нарушать наших правил. Я ему сообщу, как только последний брат закончит ужинать, еще до вечерни в церкви. Но ты же знаешь, что это христианский долг — предлагать пристанище путникам, и никто не будет возражать, чтобы вы остались сегодня в аббатстве.

— Я должен поговорить с ним до того, как он удалится, — объяснил Дурлиб, глотнув вина.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил монах, не скрывая своего любопытства.

— Хочу предложить настоятелю серебряные монеты в обмен на лошадей.

— Теперь-то я вижу, что с деньгами у тебя все в порядке, — сказал брат Бразгдо. — И кого же ты обчистил? — добавил он подозрительно.

— Да на кого я мог напасть в этих безлюдных горах, когда здесь даже грачи не летают? — усмехнулся Дурлиб.

— Возможно, какого-нибудь призрака, — сказал монах тихо, поднося к губам очередной орех.

Зубы у него были желтоватыми.

Дурлиб посмотрел на Гримпоу выпученными глазами, однако постарался не выдать своего удивления.

— Эти несколько монет я долго хранил для подходящего случая.

Гримпоу внимательно наблюдал за разговором, храня молчание подобно Кенсе, прислужнику-верзиле. И тут монах уставился на него своими хитрыми глазками и спросил так, будто объяснения Дурлиба вовсе не слышал:

— А почему ты не хочешь остаться в аббатстве послушником и посвятить свою жизнь служению Богу вместо того, чтобы шататься по миру с таким пройдохой, как Дурлиб?

— Я хочу свой путь в жизни, — скромно ответил Гримпоу.

— Ну, ты не найдешь лучшего пути, чем моление и труд. В наше время поля и леса усеяны ворами, строптивыми монахами и нищими, — сказал Бразгдо, покосившись на Дурлиба, — и нет лучше места, чтобы укрыться от соблазна греха, чем дом Господний. Здесь ты мог бы научиться читать и писать на латыни и греческом, следить за скотом, ухаживать за огородом, разводить цветы и лекарственные травы, лечить больных, переписывать манускрипты, толковать их и переводить. Ты мог бы даже поучиться у повара и занять мое место, когда я отдам Богу душу, что, надеюсь, произойдет не скоро.

Монах благочестиво возвел взор к потолку.

— Мне не нравится тишина, — признался Гримпоу.

Казалось, брату Бразгдо понравился ответ парнишки. Монах рассмеялся.

— Как видишь, повар не слишком-то соблюдает сей строгий обет. Я бы не смог найти общий язык со слугами, если бы вместо слов решал бы все кулаками.

— Да вы тут все с ума посходили, если готовы молчать целыми днями, — буркнул Дурлиб, язык которого от вина уже начал заплетаться.

Брат Бразгдо не рассердился на колкость — Дурлиба он слишком хорошо знал, чтобы обижаться на его слова. Все засмеялись, тихонько, чтобы не нарушать тишину.

Послышался скрип скамеек и шарканье ног по полу: монахи закончили ужинать и покидали трапезную.

— Подождите минутку, я предупрежу настоятеля о вас, — сказал монах.

Едва брат Бразгдо покинул кухню, Дурлиб шепотом спросил у Гримпоу:

— Ты слышал, что он сказал?

Гримпоу закивал головой.

— Он очень уверенно говорил о призраке, имея в виду хозяина серебряных монет, которые я хочу выменять на лошадей! — настаивал Дурлиб.

— Возможно, он всего лишь пытался объяснить самому себе, откуда у тебя появились серебряные монеты, не более того, — заметил Гримпоу.

— А что, если мертвый рыцарь сначала побывал здесь, а уже потом замерз? — допытывался Дурлиб, глядя Гримпоу в глаза и словно норовя прочитать его мысли.

Гримпоу не смог ответить на вопрос, потому что в этот миг через маленькую дверцу, которая связывала кухню с трапезной, снова вошел брат Бразгдо в сопровождении настоятеля Бринкдума.

— Не лучшее время выбрали эти хитрецы, чтобы покинуть свое убежище в горах, — сказал настоятель с улыбкой.

Дурлиб поспешил поцеловать толстое кольцо на пальце настоятеля. Гримпоу последовал его примеру и ощутил на губах холод золота, как если бы он целовал лед. Настоятель Бринкдума имел власть не только в приходе, он правил всей комаркой Ульпенс и частью соседних комарок. Говорили, что когда-то он был неустрашимым рыцарем, в тридцать лет оставил оружие, чтобы стать монахом и прожить остаток своих дней вдали от мира, отшельником. Однако много лет назад брат Бразгдо рассказывал Дурлибу, что истинной причиной религиозного обращения настоятеля стала прекрасная дама, отказавшая ему, подчиняясь запрету отца; он навещал эту даму как исповедник и осыпал ее всевозможными дарами. Гримпоу вдруг вообразил себе эту даму, усыпанную сокровищами из тех, что нашлись в сумке мертвеца…

Любезно поприветствовав гостей, настоятель велел брату Бразгдо разместить их в гостевой комнате, рядом с залом капитула, и напомнил, что сразу после вечерни они должны уединиться в своих спальнях.

Настоятель направился в крытую галерею, а повар, Дурлиб и Гримпоу через боковую дверь вышли на узкую винтовую лестницу, что вела прямиком в комнату для гостей. Они поднялись в полной тишине по лестнице, освещенной лишь масляной лампой, которую брат Бразгдо нес в руке. В комнате было очень темно, однако в дрожащем свете лампы они сумели разглядеть несколько соломенных тюфяков на каменном полу. Это была просторная прямоугольная комната со сводчатыми окнами. Комната располагалась над кухней, в центре имелась огромная труба, по которой выводился наружу дым снизу. Благодаря ей здесь даже суровой зимой было довольно тепло, хотя путники редко наслаждались этим теплом — снег обычно засыпал всю долину, да и немногие отваживались останавливаться в аббатстве.

— Зато вас не будет донимать чужой храп, и никакую заразу от других постояльцев не подцепите, — сказал брат Бразгдо, снимая с ветхого шкафа пару толстых шерстяных одеял.

— Здесь, похоже, давно никто не ночевал? — спросил Дурлиб, принюхиваясь словно ищейка.

— Ну, разве что когда выпал первый снег, в самом начале зимы. С тех пор никто, кроме вас, в эту комнату не заходил.

На лице Дурлиба отчетливо читались его мысли. Если брат Бразгдо не врал, то, очевидно, мертвый рыцарь не гостил в аббатстве перед тем, как двинуться дальше, в горные леса; таким образом, никто не знает ни о его существовании, ни о его загадочном исчезновении.

— Однако, — продолжал монах более тихим голосом, как будто рассуждая о чем-то тайном, — вчера я вышел из аббатства, еще до темноты, чтобы размяться и собрать орехов, и мне показалось, что я увидел в тумане одинокого всадника, державшего путь в горы. Я подумал, что он сбился с пути и из-за тумана не нашел дороги в аббатство. Я даже окликнул его, чтобы привлечь внимание, но он, обернувшись, посмотрел на меня глазами, которые мне показались пустыми, как у мертвеца, и поскакал дальше.

От слов брата Бразгдо и теней, игравших на стенах, у Дурлиба и Гримпоу побежали мурашки по телу, и они словно потеряли дар речи.

— Вам не встречался в горах этот всадник? — спросил монах, прерывая затянувшуюся паузу, и поднял лампу повыше, чтобы лучше разглядеть их лица.

Гримпоу уже собирался помотать головой, но Дурлиб предостерегающе кашлянул.

— Ты говорил об этом с настоятелем, брат Бразгдо?

— Настоятель решил бы, что я напился и что именно винные пары заставили меня увидеть призрачный образ слоняющегося около аббатства рыцаря, — безразлично произнес монах.

— Но ведь так и было? — настаивал Дурлиб.

— Клянусь останками святого Дустана, которые хранятся в монастырской крипте, вчера я не пил ничего, кроме воды.

— В таком случае ты можешь верить своим глазам: мы сами видели утром, как этот загадочный всадник проезжает рядом с нашей хижиной, словно призрак, — сказал Дурлиб. От этих слов Гримпоу побледнел, как тот самый труп, который они нашли утром на снегу.

— Ты уверен? — интересовался монах, как если бы слова Дурлиба могли подтвердить то, в чем он сам сомневался.

— Да пусть мне сожгут обе руки на огне вашей кухне, если я лгу! — выпалил Дурлиб, протягивая ладони монаху в знак искренности.

На мгновение Гримпоу подумал, что его друг вот-вот расскажет брату Бразгдо обо всем, что случилось с ними этим утром в горах: о камне, о запечатанном письме и о сокровище, некогда принадлежавшем рыцарю.

— Все было именно так, — подтвердил Гримпоу, чтобы удостоверить слова Дурлиба, а заодно и остановить рассказ. — Заметив рыцаря, я пошел к нему, но, когда я уже собрался поприветствовать его, оба, он сам и конь, растворились в воздухе, как будто все это было сном.

— Невероятный кошмар, я бы сказал! — заметил брат Бразгдо.

— Мы так перепугались, что немедленно бросили нашу хижину и поспешили найти убежище в монастыре, где ни призракам, ни чертям нет места, — сказал Дурлиб, снова перекрестившись с той же набожностью, с какой говорил о пропавшем рыцаре.

Монах тоже перекрестился и тихонько произнес:

— Я слыхал много языческих легенд о духах и демонах, которые водятся в воде, в лесу, в горах; рассказывают об ужасных великанах, драконах, русалках, добрых феях, ведьмах, магах, карликах и эльфах. Но я никогда не видел привидения столь явного, как этот рыцарь, о котором вы говорите, чье лицо, совсем не похожее на человеческое, мне показалось ликом бесовского призрака, одной из тех адских тварей, что бродят незримо по дорогам в полном одиночестве, искупая после смерти свою грешную жизнь.

Дурлиб посчитал, что ему удалось ввести в заблуждение брата Бразгдо своей историей о мертвом рыцаре, которую он сам считал неоспоримой истиной, и предусмотрительно поинтересовался:

— А ты говорил с кем-нибудь в аббатстве об этом?

— За дурака меня принимаешь? — нарочито оскорбился брат Бразгдо, хмуря брови. — Если бы вести об этих жутких событиях дошли до ушей настоятеля, монахов или людей из комарки Ульпенс, нашу долину посчитали бы проклятой, и ни один монах, странник или просто верующий не отважился бы остаться тут из страха встретиться лицом к лицу с призраком этого неизвестного рыцаря.

— Наверно, призрак пошел своей дорогой и сейчас уже далеко отсюда, за горами, — предположил Гримпоу, чтобы рассеять страхи брата Бразгдо.

— Будем надеяться, все именно так, — сказал монах.

— Ну, чтобы его нечистый дух не вселился в наши души, давайте помолим Бога о спасении нашем, для чего мы, собственно, и пришли в аббатство, — заключил Дурлиб.

Они направились в аббатскую церковь по широкой лестнице в углу гостевой комнаты. Лестница вела в просторный двор. Было холодно, снежинки порхали над двором, окрашивая белым темноту ночи. Они перебежали через двор и юркнули в двери, которые вели к боковому нефу церкви, единственному входу для мирян. Внутри несколько масляных ламп в углах центрального нефа едва освещали огромные колонны, которые поднимались вверх, образуя невероятное сплетение, до самых сводов, темневших подобно ночному небу.

Едва войдя в церковь, Дурлиб подошел к купели со святой водой, что стояла перед дверью, омочил в ней пальцы и перекрестился три раза, чтобы прогнать все зло, которое мог наслать дух мертвеца. Кроме того, он достал из потайного кармана панталон серебряные монеты, чтобы очистить те от колдовства.

Затем Дурлиб опустился на одну из скамеек церкви рядом с Гримпоу, воспользовавшись мгновением, когда брат Бразгдо опустился на колени и закрыл лицо руками для размышлений и раскаяния, и прошептал другу на ухо:

— Сделай то же самое с камнем, который служил мертвецу амулетом.

Гримпоу пропустил мимо ушей слова Дурлиба, засмотревшись на то, как входят монахи, готовясь к службе, о которой пару минут назад известил шум колоколов. Капюшоны закрывали головы, опущенные на грудь. Монахи шли, взявшись за руки, друг за другом. Гримпоу насчитал тридцать монахов разного возраста и наружности, несмотря на то что все были в одинаковых монашеских одеяниях коричневого цвета. Затем один, судя по голосу, совсем еще юнец, запел так сладко и мелодично, что Гримпоу даже задремал.

Когда служба закончилась, Гримпоу почувствовал, как Дурлиб толкает его в бок, чтобы предупредить о приближении настоятеля. Юноша едва разомкнул слипавшиеся веки. Высокая стройная фигура настоятеля, четко вырисовывавшаяся в свете восковых свечей, показалась ему призрачной, как труп умершего на снегу рыцаря.

— Вот так чудо, воришки проявляют набожность, — сказал настоятель, еще больше прищуривая свои крошечные глазки и подойдя к скамье, на которой расположились Гримпоу с Дурлибом.

Они уважительно поднялись, а брат Бразгдо ответил за них:

— Они решили оставить свою горную хижину в поисках жизни, свободной от греха, в каком-нибудь далеком месте, куда хотят отправиться на рассвете с вашего благословения.

— Это правда? — спросил настоятель, глядя в глаза Дурлибу.

— Мы пойдем в Страсбург. Я слышал, там строят новую церковь, и, может быть, до прихода зимы мы найдем там работу каменотесов.

Гримпоу смотрел на Дурлиба, восхищаясь его умением сочинять небылицы на ходу.

— Каменотесы очень недоверчивы и не принимают тех, в ком не уверены, — заметил настоятель.

— Я подумывал о том, что, возможно, вы не откажетесь порекомендовать нас епископу. Я уверен, с вашей помощью нам не составит труда подыскать достойную работу, чтобы Гримпоу начал вести безгрешную жизнь, — льстиво намекнул Дурлиб.

— Самый большой грех этого малого состоит в том, что он столько лет находился рядом с тобой, но Бог добр и наверняка понимает, что он не виноват, — произнес настоятель, внимательно разглядывая друзей.

— Дурлиб был для меня отцом, о котором можно только мечтать, и я никогда его не оставлю, — встал Гримпоу на защиту друга, но вовремя прикусил язык, чтобы не выпалить в лицо настоятелю все, что он думает о нем и о его грехах.

Тут Гримпоу кто-то дернул за рукав. Оказалось, брат Бразгдо хотел его утихомирить.

— Будет лучше, если мы перейдем в мои покои. Там вы сможете подробнее рассказать мне о своих намерениях. Кроме того, полагаю, вы желаете пообщаться с глазу на глаз, — сказал настоятель, не обратив внимания на дерзость юноши.

Монахи вышли из церкви друг за другом, словно строй муравьев, в полной тишине, по ближайшей лестнице, которая вела в спальню — длинную комнату с высоким деревянным потолком, где из мебели были только соломенные тюфяки, лежавшие на полу друг против друга. Никаких одеял, чтобы защищаться от холода, а маленькие оконца спальни оставались открытыми всю ночь, и комнату наполнял ледяной воздух гор.

Брат Бразгдо остался молиться в церкви, а Дурлиб и Гримпоу последовали за настоятелем в глубь аббатства. Выйдя во двор, они убедились, что снегопад прекратился и что на небе, куда Дурлиб и Гримпоу устремили взгляды, появились просветы, через которые между облаками просачивалось сияние звезд.

Они вернулись в главное здание через маленькую дверцу в углу двора, прошли по узкому короткому коридору, тускло освещенному масляной лампой под потолком. Вскоре они попали в одну из галерей, освещенную факелами, и вдруг перед их глазами возник лес арок и колонн ни с чем не сравнимой красоты. Гримпоу остановился, разглядывая одну из колонн. На ней была вырезана человеческая фигура, окруженная хищными зверями, под барельефом — надпись, которую он с легкостью разгадал, несмотря на то, что она была на латыни:

DANILELEM CUM LEONIS

Настоятель, удивленный любознательностью Гримпоу, остановился и спросил:

— Ты знаешь, что означает это изображение?

— Это пророк Даниил, которого за преданность Богу враги бросили в ров со львами, — ответил Гримпоу.

Дурлиб посмотрел на него с тем же удивлением, что и настоятель.

— А проглотили ли львы пророка Даниила? — Настоятель испытующе поглядел на юношу.

— Нет, не проглотили, — сказал Гримпоу. — Ангел, посланный Господом Богом, закрыл львам пасти, и они не причинили Даниилу никакого вреда.

— Кто рассказал тебе эту историю? — удивился настоятель.

Гримпоу понимал, что не может рассказывать о чудодейственной силе камня, который висел у него на шее, и решил сказать, что причиной всему Дурлиб; тем самым он изменит отношение настоятеля к своему другу, вдобавок настоятель станет щедрее, когда придет время менять серебряные монеты на лошадей из его конюшни. Так что юноша, не колеблясь, ответил:

— Когда мы жили в горах, Дурлиб много рассказывал мне о Боге.

Дурлиб залился румянцем, но, как и всякий раз, когда ему приходилось выпутываться из подобных передряг, уверенно прибавил:

— Да я всего-то пересказал мальчонке пару историй, которыми со мной как-то поделился брат Бразгдо на монастырской кухне.

Настоятель недоверчиво взглянул на них.

— Еще меньше меня радует, что в воровской лачуге, где вы коротали зимы, всуе поминалось имя Божье, — сказал он и двинулся дальше.

Они миновали сводчатые аркады галереи, оставив позади капитулярий, и наконец вошли в промерзшую квадратную комнату, стены которой источали запах сырости и жженого воска.

Настоятель зажег свечи в канделябре, стоявшем на столе рядом с Библией, часословом и какими-то свитками, и жестом велел им сесть на стулья, перед которыми стояло кресло с высокой резной спинкой, а сам расположился в этом кресле с величием патриарха.

— Значит, вы намереваетесь покинуть здешние места на рассвете?

— Именно так, — подтвердил Дурлиб. — Я уже давно подумываю о том, что хижина в горах не лучшее место для такого человека, как Гримпоу, и что я не хочу, чтобы он провел свою жизнь, шатаясь от одной деревни к другой, как это делал я сколько себя помню.

— И вы решили пойти в Страсбург в самый разгар зимы?

— Страсбург — богатый, процветающий город. Там мы найдем место, чтобы жить честно, как я уже говорил. Я знаю дорогу, по которой мы перейдем горы совершенно безопасно.

Пока Дурлиб и настоятель беседовали, Гримпоу с любопытством всматривался в заглавия манускриптов, лежащих на столе, и не мог не удивляться тому, что без каких-либо сложностей понимает написанное.

— Ты знаешь, если бы он захотел, то вполне мог бы надеть монашеское платье нашего ордена и остаться здесь послушником. Так поступают многие юноши, как благородного происхождения, так и обычного, с тех самых пор, как был основан наш монастырь, больше трех веков назад.

— Да я и сам ему сто раз советовал, а совсем недавно даже брат Бразгдо говорил ему об этом, но Гримпоу слишком свободолюбив, чтобы подчиняться и приносить себя в жертву строгим правилам вашего ордена.

— Бог захотел разделить людей на знать, священников и рабов, — сказал настоятель, смотря на Гримпоу. — Первые служат оружию, последние — первым, только у священников есть высшая привилегия служить Богу. Ты всего лишь раб, а свобода, о которой говорит Дурлиб, не более чем иллюзия.

— Может, так и есть, но Гримпоу отказывается покидать меня, и я тоже не хочу лишать себя его компании, — откровенно признался Дурлиб.

— А ты ничего не хочешь сказать? — спросил настоятель у Гримпоу.

— Думаю, из меня не выйдет хорошего монаха, — незамысловато ответил юноша.

— Ну что ж, поступай, как тебе хочется. Вижу, ты такой же упрямец, как и твой учитель. А теперь расскажите-ка мне, о чем вы хотели поговорить наедине, — сказал настоятель, развалившись в кресле и сплетая пальцы на коленях.

Дурлиб откашлялся.

— Нам нужны два лучших жеребца из вашей конюшни.

— Ты прекрасно знаешь, что лошади из церковных конюшен не продаются, — сказал настоятель, не выказав и толики удивления.

Дурлиб правой рукой быстро вытащил из потайного кармана монеты мертвеца, как будто показывая некий трюк, и выложил их на столе. Испуганный настоятель приподнялся в кресле и выпучил глаза, когда серебро засверкало в бледном свете свечей.

— Где ты их взял?

— Украл уже давно у одного венецианского торговца шелком в окрестностях города Молвилер, — без запинки ответил Дурлиб.

Настоятель взял одну монету в руки, поднес к лицу и начал тщательно рассматривать.

— В том, что это серебро, сомнений нет, но я никогда не видел ничего похожего на эти странные знаки.

— Так мы получим наших лошадей? — спросил Дурлиб, чтобы избежать лишних вопросов о происхождении монет.

— Сегодня же ночью поговорю с ключником. Завтра вы заберете двух жеребцов из наших конюшен и получите еды в дорогу.

— А ваше благословение и рекомендательное письмо епископу Страсбурга? — спросил Дурлиб, торопясь воспользоваться щедростью настоятеля.

— Я выполню оба ваших желания утром.

Обмен всегда происходил одинаково: Дурлиб высказывал свои пожелания, а настоятель говорил о невозможности их выполнить, и тогда Дурлиб выкладывал на стол какую-нибудь драгоценность, почти всегда перстень или золотой браслет. После чего настоятель, уже без лишнего манерничанья, давал все, о чем его просили. Гримпоу подумал, что, наверно, таким же образом все обстояло у настоятеля и с дамой его мечтаний.

Они уже намеревались покинуть покои настоятеля, когда глухой стук в ворота снаружи прозвучал громом в ночной тиши, отчего все обитатели аббатства застыли как вкопанные.

— Кто еще, кроме мошенников вроде вас, может блуждать в горах холодной зимней ночью? — справился настоятель.

Дурлиб и Гримпоу переглянулись, не зная, что ответить.

— Надо посмотреть, — предложил Дурлиб.

Едва они вышли в галерею, как в дверь снова заколотили. За чередой колонн галереи мелькнула пузатая тень брата Бразгдо, торопившегося с кухни в сопровождении нескольких слуг, которые тихонько перешептывались.

— Что происходит? Из-за чего такой шум и почему никто не открывает? — накинулся настоятель на повара.

— Никто из нас, даже слуги, не осмеливается. За дверями слышен лязг доспехов и ржание лошадей; кажется, будто четыре всадника Апокалипсиса прискакали в аббатство со своей устрашающей свитой, — пояснил брат Бразгдо, тяжело дыша от страха, от которого трепетало все его тело.

Услышав эти слова. Гримпоу уверился: брат Бразгдо убежден в том, что призрак мертвого рыцаря, которого, как ему показалось, он видел в окрестностях монастыря накануне, присоединился к адской компании в горных лесах и теперь намеревается вместе со всей мрачной процессией мертвецов взять аббатство приступом. Похоже, Дурлиб подумал о том же, судя по тому, как изменилось его лицо. Однако у Гримпоу было предчувствие, что всадники, ожидавшие за воротами, страшнее и свирепее всех привидений, каких только можно себе представить, и явно существа из плоти и крови.

— Пойдем поприветствуем того, кто столь яро стучится в наши двери, — сказал настоятель.

Многие монахи вышли из спальни и столпились в зале у входа в аббатство. Все взволнованно и настороженно ожидали настоятеля и, когда тот появился в конце сводчатой галереи, отступили к стене, образовав узкий проход. Одни держали в руках зажженные свечи, другие же прятали руки под шерстяными накидками, словно намереваясь встретить незваных гостей хвалебной песнью.

— Открывайте! — приказал слугам настоятель.

Скрип засовов прекратил перешептывание. Во мраке ночи проступили силуэты шести всадников, закутанных в длинные плащи, такие же черные, как и их лошади, и в капюшонах, которые спасали лица от застигшего врасплох холода.

— Кто из вас настоятель? — крикнул один.

Его лошадь беспокойно перебирала копытами.

Настоятель вышел вперед и остановился у створки ворот.

— Я настоятель Бринкдума. Назовитесь, дети мои.

Внезапно одно из животных заржало и встало на дыбы, колотя копытами воздух.

— Меня зовут Бульвар де Гостель, я член святого ордена доминиканцев, инквизитор Лиона и посланник папы Климента V! Его именем требую приюта для меня и солдат короля Франции, которые меня сопровождают, — высокомерно сообщил тот же человек. Из-под капюшона стало видно его лицо, сильно изуродованное шрамами, которые пыталась скрыть короткая белесая бородка.

Брат Бразгдо вздохнул с облегчением, услышав эти слова, но его полноватое лицо опять помрачнело, когда гости вошли в ворота аббатства и последний солдат ввел белого коня, того самого, на котором накануне ехал виденный им призрак.

 

Правда или вымысел

Слуги занялись лошадьми; монахи разошлись по кельям; брат Бразгдо проводил солдат короля на кухню, чтобы накормить и напоить; настоятель пригласил инквизитора Бульвара в свои покои, где они плотно закусили за беседой; а Дурлиб с Гримпоу удалились в гостевую комнату, и во всех уголках аббатства вновь воцарилась тишина.

Развалившись на тюфяке, при свете масляной лампы, стоявшей на полу, Дурлиб обхватил голову руками и уставился на сводчатый потолок. Некоторое время спустя он решил поделиться с Гримпоу своими опасениями.

— Ты думаешь о том же, что и я? — спросил он.

— Наверное.

— Белый жеребец, которого вел один из солдат, вполне мог принадлежать мертвому рыцарю, — размышлял Дурлиб вслух.

— Брат Бразгдо в этом уверен. Я видел его лицо, полное ужаса, когда мимо проводили коня, — сказал Гримпоу.

— Возможно, несчастное животное убежало из леса, спасаясь от хищников, а они поймали его где-нибудь в низовье долины, — предположил Дурлиб.

— Когда я увидел, что жеребец хромает, то пригляделся к его ногам и заметил раны и кровавые пятна, будто от волчьих клыков.

Дурлиб поерзал на тюфяке, ощутив укус беспощадной блохи.

— Боюсь, как бы этот монах-доминиканец не начал тут вынюхивать, ведь брат Бразгдо может проболтаться, особенно если выпьет пару лишних кувшинов вина, — сказал он.

— Не думаю, чтобы он осмелился рассказать инквизитору, что видел в горах призрак еретика, — успокоил приятеля Гримпоу.

— Да еще этот настоятель, которого так заинтриговали необычные знаки на серебряных монетах.

— Ты прав, но настоятель не захочет обсуждать с посланником папы свои делишки, — сказал Гримпоу.

— Вполне вероятно, этот монах со своим конвоем здесь проездом, а жеребца нашли по чистой случайности. — Дурлиб пытался утишить собственные страхи.

— Нет, — возразил Гримпоу, — у меня нет ни капли сомнений в том, что инквизитор Бульвар де Гостель преследовал рыцаря, чтобы сжечь того на костре, только никак не могу понять за что. Я подозреваю, что запечатанное письмо и камень, который он нес, как-то с этим связаны. — Юноша закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на смутных видениях, которые возникали у него в голове, как у настоящего предсказателя.

— Ты действительно видишь то, о чем говоришь? — спросил Дурлиб, изумленно и в то же время недоверчиво.

— Я вину только странные картины, Дурлиб, — вяло отозвался Гримпоу.

— Постарайся поспать немного, а я пойду потолкую с ключарем, чтобы наших коней приготовили к утру, а заодно попытаюсь выведать что-нибудь насчет этого монаха и того, что привело его в наши края.

— Мне страшно, Дурлиб, — прошептал Гримпоу, съежившись под одеялом, как если бы на него опускалась зловещая тень.

— Этот волшебный камень, который ты носишь на шее, защитит тебя, а сейчас засыпай, завтра мы будем уже далеко отсюда, — заверил Дурлиб.

Они даже не подозревали, насколько Дурлиб заблуждался.

Дурлиб поднялся, взял масляную лампу и вышел из комнаты. Он направился по узкой лестнице на кухню, где оживленные голоса королевских солдат тревожили привычный покой аббатства.

Окутанный мраком ночи, Гримпоу вытащил из льняного мешочка амулет рыцаря и в тот же миг увидел легкое сияние — казалось, уголек пылал между пальцами. Он разомкнул пальцы: камень, живой, красноватый и искрящийся, был похож на мимолетное сверкание звезды, падающей с неба. Необычное сияние усиливалось, прорываясь сквозь пальцы, и уже полностью освещало гостевую комнату, словно пламенем, открывая взгляду все нервюры сводчатого потолка, похожие на скелет гигантского доисторического животного. Не зная почему, в этот самый миг юноша ощутил, что ничто уже не будет, как раньше: он вспомнил свою деревню в Обернальте и жалкий домишко родителей, свои детские годы, когда он ухаживал за свиньями и козами, сбор урожая, легкомысленные шалости и ссоры с другими деревенскими ребятами, смех и плач в таверне дяди Фельсдрона по кличке Порох. Сейчас он был уверен, что прежняя жизнь осталась позади навеки. Она всплывала в памяти, как лоскутки тумана, развеянные ветром. Гримпоу боялся, что не сможет встретить лицом к лицу опасные испытания, которые предвещало сияние камня. В конце концов, он был молод, и беспощадный, суровый мир только начинал ему открываться.

Гримпоу не знал, сколько времени проспал. Из своих сновидений он помнил лишь беспорядочные сцены из прошлого и будущего, которые перемешивались без особого смысла, множество незнакомых лиц, говоривших на странных древних языках, чередуя слова с бесконечными цифрами и непонятными знаками. Во снах он с ясностью видел вспышки в небе, породившие на небосклоне мириады новых звезд, катаклизмы, превратившие континенты и океаны в неизменно прекрасные пейзажи, вечные льды, покрывшие мир под почерневшим от непроницаемого пепла небом, эпидемии, поглотившие Землю, безжалостные машины-убийцы, дышащие огнем, войны, истребившие тысячи мужчин, женщин и детей…

Он спал, пока не почувствовал, что кто-то будит его, словно решив избавить от этого кошмара, и чуть не закричал от ужаса, увидев перед собой в слабом свете лампы морщинистое печальное лицо незнакомого Гримпоу монаха.

— Пойдем-пойдем, поднимайся же! — торопил монах шепотом.

— Что происходит? — спросил Гримпоу, все еще щурясь ото сна.

— Нет времени объяснять. Тебе надо уходить как можно скорее, — сказал монах, помогая юноше встать.

— А как же Дурлиб? — не унимался Гримпоу, заметив, что соломенный тюфяк рядом пустует.

— С ним позже, пойдем скорее.

Старый монах задул светильник, который нес в левой руке, а правой взял Гримпоу под руку и живо зашагал в темноте, направляясь к лестнице, которая спускалась в церковный двор. Перепуганный Гримпоу прижался к нему, как к собственной тени, и шел на цыпочках, не говоря ни слова. Входная дверь в церковь осталась позади, а они быстро продвигались в глубь двора. Там монах, направляя юношу, словно слепца, открыл дверь плечом и повел по коридору, показавшемуся Гримпоу печально-бесконечным, наверное, от того, как долго они по нему шли. Гримпоу слышал, как где-то вдали отдается под мрачными сводами звук его шагов по каменному полу, различал отдаленное журчание воды, словно под ногами бежал ручеек, и к плеску воды примешивался резавший ухо крысиный писк. Проведя рукой по неровной, шероховатой стене, юноша понял, что они спускаются по узкой винтовой лестнице; вот старый монах остановился и дрожащими пальцами снова зажег светильник. Гримпоу увидел множество черепов, сваленных в кучу, которые, казалось, таращились на него из ниш в каменных стенах пустыми глазницами.

— Не бойся, — сказал монах, — это всего лишь черепа, и им уже все равно, если кто-нибудь вроде тебя нарушает их вечный покой.

Не обращая внимания на ужас, который это зрелище внушало юноше, монах сделал несколько шагов вперед и принялся вертеть один из черепов, будто намеревался сломать ему несуществующую шею; перед глазами Гримпоу, стоявшего с выпученными от удивления и страха глазами, часть стены напротив начала отодвигаться, и показался проход, достаточно широкий, чтобы человек мог пройти через него. На мгновение Гримпоу пришла в голову мысль, что перед ним сами врата ада, и он вспомнил, сколько раз, в лесу и в горах, Дурлиб говорил о проклятии мертвого рыцаря.

— Куда ты меня ведешь? Почему не говоришь, где мой друг Дурлиб? — спросил он, боясь даже пошевелиться.

— Я всего-навсего привел тебя в надежное место. А теперь следуй за мной, наверху я все объясню.

Старый монах посмотрел на него с такой добротой в лишенных ресниц глазах, что все страхи Гримпоу рассеялись как по волшебству. Разглядев проводника вблизи, Гримпоу прикинул, что тому, должно быть, больше восьмидесяти, несмотря на то что он говорит и двигается с ловкостью юнца. Только легкое дрожание рук и смуглое лицо, прорезанное глубокими морщинами, говорили о том, что этот человек уже не так силен и вынослив, как в молодые годы.

Гримпоу решил идти за ним, чтобы наконец выяснить, что же происходит и почему ему приходится прятаться в этом глухом и затерянном месте, похожем на склеп. Даже не посмотрев по сторонам, он прошел по коридору, усеянному костями, который вел к входу в маленькую пещеру, открывшуюся в стене, и оказался в небольшом помещении, где начиналась узкая и короткая лестница, вроде тех, что обычно ведут на колокольни церквей или башни замков.

Гримпоу поднимался за монахом, пока они не очутились в квадратном зале, где все стены были закрыты полками с манускриптами и свитками из пергамента. Там не было ни окон, ни дверей, только небольшой люк, закрывавший черную дыру, куда спускалась лестница, по которой они пришли. Затхлый запах старины смешивался с приятным ароматом засохших цветов, но откуда он исходил. Гримпоу понять не мог.

— Где мы? — спросил Гримпоу, восхищаясь сотнями книг вокруг, и вдруг почувствовал себя способным прочесть их. Им овладело странное чувство, будто он уже знал каждое слово на их страницах.

— В тайной библиотеке аббатства Бринкдум.

Монах поставил светильник на деревянный стол, стоявший посреди загадочной комнаты, взял огарок свечи и поджег его. Этим же огарком он зажег и прочие лампы, висевшие на цепях под потолком, и помещение озарил теплый желтоватый свет. Потом он затушил огарок пальцами, и Гримпоу заметил, что кончики пальцев монаха измазаны черным. Только по прошествии дней он узнал, что пятна эти от чернил, которыми монах за долгую жизнь переписал десятки книг.

— Огонь — единственный, но беспощадный враг, которого ты сможешь здесь встретить. Когда останешься один, ты должен быть крайне осторожен, когда будешь зажигать и тушить светильники, — предупредил монах, садясь с усталым видом на табуретку у одного из столов в углу комнаты.

Гримпоу сел напротив.

— Вы хотите меня здесь запереть? — спросил он, предчувствуя тоскливое одиночество плена.

— Лучше здесь, нежели в подземелье, кишащем крысами и тараканами. Я не знаю места надежнее, где бы эти цепные псы, приехавшие сегодня ночью, не смогли бы тебя найти, — сказал монах.

— А Дурлиб? Что с ним случилось? — с грустью спросил Гримпоу.

Старик понурил голову, и по печальному выражению его лица Гримпоу понял, что монах не скажет ничего обнадеживающего.

— Точно я не знаю, но вполне возможно, что как раз сейчас твой друг уже под стражей в одном из таких подземелий, о которых я тебе говорил, и ждет, когда его будет допрашивать Бульвар де Гостель.

Услышав эти слова, Гримпоу почувствовал, что кинжал мертвого рыцаря, который он тайно носил на поясе, будто впился в тело, причиняя страшную боль. С того самого дня, когда они нашли труп на снегу и он взял камень в руки, Гримпоу предчувствовал, что его подстерегает какая-то беда, а сейчас он уже не сомневался, в чем причина его несчастий.

— Как вы думаете, что могло произойти с Дурлибом? — спросил юноша, обеспокоенный судьбой своего друга.

— Это ведомо только Всевышнему.

— Кто вы такой и почему думаете, что инквизитора Лиона и солдат короля Франции может интересовать такой проходимец, как Дурлиб, и юнец вроде меня, родом из бедной деревушки Обернальт? — не отставал Гримпоу.

Монах глубоко вдохнул, как рыба, выброшенная на берег; Гримпоу даже подумалось, уж не страдает ли он какой-то болезнью, от которой тяжело дышать, ведь он уже далеко не молод.

— Мое имя Ринальдо Метц. Родился я десятого сентября тысяча двести двадцать восьмого года. В этом аббатстве я состою хранителем библиотеки уже более четырех десятков лет. Если хочешь, можешь называть меня братом Ринальдо, — сказал монах, явно гордясь своим именем и происхождением.

Гримпоу не знал, как ему удалось подсчитать, но сразу же понял, что старику уже исполнилось восемьдесят пять. Он ощупал свой камзол и наткнулся на рукоятку кинжала, который Дурлиб отдал ему перед тем, как закопать под крестом на дороге переметную суму мертвого рыцаря. Гримпоу подумал, что кинжала будет достаточно, чтобы держать монаха на расстоянии, если тот намеревается как-нибудь навредить. На мгновение ему пришла в голову абсурдная мысль, что брат Ринальдо Метц, возможно, сумасшедший, несмотря на свое кажущееся благоразумие.

— Хорошо хоть, что вы мне не говорите, что за нами охотится инквизиция, — проговорил Гримпоу, прервав молчание монаха.

— Известно, что один рыцарь ордена тамплиеров, которого Бульвар Гостель преследует еще от Лиона, намереваясь арестовать, по всей видимости, вчера добрался до этих гор, спасаясь бегством. Монах доминиканского ордена и солдаты сопровождения нашли принадлежавшего ему жеребца у самого входа в долину, со следами зубов диких зверей на ногах, волка, рыси или медведя — неизвестно. У лошади чуть ниже сбруи выжжено клеймо с одним из странных символов, принадлежащих ордену тамплиеров.

Гримпоу впервые слышал о рыцаре-тамплиере, да и о самом ордене тоже, хотя чувство было такое, будто в глубине он уже знал эту историю.

— Рыцарь ордена тамплиеров, говорите? — переспросил он.

— Именно так. Ты еще слишком молод, чтобы знать о них, но давным-давно было время, когда подвиги рыцарей Храма Соломона прославляли во всех христианских королевствах.

— Ни я, ни Дурлиб ничего не знаем об этом рыцаре, о котором вы говорите, и никогда не видели никого в горах, — соврал Гримпоу, не осмеливаясь рассказать брату Ринальдо правду о трупе, который они нашли на снегу, о драгоценностях и о послании в переметной суме мертвого рыцаря, о камне и том, каким образом тело рыцаря пропало прямо у них на глазах.

— Мне врать не обязательно, я всего лишь хочу помочь тебе вырваться из лап этого злобного монаха. Инквизитор Бульвар Гостель знает, что Дурлиб отдал настоятелю несколько отчеканенных серебряных монет со знаками ордена тамплиеров в обмен на пару лошадей.

— Откуда вам это известно?

— Мало что происходит в стенах аббатства Бринкдум, о чем у меня нет сведений, — с загадочным видом ответил монах. — Но сейчас это не имеет никакого значения.

— Так настоятель нас выдал? — допытывался у монаха Гримпоу.

— Именно, — подтвердил брат Ринальдо, — но он рассказал доминиканцу только о Дурлибе, а о тебе — ни слова.

— Но зачем же?

— Из страха перед клеймом инквизиции.

Гримпоу едва не закричал от гнева, когда представил себе, что может случиться с Дурлибом в руках палачей инквизитора Лиона. Он точно не знал, что собой представляет суд инквизиции, за что пытают и сжигают живьем на костре так называемых еретиков, но однажды Дурлиб объяснил ему, что церковь преследует до смерти ведьм, чародеев, мудрецов, всех нищих монахов, которые отвергают ее богатство, доктрину и культ. Однажды подобное случилось, когда они только познакомились с Дурлибом. В городке Ульпенс стоял жаркий, не предвещавший ничего хорошего летний день, и они увидели в повозке беднягу, одетого в лохмотья, запачканные кровью, со связанными руками и деревянным крестом, который едва удерживали руки. Через огромную открытую рану на голове можно было видеть мозг, спутанные волосы засохли от крови, а перебитые ноги свисали со скамьи, к которой он был привязан. Пара барабанщиков сопровождала отряд солдат, который вел осужденного на костер из бревен, приготовленных на площади, где его и сожгли заживо под вопли самого еретика и радостные возгласы тех, кто лицезрел его невыносимые муки.

— Отведите меня к этому Бульвару Гостелю, я расскажу ему всю правду о рыцаре ордена тамплиеров, которого он ищет, — сказал Гримпоу, пришедший в уныние от одной мысли, что с его другом Дурлибом может произойти то же самое, что и с тем бедолагой.

Брат Ринальдо посмотрел на него с сочувствием.

— Неужели ты думаешь, что так вы оба сможете избежать смерти? — спросил монах.

— Не знаю, но так я хотя бы спасу своего друга от пыток. Я не прощу себе, если Дурлиб пострадает по моей вине.

— Ты должен перестать думать о том, что не в твоих силах изменить. Дурлиб сумеет защитить себя. А сейчас скажи-ка мне, — монах помолчал, будто гадая, как точнее сформулировать вопрос, и произнес: — Вы напали на рыцаря в горах, чтобы украсть у него серебряные монеты?

На мгновение Гримпоу подумал было соврать, сказать, что рыцарь предложил монеты в обмен на помощь, но какое-то подспудное чувство подтолкнуло его рассказать брату Ринальдо правду.

— Нет, я нашел его уже мертвым. Когда я возвращался домой, поймав несколько кроликов у водопадов в долине, он лежал на снегу рядом с нашей хижиной. Дурлиб предположил, что он, возможно, отбился от своего отряда и потерялся в горах из-за тумана. Должно быть, он умер ночью от холода.

— А вы похоронили труп?

Гримпоу помотал головой и ответил:

— Хотя вам сложно будет в это поверить, но мы не успели. Мы даже думали сообщить настоятелю о нашей находке, чтобы он похоронил рыцаря в церкви, но ни с того ни с сего его тело испарилось как по волшебству.

Глаза брата Ринальдо странно заблестели.

— Вот оно как! — воскликнул монах.

— Что вы хотите сказать? — удивился Гримпоу.

— Теперь мне все ясно.

— Я не понимаю. Вы что, даже не сомневаетесь в моих словах?

— А почему я должен сомневаться в этом чуде? Разве можно не верить в то, что каждое утро солнце восходит на востоке, а заходит на западе? Неужели нет ничего таинственного в чудесах природы, в движении луны или в спокойствии звезд?

— Да, но что общего у всего этого с загадочным исчезновением рыцаря ордена тамплиеров? — настаивал Гримпоу.

— Старинное предание о секрете тамплиеров повествует как раз о том, о чем ты мне сейчас рассказал, — проговорил старик с воодушевлением. — Именно эту тайну и хотел разузнать Бульвар Гостель, потому и преследовал рыцаря, которого ты нашел мертвым в горах.

— О какой старинной легенде вы толкуете? — спросил Гримпоу, перед глазами которого всплывали нечеткие образы давних времен и далеких земель.

— Прежде чем я перескажу тебе предание, ответь, не нашли ли вы у мертвого рыцаря что-нибудь еще помимо монет?

Гримпоу опять начало мучить сомнение, поведать ли брату Ринальдо правду или солгать. Все-таки он решил показать монаху предметы из дорожной сумки, но ничего не говорить о камне, найденном в руке рыцаря, том камне, который Гримпоу теперь носил на шее в потайном мешочке.

— Рядом с трупом лежала переметная сума, где было много серебряных монет, кое-какие перстни и другие драгоценности, пара кинжалов, запечатанное письмо и золотая печать, — сказал юноша.

— Ценное сокровище, спору нет, думаю, вы его спрятали в надежном месте, — размышлял монах. — Но меня интересует не это: я уже много лет назад отказался от земных богатств. Расскажи о послании и о золотой печати. Вы открыли письмо?

— Дурлиб разрезал его вот этим кинжалом, — сказал Гримпоу, вытаскивая украшенный драгоценными камнями кинжал из-под камзола. — Там были какие-то знаки, которых ни я, ни Дурлиб не смогли понять. Мы оба не умеем ни читать, ни писать, — сказал он, не так уж и приврав, но все же утаив от монаха содержание письма, которое ему удалось разгадать благодаря камню, некогда принадлежавшему мертвому рыцарю.

Увидев кинжал, старик так вытаращил глаза, словно Гримпоу сообщил нечто, что он ожидал услышать давным-давно.

— Этот кинжал с рукояткой, украшенной сапфирами и рубинами, несомненно принадлежал рыцарю ордена тамплиеров, — восхищенно выдохнул монах. — А послание тоже при тебе? — добавил он с выражением лица, выдававшим его тайные намерения.

— Мы оставили его в сумке вместе с печатью.

— Ничего страшного. Все сходится, все ясно, как и то, что каждую ночь на небосводе появляются звезды, — прошептал монах себе под нос.

— Что вы говорите?

— Ничего, просто мысли вслух, — ответил брат Ринальдо, поглощенный раздумьями.

Гримпоу удивило, что монах не спросил, где именно они с Дурлибом спрятали сокровища рыцаря. Выходит, старика и вправду не интересуют ни серебряные монеты, ни драгоценности.

— А что насчет того предания, которое вы собирались пересказать? — спросил Гримпоу, стараясь отвлечь монаха от его мыслей.

Брат Ринальдо закрыл глаза на несколько секунд, будто погружаясь в бездну памяти, чтобы отыскать начало таинственной легенды о рыцарях ордена тамплиеров. Затем медленно открыл глаза с редкими ресницами.

— Уже почти два века назад, а если точнее, в тысяча сто восемнадцатом году, девять французских и фламандских рыцарей, уставших от своего образа жизни, решили надеть монашеское одеяние. Они поехали в Иерусалим, где явились к королю Балдуину II, чтобы стать защитниками странствующих христиан, которые еще со времен первого крестового похода большими группами приходили в Святую Землю, дабы поклониться могиле Христа. Они поселились в древнем храме Соломона, задержались на долгое время, посвящая себя размышлениям и молитвам, хотя, как гласит легенда, истинной их целью было открыть среди руин священного здания тайну тысячелетней давности, на которую намекали стариннейшие манускрипты, найденные крестоносцами после завоевания Иерусалима; тот, кто ее разгадает, должен получить власть над миром и даже бессмертие. И вот прошло девять лет с того дня, как девять рыцарей приехали в храм Соломона. Шестеро из них вернулись во Францию, везя с собой огромную повозку, так что многие даже подумали, что они успешно выполнили свою миссию…

Взволнованный такими интригующими подробностями. Гримпоу прервал брата Ринальдо:

— Так они нашли то, что искали? — спросил он.

— Никто не может об этом говорить с уверенностью, но ходят слухи, что рыцари из храма Соломона вернулись во Францию, привезя с собой Ковчег Завета, которому Библия приписывает сверхъестественную силу, и снова спрятали его в неизвестном месте. Другие, однако, уверяют, что на самом деле рыцари нашли в конюшнях храма Соломона Святой Грааль.

— Святой Грааль?

— Святой Грааль — потир, из которого Иисус Христос пил вино во время Тайной вечери, — пояснил монах. — Говорят, этот сосуд чудесным образом воздействует на людей.

— И это действительно так? — спросил Гримпоу, интуитивно чувствуя, что камень, которым он ныне обладает, совсем не похож на то, о чем рассказывал старик.

— Не знаю, — признался монах. — Но в чем я уверен, так это в том, что вскоре орден тамплиеров пополнили тысячи воинов, и очень быстро власть ордена распространилась по всем королевствам Европы, в каждом появились командорства, церкви и замки. Рыцари ордена тамплиеров добились такой власти и богатства, что даже сами короли поверили, что они действительно нашли бесценное сокровище.

— Они были богатыми и могущественными? — спросил Гримпоу, снова перебивая.

— Их богатств не добивался ни один король или император, — пояснил брат Ринальдо.

— Так почему же их преследуют сейчас?

— От монахов, которые пришли в аббатство из Парижа, я узнал, что король Франции Филипп IV по прозвищу Красивый, несмотря на свое уродство и совиное лицо, ослепленный алчностью и жестокостью, приказал солдатам схватить всех рыцарей ордена тамплиеров, преследуя недостойную цель завладеть их замками, отобрать богатства и выведать все секреты. Сотни рыцарей ордена, закаленных в кровопролитных боях, были заключены в тюрьму, унижены и подвергнуты смертельным пыткам. Их незаслуженно обвинили в том, что они отрицали Христа, надругались над крестом и поклонялись дьявольскому идолу Бафомету. Многие члены ордена признали свою вину на суде Святой инквизиции, не выдержав жестоких пыток, а затем без капли шалости были сожжены на костре. Даже сам папа Клименту, опасаясь гнева французского короля, попросил всех христианских владык преследовать любого рыцаря ордена, который мог укрываться в его владениях, не пытаясь никоим образом защитить тех, кто в течение почти двух веков помогал вершить крестовые походы.

— Так именно поэтому Бульвар Гостель преследовал рыцаря, добравшегося до наших гор? — спросил Гримпоу, полагая, что многое понял из рассказа монаха, и еще разубедившись, что не ошибся, предположив в разговорю с Дурлибом, что мертвый рыцарь бежал от костра.

— С одной стороны, да, но, судя по тому, что доминиканец рассказывал этой ночью, — ответил старик, покачиваясь на стуле, — последний магистр тамплиеров Жак де Молэ, который до сих пор под стражей в парижском Темпле вместе с остальными командорами ордена, признался палачам, что секрет, открытый двести лет назад девятью рыцарями в храме Соломона, известен только небольшому числу мудрецов и больше никому, даже ему самому так и не удалось его познать.

— И вы думаете, что этот неизвестный рыцарь, который умер в горах и которого преследовал монах-доминиканец с солдатами короля, имеет какое-либо отношение к этой тайне? — спросил Гримпоу.

— Инквизитор Бульвар Гостель уверен, что это именно так, — заверил брат Ринальдо. — А судя по зашифрованному посланию и по золотой печати, которую вы с Дурлибом нашли в дорожной сумке рыцаря, у меня не остается сомнений на этот счет.

— Ну а если все это вранье? — настаивал Гримпоу, не желая допускать и мысли, что разгадка тайны тамплиеров может находиться в переметной суме, которую они закопали рядом с крестом перед тем, как идти в аббатство.

— Все, не исключая и предания о том, что девять рыцарей, ставших монахами, раскрыли тайну в храме Соломона два века назад, так же верно, как и то, что мы бодрствуем в столь позднее время. Это правда, а не вымысел, — сказал брат Ринальдо.

Тогда Гримпоу предположил то, о чем раньше даже и не задумывался.

— Вы были одним из рыцарей ордена перед тем, как заточить себя в аббатстве, разве не так? — с уверенностью проговорил юноша.

На лице старика отразилась тревога. Он прищурился, окинул взглядом манускрипты, которыми были завалены полки вокруг.

— Да, верно, в свое время я был рыцарем, но это было так давно, что сейчас моя худая память уже не дает припомнить, почему я бросил это занятие, — ответил он.

— Возможно, вам неприятно вспоминать, — сказал Гримпоу.

— Может, и так, — ответил монах, смотря на него как на провидца.

Гримпоу заметил легкую дрожь рук брата Ринальдо, заметил, как тот старается это скрыть, сжимая ладонями колени. И после нескольких секунд глубокой тишины старик поведал юноше все перипетии своей жизни с того самого дня, когда он, будучи едва ли чуть старше Гримпоу, вступил в командорство, которое принадлежало тамплиерам и находилось в его родном городке Метц, в Лотарингии, на северо-западе Франции, следуя совету дяди, который в то время был настоятелем монастыря ордена.

— Едва мне исполнилось шестнадцать, я перебрался в Святую Землю, защищал от неверных крепости ордена в Санфреде, Триполи, Дамаске, Газе, Галилее, Дамьетте, Акре, участвовал в седьмом и восьмом крестовых походах вместе с королем Франции Людовиком IX, который возглавлял христианское войско и умер от чумы в тысяча двести семидесятом году вместе с остальными членами королевской семьи.

В тот же самый год, когда мне опротивело видеть вокруг столько трупов и столько крови, бессмысленно проливавшейся во имя Господа, я решил бежать от этого мира, от его жестокости и несчастий, и нашел свое убежище в одиноком аббатстве Бринкдум, желая одного — провести остаток дней за изучением ценнейших манускриптов этой огромной библиотеки. Книги, которые ты видишь вокруг, запрещены церковью и хранятся здесь уже более двух веков, заботливо оберегаемые монахами, — заключил брат Ринальдо.

— Вы прочитали все книги? — спросил Гримпоу, с восхищением оглядывая комнату.

— Все без исключения, — ответил старик с гордостью, — и в них столько мудрости, что даже я сам не раз начинал сомневаться в существовании Бога.

— Я не понимаю, — прошептал Гримпоу.

— Если идея Бога как создателя земли и небес служит объяснением всего, что нас окружает, то становится сложно верить в Него, когда выходит так, что все явления могут быть объяснены сами по себе. Многие мудрецы приходили к пониманию этого, а их гениальные теории описаны в этих редких книгах, за которые инквизиция обвиняет в ереси. Но даже принимая существование Бога, я больше никогда не поверю в Бога воинственного и беспощадного, которого так почитают папы, короли и императоры, чтобы удовлетворить свою алчность. По возвращении из Святой Земли я убедился, что многие монахи, принадлежащие к бедным орденам, проповедуют милосердие и бедность, за что их преследуют и сажают за решетку. Первые рыцари-тамплиеры во время своего длительного девятилетнего пребывания в Иерусалиме были сторонниками того, чтобы поддерживать бедность и мудрость, но основание ордена и ход времени превратили их в честолюбивых и высокомерных людей, подобным их нынешним врагам. Лишь немногие из них остались верны принципам и только они унаследовали секрет девяти рыцарей Храма Соломона. Легенда, которую я тебе пересказал, повествует о рыцарях-тамплиерах, которые никогда не пускали в ход мечи, будучи Избранными.

— Избранными? — переспросил Гримпоу, заинтригованный новыми подробностями повествования.

— Избранный жаждет получить новые знания, оно обладает некой внутренней силой, способной связать все звенья мудрости в единую цепь, далеко выходящую за пределы человечества, способную открыть секрет мудрецов. Это необыкновенное сокровище пока никто не видел, а двери к нему для многих закрыты. Оно доступно лишь тем, кто ищет его, следуя знакам и придерживаясь верного пути.

— Вы тоже ищете это сокровище?

— Я слишком близок к смерти, чтобы искать приключений, свойственных юности. А вот у тебя есть возможность разгадать секрет мудрецов.

— Так вы полагаете, что тот рыцарь-тамплиер, который погиб в горах, был Избранным?

— Без сомнений. А судьба выбрала и тебя тоже, — сказал брат Ринальдо. — Раз уж ты нашел его труп на снегу вместе с печатью и посланием, значит, тебе суждено взять на себя миссию, которую он не смог выполнить.

Услышав эти слова, Гримпоу убедился в верности собственных соображений на этот счет вспоминая, как в горах он почувствовал тепло камня в руках. Он знал, что обязан продолжить миссию, прерванную смертью рыцаря-тамплиера, но даже не мог себе представить, как это сделать, кроме как отправиться в далекий город Страсбург к Аидору Бильбикуму, которому предназначалось письмо, написанное на пергаменте.

— И что же я могу сделать, чтобы открыть секрет? — спросил Гримпоу.

— Первым делом ты должен будешь разгадать запечатанное письмо. Тамплиеры пользовались каббалистикой и затейливыми восточными языками, их шифр способны понять лишь те, кто владеет ключами. Несмотря на то, что я столько лет был одним из них, я не уверен, что смогу помочь тебе, даже если бы это письмо было у меня перед глазами.

Гримпоу уже не сомневался в искренности слов брата Ринальдо и решил ответить ему тем же, рассказав все как есть о запечатанном письме, которое он прочитал с помощью камня. Он подумал, что, возможно, старый монах поможет ему понять точный смысл загадочного текста, который повествует о небе, мраке и свете.

— А что бы вы сказали, узнав, что я понял содержание письма, лишь взглянув на него?

Монах вздрогнул, посмотрел на Гримпоу с недоверием, ожидая продолжения его откровений. Но поскольку юноша молчал, старик спросил тихим голосом, будто боясь услышать ответ:

— У тебя было сверхъестественное видение?

— Я не совсем понимаю, что это такое, — ответил Гримпоу. — Но, увидев странные знаки на пергаменте, я их сразу же понял, будто внутренний голос каким-то чудесным образом подсказал мне их значение.

— Вот чудеса! — воскликнул брат Ринальдо, проводя рукой по лбу, словно вытирал пот, несмотря на то что в комнате было очень холодно.

— Запечатанное послание гласило: «На небе есть свет и тьма. Аидор Бильбикум. Страсбург».

Лицо монаха говорило о том, что слова Гримпоу его порадовали.

— Пароль, имя и город, — прошептал он, погруженный в размышления.

— И что? — спросил Гримпоу, надеясь услышать от брата Ринальдо что-нибудь новое, помимо того, что ему было уже известно.

— Все сходится, все сходится, — просто сказал монах, Затем повторил громким и звучным голосом: — На небе есть свет и тьма.

— Как вы думаете, что бы это могло означать? — спросил Гримпоу.

— На небе свет и тьма, день и ночь, сияние и тень, мудрость и незнание, — ответил брат Ринальдо.

— Мне тоже пришло в голову нечто похожее.

— Я думаю, это ключ. Получив это послание, Аидор Бильбикум наверняка сообразит, что делать дальше. Но я одного никак не могу понять — как такой юнец, как ты, не умеющий ни читать, ни писать, смог разгадать эту тайну?

Монах поднялся со стула, подошел к одной из полок у себя за спиной и вытащил толстый раскрашенный манускрипт. Он положил его на стол, развернул и поднес зажженную свечу; страницы заиграли золотыми красками.

— Подойди сюда, — приказал он Гримпоу.

Гримпоу повиновался и встал рядом, не отрывая глаз от раскрытых страниц объемной книги, текст которой был разделен на две колонки, вписанных в четыре одинаковых круга, в каждом были изображены яркими голубыми и красными цветами ангелы и монахи, а также окруженный стеной город, обрамленный золотом.

— Ты можешь понять, что здесь написано? — спросил старик, пристально глядя юноше в глаза и одновременно показывая указательным пальцем на текст, написанный красивыми латинскими буквами.

— И стена города была построена из яшмы, а сам город из чистого золота, подобного чистому стеклу. Кирпичи стен были украшены всевозможными драгоценными камнями… — начал читать Гримпоу, будто латынь была родным языком его родителей, а он с рождения научился говорить на ней.

— Этого достаточно, вполне достаточно, — прошептал монах, изменившись в лице от удивления; глаза его загорелись.

— Дурлиб убежден, что все, что с нами происходило с того мгновения, как мы нашли в горах труп рыцаря, суть проделки самого дьявола, — сказал Гримпоу.

— Странно и необычно как раз то, что рассказываешь ты. Если бы я собственными глазами не увидел, как ты, не умея читать на латыни, вообще не зная такого языка, переводишь текст, я бы, несомненно, заподозрил происки комедиантов и бродячих циркачей. Но ясно, что мы имеем дело с чудом или даже с волшебством: с тобой произошло что-то необъяснимое, когда ты нашел в горах этого таинственного рыцаря. Многие называли рыцарей-тамплиеров колдунами и чернокнижниками, уверяя, что они добились своих богатств недостойными средствами магии. Однако после всего, что ты мне рассказал и что я сам увидел, я убежден, что твой секрет еще загадочнее, чем простое заклинание колдуна.

Гримпоу оставалось только поведать брату Ринальдо об амулете, который был в руке рыцаря-тамплиера, чтобы монах узнал все подробности этого происшествия и подтвердил, как предполагал Гримпоу, что этот необыкновенный камень и сотворил такие чудеса с его сознанием. Но в этот самый миг колокола зазвонили к заутрене.

— Сейчас я должен уйти, чтобы ни настоятель, ни инквизитор Бульвар Гостель не успели соскучиться по мне, заметив пустое место на хорах во время молитвы, — сказал старый монах.

Брат Ринальдо встал из-за стола, пошарил руками на одной из ближайших полок, а потом на другой, и вдруг одна из них, заваленная книгами, повернулась у пола и открыла отверстие, темное как ночь.

— Вы скоро вернетесь? — спросил Гримпоу, когда монах уже собирался перейти на другую сторону одного из залов основной, доступной всей братии библиотеки.

— Я приду к тебе снова после заутрени, как только рассветет. Постараюсь принести что-нибудь поесть и разузнать о твоем друге Дурлибе, — ответил монах.

— Вы забыли свечу, — напомнил Гримпоу, пока тот не ушел.

Но старый монах вышел из тайной комнаты, бросив через плечо:

— Мои глаза привыкли к темноте.

Едва различимый силуэт слегка сутулого старца растворился во тьме, книжная полка снова закрылась с глухим треском, и Гримпоу остался в одиночестве и глубокой печали.

 

Квадратура круга

Проснувшись на следующее утро, Гримпоу желал лишь одного — услышать хоть что-нибудь о судьбе Дурлиба. Прошлой ночью он почти не спал, содрогаясь от холода на жалком подобии кровати, которое соорудил на столе в темной, заваленной книгами комнате. Гримпоу потушил все подвесные лампы, оставив свечу в углу, чтобы не оказаться в полном мраке. Он постоянно вспоминал о тайне рыцарей-тамплиеров, которую ему поведал брат Ринальдо. Гримпоу был не на шутку взволнован, ведь Дурлиба могли жестоко пытать, дабы развязать ему язык и заставить говорить о мертвом рыцаре. Понятное дело, если бы Бульвар Гостель нашел тело тамплиера в низовье долины, а потом увидел бы монеты, которыми Дурлиб расплатился с настоятелем, у него не осталось бы малейшего сомнения, что бандиты как-то связаны с гибелью рыцаря. Однако Гримпоу не был уверен, знает ли монах-доминиканец о его пребывании в аббатстве. Настоятель только и делал, что рассказывал инквизитору о Дурлибе.

Гримпоу пришел в себя только через несколько часов, когда колокола на башне уже давно отзвонили, а монахи отправились на утреннюю службу. Но, к его удивлению, совсем не брат Ринальдо, как обещал, пришел повидаться с ним. Услышав в глубине тайного хода шум открывающейся стены, юноша понял, что кто-то пытается проникнуть в его убежище. Гримпоу вытащил нож из-за пояса, опасаясь, что это инквизитор Гостель со своими ищейками. Он сдерживал дыхание, пока кто-то медленно поднимался по лестнице, и вздохнул с облегчением, увидев, что это Кенсе — глуповатый монастырский служка. Люк открылся, и огромная фигура предстала перед Гримпоу. Не успев войти, Кенсе замер и уставился на него, словно хищная птица на мелкого грызуна. Затем вытащил из мешка маленький бурдюк с водой, ломоть хлеба, свиную колбасу и пару сладких яблок и поставил все на пол. Без лишних слов Кенсе снова задвинул крышку люка и начал спускаться по лестнице, так же неспешно, как и поднимался.

Измученный жаждой, Гримпоу выпил всю воду до последней капли, а затем перенес еду на стол, который ночью служил ему постелью. Он принялся поглощать хлеб, колбасу и яблоки, показавшиеся ему наивкуснейшими яствами.

В этом закрытом помещении совсем не было света, и Гримпоу не знал, наступил ли новый день, хотя ему казалось, что уже давно рассвело. Огарком свечи он снова зажег все лампы, свисавшие с потолка, и стал разглядывать названия манускриптов, которые хранились в этой библиотеке. Он удостоверился в том, что с легкостью может все прочитать, хотя надписи были на латыни, греческом, древнееврейском и арабском. Однако этим мистическим способностям Гримпоу уже ничуть не удивлялся, более того, они казались ему естественными, после того как он прикоснулся к камню мертвеца. Одни книги были написаны изящным почерком, другие украшены драгоценными миниатюрами с растительными мотивами, исполненными яркими красками и изобиловавшими золотыми вкраплениями. Там были книги, посвященные философии, астрономии и астрологии, анатомии и медицине, лечебным травам, ядам, лекарственным отварам и заклинаниям, магии, волшебству и колдовству, диким животным, монстрам, демонам, фантастическим чудищам, дальним и экзотическим странам, геометрии, арифметике, минералогии, физике и алхимии. Гримпоу очень воодушевился, ощутив в себе способность прикоснуться к мудрости этих изречений, столь же загадочных, сколь старинных, ведь большая их часть была написана сотни лет назад, а собраны они с разных концов света.

В тот самый миг, когда Гримпоу наслаждался разглядыванием гравюры, представлявшей собой круглые орбиты планет, написанные почти тысячу лет назад мудрецом по имени Леаффар Солабба, он услышал шум за книжными полками. Через мгновение открылся тот же потайной ход, через который прошлой ночью брат Ринальдо выходил из библиотеки. Увидев, что в комнату входит старый монах, Гримпоу тут же свернул манускрипт, ожидая услышать последние новости о Дурлибе.

— Этот твой приятель хитрее загнанного лиса, — выдал брат Ринальдо с улыбкой, поворачиваясь, чтобы задвинуть за собой полку.

— Ему удалось сбежать? — спросил Гримпоу, которому не терпелось услышать ответ.

— Покуда нет, но я уверен, что в скором времени ему удастся это сделать. Вчера ночью королевские солдаты схватили его в монастырской конюшне, когда он беседовал с местным слугой, и Дурлиб показал себя таким смирным и услужливым, что сам Бульвар Гостель увидел в нем надежного союзника в поисках рыцаря-тамплиера, даже не догадываясь, что того уже и на свете нет.

— Так ему ничего не сделали? — уточнил Гримпоу и вздохнул с облегчением.

— На сей раз он умело избежал пыток. Дурлиб рассказал доминиканцу, что тем утром у хижины он действительно встретил пешего рыцаря, который, казалось, заблудился в горах из-за тумана. Он в подробностях описал внешность и одежду незнакомца, сказал, что успел побеседовать с путником. Тот поведал ему, что очень спешит и держит путь на север по срочному делу. Дурлиб, мол, сказал рыцарю, что неподалеку от хижины есть аббатство Бринкдум, в котором тот без труда сможет обзавестись хорошим конем и запастись провизией для дальнейшего путешествия. Рыцарь ответил, что сильно устал и, кроме того, упав с лошади, поранил спину, а потому и попросил Дурлиба, передав ему несколько серебряных монет, отправиться в аббатство за парой коней для долгого пути, предложив по возвращении сопроводить его в качестве слуги, если он того пожелает.

— Значит, Дурлибу удалось-таки убедить инквизитора, что рыцарь жив! — воскликнул Гримпоу.

— Еще он заверил, что инквизитор застанет рыцаря лежащим в хижине, дескать, тот ожидает его возвращения с лошадьми и провизией. И сам вызвался сопроводить доминиканца и солдат в горы, все время повторяя, что нет такого места, которого бы он не знал, где бы этот беглый рыцарь мог бы укрыться. Инквизитор, соблазнившись идеей схватить беглеца, как зверя, угодившего в ловушку, приказал Дурлибу спать этой ночью с солдатами в монастырском зале для знатных гостей. Он сказал, что ближайшим утром они отправятся в горы, чтобы немедленно без жалости схватить добычу.

— И что, они уже направляются к хижине?

— Да вот только отъехали, я сам видел, как они выезжали из конюшен во главе с Дурлибом, исполненным высокомерия, достойного незаменимого провожатого, — сказал старик с улыбкой.

— Ну, в таком случае я уверен, что он удерет от них на первом повороте какой-нибудь извилистой тропы, ведущей в горы, — заверил Гримпоу, убежденный, что его дружок сможет отделаться от солдат в этих заснеженных и не слишком гостеприимных местах, которые он знал как свои пять пальцев.

— Бульвар Гостель повел себя как наивный простак, поверив в историю, выдуманную твоим другом, но все же он не так глуп, чтобы позволить Дурлибу сбежать, и потому он связал ему обе руки за спиной кожаными веревками.

— Ты это видел?

— Да, видел, хотя, даже связанный, Дурлиб насвистывал от удовольствия, будто его сопровождали на бракосочетание какого-нибудь монарха, а он сам вез выкуп за невесту.

Новость о том, что друг направился в горы, успокоила. Впрочем, Гримпоу и не сомневался, что Дурлиб воспользуется любой возможностью, чтобы удрать и вернуться за ним в аббатство, зато его беспокоило другое — известно ли инквизитору Бульвару Гостелю что-нибудь о его укрытии?

— Как вы думаете, доминиканец будет искать и меня тоже?

— Он даже не знает, что ты здесь. Настоятель говорил с ним только о Дурлибе, чтобы не впутывать тебя в это дело с серебряными монетами рыцаря-тамплиера, а твой друг тоже ничего не сказал доминиканцу о том, что ты в аббатстве, — объяснил брат Ринальдо.

— Так мне придется оставаться взаперти еще долгое время? — спросил Гримпоу, окинув взглядом обстановку, чтобы показать, как страстно ему хочется как можно скорее выбраться из этого замурованного помещения и избавиться от клаустрофобии, которую он уже начинал ощущать.

— По крайней мере до тех пор, пока Бульвар Гостель и солдаты короля не покинут аббатство. Еще до полудня я отправлю к тебе с Кенсе соломенный тюфяк и несколько шерстяных одеял, чтобы твое пребывание здесь было приятнее.

— Вы полагаете, этому нелюдимому Кенсе можно доверять? — спросил Гримпоу с опаской.

— Да бедняга отдаст за меня жизнь, даже если я об этом не попрошу. Когда он был совсем маленьким, настоятель нашел его на заброшенном кладбище и привел в аббатство, чтобы излечить от странной болезни, которой он страдал.

— А что же будет, когда доминиканец поймет, что Дурлиб над ним посмеялся? — спросил Гримпоу, возвращаясь к вопросу, интересовавшему его более всего.

— Если Дурлиб к тому времени не успеет удрать, то настоятель медленно спустит с него шкуру, затем разорвет его тело на части и бросит кровоточащие куски в загон со свиньями, чтобы те полакомились. Надеюсь, ему удастся сбежать до того, как он будет вынужден рассказать всю правду о случившемся в горах с рыцарем-тамплиером. Если он поведает о смерти рыцаря и об исчезновении трупа на снегу, инквизитор подумает, что Дурлиб смеется ему в лицо.

— Но ведь это произошло на самом деле! — вскричал Гримпоу.

— И ты думаешь, кто-нибудь способен в это поверить?

— Вы же поверили.

— Я поверил тебе, а Бульвар Гостель ни за что не поверит в пропажу трупа, даже если бы видел все своими глазами. Сегодня утром за завтраком в трапезной брат Асбен рассказал мне, что познакомился с этим доминиканцем несколько лет назад во Вьене, рядом с Лионом, — раньше он был шпионом французского короля, ему удалось просочиться в ряды рыцарей Храма в Святой Земле и узнать местные тайны и обряды посвящения. Бульвар Гостель сразу сделался одним из самых приближенных помощников последнего великого магистра Жака Молэ, которого он предал по возвращении в Париж, обвинив в ереси. Таким образом, Бульвар Гостель сделался инквизитором доминиканского ордена и посвятил тело и душу преследованию тамплиеров, которым удалось удрать от ищеек короля Франции. Многие из них укрылись за северной границей, в Германии, нашли пристанище в замках Каменного Круга, под покровительством герцога Гульфа Остембергского и его верных рыцарей.

Новые факты и персонажи в рассказе брата Ринальдо оживили интерес Гримпоу, и он внимательно слушал.

— Я никогда не слышал об этих замках, — сказал юноша.

— Насколько я знаю, хотя мне не довелось увидеть их воочию, — пояснил старый монах. — Каменный Круг состоит из восьми маленьких замков, стоящих очень близко друг к другу на вершинах скалистых, неприступных гор. Они выстроены чудесным образом в круг с крепостью герцога Остембергского в центре. Сама крепость тоже расположена на возвышенном и недоступном хребте в сердце окружности…

Брат Ринальдо объяснил, что такое расположение способствует быстрой помощи одного замка другому в случае войны и сильно осложняет осаду. Помимо неудобств, создаваемых ландшафтом, над которым возвышались замки, препятствием служило и то обстоятельство, что осаждающие оказывались окруженными другими замками, включая крепость герцога, и, таким образом, сами превращалось в жертву своего же нападения. Кроме всего этого, не стоило забывать о бесчисленных проходах в скалах и о запутанном лабиринте подземных ходов от замка к замку. Всегда можно уйти от нападения и посмеяться над врагами, скрываясь, как заяц от лисы, в тысячах нор. Само расположение замков подсказал предкам герцога Гульфа Остембергского один великий мудрец во времена, когда часто случались войны с южными соседями, которые жаждали заполучить эту процветающую территорию, славившуюся плодородными землями и богатствами. С тех самых времен все потомки герцога Остембергского обучались у мудрецов ордена тамплиеров и становились их ближайшими советчиками и союзниками. Говорят, последний мудрец герцога был совсем еще ребенком, когда уже осуществлял сложные математические расчеты, доказывал геометрические теоремы и с точностью показывал созвездия на небе. Первый меч, подарок отца, и множество манускриптов, заполнявших тайную лабораторию мудреца, который являлся его учителем, стали для него лучшими друзьями детства, и вскоре он сам стал развивать собственные теории относительно алгебры многочленов и уравнений. Также он сочинял поэмы, знал язык иероглифов, а в возрасте двадцати лет сумел построить в отцовском замке, на удивление всем, астрономическую обсерваторию, где вместе со своим учителем проводил долгие бессонные ночи, созерцая чудеса вселенной.

— Герцог Гульф Остембергский тоже Избранный? — спросил Гримпоу, вспоминая рассказ брата Ринальдо о мудрецах, которым был известен секрет, открытый девятью воинами ордена тамплиеров два века назад в Храме Соломона в Иерусалиме.

— Этого никто не знает, но все вассалы считают его великим мудрецом. И хотя он никогда не входил в орден Храма, по крайней мере официально, он, должно быть, связан с ним, поскольку его покровителем был рыцарь-тамплиер, а замки выстроены по кругу, как по воображаемой линии.

— А какое отношение имеют замки Каменного Круга к рыцарям-тамплиерам? — спросил Гримпоу, заинтересованный в том, как бы выяснить побольше о принадлежавшем ему камне, когда-то служившем ушедшему в мир иной рыцарю.

— Я тебе сейчас покажу.

Старый монах сел за маленький столик в углу комнаты, взял перо, обмакнул в чернила, а левой рукой зачистил кусочек неиспользованного пергамента, развернутого на пюпитре. Гримпоу подошел к брату Ринальдо и с любопытством стал наблюдать, как тот медленно вырисовывает на пергаменте идеальную окружность, несмотря на то, что руки его немного тряслись.

— Круг, — с торжественным видом начал старый монах, — одна из геометрических форм, которая заключает в себе величайшие загадки. Непрерывность его бесконечной линии являет собой совершенство и вечность без начала и конца, каковая возможна лишь на небесах. Даже у полной луны и заходящего солнца такая форма, как и у всех звезд Вселенной.

Затем старый монах замолчал и нарисовал под кругом квадрат того же размера.

— И если небо — круг?

— То Земля — квадрат, — перебил Гримпоу, сам не ведая, как пришел к этому утверждению.

— Точно, — продолжал брат Ринальдо, в глазах которого читалось восхищение сообразительностью юноши, — если бесконечное небо представлено в виде круга, то имеющую границы Землю символизирует квадрат. Ничего удивительного — четыре одинаковых стороны квадрата соответствуют четырем сторонам света: северу, югу, западу и востоку: а также четырем временам года: весне, лету, осени и зиме, и главным элементам природы: воде, земле, воздуху и огню. Кроме того, квадрат, то есть Земля, может заключаться в круг, то есть в небо, создавая тем самым космическое единство.

И старик нарисовал круг, а внутри него квадрат, так, что центр круга совпадал с центром квадрата.

— Таким образом, небо и Земля образуют нераздельную пару, а их соединение так же невозможно, как квадратура круга. Многие ученые тщетно трудились, пытаясь превратить круг и квадрат в единую геометрическую фигуру, но ничего не вышло, как невозможно единение Земли и неба. Бога и человека, — сказал брат Ринальдо, довольный тем, с каким вниманием его слушает Гримпоу.

Он ждал, пока юноша попросит объяснить, как же все-таки происхождение замков Каменного Круга связано с тамплиерами.

— Из вашего рассказа я понял, что восемь замков Каменного Круга символизируют идеальное сочетание небесного и земного, божественного и человеческого. Однако вы уверяете, что квадратура круга невозможна, и на рисунке, где вы изобразили включение Земли в небесное полотно, другими словами, заключение квадрата в круг, между ними всего четыре точки соединения, а не восемь, как должно было бы быть, поскольку мы видим восемь замков Каменного Круга, выстроенных вокруг общего центра, который занимает крепость герцога Гульфа Остембергского.

— Так и есть, Гримпоу, только теперь посмотри вот на что, — произнес старик и начал заново рисовать круг с квадратом внутри, куда потом добавил восьмигранник между линиями круга и квадрата.

Потом, довольный своим рисунком, добавил:

— Теперь ты сам можешь убедиться, что если мы попробуем придать четырехугольную форму кругу, приближая его к квадрату, то получим новую геометрическую фигуру с восемью равными сторонами, центр которой будет совпадать с центром круга и квадрата. Восьмиугольник, как и замки Каменного Круга, представляет собой идеальную гармонию неба и Земли, единение божественного и человеческого, духа и материи, души и тела, видимого и скрытого от наших глаз.

— Между светом и тьмой! — вдруг выпалил Гримпоу, неожиданно вспомнив текст послания, что нес в своей дорожной сумке рыцарь-тамплиер.

— Это, бесспорно, ключ к посланию, Гримпоу, и потому я совершенно убежден в том, что оно связано с тамплиерами, — заявил брат Ринальдо.

Сам Гримпоу был не совсем уверен, что дело обстоит именно так.

— Как же вам удалось разгадать тайну восьмиугольника и восьми замков Каменного Круга? — спросил юноша, не отрывая глаз от геометрической фигуры, вписанной между кругом и квадратом.

— Я выяснил истину, прочитав несколько манускриптов этой секретной библиотеки. У меня всегда вызывала интерес восьмиугольная форма многих башен и часовен ордена тамплиеров, и я решил узнать, что заставляет людей выбирать именно эту форму при постройке. Ну а затем оставалось только проверить мои заключения, исследуя восемь замков Каменного Круга.

— Разве, будучи рыцарем-тамплиером, вы не должны были знать это изначально?

— Рыцарь-тамплиер вроде меня, поклявшийся посвятить себя войне и молитве, должен лишь исправно выполнять приказания и не задавать лишних вопросов. Да я и не стремился приобрести какие-либо новые знания, которые не касались обращения с копьем, луком или мечом, до тех пор пока не пришел в аббатство.

Продолжая разговор со старым монахом, Гримпоу никак не мог избавиться от мысли о том, что объяснением всех странных событий, случившихся с ним после находки в горах, является, по-видимому, камень погибшего рыцаря, теперь висящий у него на шее. Ему захотелось рассказать брату Ринальдо о камне, но тихий внутренний голос подсказывал хранить тайну, как в свое время девять рыцарей-тамплиеров скрывали секрет, открытый в храме Соломона более двух столетий назад.

— А как связано слово «камень» с названием замков Круга? — спросил Гримпоу, пытаясь выведать, что мог означать камень мертвеца, который так долго служил тому амулетом.

— Я об этом никогда не думал. Но предполагаю, из-за твердости их стен, — ответил старик не очень уверенно.

— Но не все замки строят из камня, — возразил Гримпоу, не принимая столь простого объяснения.

— Ты прав, Гримпоу, но ответ на твой вопрос, если таковой существует, ты должен найти сам, прочитав множество пергаментов и манускриптов в этой комнате, не теряя зря время, которое тебе придется провести взаперти. На этой полке, как раз за тобой, — монах с трудом поднялся на ноги и вытянул указательный палец, — ты найдешь бессчетное множество книг о минералогии, алхимии и несколько работ о философском камне. Возможно, в них ты отыщешь разумное объяснение всему. Многие тамплиеры были великими алхимиками. Свое нелегкое мастерство, а также обычаи, они переняли у арабов после долгих лет тесного соседства в Святой Земле. Есть люди, которые уверяют; будто Орден Храма добился стольких богатств и драгоценностей за счет трансмутации дешевых металлов в серебро и золото, но меня это никогда не интересовало, да я и не особо верил в такие рассказы.

— А что, если это и была их тайна? — спросил Гримпоу, явно заинтересовавшись рассказом о философском камне.

— Тогда не следует стараться узнать ее. Ведь тогда тебе вряд ли захочется от нее избавляться. Соблазн, исходящий от золота, совращает сильнее, чем сам дьявол, — сухо произнес старик. — А сейчас мне пора уходить, скоро полдень, и я не хочу пропустить ни службу, ни обед. Я приду к тебе, когда вернутся с гор инквизитор Гостель и солдаты короля, и расскажу, что же приключилось с твоим дружком Дурлибом.

— Обещайте не скрывать от меня правду, какой бы жестокой она ни была, — попросил Гримпоу.

— Я бы никогда в жизни не стал тебе врать, — буркнул монах, — зато уверен, что ты не рассказал мне всего, что знаешь.

Гримпоу покраснел и стыдливо уставился в пол, чтобы не смотреть в холодные глаза старца.

— Боюсь, как бы брат Бразгдо не напился и не сболтнул, что я в аббатстве. Он тоже видел, как рыцарь-тамплиер уходил в горы, правда, подумал, что это призрак искупает свою вину, неприкаянно блуждая в тумане, — попытался оправдаться юноша.

— Брат Бразгдо знает, что следует держать язык за зубами, когда рискуешь потерять его, — сказал монах, даже не обернувшись, и хмыкнул.

В полдень пришел Кенсе и притащил соломенный тюфяк, несколько одеял и гору еды. Как обычно, он молча оставил все рядом с люком. Гримпоу подумал, что если какой-нибудь призрак и разгуливает по темным закоулкам аббатства, то это непременно Кенсе. Безобразное лицо и беззубый рот служки внушали ему жутчайший страх, хотя глаза делали того по-детски грустным и беззащитным. Видимо, именно это много лет назад заставило настоятеля спасти ему жизнь. Примерно так же Гримпоу был обязан жизнью Дурлибу, но, в отличие от Кенсе, не был готов отдать ее ради спасения друга. Гримпоу почувствовал себя трусом и решил немедля выбраться из комнаты, чтобы подождать у ворот аббатства возвращения инквизитора Бульвара Гостеля и рассказать ему всю правду о рыцаре, а также предложить магический камень в обмен на свободу Дурлиба. Но попытки отыскать полки с потайными рычажками, открывавшими невидимые двери, через которые старый монах выходил в залы, прилегающие к библиотеке, оказались тщетными. На полках были только покрытые пылью манускрипты, а паутина прилипала к пальцам, будто он угодил в ловушку страшного и беспощадного монстра, разинувшего свою жуткую пасть. Гримпоу передвинул несколько книг, и взгляд юноши остановился на названии старинного манускрипта, который его заинтересовал. Оно было написано на латыни, текст потрепанной временем обложки гласил:

LAPIS PHILOSOPHORUM

— Философский камень! — вскричал юноша.

Гримпоу позабыл о своих страхах, уселся за стол в центре комнаты и принялся перелистывать эту волнующую книгу, написанную неизвестным автором. Гримпоу был уверен, что на плотных листах пергамента найдет сведения о происхождении камня погибшего рыцаря, и горел желанием скорее начать распутывать эту таинственную историю.

Он начал читать книгу, сначала не очень понимая смысл слов, но чем больше читал, тем яснее в его голове вырисовывались картины истории давних времен, где главными героями были мудрецы прошлого из дальних стран, чьим единственным и самым страстным желанием было найти философский камень. Насколько понял Гримпоу, в манускрипте речь шла о том, как из простых металлов получить серебро и золото, а это священное искусство называли алхимией. Также книга описывала бесконечные запутанные методы, использованные мудрецами в лабораториях, чтобы создать столь желанный lapis philosophorum, которому приписывали способность не только превращать дешевые металлы в чистое золото, но и наделять человека абсолютным знанием и бессмертием. Опыты алхимиков были доступны только посвященным. Знание передавалось от учителя к ученику из страха, как бы философский камень не попал в недобросовестные руки, которые могли бы использовать его чудодейственную силу для личного обогащения и приобретения власти. Гримпоу подумал, что, возможно, его амулет и есть тот философский камень, о котором говорила книга, и что таинственные рыцари-тамплиеры создали его в секретных лабораториях, воспользовавшись одним из манускриптов Храма Соломона. И именно поэтому папа и король Франции столь жаждали завладеть им, дабы наполнить золотом пустые сундуки и разбить врагов. Гримпоу также предположил, что именно камню орден тамплиеров обязан своими богатствами, а задачей погибшего рыцаря было спрятать его в надежном месте, чтобы он не достался врагам, после того как рыцари-тамплиеры под жесточайшими пытками короля в застенках Парижа вынуждены были рассказать о его существовании. Но Гримпоу даже не мог представить себе, насколько он заблуждался, поскольку магический камень, принадлежавший ныне ему, обладал еще большей силой, чем философский, о котором шла речь в манускрипте.

За подобными размышлениями юноша провел остаток дня. Он был убежден, что в его распоряжении бесценный камень, ради обладания которым два самых жестоких и властных человека на Земле готовы пойти на все.

Прошло некоторое время после того, как колокола прозвонили, созывая на вечернюю молитву, когда брат Ринальдо Метц пришел навестить Гримпоу. Юноша подсчитал, что уже должно было стемнеть. Выражение лица старого монаха сулило недобрые вести. Не успел он войти в тайную комнату, как тут же уселся на скамейку рядом со столом, оперся о него локтями и сказал мрачно:

— Дурлиб не вернулся в аббатство вместе с инквизитором и солдатами короля.

— Его убили? — испуганно спросил Гримпоу.

Старик слегка качнул головой.

— Нет, судя по тому, что рассказал настоятелю доминиканец, Дурлиб попытался сбежать, кинулся в пропасть и погиб, разбившись о скалы.

— Вы уверены, что он умер? — спросил Гримпоу, едва сдерживая рыдания.

— Ярость инквизитора Гостеля, обманутого столь гениальной уловкой, вполне это доказывает. Доминиканец мечтает отомстить твоему другу, медленно убивая его собственными руками. Скорее всего. Дурлиб догадывался, что его ожидало, когда хитрость будет раскрыта. Потому и решил ускорить развязку трагедии, которую решил разыграть, чтобы живым выбраться из аббатства.

Несмотря на уверенность инквизитора, Гримпоу отказывался верить в смерть Дурлиба. Ни одна способность Дурлиба не могла сравниться с его умением заставить врага поверить в то, что требовалось ему самому. Дурлиб знал каждый изгиб тропы, каждое узкое место, каждую пропасть и опасную расщелину, скрытую снегом, так что, решись броситься в пропасть где-нибудь в горах, он уж точно бы рассчитал свой прыжок так, чтобы оказаться на выступе скалы, невидимом инквизитору и солдатам.

— Возможно, Дурлиб разыграл свою смерть перед инквизитором, — сказал юноша, пытаясь убедить себя, но никак не мог забыть, что у Дурлиба были связаны руки и ему было бы довольно непросто уцелеть в горах, каким бы ни было его состояние после падения.

— Дай Бог, чтобы все было, как ты говоришь. Гримпоу. Надеюсь, что он не ударился настолько сильно, что не сможет залечить свои раны. Если Дурлиб спасся, то скоро придет за тобой, а если нет, то, как только сойдет снег, мы найдем его, чтобы похоронить по всем христианским обычаям на кладбище для слуг. А сейчас нам остается только надеяться на то, что Бульвар Гостель как можно скорее покинет стены этого святого дома, которой после появления инквизитора с королевскими ищейками содрогается, словно перед надвигающимся концом света.

— Так вы думаете, он скоро уедет?

— Настоятель ничего не сказал, но полагаю, ему совершенно бесполезно оставаться здесь. К тому же, они уверены, что рыцарь-тамплиер жив и держит путь к северной границе. Окажись я в его шкуре, я бы подумал, что беглец направляется к замкам Каменного Круга в надежде найти пристанище у своих братьев в крепости герцога Гольфа Остембергского.

Последние слова брата Ринальдо приободрили Гримпоу, и теперь он не только пылал желанием выбраться из заточения, но и воодушевился мыслью о том, что Дурлиб остался в живых.

— Вижу, ты не терял времени, сокрушаясь о своем одиночестве в этих четырех стенах, — сказал монах, пальцем указывая на лежащий на столе манускрипт, посвященный так называемому lapis philosophorum. — Удалось что-нибудь узнать?

— Не особенно, это очень сложный и запутанный текст, но, по крайней мере, я выяснил, каким образом в лаборатории можно получить философский камень.

— Ты уверен? Алхимия — непостижимая наука, в ней ничто не является тем, чем кажется.

— Я думаю, что вся завеса таинственности вокруг алхимиков всего лишь пустая болтовня, — сказал Гримпоу, не стыдясь своих слов.

— Действительно, среди алхимиков всегда было много, да и сейчас хватает, шарлатанов, обманщиков, аферистов и мошенников, предлагающих чудесные рецепты получения золота, многие из них окончили дни на виселице, ценой собственной жизни отвечая за невежество и дерзость; но что-то все же есть в стремлении мудрецов всех времен заполучить знание о тайнах, которые правят миром. Истинными алхимиками являются как раз те, кто ищет в философском камне идеал абсолютной мудрости.

— Вы действительно верите, что философский камень существует? — спросил Гримпоу.

— Многие старинные тексты говорят о так называемом lapis philosophorum как о чудесной силе, способной превратить вульгарный металл в благородный, вроде золота. Именно поэтому многие мечтают получить его в лабораториях благодаря определенному химическому процессу. Но я все же склоняюсь к мысли о том, что это не более чем аллегория, символ, скрывающий истинный смысл, который заключается не в чем другом, как в поиске полноты знания, истинной и первостепенной сущности человека.

— Так вы полагаете, что истинный философский камень совсем и не камень? — спросил Гримпоу, сгорая от нетерпения услышать ответ старца, ведь его объяснение было очень похоже на то, что он сам ощутил, получив в горах от Дурлиба амулет рыцаря.

— Кто знает? — сказал монах, устремив взгляд к своду деревянного потолка, будто пытаясь отыскать ответ где-то там, выше крыш аббатства, мысленно поднимаясь в бескрайнее ночное небо. Затем он произнес тихим голосом: — Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что ни один мудрец, ни один алхимик не смог описать его точную природу, хотя несколько знатоков искусства превращений утверждают, будто философский камень красный, как языки пламени, и светится в темноте, словно звезда.

Поскольку все это напомнило Гримпоу как раз то, что происходило с его камнем, или чем бы ни оказался этот чудесный предмет, который он тайно носил на шее в маленьком льняном мешочке, юноша спросил:

— Вы пытались когда-нибудь получить философский камень, следуя всем алхимическим процессам, описанным в этом манускрипте?

— Мне бы не хватило терпения выдержать такое длительное ожидание, несмотря на мое увлечение астрологией, в изучении которой оно столь необходимо, — сказал брат Ринальдо, улыбаясь. — Но могу поклясться перед Богом, что брат Асбен, монах-аптекарь, уже много лет пытается получить его в своей маленькой лаборатории при лазарете, используя все формулы, рецепты и трюки, описанные в этих запрещенных книгах. И насколько я знаю, а прошло уже много лет, ему удалось получить лишь кое-какие золотые краски, которые много веков назад создали жрецы Египта для захоронений и бальзамирования. Это что-то вроде чудесной настойки из полевых трав, которую брат Бразгдо называет настоящим эликсиром жизни, — заключил монах с усмешкой.

— Я смогу поговорить с братом Асбеном, когда выйду отсюда?

— Я уверен, он обрадуется такому молодому и увлеченному ученику, как ты, готовому принимать участие в его опытах.

Затем монах привел в действие тайный механизм, который отодвигал полку, и покинул комнату подобно призраку, незаметно и неслышно проходящему сквозь стены.

 

Крик среди ночи

Гримпоу услышал крик, похожий на вой страшного зверя, но не мог узнать, что же произошло, до самого утра, пока не пришел брат Ринальдо, чтобы все рассказать.

Когда колокола отзвонили к заутрени, все монахи собрались на хорах церкви и, борясь со сном, ждали настоятеля, который должен был начать петь псалмы. Когда стало ясно, что он опаздывает, послушники начали взволнованно переглядываться, чем привлекли внимание старожилов монастыря. Они, похоже, были погружены в молитву, а может, еще не отошли от сна, который совсем недавно были вынуждены прервать. Брат Ринальдо встал со скамьи, чтобы жестом прекратить нарастающий шепот. В этот миг и раздался страшный крик Кенсе, который разбил на тысячи осколков тишину, царившую в аббатстве.

Под гул беспокойных голосов монахи бросились со своих мест на хорах церкви к галерее. Перед спальней настоятеля они увидели Кенсе, распластавшегося на полу, он бился в страшных конвульсиях, а глаза вылезали из орбит от страха. Брат Ринальдо начал трясти его, как человека, уходящего в мир иной, выспрашивая, что же произошло, но ответом ему было только нечленораздельное бормотание, смешивающееся со слюной, которая струилась из беззубого рта слуги. Один молодой монах зашел в покои настоятеля, но тут же выскочил с искаженным лицом.

— Настоятелю перерезали горло! Настоятелю перерезали горло! — кричал он, не переставая креститься, будто увидел лицо самого дьявола.

Брат Асбен сразу же вошел в спальню вместе с братом Бразгдо и другими старшими монахами, в то время как остальные столпились у двери, в ужасе перешептываясь и вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть мрачную сцену убийства: настоятель сидел за столом, голова нелепо склонилась к правому плечу, лицо исказила гримаса ужаса, а взгляд закатившихся глаз терялся в бесконечности. Удар распорол его горло на две части, так что видны были лоскутки мяса и кожи среди непрерывного клокотания крови, пропитавшей все его одеяние и медленно стекавшей в черную лужу на полу.

Брат Ринальдо боролся с конвульсиями бедного Кенсе. Своими большими пальцами он сдерживал тому язык, чтобы служка не проглотил его во время приступа, а затем приказал слугам отнести Кенсе в лазарет. Потом брат Ринальдо подошел к монахам, которые закрыли собой вход в покои настоятеля, и увидел, как брат Асбен закрывает глаза покойнику, вычерчивая большим пальцем крест над его веками. Ему подумалось, что единственной причиной этого страшного преступления было чье-то желание навеки закрыть настоятелю рот, но, кроме Ринальдо, об этом больше никто не догадывался. С тех пор как в аббатстве появились посланник папы и агенты французского короля, брат Ринальдо подслушивал все личные разговоры настоятеля, подозревая, что визит инквизитора отнюдь не случаен. Поначалу он даже боялся, что доминиканец пришел за ним, но не из-за его прошлого, связанного с тамплиерами, а в связи с еретическими теориями мятежных нищенствующих братьев, которые он защищал во многих своих книгах, написанных за последние годы в аббатстве. Зато сейчас у него не было ни единого сомнения в том, кто повинен в убийстве настоятеля: столь безжалостно ему перерезали глотку только из опасения, как бы он не проговорился о намерениях папы и французского короля завладеть секретом тамплиеров.

Вскоре к покоям настоятеля подошел и Бульвар Гостель с солдатами короля. Монахи отошли в сторону, услышав грохот их шагов по темной сводчатой галерее, и затянули похоронную песню по душе усопшего брата, которая звучала, как шепот богов посреди ночи.

— Тот, кто это сделал, умело владеет арабским кинжалом, — заявил инквизитор, хладнокровно и безразлично осмотрев перерезанную глотну настоятеля, и огляделся вокруг, словно надеясь найти среди присутствующих убийцу.

— Почему же вы так уверены, что настоятеля зарезали арабским кинжалом, а не христианским? — спросил брат Ринальдо.

— Если бы вы хоть раз в жизни сражались в Святой Земле, что довелось мне, то прекрасно бы знали, как неверные перерезают глотки христианам.

Старый монах, как никто другой, знал, с какой жестокостью христиане и мусульмане убивали друг друга во имя Бога, но и словом не обмолвился о том, что ему довелось пережить во время крестовых походов.

— Вы что, намекаете, что один из монахов нашего аббатства убил настоятеля кинжалом неверного? — спросил брат Ринальдо.

— Многие крестоносцы, а среди них были и монахи-воины ордена тамплиеров, научились убивать врагов, перерезая им глотку, у жестоких мусульманских воинов секты ассасинов, которые одним ударом своего заточенного клинка могли лишить жизни христианина.

Высокомерие Бульвара Гостеля не пугало брата Ринальдо.

— Ищите убийцу не среди служителей аббатства, а среди ваших воинов, — съязвил брат Ринальдо. — С какой стати кому-нибудь из нас убивать нашего лучшего брата?

— По той же причине, по какой Каин убил Авеля, — ответил доминиканец, сдерживая ярость. — Не беспокойтесь, настоятель рассказал мне, что видел, как тот самый беглец-тамплиер, которого мы преследуем еще из Лиона, слоняется по окрестностям аббатства, на него-то и пали мои подозрения. Столь умелый разрез шеи, такой, что вся рана открыта, не оставляет никаких сомнений.

— В этом аббатстве не было ни одного чужака с той самой ночи, когда сюда явились вы со своими солдатами, — сказал старик.

— Я полагаю, вам известно, что тамплиеры были объявлены еретиками и изгнаны самим папой Климентом и что порочная связь с дьяволом позволяет им использовать колдовские заклинания, чтобы появляться и исчезать у вас на глазах, проходить сквозь стены, делать людей немыми и наделять голосом зверей. Они могут превратить старца в юношу, а мужчину — в женщину, разговаривать с бесами, спускаться в ад и возвращаться оттуда.

— Как же вы тогда собираетесь схватить беглеца, если представляете его чуть ли не самим Сатаной, превратившимся в человека?

— К несчастью для них, черная магия быстротечна, подобно блеску звезд на небосклоне, поэтому они не способны ни сбежать, ни спрятаться полностью. Уверяю вас, я схвачу этого тамплиера-убийцу, даже если мне придется ради этого поменять местами небо и землю. Ну а сейчас вы как старший монах аббатства должны проследить, чтобы труп настоятеля перенесли в церковь и чтобы монахи всю ночь молились за спасение его души перед утренними похоронами. Я же с восходом солнца отправлюсь по следам беглеца и не буду сдерживать галоп моего коня, пока не доберусь до него, — зло процедил доминиканец.

Монахи, понурив головы, вернулись в церковь и тихо затянули заупокойную молитву, а брат Бразгдо и брат Асбен вместе с двумя солдатами отнесли на носилках тело настоятеля в лазарет, чтобы надеть саван.

Уже рассвело, когда брат Ринальдо пришел повидать Гримпоу в тайную комнату библиотеки и поведать о случившемся ночью. Старик сказал, что Гримпоу может смело покинуть свое убежище.

— А что, инквизитор и солдаты короля уже ушли? — спросил Гримпоу, не веря, что это правда.

— Еще до рассвета они оседлали лошадей и покинули Ульпенс с первыми лучами солнца. Доминиканец даже не захотел подождать, пока мы похороним настоятеля после полуденной службы.

Гримпоу тревожили неясная судьба Дурлиба и ужасная смерть настоятеля, но все же, ощутив на лице нежное прикосновение прохладного ветра долины, просочившегося через открытые окна библиотеки, он почувствовал, что душе его возвращается теплое дыхание жизни. Очень скоро вновь обретенная свобода поможет Гримпоу узнать что-нибудь о том, что так терзало его по ночам, с тех пор как брат Ринальдо рассказал, будто Дурлиб бросился в пропасть, спасаясь от инквизитора, и встретил смерть в отчаянной попытке освободиться от плена. Юноша полагал, что, если Дурлибу удалось остаться невредимым, он, несомненно, вернется к кресту, указующему путь к аббатству, где они зарыли дорожную суму погибшего рыцаря.

Поэтому Гримпоу решил при первой возможности незаметно покинуть аббатство и спуститься к дорожному кресту, чтобы проверить, забрал ли Дурлиб мешок с запечатанным посланием и золотой печатью.

Они прошли через несколько залов библиотеки, заваленных книгами, затем по просторному и хорошо освещенному коридору, огромные своды которого, открываясь в галерею, позволяли видеть серое и мутное небо. Снега не было, но сильный холод взбодрил Гримпоу, как будто он умылся в ледяном пруду. Они вышли к галерее и направились к церкви, придерживаясь того же пути, по которому сопровождали настоятеля в его покои в день своего приезда. Гримпоу на мгновение представил себе кровь настоятеля, разбрызганную по стенам и полу, и по его телу пробежала дрожь. Он снова подумал, что магический камень мертвого рыцаря никакой не философский, о котором написано в манускрипте, хранящемся в секретной библиотеке, а самый настоящий дьявольский амулет, о чем намекал в свое время Дурлиб, — ведь из-за его колдовской силы уже погибли два невинных существа. Однако очень скоро Гримпоу убедится, что и в этом он ошибался.

В церкви все было готово к похоронам. Песни монахов звучали в нефах меланхолическим гулом ангельского хора, а через цветные витражи сочился слабый свет, бросая расплывчатые блики на мертвенно-бледное лицо покойника; тело же, в коричневом одеянии, подпоясанное белым ремнем ордена, покоилось в деревянном гробу перед алтарем. Глаза его были закрыты, но, несмотря на все попытки брата Асбена загримировать следы ужаса, которые до сих пор искажали лицо настоятеля, Гримпоу все же разглядел гладкую бледную кожу и гримасу рта, вытянутого в сторону, словно в трагической усмешке. Четыре больших свечи пылали в высоких бронзовых канделябрах по углам церкви, а пронизывающий запах ладана парил под сводами церкви, как невидимый благоухающий туман.

Гримпоу сел рядом со слугами и слушал с искренней набожностью заупокойное богослужение по душе убитого, но в глубине сердца молился также и о спасении своего дорогого друга Дурлиба, на случай если тот все-таки сорвался со скалы, как утверждал доминиканский монах. К тому же, он подумал, что, даже если это не так, красивые песни монахов не причинят Дурлибу никакого вреда.

— Requiem aeternam dona ei, Domine… — произнес брат Ринальдо, заканчивая церемонию.

Когда отпевание подошло к концу, четверо слуг взяли гроб на плечи и в сопровождении выстроившихся в два ряда монахов в капюшонах с зажженными свечами в руках двинулись к кладбищу под непрекращающееся пение и молитвы. Они вышли из церкви во двор, зашли в узкий и длинный сводчатый коридор, который вел в открытую галерею. Затем вошли в капитулярий, где монах с огромными синяками под глазами и сильно выступающим круглым носом снова оросил святой водой безжизненное тело настоятеля, произнося краткую и красивую плегарию. Оттуда в полной тишине они продолжили путь через другую галерею, вошли в незнакомый Гримпоу коридор и, пройдя через мрачные помещения, освещенные факелами, оказались наконец в просторном саду за апсидой церкви, усыпанном могилами и крестами. Двое слуг, вооружившись лопатами, уже ждали у вырытой ямы. В то время как слуги укладывали гроб на землю, монахи остановились и выстроились вокруг. Безжизненное тело настоятеля опустили в могилу, засыпали землей, увенчали могилу железным крестом. Несколько снежинок медленно опустились с темнеющего неба, предвещая надвигающуюся с гор снежную бурю. Пока монахи молчаливо возвращались к своим занятиям, брат Ринальдо и брат Асбен, сборщик лекарственных трав, остались на кладбище: они прогуливались между могил и окружавших кладбище высоких кипарисов. Гримпоу встал неподалеку, прислушиваясь к разговору.

— Я не знал, что рыцарь запрещенного ордена тамплиеров ехал через долину по пути в горы, — сказал брат-аптекарь.

Это был низенький худощавый человек, с кожей белой и лоснящейся, как и его выбритый череп; острый нос в сочетании с тонзурой придавал ему добродушный вид.

— Никто из монахов об этом не догадывался. Да я уверен, что и настоятель ничего не знал.

— Но ведь Гостель сказал, что настоятель видел, как беглец бродит по окрестностям аббатства.

— Ты и правда поверил небылицам инквизитора? — спросил брат Ринальдо, медленно шагая по тонкому снежному покрову.

— Но кто же тогда обезглавил настоятеля? — недоуменно спросил брат Асбен.

— Спроси лучше, что же такого мог знать настоятель, что его убили?

— Я не понимаю, — сказал брат Асбен, замедляя шаг.

— Бульвар Гостель, ныне доминиканский монах и инквизитор Лиона, с которым ты сам познакомился давным-давно, когда он был еще послушником, разговаривал наедине с настоятелем в его покоях в ночь своего приезда и объяснил ему, по какой важной причине он столь отчаянно преследует беглого рыцаря.

— Из каких же еще соображений он мог его преследовать, если не за то же, за что отправлял в тюрьмы, на муки или на костер сотни рыцарей Храма? — спросил аптекарь.

— Чтобы овладеть секретами и богатствами, — прошептал старик, беспокойно оглядываясь, будто опасаясь, что кто-то может их услышать.

— Но ведь король Франции уже овладел сундуками с серебром и золотом, которые рыцари-тамплиеры хранили в парижском Темпле. Это первое, что он сделал, арестовав всех братьев. Правда, кое-кто уверяет, что будто бы за несколько дней до ареста великий магистр Жак де Молэ приказал своим самым верным рыцарям уехать утром из крепости в неизвестном направлении, но это не более чем россказни бродяг.

— Я имел в виду тайну, — уточнил старый монах.

— Ты про тот секрет, который раскрыли девять рыцарей в Храме Соломона в Иерусалиме более двух веков назад? — спросил аптекарь и моргнул.

— Именно. Гостель рассказал настоятелю, что Жак де Молэ под пытками проговорился, мол, эта тайна известна только определенному числу мудрецов, которых даже он сам не знал.

— Так, значит, легенда верна! — воскликнул брат Асбен, смахивая снежинку, опустившуюся ему на нос, словно хрупкая белая бабочка.

— Она так же верна, как и то, зачем сам инквизитор Лиона преследует в этих горах беглеца, — заметил старик.

— Они полагают, что рыцарь знает ключ к тайне?

— Судя по тому, что мне известно, он нес послание.

Гримпоу решил, что брат Ринальдо собирается рассказать брату Асбену все, что он узнал о необъяснимом исчезновении в горах мертвого рыцаря, о монетах, кинжале, драгоценностях, запечатанном послании и о золотой печати, которую рыцарь вез в своей сумке. Но библиотекарь и словом об этом не обмолвился.

— Меня удивляет, что ты, зная столько же, сколько настоятель, все еще жив, — сказал аптекарь со вздохом. — Ты присутствовал при его разговорах с Гостелем?

— Нет, но лучше не спрашивай, откуда я все знаю.

Оба монаха в задумчивости продолжали путь, будто осмысливая беседу или продумывая ее продолжение. В конце концов брат Асбен сказал:

— Однако кое-чего я никак не могу понять… — Он выдержал паузу и продолжил: — Если это доминиканец перерезал горло настоятелю, то как вышло, что он пришел в галерею намного позднее нас?

— Возможно, он сначала убил, а затем быстро вернулся в комнаты для гостей, — размышлял вслух старый монах.

— Но когда я вошел в покой, у настоятеля из шеи струилась кровь. У Гостеля не было достаточно времени, чтобы совершить убийство, потом уйти к себе и снова вернуться в галерею как ни в чем не бывало.

Брат Ринальдо ужаснулся, будто вся его теория о виновности инквизитора Лиона в убийстве настоятеля была не более чем горячечным бредом. Доводы аптекаря были столь безапелляционны и разумны, что он не мог не усомниться в ошибочности своих заключений. Гримпоу по внимательному выражению лица монаха догадался, что старик мог подозревать даже Дурлиба в убийстве настоятеля. Если тот остался цел после своего прыжка в пропасть, то вполне мог вернуться ночью в аббатство, перелезть через стену, добраться до покоев настоятеля и зарезать его кинжалом мертвого рыцаря, желая отомстить за то, что его заложили доминиканцу. Но эта мысль показалась брату Ринальдо абсурдной, и он сказал:

— Ты прав, возможно, это не Гостель собственными руками убил настоятеля, но я уверен, что именно он приказал одному из своих солдат зарезать его, а потом спрятаться где-нибудь рядом с покоями, может, в капитулярии, где мало дверей, пока все не утихнет. Никто не заметит, что солдат стало на одного меньше, ведь они появились в галерее почти сразу после нас, когда уже нашли бьющегося на полу, словно одержимого, Кенсе.

— Это точно, — подтвердил брат-аптекарь. — Из-за всего этого не думаю, чтобы кому-нибудь из монахов пришло в голову пересчитать королевских ищеек, сопровождавших инквизитора Лиона. Кроме того, сам он не случайно винил в преступлении человека, которого здесь и в помине не было.

— Поэтому он и придумал весь этот фарс насчет дьявольских сил тамплиеров.

— Мне известно, что несколько монахов аббатства поверили ему и теперь боятся, что рыцарь-тамплиер зарежет и их. А еще я слышал, как послушники говорят, что это Кенсе убил настоятеля в припадке бешенства.

— Они никогда в жизни не видели человека в конвульсиях, да еще издающего душераздирающие вопли, так что, конечно, могли по незнанию заподозрить бедолагу Кенсе, — понимающе кивнул библиотекарь.

— Да, Кенсе всего лишь бедолага, которого Бог при рождении лишил разума, чтобы он никогда не понял человеческого несчастия. Его ощущение яви настолько ограниченно, что он не способен ненавидеть и уж тем более убить кого-нибудь, — сказал брат Асбен.

— Когда мы его нашли, кинжала в руке не было. Вдобавок, сегодня до утренней молитвы он признался мне, что упал в обморок, увидев настоятеля с перерезанным горлом, а что было потом, не помнит, — добавил брат Ринальдо, направляясь к церкви.

Леденящий ветер дул над аббатством, сгибая ветви кипарисов на кладбище с такой же легкостью, как Гримпоу — тетиву своего лука.

Тем временем на кухне брат Бразгдо давал указания расставить столовые приборы и тарелки в столовой. Настало время завтрака. Посреди печи в тагане, поднимая в воздух большие облака пара, разносившие аромат свиного сала, покоилась огромная кастрюля, и у Гримпоу потекли слюнки от одной только мысли о возможности вкусить изысканное блюдо, которое он представлял себе кипящем на огне.

— Голод всегда был хорошей приманкой для пройдох! — воскликнул повар с красными, как раскаленный уголь, толстыми щеками на опухшем от жара лице, увидев, как Гримпоу входит на кухню.

Монах жестом велел ему сесть за стол и, после того как слуги начали расставлять еду в столовой, сам поднес Гримпоу глиняную миску с наваристым кушаньем, кусочек горячего хлеба и кувшин воды.

— Я сожалею о том, что случилось с Дурлибом, — сказал он, усаживаясь рядом, — солдаты сказали, что он упал в пропасть в горах.

— Да, мне передал брат Ринальдо, — подтвердил Гримпоу, погрустнев.

Брат Бразгдо сел ближе и прошептал юноше на ухо, чтобы никто не услышал:

— Похоже, призрак мертвого рыцаря принялся за свое. Я имею в виду этот роковой несчастный случай и ужасное убийство.

— Вы и вправду верите, что оба несчастья — дело рук загадочного призрака? — спросил Гримпоу, пытаясь подшутить над страхами повара.

— Я в этом уверен так же, как и в том, что однажды за мной придет смерть с длинной косой и ужасным черепом вместо лица, — прошептал монах, целуя распятие на своей шее. — Я подозревал, что призрак принесет несчастье аббатству, но не хотел в это верить. Несколько братьев уверяют, что слышали ночью странное шипение и стенания, похожие на шепот задыхающегося человека, другие рассказывают, что видели страшные тени, скользящие по крышам. Все наши беды только начинаются, — продолжал повар тихим голосом, — подобно тому, как в конце прошлого столетия все боялись конца света и люди в ужасе пытались избежать пророчества, предвещавшего приход Сатаны, в то время как чума, голод и войны покончили с половиной человечества.

Брат Бразгдо смотрел на Гримпоу и, поскольку тот молчал, продолжил:

— Инквизитор Гостель сказал вчера, что настоятеля, царствие ему небесное, — он замолчал на минуту, чтобы перекреститься, — убил рыцарь-тамплиер, который шатался в окрестностях аббатства. Только он ошибается, полагая, что речь идет о существе из плоти и крови, как мы с тобой. Этот странствующий призрак, которого, как ты знаешь, я недавно видел верхом на лошади в горах, пришел, чтобы рассчитаться со своими должниками из прошлого, и он не уйдет из долины, пока не добьется своего. Да защитит нас Бог от его разящего кинжала, пока не поздно!

Монах вытащил из кармана плаща кроличью лапку и головку чеснока и прикоснулся к ним обеими руками, будто ласкал свое единственное спасение. Гримпоу едва сдержал улыбку, еще раз убедившись в страхах и суевериях повара, и спросил:

— Вы уверены, что кроличья лапка и чеснок защитят от острого ножа?

— Я не знаю более надежного способа защититься от злых духов, только не рассказывай ничего брату Ринальдо, а то за мой грех он наложит на меня епитимью, так что придется молчать дольше, чем целый год, включая и время сна, — выдал брат Бразгдо, как на исповеди.

— Не тревожьтесь, я буду нем, как бедняга Кенсе. Кстати, не знаете, он уже поправился? — спросил Гримпоу.

— Не так давно я относил еду в лазарет — он спал как сурок на своей скромной кровати. Думаю, брат Асбен дал ему выпить липового чая с отваром лекарственных трав, от которого он ни жив ни мертв, — и повар расхохотался. — Не беспокойся за него, парень, Кенсе бессмертен, как боги, и кроме того, ему посчастливилось попробовать все настойки и отвары, которые получает брат-аптекарь в своей лаборатории в поисках эликсира жизни. Я не удивлюсь, если он нас всех переживет и дотянет до возраста Мафусаила, умершего, как гласит Библия, в возрасте девятисот шестидесяти девяти лет и даже тогда не выглядевшего стариком.

— Это правда, что некоторые монахи подумали, будто Кенсе мог зарезать настоятеля в припадке? — спросил Гримпоу, пытаясь выведать что-нибудь, убежденный в том, что если кто из монахов и знает слухи, разносящиеся быстрее молнии по аббатству, так это брат Бразгдо.

— Подобная клевета могла сойти только с порочного, змеиного языка, подобного языку того, что соблазнил Адама в раю, а в этом аббатстве, уж я-то знаю, многие заслуживают, чтобы их бросили в змеиное гнездо, — ответил брат Бразгдо, поднося ко рту сладкое яблоко. Затем, слегка укусив плод своими пожелтевшими зубами, он прибавил: — Кенсе пришел в аббатство почти взрослым. Родителей он никогда не знал. Кажется, его мать была шлюхой, она бросила его сразу после рождения в пещере старой ведьмы в окрестностях деревни Корбей. Одна старуха сжалилась над ним и начала кормить молоком козы, такой же дряхлой, как и она сама. Позднее, когда Кенсе подрос, они вместе искали помощи, прося подаяние в рыночные и ярмарочные дни у дверей церквей. Но вместо того, чтобы сочувствовать ему, люди в ужасе бежали прочь, увидев его уродливое лицо и беззубый рот. Придя сюда, он даже не умел толком говорить, разве что повторял все время: «Спрячься, спрячься от людей и их зла!»

— Почему он так говорил? — поинтересовался Гримпоу, заинтригованный рассказом монаха.

— Некоторое время спустя мы узнали, что это единственные слова, какие он слышал от старой ведьмы, а когда она умерла, Кенсе остался один в пещере и только чудом тоже не умер от холода и голода. Такой сильный страх вызывали у него соседи по комарке, что он, следуя совету старухи, спрятался в лесах, и больше никто его не видел. Однажды на ферме в лесу Альтфорф нашли жестоко убитую молодую женщину и стали искать Кенсе, чтобы повесить.

— Они подумали, что он убил девушку?

— Всегда проще обвинить в преступлении того, кто не может защищаться.

Гримпоу подумал, что подобной мысли мог придерживаться и инквизитор Гостель, обвиняя рыцаря-тамплиера в убийстве настоятеля Бринкдума, но не сказал ничего брату Бразгдо, который, увлеченный своим рассказом, продолжал:

— Кенсе, не зная усталости, бежал и в конце концов спрятался на заброшенном кладбище, где, как живой мертвец, провел в склепе одной знатной семьи несколько дней, до тех пор пока неудержимый голод не заставил его выбраться из убежища. Он искал еду только в окрестностях кладбища после наступления ночи, а когда ему удавалось что-нибудь найти, ну не знаю, каких-нибудь улиток, червей, тараканов, жуков, букашек, крыс, может быть кота или собаку, он возвращался на кладбище, чтобы проглотить их в темноте, как дикое лесное животное.

К горлу Гримпоу подступала тошнота, но его совсем не удивило то, что монах-повар рассказывал о Кенсе, ведь иногда им с Дурлибом приходилось без лишних сомнений давиться самыми отвратительными тварями, чтобы хоть как-то усыпить голод, пожиравший внутренности.

— Он до сих пор ест эту гадость? — спросил Гримпоу, сдерживая отвращение.

— Однажды я с удивлением наблюдал, как он охотится за крысами в клоаке, хотя Кенсе клялся, что это по приказу брата Асбена, которому крысы нужны для опытов в лаборатории для создания каких-то там микстур и ядов.

— Так вы не верите, что Кенсе мог убить настоятеля? — спросил Гримпоу, выслушав повествование брата Бразгдо.

— Настоятель нашел его однажды на дороге к кладбищу, где он прятался, во время приступа эпилепсии, похожего на тот, что произошел с ним вчера ночью. Он посадил беднягу на свою лошадь, довез до аббатства и оставил прислужником. Неужели ты думаешь, что Кенсе мог убить святого человека, спасшего ему жизнь? Этот неполноценный бедняга — невинный ребенок и не способен убить даже муху, если только не для собственного пропитания. — И повар снова расхохотался.

Пройдет совсем немного времени, и Гримпоу убедится в том, что Кенсе, этот умственно отсталый слуга-великан, все такой же наивный ребенок, несмотря на свой возраст.

Юноша навестил Кенсе днем в лазарете. Бушевавшие ветер и снег со зловещим шумом хлестали крыши и толстые стены аббатства. Брат Ринальдо сказал, что, так как он вынужден оставаться с монахами до тех пор, пока они не решат, что с ним делать дальше в отсутствие Дурлиба, он может проводить вечера в лазарете, помогая брату Асбену, а утро посвящать изучению тривия и квадривия в библиотеке. Старый монах прибавил, что, если Гримпоу не против, он сам будет его учить, на что юноша с радостью согласился. На следующий день он узнал, что тривием ученые мужи называли три искусства красноречия: грамматику, риторику и диалектику, а квадривий включал четыре математических дисциплины: арифметику, гармонию, геометрию и астрономию. И хотя очень скоро благодаря брату Ринальдо Гримпоу овладел секретами языка и наук, ничто так не увлекало его, как тайны алхимии, которые он познал в лаборатории аптекаря.

Лазарет располагался в северо-восточном крыле аббатства и впитывал теплые полуденные лучи утреннего солнца на ясном небе. Брат Асбен любил говорить, что нет более чудодейственного лекарства, чем свет и тепло солнца. Рядом с лазаретом находилась комната послушников, которые часть каждого дня проводили в молитвах в маленькой часовне. Когда Гримпоу приходил, некоторые монахи, особенно самые молодые, смотрели на него с любопытством, а он ясно читал в их глазах ничем не прикрытую зависть к его свободе. Они знали, что Гримпоу совсем не обязан присутствовать на службах, не должен хранить обет молчания, заниматься физическим трудом в аббатстве, то есть свободен от всего, чем им приходилось заниматься постоянно. Естественно, они спрашивали себя, что такой человек, как Гримпоу, делает в аббатстве, и мечтали о его свободной жизни, ведь многие из них надели монашеское одеяние больше по наказу родителей, чем по религиозному призванию или божественному зову. Часто вкусив сладость любви и рыцарства, которая так влекла юношей, родившихся, на свое счастье, в благородных стенах замков Ульпенса.

Кенсе лежал на жалкой кровати в прихожей лазарета, под большим окном, закрытым деревянными створками, за которым слышался рев ветра, похожий на визг разъяренного привидения. Казалось, что слуга спит, но, едва услышав шаги Гримпоу, он испугался и, непонятно почему, посмотрел на того с ужасом в глазах. Гримпоу улыбнулся ему, впечатленный трогательной историей, которую рассказал на кухне брат Бразгдо, и, к своему удивлению, заметил, что лицо Кенсе тоже озарила приятная, хоть и грустная улыбка.

Брат Асбен вышел ему навстречу из смежной комнаты справа, где располагалась комната, предназначенная для монахов. Там было несколько кроватей, поставленных в ряд под тремя окнами лазарета, но только две были заняты больными. На одной дремал молодой монах с наложенной шиной, который, как позднее узнал Гримпоу, сломал лодыжку, упав с лестницы, когда пытался залатать протечку в крыше церкви. На другой кровати Гримпоу видел едва различимый под одеялами силуэт старого бородатого монаха. Он уставился в невидимую точку на потолке, не сводя с нее глаз, так что Гримпоу предположил, что тот слеп. Этот монах был одним из старожилов аббатства, его звали Уберто Александрийский, он уже более двадцати лет лежал без движения, не видя ничего, погруженный в собственные мысли.

 

Там, за звездами

Пронизывающий эфирный запах олова и жженой серы заполнял алхимическую лабораторию брата Асбена, которая находилась в маленьком дворике, прилегающем к лазарету. Это было вытянутое узкое помещение. Дневные лучи попадали в него через два оконца в стенах, а люди входили через каменную арку с огромной дверью. Две объемные колонны поддерживали низкий и почерневший от печного дыма потолок, а прозрачные колбы, заполненные жидкостями разных цветов, теснились на полках, беспорядочно смешиваясь с многочисленными бутылками, дистилляторами, пробирками, плавильными тиглями, блюдами, глиняными чашками и медными котлами. На столе, заваленном темными рисунками, рядом с канделябром на пять свечей, перьями и чернильницами лежало несколько манускриптов и пергаментов. Все в этом помещении казалось затянутым паутиной, старой как мир.

Маленький монах-аптекарь не скрывал своей радости, получив Гримпоу в ученики. Едва войдя в лабораторию, он принялся рассказывать, что уже много лет назад его самого обучил брат Уберто, слепой монах, который лежит теперь в лазарете. Он научил его всему, что знал сам, о болезнях тела и души, о травах, мазях, микстурах, снадобьях и даже ядах, которые в маленьких дозах могли исцелять. Переполняемый неудержимым желанием выказать свои познания в медицине человеку, ничего в этом не смыслящему, монах долго рассказывал о туберкулезе, гангрене, опухолях, оспе, чуме и проказе, страшнейшем оружии смерти.

Затем аптекарь, приготовляя сироп из меда и мяты, чтобы облегчить приступы кашля столетнего монаха, а также мазь из алоэ, смешанного с маслом, чтобы зажила наконец рана на сломанной ноге другого больного, поведал Гримпоу о том, что истинным его призванием всегда было стать знатоком таинственного искусства алхимии, секреты которого он научился раскрывать, следуя указаниям брата Уберто, до того как роковой взрыв дистиллятора вонзил тому в глаза сотни осколков и навсегда лишил зрения.

— Он потерял зрение, пытаясь найти философский камень в этой самой лаборатории? — спросил Гримпоу, заинтересованный судьбой слепого монаха.

— Брат Уберто потерял намного больше. С того дня, как свет пропал из его глаз, пропал и его интерес к жизни. Обессилевший, он днем и ночью лежал в кровати, отказываясь подниматься, даже когда ему приказывал настоятель. И, несмотря на то что настоятель угрожал ему отлучением от церкви, он упорствовал в своем непослушании и никогда больше не вставал ногами на землю, даже для того, чтобы дойти до отхожего места в лазарете.

— Он и не говорит тоже? — спросил Гримпоу.

— Только когда ему захочется, а это случается редко. Последний раз я слышал, как он говорит что-то, прошлой зимой, и хочу заметить, он выпалил ругательство. Хорошо это помню, потому что тоже шел сильный снег. Думаю, он единственный монах нашей обители, который благочестиво соблюдает обет молчания.

Гримпоу сопроводил брата Асбена до больничной палаты и увидел, как аптекарь дает брату Уберто тестообразное желтоватое месиво с металлической ложечки. Гримпоу всматривался в иссохшие глазные впадины и в побледневшую кожу лица этого слепого монаха, которая, увядшая за более чем сто лет жизни, все еще сохраняла черты человека ученого и благородного.

— Тебя удивило, что он не выглядит дряхлым, так? — спросил брат Асбен, возвращаясь в лабораторию после того, как смазал бальзамом из алоэ и масла ногу монаха помоложе.

Гримпоу молча кивнул, и аптекарь продолжил:

— Незадолго до того, как случилось это несчастье, лишившее его прекраснейшего из чувств, брат Уберто рассказывал мне, что будто бы наконец создал эликсир жизни и выпил его, поддавшись соблазну получить бессмертие, бросая при этом вызов заповедям церкви и не испытывая страха перед наказанием Божьим за дерзость. После того как он ослеп, монахи, включая самого настоятеля, решили, что Бог сделал так, чтобы дистиллятор взорвался, ведь Уберто осмелился оскорбить Его.

— Но это всего лишь случайность! Разве Бог мог поступить так жестоко? — воскликнул растерянный Гримпоу.

— Мы с братом Ринальдо тоже так думаем, но от разума до предубеждения один шаг, столь же незначительный, как и тот, что отделяет жизнь от смерти.

— А брат Уберто никогда не показывал формулу, которую он использовал, чтобы получить философский камень? — спросил Гримпоу, горя желанием получить ответ.

— Нет, никогда. А если бы и открыл, мне бы все равно это не пригодилось.

— Брат Ринальдо сказал, что вы тоже ищете так называемый lapis philosophorum, проводите ночи напролет без сна, пытаясь найти философский камень.

Лицо маленького монаха озарила хитрая улыбка.

— Дорогой мой Гримпоу, истинных алхимиков интересует не столько финальный результат, сколько обучение во время поиска. Поэтому каждый алхимик должен найти свой путь в учении, чтобы отыскать гениальное в себе самом. Я же, признаться, до сих пор его не нашел.

— Так вы не пытаетесь получить из грубых металлов наичистейшее золото? — спросил Гримпоу, смущенный рассуждениями монаха.

— И да и нет, — ответил тот. — Это правда, что я экспериментирую с металлами, чтобы попытаться сделать их столь же чистыми, как золото, но это не та цель, которая движет мной, меня привлекают не богатства. Этот сверхъестественный философский камень, желанием найти который горят все ученые, не золото, как врут многие шарлатаны, это нечто нематериальное, мудрость и знание. Образ золота не более чем символ, аллегория, с помощью которой можно представить идеал души, ради достижения коего истинные алхимики прикладывают немыслимые усилия посредством алхимического процесса для превращений металла, что показывает способность человеческого существа познавать и открывать секреты природы. Задачей алхимии можно считать желание сделать подвластной материю, преобразовать ее, создав, как сделал Бог, сотворив мир. Именно поэтому каждая эпоха отличается от предшествующей и от последующей, а наша будущая жизнь и жизнь всего человечества так неопределенна и подвластна чувствам. — Прокашлявшись, брат Асбен продолжил: — Любое наше открытие очень скоро потеряет свою значимость из-за изобретений многих мудрецов, ведь сколько гениального способны придумать люди! Единственное, что должно нас интересовать, так это то, чтобы подобные чудеса служили на благо человеку, а не разрушению. Потому-то наши знания, наблюдения, открытия хранятся в строжайшем секрете и доступны только посвященным. Остальные бы не поняли всего или использовали бы в корыстных целях, а иные, может, просто бы посмеялись.

— По этой причине церковь считает алхимиков еретиками?

— Церковь и королей волнует одно, как бы кто-нибудь и вправду не создал чистое золото и не стал могущественнее самого папы, как давным-давно случилось с орденом тамплиеров, которых преследовали как еретиков за власть и богатства, каковые они снискали.

Снова в разговоре появились рыцари-тамплиеры, и Гримпоу не мог не вспомнить о магическом камне погибшего рыцаря, принадлежавшем теперь ему, камне, который, судя по тому, что только что рассказал брат Асбен, имел определенное отношение к алхимии, к философскому камню и к ордену Храма в Иерусалиме. Но вдруг Гримпоу одолело предчувствие того, что, возможно, хранимый им камень, если он на самом деле ключ ко всему, может оказаться источником всех легенд, придуманных за долгие века теми, кто искал таинственный философский камень, lapis philosophorum, о котором слышали все, но никто не уверен ни в его существовании, ни в значении и пользе.

Но должно пройти еще много времени до того дня, когда Гримпоу наконец разгадает секрет.

Снежная буря и сильный дождь отложили на несколько дней намерение Гримпоу спуститься в долину к кресту, указывающему дорогу в аббатство, чтобы проверить, не откопал ли Дурлиб походную сумку, хранившую сокровище; ведь это послужило бы безошибочным доказательством того, что он все еще жив. Этот секрет знали только они с Дурлибом, и никто более не догадывался о месте, где запрятано сокровище. Однако Гримпоу очень скоро узнал, что стены аббатства скрывают столько тайн, сколько душ его населяют.

Однажды утром, ближе к полудню, когда колокола только что закончили созывать монахов к очередной молитве, Гримпоу заперся в библиотеке, посвятив себя изучению трактата по астрономии, написанного египтянином по имени Птолемей. И тут юноша заметил уродливую физиономию Кенсе, высунувшегося из-за колонны. Тот жестом предложил пойти за ним. Гримпоу оставил манускрипт на столе, не в силах сдержать любопытство, и последовал за Кенсе.

По порывистым движениям служки, когда они шли по коридорам библиотеки, Гримпоу предположил, что Кенсе хочет, чтобы их никто не заметил и не узнал, куда они направляются. Они спустились в крытую галерею, оставив позади капитулярий и покои настоятеля, и направились в постоялый двор для знати. Служка открыл дверцу, которая вела в помещение для слуг, в сад и на ферму. Сильный ветер клонил деревья и кружил снежинки над их головами, заставляя щуриться.

— Куда мы идем? — крикнул Гримпоу, но ответа не дождался.

Он дошел за Кенсе до конюшни, где по меньшей мере дюжина породистых жеребцов, не страшась бури, холода и голода, безмятежно пожевывала корм, от которого ломились кормушки. Все они были черны как смоль, за исключением белого, в котором Гримпоу сразу же признал жеребца погибшего в горах рыцаря. Он подошел к белому коню и почувствовал по его взгляду, что тот обрадовался ему, будто бы узнал. Кенсе встал рядом, и жеребец испуганно заржал, тряся гривой из стороны в сторону. Гримпоу погладил его по гриве, чтобы успокоить, и заметил шрам на хребте. Это было клеймо, выжженное огнем. Оно изображало знак, который Гримпоу уже видел раньше на запечатанном письме и на золотой печати мертвого рыцаря: змея, кусающая свой хвост.

— Я думал, что инквизитор Гостель забрал этого жеребца с собой, — сказал Гримпоу, ожидая, что Кенсе наконец произнесет хоть слово.

Но Кенсе всего лишь показал на задние ноги жеребца, и юноша увидел, что они перевязаны бинтами. Гримпоу подумал, что, поскольку к тому времени еще не исцелились раны от зубов диких зверей, напавших на жеребца в долине, Гостель вынужден был оставить животное в стойле аббатства. Юноша решил попросить у брата Ринальдо разрешения вывести коня на прогулку, как только утихнет снежная буря, и поблагодарил Кенсе, что тот привел его сюда. Служка довольно заулыбался и что-то неразборчиво пробормотал, а затем потянул Гримпоу за рукав куртки, настаивая, что пора идти дальше. Гримпоу понял, что служка хотел показать ему не жеребца погибшего рыцаря, а нечто другое.

Кенсе прошел до конца стойла, где своей вершиной гора соломы упиралась в массивные балки потолка. Он отодвинул солому в сторону и расчистил проход, так что стало видно темное и глубокое отверстие, похожее на высохший колодец. Служка с легкостью забрался внутрь, маня за собой Гримпоу. Юноша знал, что ему нечего бояться этого великана с уродливым лицом и душой ребенка, поэтому и последовал за ним без всяких сомнений. Отверстие закрылось над их головами, и они спустились в кромешной тьме по железной лестнице, прислоненной к краю потайной дверцы. Достигнув дна колодца, Кенсе пробрался на ощупь в угол и зажег факел, в свете которого они увидели узкий туннель. В конце длинного подземного коридора открылся просторный грот, через который бежал ручеек с темной водой, стены были скалистые, а остроконечные сталактиты блестели, подобно прозрачным моллюскам в лучах луны.

Кенсе направился к предмету, напоминавшему очертаниями старинный деревянный сундук, и подозвал Гримпоу. Он отдал юноше факел и отодвинул крышку сундука, будто намереваясь найти ценное сокровище, уже много веков спрятанное в этом подземном гроте. Гримпоу приблизил свет факела к сундуку и окаменел, увидев великолепный клинок, лежавший на аккуратно сложенных нарядах какого-то рыцаря. Гримпоу спросил Кенсе, знает ли он, кому принадлежит меч, но служка лишь пожал плечами и улыбнулся, открыв беззубый рот. Гримпоу сразу же пришла в голову мысль, что, возможно, эту одежду брат Ринальдо носил, когда много лет назад пришел в аббатство Бринкдум, чтобы отринуть орден Храма и скрыться в одиночестве гор. Рукоять клинка была выполнена из золота и усыпана драгоценными камнями, похожими на те, что украшали кинжалы из дорожной сумки погибшего рыцаря. На клинке был выгравирован круг, посредине — красный восьмигранный крест, а в центр креста, образованного рукоятью и острием, был вставлен небольшой медальон, изображающий всадника, скачущего галопом и поднимающего в воздух копье. Гримпоу отдал Кенсе факел и взял тяжелый клинок в руки. Дотронувшись пальцами до рукояти, он сразу ясно увидел череду изображений, на которых появлялся брат Ринальдо Метц. Лицо его пряталось за забралом шлема, он был одет в чешуйчатую кольчугу и белую накидку с большим красным крестом, вышитым в верхней части груди, того же цвета, что и крест на плече. Юноша увидел тот же крест на длинном щите и на гарде клинка. Рыцарь вздымал черного боевого коня, сражался среди толпы детей и женщин, убегавших с криками, окутанных языками пламени, среди тех, кому воин, не зная жалости, отсекал головы мечом, опьяненный кровью, ненавистью и яростью. Гримпоу, не в силах вынести это ужасное зрелище, полное крови и смерти, закрыл глаза и бросил меч на пол, к сильному изумлению Кенсе, на него ошеломленно и испуганно, как будто ребенок с картинки, погибший во время страшной бойни.

День после бури был ясным и светлым, несмотря на холод. Вершины гор четко вырисовывались на горизонте подобно заостренным клыкам, будто желавшим пронзить небо, а в самой вышине солнце вальяжно перемещалось в своем вечном странствии от востока к западу. Снег тяжелым бременем лежал на елях, наклоняя их ветви, а ближе к югу, рядом с водопадами, косяк грифов выписывал причудливые спирали над долиной, предвкушая богатое пиршество из падали.

Гримпоу сказал брату Ринальдо, что пойдет в стойла поухаживать за раненым конем тамплиера, и покинул аббатство после того, как монахи отправились в трапезную. Главные ворота были закрыты, но Кенсе подсказал ему, как можно попасть на огород и на ферму, а оттуда достаточно было перепрыгнуть через маленький заборчик, чтобы оказаться за пределами аббатства. Гримпоу нес с собой кинжал погибшего рыцаря, спрятанный под меховой накидкой, и переживал страстное желание узнать, вернулся ли Дурлиб к разветвлению дороги, чтобы забрать закопанный мешочек с сокровищами. Оставалось только спуститься с холма, заваленного снегом, у подножия которого проходила извилистая дорожка. Крест был уже близко, совсем скоро юноша увидел его в просвете между елями. Когда он слезал с лошади, погрузившись по колено в снег, его внимание привлекли многочисленные волчьи следы. Изголодавшиеся стаи зимой часто спускались с гор в поисках добычи в деревнях, особенно после сильных снегопадов вроде того, что случился в последние дни. Гримпоу с грустью вспомнил о своем луке и колчане, но, покидая аббатство, он даже и не подумал забрать их из гостевой комнаты.

Основание камня, над которым возвышался дорожный крест, было засыпано снегом, Гримпоу пришлось сгребать его руками, так что он скоро уже не чувствовал пальцев от сильного холода. Затем он вытащил кинжал и начал копать землю, чтобы добраться до мешочка. Отыскать его труда не составило, но, увидев мешочек на том же месте, где они с Дурлибом оставили сокровища, юноша вдруг почувствовал, что сердце у него замерзает, как окоченело сердце рыцаря, погибшего в горах. Поскольку мешочек лежал на месте, было очевидно, что Дурлиб не вернулся забрать его, а из этого следовало, что он действительно умер, сорвавшись с обрыва, в чем инквизитор Гостель уверял настоятеля. Гримпоу позволил себе крик, выплеснувшийся подобно потоку, вырвавшемуся из берегов, крик, который долгое время сдерживал в аббатстве, питая надежду, что Дурлиб все еще жив. Он вспомнил тот день, когда познакомился с ним в таверне своего дяди Фельсдрона и решил убежать, чтобы увидеть мир, и как совсем скоро Дурлиб заменил ему отца, такого, какого он всегда мечтал иметь. Тот отец, которого Гримпоу знал в детстве, умер несколькими годами раньше в деревне Обернальт и был драчливым пьяницей, дурно обращавшимся с женой и обижавшим сына и дочерей, дышавшим на них прогорклым вином.

Но когда, не унимая слез, Гримпоу вытащил мешочек из ямки и открыл его, он увидел, что внутри нет ни серебряных монет, ни драгоценностей мертвого рыцаря. Замерзшими руками он снова и снова ощупывал кожаный мешочек, дабы убедиться, что глаза его не обманывают, и наткнулся пальцами на веточки розмарина, которых раньше там не было. У него вырвался радостный крик, который эхо унесло далеко за горы. И он снова крикнул, так громко, что если Дурлиб еще прятался в соседних лесах, то наверняка услышал бы. Теперь у Гримпоу не осталось ни единого сомнения в том, что его друг жив. Об этом говорили веточки розмарина, найденные в мешочке. Дурлиб должен был помнить, что это амулет, который юноше повесила на шею мать, когда он был еще ребенком, и превратил веточки в своего рода метку. Сам того не ведая. Дурлиб создал для них двоих несложный тайный язык. Дурлиб знал, что Гримпоу поймет, только он догадается, что никто, кроме него, не мог положить эти веточки в мешочек, забрав драгоценности и серебряные монеты. Гримпоу взял запечатанное письмо и золотую печать, оставленные Дурлибом, и снова закопал пустой мешочек в ямке. Он был уверен, что Дурлиб вернется, чтобы удостовериться в том, что Гримпоу получил его послание, но чтобы он не сомневался, кто это был, юноша положил в мешочек камушек, похожий на тот, что принадлежал мертвому рыцарю. Так Дурлиб точно поймет его послание и не замедлит вернуться в аббатство, чтобы снова встретиться с ним.

Так сильна была радость Гримпоу, что, едва вернувшись в аббатство, он побежал на кухню, чтобы сообщить брату Ринальдо добрую весть. К его удивлению, брат-повар уже все знал.

— Но откуда? — изумился Гримпоу.

Монах поднес ко рту половник, отведал капельку и положил обратно в кастрюлю с супом, кипевшим на огне.

— Дурлиб приходил сегодня утром после молитвы третьего часа, когда все монахи были заняты своими делами, а ты занимался с братом Ринальдо в библиотеке, — сказал он так, будто ему было тяжело об этом упоминать.

— А почему ты мне не сказал? Ты как никто другой знал, как я хочу его видеть! — яростно упрекал Гримпоу, заметив, что брат Бразгдо смотрит в пол.

— Дурлиб просил меня не говорить тебе, что он здесь, пока снова не уйдет, — сказал повар огорченно. — Он подумал, что будет лучше, если ты его не увидишь.

— Как такое может быть, чтобы Дурлиб не захотел меня увидеть?! Он ведь знал, что я жду его возвращения! Мы должны были продолжить наше путешествие на конец света! Он ведь сам об этом рассказал в ту ночь, когда мы приехали, помните? — Во рту у Гримпоу пересохло от злости.

Брат Бразгдо подошел к юноше и положил увесистую ладонь ему на плечо.

— Гримпоу, Гримпоу, мой мальчик… — сказал он со вздохом. — Твой друг Дурлиб не хочет, чтобы ты продолжал вести жизнь бродяги и беглеца, которую он влачил как вечное наказание. Он сказал мне, что все эти дни, после того как оказался на волосок от смерти в руках инквизитора Бульвара Гостеля, много думал о твоем будущем в одиночестве гор и пришел к выводу, что рядом с ним ты никогда не избавишься от бедности и невежества и, скорее всего, закончишь жизнь на виселице на какой-нибудь жалкой деревенской площади.

В этот миг Гримпоу вспомнил, что когда впервые дотронулся до камня мертвого рыцаря, то почувствовал важные, роковые перемены в своей жизни, внутри себя ощутил сильное волнение от осознания всего, что его окружало. Потому он радовался, что добрался до обители, что познакомился там с библиотекарем Ринальдо Метцем, который столько мог рассказать о природе и космосе; но в душе он оставался тем же озорным, веселым и строптивым мальчуганом, который привольно бродил с Дурлибом по деревням и дорогам, беспокоясь только о том, чтобы просыпаться каждое утро живым. Если бы он мог выбирать, то не променял бы неопределенность жизни рядом с Дурлибом ни на какие богатства и знания мира.

— Но я не хотел покидать его! Дурлиб мой единственный настоящий друг! — Гримпоу залился слезами.

— Дурлиб решил, что для вас обоих будет лучше расстаться, особенно сейчас, когда ты привык обходиться без него. Он убежден, что в аббатстве ты научишься всему, чего он сам никогда не смог бы тебе дать, и сможешь найти свой путь в жизни. Он просил меня передать тебе, чтобы ты перестал искать тот магический путь, о котором мечтал, а если найдешь, чтобы помнил о нем, будто он с тобой рядом.

Гримпоу подумал, что это тайный способ передать ему, что если когда-нибудь он решит продолжить миссию погибшего рыцаря, чтобы не переставал пытаться; именно поэтому Дурлиб не взял с собой послание и золотую печать. Он предположил, что Дурлибу хватит серебряных монет с драгоценностями, чтобы начать новую жизнь, далекую от бедности.

— Но почему он не сказал это мне сам? Я хотя бы попрощался с ним.

— Он боялся, что, если снова увидит тебя, ему не хватит сил расстаться, — сказал брат Бразгдо уже с улыбкой.

Смирившись, Гримпоу принял решение Дурлиба и постарался скрыть свои чувства, хотя понимал, что грусть надолго поселилась в его душе.

— А Дурлиб не сказал, куда собирается пойти и что собирается делать? — спросил он.

— Он только сказал, что поедет посмотреть на море, чтобы выяснить, существуют ли на самом деле сирены.

Когда на следующее утро Гримпоу спросил брата Ринальдо, видел ли тот море, глаза старого монаха наполнились меланхолией. И он объяснил, что море — как огромное озеро без берегов, иногда зеленое, как изумруд, а бывает и голубым, как само небо. Еще он рассказал, что море может казаться спящим, но становится жутким, как ад, когда гигантские волны вздымаются, чтобы безжалостно поглотить судна, осмелившиеся помешать их пути.

— А вы видели в море хотя бы одну сирену? — спросил Гримпоу, увлеченный мыслями о путешествии, о котором Дурлиб сообщил брату Бразгдо.

— Во время моих морских приключений мне так и не повезло встретиться хотя бы с одним из этих существ с телом женщины и рыбьим хвостом, о которых мореплаватели рассказывают сказочные легенды.

Брат Ринальдо попросил прощения и вышел ненадолго из библиотечной комнаты, где Гримпоу изучал трактат по анатомии человека, написанный арабским мудрецом по имени Авиценна. Старый монах направился в комнату, где хранились запрещенные книги, и вскоре вернулся с объемным манускриптом под названием «Liber monstruorum», который и положил на письменный стол. Он открыл его, полистал страницы и нашел изысканное изображение девушки необычайной красоты, чьи золотые косы падали на плечи подобно фонтану золотых нитей. Ее глаза небесно-голубого цвета, казалось, бросали вызов глазам Гримпоу, который без какого-либо стыда наслаждался, рассматривая круглую и большую грудь, ощущая странную и в то же время приятную тревогу. Ниже пупка тело сирены переходило в сияющий серебряный хвост крупного морского существа, которое безмятежно покоилось на скалистом берегу. А рядом с изображением колонка текста, написанного на латыни, гласила: «Сирены — морские девушки, которые соблазняют моряков великолепием своей фигуры и сладостью песен. С головы до пупка у них женское тело, такое же, как и у представителей рода людского, но отличаются они своими чешуйчатыми хвостами, как у рыб, при помощи которых они передвигаются в пучине вод».

В то время как Гримпоу не сводил глаз с обнаженной груди девушки, полурыбы-получеловека, брат Ринальдо рассказывал историю, которую он слышал в одном из своих путешествий. В ней говорилось об отряде крестоносцев, что направлялся по морю в Святую Землю и был заброшен бурей на неизвестный остров, где все они отчетливо слышали шепот, пение и смех сирен. Крестоносцы, привлеченные сладостью голосов, поддались соблазну, и больше о них никто ничего не слышал до тех пор, пока много лет спустя корабль с венецианскими торговцами не приплыл к берегам загадочного острова, где были найдены скелеты рыцарей, наряженные в парадные одежды.

Услышав эту легенду, Гримпоу не на шутку заволновался, ведь Дурлиб собирался искать сирен. Юноша боялся, что его друг найдет в море смерть, которой ему удалось избежать в горах. Но старый монах успокоил его: мол, прекрасные сирены суть всего лишь химеры, эмблемы сладострастия и влечений тела, которые еще со времен, когда Адам был соблазнен Евой, приносят людям уйму несчастий.

Многочисленные изображения получеловека воспалили любопытство Гримпоу, и он провел все утро, предаваясь размышлениям, в то время как брат Ринальдо рассказывал о таких фантастических существах, как единорог, кентавр, дракон или василиск — сказочное животное, наполовину змея, наполовину петух, способное убить человека одним взглядом. Монах сказал, что все эти существа и легенды не более чем фантазии, с помощью которых люди с самого сотворения мира пытались представить и объяснить магию и чудеса Вселенной.

В последующие дни Гримпоу удостоверился в этом, изучив множество старинных манускриптов из библиотеки аббатства: там говорилось, что первые люди, населявшие Землю, использовали мифы о фантастических существах, дабы описать чудеса, окружавшие их, обозначив небо местом пребывания богов. Землю — животных и людей, а мрачные подземелья — обиталищем монстров, бесов и демонов. Для них все, что происходило в каждом из этих миров, было хаотичным и случайным, и только богам под силу упорядочить призрачное будущее всех событий. Однако Гримпоу также узнал, что после появления письменности много лет назад некоторые мудрецы стали по-иному ощущать мир и природу, пришли к выводу, что явления, их окружающие, не просто следствия причудливой воли богов, а подчиняются постоянным законам, заключавшимся в самой природе, чью сущность люди могли разгадать. И ничто не произвело на Гримпоу впечатление более сильное, чем изучение математических теорий греческого мудреца по имени Пифагор, которого, как рассказал брат Ринальдо, пленили персы почти за пятнадцать веков до рождения Христа; когда его привели в Вавилон, местные маги поведали ему, что с помощью чисел можно объяснить все на свете. Кроме того. Гримпоу узнал, что Пифагор основал в Кротоне школу для молодых ученых, звавшихся пифагорейцами, чьи знания и опыт хранились в строжайшей тайне, и юноше вспомнились картины, которые он за несколько дней до этого смутно видел во сне, когда ночевал в гостевой спальне аббатства: он видел множество цифр и математических формул, а также будто слышал рассуждения о природе и Вселенной.

Сам не зная почему, Гримпоу подозревал, что камень мертвого рыцаря имеет прямое отношение к загадочным древним мудрецам. Он убедился в этом однажды, когда после обеда пошел навестить брата Асбена в лазарете. В аббатстве, казалось, уже давно восстановилась тихая, спокойная, привычная жизнь, чуждая суете и страху, вспыхнувшему в сердцах монахов после зверского убийства настоятеля. Все вернулись к своим обязанностям и молитвам, даже молодой монах с переломом лодыжки — Гримпоу, проходя мимо его кровати, убедился, что его уже нет в лазарете.

Он шел через комнату, где располагались больные монахи, направляясь в лабораторию брата Асбена, когда вдруг услышал за своей спиной грубый голос, который парализовал его, словно укус змеи.

— Этот камень может в конце концов прикончить тебя!

Гримпоу обернулся. Кроме него и брата Уберто Александрийского в помещении никого не было. Лица старца не было видно из-за одеяла, защищавшего от холода, но Гримпоу предположил, что обращался к нему именно слепой столетний монах.

— Что вы хотите сказать? Я не понимаю, — проговорил Гримпоу, остановившись у кровати брата Уберто.

Он чувствовал себя неловко, задавая вопрос неподвижному телу, однако неловкость рассеялась, когда голос монаха зазвучал вновь.

— Меня тебе не провести, — сказал Уберто. — Едва я услышал впервые твои шаги в этой комнате, где для меня невидимо даже разложение, я понял, что ты носишь камень. В черном мраке моей слепоты я узрел его, как вспышку светила в сумерках ночи. С тех самых пор я ждал возможности поговорить с тобой наедине.

— Я не понимаю, о чем вы. Вы, наверняка, ошиблись, — сказал Гримпоу, не смея поверить, что монах мог догадаться о камне, спрятанном в льняном мешочке под камзолом.

— Я говорю о камне мудрецов, о философском камне, если тебе так больше нравится, — сухо ответил монах.

— Нет у меня никакого камня, и уж тем более философского! — возразил Гримпоу, усевшись на соседней кровати, чтобы получше разглядеть ничего не выражающее лицо монаха, почти полностью закрытое густой седой бородой.

— Сейчас я его чувствую особенно остро, не стоит тратить время, отрицая очевидное, — отрезал старец.

Брат Уберто, когда разговаривал, шевелил только губами, а остальная часть лица и тело оставались неподвижными, так что, когда старик умолкал, Гримпоу казалось, что он беседует с мертвецом.

— Думаю, вы бредите; лучше позову брата Асбена, он принесет вам лекарство, — сказал Гримпоу, чтобы закончить этот разговор.

— Весь мой бред заключался в безудержном желании обладать этим камнем, настолько безудержном, что оно свело меня с ума, — произнес Уберто.

— Я вижу, вы и впрямь потеряли рассудок, вы говорите о философском камне, словно бы о красоте дамы, которой вы отдали свою любовь.

— Если бы речь шла о женщине, я бы выражался иначе. Я всегда следовал обету целомудрия, меня не привлекали плотские услады, — сказал монах.

— Однако раз вы искали философский камень с таким рвением, что даже потеряли зрение и разум, значит, не столь уж вы были верны вашей клятве бедности. Что вы намеревались сделать с золотом? — спросил Гримпоу, пытаясь подловить брата Уберто; казалось очевидным, что раз монах смог вычислить, что у него есть философский камень, то он непременно должен много о нем знать.

— Золото — ничто в сравнении с силой Бога! — произнес Уберто взволнованно, впервые пошевелившись под одеялом. Успокоившись, он продолжил: — Было время, когда философский камень принадлежал мне, человеку с чистым сердцем способного ученика. Не было такого вопроса, на который я не мог бы ответить, секрета, который я не мог бы разгадать. Это было подобно восхождению к границам неба, как если бы я стоял рядом с Богом, наслаждаясь созерцанием вселенной, лишенной тайн, где все объяснимо и понятно, как было в начале сотворения мира.

Такое описание не показалось Гримпоу опрометчивым, ведь он сам, изучив манускрипты библиотеки, почувствовал магическую силу камня, будто в одно мгновение открывшего ему все знания человечества, уже полученные и те, которые должны быть получены в будущем. Так что не приходилось сомневаться: брат Уберто Александрийский очень хорошо знал, о чем говорил.

— Вам удалось обрести абсолютное знание? — спросил Гримпоу, глядя в окно, где вечер, окрашенный в огненные цвета, медленно опускался на долину.

— Не абсолютное, но достаточное для того, чтобы не желать ничего более в этой жизни. Пока я использовал камень, руководствуясь желанием добиться мудрости, я, не зная усталости, писал обо всем, начиная с астрологии, заканчивая арифметикой, геометрией, философией, алхимией, медициной, ботаникой, минералогией, гармонией… Самые мудрые умозаключения и самые сложные выводы были доступны моему перу — словно плоды деревьев, падали мне в руки. И всем этим я был обязан философскому камню. Он был настоящим источником моего вдохновения.

— По меньшей мере, вы стали мудрецом, я видел много ваших книг в библиотеке, — сказал Гримпоу.

— Да, но точнее сказать, что я стал мудрецом, который совершил глупость, достойную самого бездарного неуча.

— Вы в чем-то ошиблись?

— Я стал слишком амбициозным и решил использовать камень, чтобы получить золото и добиться бессмертия. Жажда остаться живым, да еще и в окружении богатств во все грядущие эпохи, и увидеть собственными глазами будущее мира, не старея телом, с течением времени сделалась моим наваждением, настолько сильным, что я поступился всеми своими принципами и верованиями.

— И что же произошло? — спросил Гримпоу.

— Камни, которые мне удавалось получить, превращались в пыль, как только я вытаскивал их из колбы. Обезумевший от своего высокомерия и жадности, я заперся в лаборатории аббатства, где проводил дни и ночи, не смыкая глаз, до того самого дня, когда, потеряв терпение и желая ускорить процесс перехода, я настолько нагрел перегонный куб, что он взорвался прямо перед моим лицом. Тогда-то я и потерял навеки божественный дар зрения.

— Я знаю, брат Асбен рассказал мне, что с вами произошло, но ведь это не более чем случайность, такое могло случиться с любым алхимиком, — сказал Гримпоу, чтобы хоть как-то утешить Уберто.

— Возможно, — допустил монах, — но в чем нет сомнений, так это в том, что глаза мои высохли, а с ними и все амбиции. Я больше двадцати лет лежу в этой постели, не видя другого света, кроме того, что у меня в голове, и не имея компании, помимо воспоминаний. Все эти годы я только и думал о том, как разгадать загадку философского камня, но теперь я знаю, что его возможно получить лишь в лаборатории своей души. Если ты забудешь об этом, он покончит с тобой так же, как покончил со мной, да и со всеми остальными, кто будет вожделеть обладать им за любые деньги, ведь в философском камне заключено и добро, и зло, как во всем в жизни.

— Почему вы утверждаете, что невозможно получить философский камень в лаборатории? Разве не ради этого становятся алхимиками? — спросил Гримпоу, не совсем поняв умозаключение.

— Об этом гласят легенды и сомнительные манускрипты, которым никогда не откроется секрет мудрецов. Ты должен был бы знать это, как и я, — сказал монах.

— Нет, нет, я ничего не знаю, — смутился Гримпоу, — почему бы вам не рассказать?

Старый монах, похоже, некоторое время сомневался, но в конце концов произнес:

— Единственный философский камень, который существует, который всегда существовал, — это тот, что более двух тысяч лет назад был в распоряжении волшебников Вавилона, Египта, Греции… Этим камнем обладали такие старинные мудрецы, как Тал Мелецкий. Пифагор, Гомер, Парменид, Птолемей, Сократ, Платон, Аристотель… И все ученики, постигавшие их наставления в школах и тайных обществах. Никогда более с тех пор люди не утруждались настолько, пытаясь объяснить устройство мира. Наше время, однако, — темное и прогнившее, управляемое страхом и предрассудками, голодом и бедностью, болезнями и смертью.

Гримпоу очень обрадовался, услышав из уст брата Уберто Александрийского имена греческих мудрецов, чьи манускрипты юноша тоже изучал в библиотеке аббатства; эти имена лишний раз подтвердили догадку, что они были, несомненно, связаны с камнем. Так что Гримпоу спросил:

— А как же им достался камень?

— Будь это известно, не было бы секрета, который стоит разгадать. И я сильно сомневаюсь, что они сами знали ответ на этот вопрос. Решение загадки где-то там, за звездами, — заключил брат Уберто, и больше Гримпоу никогда не слышал его голоса.

 

Золото алхимиков

Дни тянулись с той же неспешностью, с какой опадают по осени листья. За осенью прошла и зима, уступив место весне, и все вокруг начало таять, предвещая приход жаркого лета. В аббатстве совсем не осталось снега, а на окрестных лугах трава торопилась пробиться к свету, окрашивая склоны гор в сочный зеленый цвет.

С приходом весны поменялся и распорядок дня Гримпоу в аббатстве. По утрам юноша продолжал заниматься с братом Ринальдо в библиотеке, с заутрени и до обеденной молитвы, а потом бежал в конюшни, седлал коня тамплиера, которого решил назвать Астро, Звездой, из-за его белоснежного цвета и блеска небесно-голубых глаз. Обычно он отправлялся к водопадам долины или поднимался к ледникам, чтобы оттуда, с высоты, наблюдать за горизонтом. Гримпоу настолько скучал по Дурлибу, что, расставляя охотничьи силки на кроликов в близлежащих лесах (а этим они занимались каждое утро, когда жили вместе в хижине), не терял надежды вновь встретить своего друга. С тех пор как Дурлиб ушел, не было ни дня, чтобы Гримпоу о нем не вспомнил. Он полагал, что таким образом сможет сохранить в памяти лицо друга и никогда не забудет его, хотя уже давно стерлись из памяти лица матери и сестер, чьи милые черты и беззаботный смех он не мог вспомнить, сколько бы ни старался. Гримпоу чувствовал себя сиротой, брошенным на произвол судьбы, несмотря на все внимание и заботу, которыми столь щедро окружили его монахи, особенно брат Бразгдо. Повар заботился о юноше так, будто Гримпоу был послушником из благородной семьи, у которого всего должно быть в достатке.

Однако Гримпоу был всего лишь мирянином, которому аббатство Бринкдум дало приют в своих стенах, не требуя взамен принять обет. Монахи приняли это решение, собравшись в капитулярии после убийства настоятеля, чтобы назначить замену и обсудить другие важные дела обители, среди них и будущее Гримпоу. Некоторые настаивали на том, чтобы он надел коричневые одежды и соблюдал обет молчания и литургии, как всякий молодой монах. Но брат Ринальдо посчитал, что для Гримпоу будет лучше, если он сосредоточится на занятиях в библиотеке и станет учеником брата Асбена в лазарете, а потом уже, если почувствует желание и, более того, призвание, пусть примет обет послушания. Все одобрили это предложение, а новый настоятель его утвердил. Это был спокойный человек с серыми глазами, которого в обители уважали за рассудительность и добрый нрав. И хотя Гримпоу не присутствовал при обсуждении, он все слышал из сосед ней комнаты, где ему велел спрятаться брат Ринальдо. Старик показал Гримпоу место в стене, к которому достаточно приложить ухо, чтобы прекрасно расслышать беседу в капитулярии. Позднее Гримпоу узнал, что во всех кельях аббатства, даже в покоях самого настоятеля, имеются такие тайные места, известные только брату Ринальдо; прижавшись ухом, можно было подслушивать из смежных комнат все разговоры. Старый монах поведал, что подобным образом прознал об интригах инквизитора Бульвара Гостеля и о том, что доминиканец рассказал прежнему настоятелю о рыцаре-тамплиере. Секрет стен был известен брату Ринальдо давно, еще до того, как умер старый библиотекарь аббатства (оказывается, библиотекари передавали эту тайну друг другу с самого основания обители). Гримпоу не сомневался в том, что и секрет мудрецов передавался схожим образом от поколения к поколению. Юноша часто задавался вопросом, не был ли рыцарь, погибший в горах, последним из мудрецов; если так, выходит, никто живой не знает о чудесных свойствах камня, висевшего ныне у Гримпоу на шее. Иными словами, Гримпоу оказался окружен загадками: некоторые ему удалось вскоре разгадать, а другие казались непостижимыми, как небосвод звездной ночью.

Едва прояснилось ночное небо, зимой затянутое низкими тучами, брат Ринальдо начал после службы наблюдать за звездами с макушки ближайшего холма. Монах много лет трудился над объемным трактатом по астрономии под названием «Theorica Planetarum» и, как он уверял Гримпоу, намеревался закончить свой труд до того, как Бог призовет его к себе. Гримпоу сопровождал старца каждую ночь, помогая тащить астролябию, механический прибор из латуни, который позволял производить различные наблюдения за положением небесных тел. Гримпоу очень быстро овладел этим устройством, следя за старым монахом. Астролябия брата Ринальдо состояла из кольца, с которого свисал металлический диск; по краю диска была выгравирована окружность с нанесенными делениями от 0 до 360, а на внутренней стороне имелась другая шкала, разделенная на двадцать четыре часа. На нее была наложена крутящаяся линейка, позволявшая фиксировать небесный объект; остальные диски накладывались на первый, они содержали шкалу, по которой можно было измерять углы в градусах. Астролябию поддерживало металлическое кольцо, в вертикальном положении ее можно было направить на звезду, чтобы измерить ее положение и высоту над горизонтом. Брат Ринальдо изготовил несколько восковых табличек, на которые собирался занести свои заметки по поводу звезд, их положения и времени наблюдения, чтобы на следующий день наконец-то переписать все в манускрипт по астрономии на латинском языке, который лежал на пюпитре его письменного стола в библиотеке, где другие монахи переводили, переписывали и иллюстрировали великолепные старинные тексты.

Однажды безлунной ночью, покуда Гримпоу наблюдал с холма за падающими звездами, маленькими, как светлячки, стремительно пронзавшими небо, брат Ринальдо развернул пергамент, который держал в руке. Это была карта полушарий с нарисованным на ней небосводом.

— Здесь собраны все звезды, которые сейчас видны. Вот, сравни карту с небом.

Гримпоу послушался, сел на влажную траву, взял карту, вскинул глаза к небу, затем поглядел на карту. Рисунок изобиловал светлыми точками, и Гримпоу показалось, будто он держит в своих руках весь небесный свод. Рядом с точками располагались буквы, обозначая всякую звезду, а каждое созвездие соединяли прямые линии. Гримпоу тут же узнал Венеру, изображенную в обоих полушариях, Сатурн, Юпитер, звезды Бетельгейзе и Беллатрикс в созвездии Орион, звезду Кастор на востоке и Ригель на западе. И пока он сопоставлял реальный небосвод с нарисованным, перед лицом его кружились мириады светлячков.

— Разве не чудесно? — спросил брат Ринальдо, присаживаясь рядом.

— О чем вы? — спросил Гримпоу.

— О небе.

За последние недели Гримпоу несколько раз приходил ночью на этот холм, чтобы полюбоваться звездным небом; он словно умирал от этого великолепия, как умирает юноша от любви к прекрасной девушке. В библиотеке он изучил все книги о Земле. Солнце, Луне, планетах, спутниках и звездах и прекрасно усвоил, сколько тайн хранит в себе мрак вселенной. Но Гримпоу был уверен, что однажды человеку удастся познать эти тайны, пусть даже на познание уйдут тысячи лет. Также он знал, что раз придумали астролябию, позволяющую высчитывать расположение звезд, рано или поздно придумают другие механизмы, которые позволят человеку подняться в небо.

— Когда-нибудь люди будут путешествовать по небесным сферам, как сейчас ездят верхом, — несмело произнес юноша, не отводя глаз от звездного неба.

— То, что ты говоришь, — святотатство. Одному Богу покоряется твердь небесная, — отозвался брат Ринальдо, покосившись на Гримпоу. Помолчав, монах прибавил: — Но, возможно, ты прав: некоторые способны заглядывать в далекое будущее, и, похоже, ты приобрел это свойство после того, как нашел труп рыцаря в горах. Сам не знаю, почему меня не удивляет то, что ты говоришь.

— Дело не в предсказаниях, а в науке, — возразил Гримпоу. — Месяц с лишним назад, еще зимой, когда я поговорил в лазарете с Уберто Александрийским, он поведал мне кое-что, благодаря чему я во многом разобрался.

— Ты говорил с братом Уберто? Он уже много лет ни с кем не разговаривает; с тех самых пор, как ослеп. И что же он тебе сказал? — заинтересовался брат Ринальдо.

— Он рассказывал мне о философском камне и о мудрецах, уверял, что загадочный lapis philosophorum явился откуда-то из-за звезд.

— Этот столетний старик все такой же чокнутый. За звездами только Бог! — отрезал монах.

— Вы же сами говорили мне, что нынче труднее верить в Бога, потому что человек начал объяснять собственное происхождение и начала всего, что его окружает, — возразил Гримпоу.

Брат Ринальдо явно разволновался.

— Если иногда мне сложно верить в Бога, это еще не значит, что я Его отрицаю. Отрекись я от веры, я не смог бы жить дальше. Жизнь монаха лишена смысла, если он не молится каждый день, не восславляет величие Бога.

— Возможно, мы говорим об одном и том же. Для меня Бог не более чем олицетворение мудрости. В конце концов, это одно и то же, просто слова разные: для вас Бог создал мир, и это не требует объяснений, а для меня мудрость объясняет мироздание, не создавая, — сказал Гримпоу.

— Сдается мне, за эти две недели ты узнал столько, сколько не подобает знать отроку твоего возраста. Не забывай, тебе будут встречаться вопросы, на которые ты не найдешь ответов…

Гримпоу надеялся, что брат Ринальдо пояснит, что же это за вопросы, на которые нет ответов, но библиотекарь молчал, поглощенный наблюдениями за бескрайним небом, будто Гримпоу вовсе и не было рядом.

— Что за вопросы без ответов? — не выдержал наконец юноша.

— Где начало? Каким оно было? Если не верить в Бога, никогда этого не объяснишь, — нехотя ответил монах.

— Но даже веря в Бога, нельзя ответить на этот вопрос! Ведь он порождает следующий: «Кто сотворил Бога?» И если мы принимаем, что Бога сотворили люди, чтобы объяснить устройство мироздания, то можем принять и то, что Бог их создал, — не соглашался Гримпоу, довольный тем, что может поддержать такой ученый спор.

— Это так, но, по крайней мере, Бог служит утешением моему незнанию.

— Зато незнание не мешает вам признать несостоятельность ваших доводов, — произнес Гримпоу, понимая, что говорит не сам, а что-то внутри него.

По глазам монаха видно было, что брат Ринальдо утомился: и то сказать, уже более двух часов они наблюдали звезды, и оба закоченели от холода и сырости, а роса пропитала их шерстяные накидки.

Возвращаясь в аббатство, Гримпоу думал о том, что всем, что изучил в библиотеке, он обязан брату Ринальдо, а также необъяснимому влиянию камня. Брат Ринальдо, несомненно, был человеком сведущим, хотя и застрял в прошлом, как баркас, севший на мель в иссохшей реке. Однако знания, полученные Гримпоу во время занятий в библиотеке, подтверждали, что представления человечества о природе и космосе со временем меняются, от религии и суеверий к науке и торжеству разума, у которого нет границ, как и у воображения.

— Возможно, ты прав, — признал брат Ринальдо, — разум и воображение человека поистине удивительны. Без них человек не сумел бы ничего узнать о себе и о вселенной. Лиши человека сновидений и фантазий, и перед тобой окажется самое тупое, самое примитивное из всех существ Земли.

Той ночью Гримпоу долго не мог заснуть. Когда инквизитор Гостель покинул аббатство, Гримпоу занял кровать в комнате для послушников. Когда он улегся, все уже спали, ведь совсем скоро снова зазвонят колокола, созывая к утренней молитве. В тишине Гримпоу съежился под одеялом и начал вспоминать все, что с ним случилось с того дня, когда он нашел мертвого рыцаря и таинственный амулет. Сейчас он знал намного больше не только о природе и Вселенной, но и о загадочном камне, висевшему него на шее. Он пришел к выводу, что этот чудесный камень древнее, чем кто-либо способен представить; его передавали из поколения в поколение в абсолютной тайне, пока он не оказался в руках рыцаря. Гримпоу сомневался, был ли этот рыцарь на самом деле тамплиером, в чем убеждал настоятеля инквизитор. Юноша был более чем уверен, что на самом деле погибший — некий мудрец, чуждый оружия, войн и религий. Однако история о девяти рыцарях Храма Соломона и о найденном ими ценнейшем предмете выглядела вполне правдоподобно; этот предмет был затем тайно доставлен во Францию, как и рассказывал брат Ринальдо. Камень, принадлежавший сейчас ему, определенно имел какую-то связь с той находкой, в этом юноша был уверен; вот только какую? Очевидно, что папа и король Франции хотят заполучить этот камень любой ценой, готовы даже пойти на убийство. В своих мыслях Гримпоу пришел к заключению, что философский камень, который алхимики пытались получить в лабораториях, — то же самое, что и его камень. Хотя легенды и манускрипты, говорившие о lapis philosophorum, скорее всего, суть искажения истинной истории о камне мудрецов, которым владели маги Вавилона, египетские жрецы и чародеи Греции более тысячи лет назад. После всех этих размышлений оставалось лишь проверить, может ли камень превратить свинец в золото, и однажды, когда брат Асбен был на вечерне, юноша провел опыт.

В тот день брат Асбен показал ему один из многих методов алхимического процесса, воспользовавшись старым текстом под названием «Physika kai Mystika», который приписывали греческому мудрецу по имени Демокрит. Монах разложил текст на столе и следовал его указаниям.

— Представим себе, что мы в Древней Греции, входим в лабораторию знаменитых алхимиков, — сказал брат Асбен, подготавливая печь и колбу, в которой намеревался совершить превращение.

Затем взял с полки стеклянные фиалы и достал по толике свинца, олова, меди и железа.

— Эти металлы останутся, если отнять от числа известных семи два благородных, золото и серебро, и хрупкий металл для превращений — ртуть.

Брат Асбен поместил металлы в колбу, и под действием тепла они начали плавиться, превращаясь в черноватую смесь, совсем не похожую на металл. От колбы исходил сильный запах чего-то паленого.

— Мы смешали металлы, получив густую жидкость, которую алхимики называют «первоначальной материей», — она черна, как ночь, рождающая день…

— И как мрак неба, рождающего свет, — закончил Гримпоу, вспоминая текст послания в запечатанном письме погибшего в горах рыцаря.

— Именно так, меня радуют твои познания, — одобрил аптекарь, не ведая, что Гримпоу говорит совсем о другом, и продолжил: — А теперь мы добавим к нашей смеси немного серебра.

С этими словами монах взял другой пузырек, крошечной латунной ложечкой зачерпнул немного серебряной пыли и всыпал ее в колбу, медленно перемешивая.

— Подождем, пока серебряное зернышко не принесет плоды во чреве колбы, как семя розы приносит плод, превращаясь в цветок, и тайное станет явным, а покуда будем думать о семени, дающем жизнь неживому, и добавим немного того странного металла, который не жидкость, не твердая масса, зато способен просочиться во все.

— Ртуть, — подсказал Гримпоу, и брат Асбен подпрыгнул так, будто Гримпоу выкрикнул проклятие.

— Правильно, Гримпоу, — удивленно согласился аптекарь, поморщился и погрузил тестообразную массу из колбы в раствор ртути. — Неплохо бы добавить немного плавленого олова и несколько граммов мышьяка, чтобы выбелить нашу массу.

Гримпоу наблюдал за тем, как черноватая бесформенная масса, с которой брат Асбен начал алхимический процесс, медленно превращается у него на глазах в брусок серебра, который рос постепенно, как поднимается хлеб, когда в тесто добавляют дрожжи.

— Это серебро, несмотря на свой благородный вид, так же фальшиво, как Иуда, но оно могло бы ввести в заблуждение самого папу в его авиньонском дворце, — с улыбкой промолвил монах, явно гордый тем, сколь удачным оказалось превращение.

Длинными тонкими щипцами он достал из колбы брусок серебра и поместил его в лохань с холодной водой, отчего в воздух взметнулся фонтан пара. Брат Асбен завернул охлажденный слиток в хлопковое сукно и принялся вытирать его досуха.

— Остается попытать удачу с кульминацией, — сказал монах со вздохом. Он добавил немного золота и положил серебряный слиток в theion hydor, другими словами в «священную воду», которую многие алхимики зовут «водой богов».

— Фальшивый серебряный слиток станет настоящим золотом? — спросил Гримпоу, не в силах поверить, что брат Асбен сумел получить в лаборатории подлинный философский камень.

Аптекарь между тем не спешил, действовал вдумчиво: заново поместил серебряный слиток в колбу, добавил щепоть золотой пыли, которую достал из маленького мешочка, припрятанного в одном из ящиков его стола.

— Если я добьюсь желаемого, долив необходимое количество священной воды, тогда, наверное, можно будет считать, что я совершил чудо, потому что до этого у меня получалась лишь желтоватая настойка, которую ни за что не выдать за золото даже несмышленому младенцу. По правде сказать, во время одного из моих опытов создания священной воды у меня получилась зеленоватая настойка, такая вкусная и полезная, что брат Бразгдо назвал ее настоящим эликсиром жизни.

Гримпоу вспомнился рассказ Ринальдо Метца о пристрастии брата Бразгдо к настойкам, вину и пиву. Между тем брат Асбен взял объемный дистиллятор со скамейки у ближайшего стола и поставил его на другой очаг. Затем влил в дистиллятор бутылку уксуса и потихоньку, пока уксус закипал, добавил извести, несколько кристаллов серы, лимонных корок, пчелиного меда, острого перца, мускатного ореха и сандала, отчего лаборатория наполнилась приятным, усыпляющим ароматом.

Ожидая, пока священная вода приобретет необходимые характеристики и произойдет чудо окончательного превращения серебра в золото через дистилляцию, брат Асбен рассказывал Гримпоу, что старинный алхимик Зосим получал чудодейственную воду дистилляцией куриных яиц. Он признался, что пытался это повторить, но у него получалось лишь сварить яйца, как делает брат Бразгдо у себя на кухне, оставляя их кипятиться в водяной бане, придуманной еврейкой Марией, которой приписывают мудрость и изобретение дистиллятора, с чьей помощью ей удалось добыть философский камень более семи веков назад.

— Сейчас я уверен в том, что яйца, о которых говорил Зосим, не более чем символ, смысл которого был известен лишь ему самому и его ученикам, — добавил монах.

Об этом Гримпоу уже знал, так как манускрипты, прочитанные им в библиотеке, полнились упоминаниями о символических образах, олицетворяющих алхимический процесс: солнце, луна, планеты, возлюбленные, драконы и змеи. Сама эмблема алхимиков представляла собой змею, кусающую себя за хвост, и носила имя Уроборос; точно такая метка была на шее коня тамплиера, погибшего в горах, и на его золотой печатке.

Когда священная вода освободилась от всех нечистот, маленький аптекарь вылил в сосуд жидкость из дистиллятора и с торжественным видом положил в нее кусок серебра.

Они подождали немного, пока не истекло назначенное время (брат Асбен четырежды перевернул песочные часы, стоявшие рядом с сосудом), и наконец фальшивое серебро начало приобретать желтоватый оттенок.

— Это и есть алхимическое золото? — спросил Гримпоу недоверчиво.

— Называть золотом фальшивое пожелтевшее серебро все равно что рассуждать о его стоимости, которой оно, к сожалению, не обладает, — разочарованно проговорил аптекарь.

В этот самый миг зазвонили колокола, созывая к вечерней молитве, и брат Асбен поспешил в церковь, оставив серебряный слиток в сосуде. Гримпоу остался в лаборатории расставлять пузырьки и раскладывать инструменты, разбросанные по столам и скамейкам, и, воспользовавшись одиночеством, решил провести собственный опыт. Он вытащил из льняного мешочка, висевшего на груди, камень и положил тот в священную воду, приготовленную братом-аптекарем. Камень засветился, будто в воде образовался вулкан, священная вода снова закипела, и желтоватый слиток приобрел превосходный золотой цвет, более насыщенный, чем цвет солнца на небе в ясный день.

Потихоньку Гримпоу свыкся с тем, что Дурлиба нет рядом, хотя ни дня не мог провести, чтобы не вспомнить о друге и не утешиться мыслью, что, сложись все иначе, он никогда бы не узнал всего, что ему известно сейчас. Он уговаривал себя, что Дурлиб принял решение идти своим путем только для того, чтобы Гримпоу смог посвятить время учебе под руководством Ринальдо Метца. Но что-то внутри Гримпоу подбивало его покинуть аббатство Бринкдум и попытаться раскрыть секрет мудрецов.

Несколько дней назад послушник по имени Побе де Ланфорг, — сын графа де Ланфорга, сеньора богатого владения на юго-западе комарки Ульпенс, — с которым Гримпоу сошелся, поскольку их кровати в общей спальне стояли рядом, предложил сбежать из аббатства и пообещал сделать юношу своим оруженосцем сразу по приезде в замок отца в долине Ланфорг, где они возьмут лошадей и оружие и отправятся совершать подвиги. Побе был молод, суетлив и весел, с черными как смоль волосами и искристыми глазами. Отец заставил его принять обет в начале осени в наказание за бесконечные проказы и шалости, которые отпрыск себе позволял. Граф считал, что длительное пребывание его младшего сына в аббатстве научит того подчиняться строгой дисциплине и обуздывать любовные порывы, а в молитвах и трудах он найдет способ послужить Богу: кроме того, в их благородном семействе рыцарей было в достатке, зато клириков недоставало.

Побе де Ланфоргу исполнилось семнадцать, и он яростно убеждал Гримпоу, что не успеет закончиться весна, как он убежит из аббатства, воспользовавшись приходом паломников из Эльзаса, которые каждый год пересекают горы, направляясь из далекого города Компостела. Говорят, в Испании все еще воюют с неверными, а значит, королю нужны рыцари, способные привести войско к победе. Как-то ночью, когда оба мучились от бессонницы и время от времени проваливались в зыбкую дремоту, Побе рассказал Гримпоу, что земли, отвоеванные у мусульман в Испании, раздают рыцарям, победившим в сражениях, и там возводят крепости, чьи башни уходят в небо, увековечивая подвиги. Побе де Ланфорг мечтал о славе и говорил, что если Гримпоу откажется сопровождать его, он найдет другого оруженосца, который почтет за честь ему служить.

Раньше Гримпоу ни минуты не сомневался бы и с радостью согласился бы стать верным оруженосцем блестящего рыцаря. Вот только Побе желал двинуться на юг за славой героя, а путь Гримпоу лежал на север.

— Я уйду сегодня ночью, когда монахи уснут. Еще не поздно пойти со мной, — прошептал на ухо юноше Побе де Ланфорг как-то утром, когда Гримпоу занимался в библиотеке, а брат Ринальдо переносил за своим рабочим столом записи с дощечек в манускрипт.

— Ты спятил? Разбойники схватят тебя раньше, чем ты покинешь долину, а узнав, кто ты, потребуют у твоего отца выкуп, угрожая отрубить тебе голову, если он не согласится заплатить. Я хорошо знаю этих людей, мошенников и убийц, им собственных детей не жалко, уж поверь мне, — ответил Гримпоу тихо.

— Я не вынесу больше и дня заточения, тут мы словно в склепе. Все эти молитвы не для меня, я мечтаю взять меч, вскочить на коня и пуститься в путь, покоряя сердца незнакомок, — стоял на своем Побе, привыкший изъясняться в стиле трубадуров.

— Обожди хотя бы каравана паломников. Ты ведь знаешь, они придут в аббатство, едва в лесах сойдет снег, — настаивал Гримпоу.

Побе де Ланфорг покачал головой.

— Завтра может быть слишком поздно. За этими стенами меня ожидают свобода и слава, но я совсем не уверен, что эти утонченные дамы будут долго ждать. Каждый день я слышу их сладкие голоса, манящие тысячами наслаждений и приключений, так что я решил без промедления вручить себя в нежные руки этих богинь до того, как моя душа увянет от песнопений и молитв. — Глаза молодого послушника сверкали.

Уже не в первый раз Побе де Ланфорг говорил Гримпоу о наслаждениях любви, сладости поцелуев и нежных ласках. Слова его вызывали в памяти изображения сирен, их округлые груди и волшебные голоса, и очарование делалось столь всепоглощающим, что Гримпоу чувствовал готовность поддаться соблазну и сбежать из аббатства, чтобы как можно скорее отправиться на поиски приключений и любви. В конце концов, это именно то, о чем Гримпоу мечтал всю жизнь, — стать оруженосцем рыцаря, объездить весь мир от турнира до турнира, подобно героям романсеро, которые распевали хуглары на площадях и рынках. Похожая цель была у них с Дурлибом, они собирались отправиться на поиски finis mundi, найдя труп рыцаря в горах: но сейчас, когда появилась реальная возможность убежать из аббатства и открыть для себя новую жизнь, полную приключений, рядом с Побе де Ланфоргом, внутренний голос подсказывал, что у него другая судьба и не стоит принимать второпях столь важное решение.

— Куда ты собираешься идти? — спросил наконец Гримпоу.

— Пойду на юго-запад, доберусь до замка Ланфорг, чтобы попрощаться с матерью до отъезда в Испанию.

— Отец вернет тебя обратно под конвоем, как только увидит в замке.

— Поверь, я даже мертвым не вернусь на это кладбище.

— Да здесь не так плохо, — искренне сказал Гримпоу, — я ведь достаточно пожил бродячей жизнью.

— Ты так говоришь, потому что свободен, как птица, пусть тебе и нравится проводить дни в окружении бесполезных манускриптов, которые ничем не послужат рыцарю и нисколько не нужны оруженосцу. Если пойдешь со мной, никогда об этом не пожалеешь, клянусь, — воскликнул Побе де Ланфорг.

— Дай подумать, я не совсем уверен, что судьба направит нас по одной дороге, а наши приключения и подвиги будут общими, — ответил Гримпоу, терзаемый сомнениями.

— У тебя есть время до вечерни. Если, когда погаснет последний факел галереи, ты не придешь в конюшню, я посчитаю это отказом и уйду один, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Этой ночью соломенный тюфяк Побе де Ланфорга пустовал. Когда еще до рассвета колокола отзвонили к заутрене. Гримпоу понял, что в церкви будет большой переполох, как только монахи заметят пустую скамью. Поэтому он побежал предупредить брата Ринальдо до того, как слухи о новом убийстве распространятся среди монахов быстрее, чем огонь по жнивью. Но когда Гримпоу пришел на кухню и попросил повара передать настоятелю и брату Ринальдо, что ему нужно с ними поговорить по личному и очень срочному делу, было уже поздно. Несколько послушников заметили, что Побе де Ланфорг исчез, и пришли в ужас при мысли, что призрак рыцаря-тамплиера убил молодого человека.

— Да его точно зарезали, как бывшего настоятеля! — закричал брат Бразгдо, увидев входящего на кухню Гримпоу и не давая тому возможности рассказать что-либо о случившемся.

— Вы о чем? — поразился Гримпоу.

— Ты еще не знаешь? Молодой послушник Побе де Ланфорг пропал. Его никто не видел со вчерашней вечерни, на заутреню он тоже не явился. Его ищут по аббатству, и ходят слухи, что он убит.

Посмотрев на брата Бразгдо — лицо у повара было такое, словно он ожидал в любой миг увидеть перед собой призрак тамплиера, — Гримпоу сказал:

— Перестаньте хоронить его, ибо Побе де Ланфорг жив и здоров.

— Что?

— Он покинул аббатство, чтобы сменить религиозный орден на рыцарский, в поисках наслаждений любви, — усмехнулся Гримпоу.

Повар поставил на стол ковш с молоком, вытер руки о ризу и проговорил:

— Я всегда подозревал, что этот шустрый подлец… Но ты-то откуда знаешь, что он сбежал?

— Он сам мне сказал. А еще предложил убежать с ним заодно, стать его оруженосцем, расписал наши подвиги, каких не видел свет, во всех христианских королевствах.

— Когда его отец узнает, что блудный сын, которого он мечтал превратить в епископа, сбежал из аббатства, юному Побе останется один подвиг — попробовать спасти свою спину от порки.

— Граф де Ланфорг так суров? — поинтересовался Гримпоу.

— Рассказывают, что ударом кулака он валит медведя и что никто никогда не смел перечить его желаниям, иначе дерзкого наденут на клинок, как на вертел.

Гримпоу не знал, шутит ли брат Бразгдо, но уточнить не успел: в кухню вошли настоятель и брат Ринальдо, о чем-то беседуя.

— Если в конюшне не хватает одного коня, значит, его увел послушник, — услышал Гримпоу слова библиотекаря.

Гримпоу подошел и выложил все, что знал. Настоятель нахмурился, выказывая досаду по поводу услышанного, ведь граф Ланфорг был не только ревностным приверженцем святого Дустана, отшельника, чьи мощи хранились в сырой и темной крипте аббатства, но и каждый год выплачивал солидное пособие на содержание монахов, а побег сына ставил под сомнение щедрые графские дары.

Оба монаха покинули кухню, обсуждая случившееся, а Гримпоу остался наедине с братом Бразгдо, который увлеченно пытался сотворить козий сыр в глиняном тазу, полном свежего молока.

— Это правда, что граф Ланфорг часто посещает аббатство? — спросил юноша у повара, встав рядом с ним и помогая заворачивать сыр в тонкое льняное полотно.

— Он имеет обыкновение приезжать в аббатство вместе со свитой, весной и пару раз летом, пока тепло, ведь ему досаждает подагра с тех пор, сколько я себя помню.

Он всегда говорит, что, помолившись святому Дустану в крипте и приняв травяной отвар брата Асбена, он чувствует такое облегчение, что если бы не бесконечные обязанности и заботы, он поселился бы в аббатстве, чтобы каждый день наслаждаться такими чудесами.

— Неужели граф Ланфорг верит, что святого Дустана заботят приступы подагры? — спросил Гримпоу.

— Хоть ты и не верующий, так что еретиком тебя не назвать, — сказал брат Бразгдо, покосившись на юношу, — чудеса святого Дустана известны по всему христианскому миру. Сам увидишь, когда в аббатство придут первые паломники.

Теперь-то Гримпоу понял, почему Побе де Ланфорг так торопился покинуть аббатство до того, как его отец приедет по весне. Однако юноша не ведал, что вскоре снова встретит графа, вооруженного копьем и мечом, в замке барона де Вокко.

 

И захотело солнце влюбить в себя луну

Первые паломники начали прибывать в аббатство в апреле, а с ними пришли и свежие новости. Великого магистра ордена Храма заживо сожгли на костре вместе с другими тамплиерами, а Жак де Молэ проклял папу и короля Франции, пообещав, что и года не пройдет, как они умрут. Гримпоу не придавал большого значения слухам, а монахи аббатства их обсуждали, но спустя некоторое время юноша все-таки осознал важность этих новостей.

Мрачным облачным днем, когда в небе то громыхали раскаты грома, то проглядывало солнце, Гримпоу увидел через окно библиотеки группу знатных людей в ярких нарядах и в сопровождении пажей и слуг. Юношу привлек шум под крытой галереей, оттуда он направился на постоялый двор, чтобы помочь Кенсе и другим слугам, которые занимались размещением недавно прибывших, повинуясь бесконечным и сбивающим с толку приказаниям брата Бразгдо. Повар беспрестанно жестикулировал и тряс брюхом, приседая в приветствиях перед дамами, выходившими из карет. Гримпоу хотел было узнать, чем может быть полезен, как вдруг увидел девушку с прозрачными, как две капли застывшей воды, глазами, которая вышла из кареты, украшенной гирляндами. Девушка остановилась перед Гримпоу, смотревшим на нее с восхищением, и подарила ему улыбку, отчего бедняга покраснел, а беспорядочные мысли понеслись в его голове, подобно стае спугнутых птиц. Впервые в жизни он ощутил любовный трепет, обжигающий бег крови в теле, отчего задрожал, как тростник под ветром. Именно тогда Гримпоу понял, что хотел сказать Побе де Ланфорг, когда рассуждал о любви и сопровождающем ее душевном беспокойстве, и ему возмечталось, чтобы сказочная встреча с девушкой со светлыми глазами длилась вечно. Однако брат Бразгдо заметил застывшего юнца и тут же отправил Гримпоу обратно в библиотеку, пока бес не попутал и не соблазнил греховными чувствами. Гримпоу неохотно подчинился и вернулся в библиотеку, но весь день занимался тем, что рассеянно пялился вдаль, погружаясь в сладостные мечтания, время от времени выходил к постоялому двору, но так и не сумел вновь увидеть юное божество, которое, казалось, возникло пред его взором из ничего, чтобы рассеяться, подобно трупу того рыцаря в горах. В последующие ночи Гримпоу не мог заснуть до утра, его преследовало прекрасное лицо незнакомки, чей голос он, казалось, слышал во сне, голос, напоминавший пение прекраснейшей в мире сирены.

Многие паломники приходили в Бринкдум по пути из Сантьяго-де-Компостела, пересекая Альпы с северо-востока на юг, придерживаясь дороги, что объединяла комарку Ульпенс и далекое французское аббатство Вецелэй; там паломники присоединялись к другим пилигримам, из Германии и Парижа, каялись и очищались от грехов у могилы местного святого в испанских землях. Но приходили и люди из ближайших комарок, их привлекала молва о чудодейственных мощах святого Дустана, хранящихся в беломраморном саркофаге в крипте обители. Святой Дустан был первым монахом-отшельником, который пришел в аббатство Бринкдум в те времена, когда в здешних лесах обитали только волки да медведи, и построил маленький деревянный скит, чтобы жить в одиночестве, не соприкасаясь никоим образом с другими людьми. Согласно легенде, его настоящее имя было Дустан де Гильоль. Считалось, что он вышел из Иерусалима вместе с Петром Пустынником и его войском, чьи ряды составляли нуждающиеся, искатели приключений и беглецы, чаявшие найти в Святой Земле конец своим бедствиям и вечное спасение, однако встретили лишь мор, собачий голод и острые клинки мусульман. Дустан де Гильоль был одним из немногих, кто выжил и вернулся из этого ада. Он объезжал деревни и города верхом на осле, подобно Христу. Осунувшийся, изможденный, босой, он продолжал свой путь, предвещая священную войну против неверных криком, воодушевлявшим всех, кто его слышал. Но однажды Дустан де Гильоль перестал появляться на дорогах, и никто больше ничего о нем не слыхал до тех пор, пока группа монахов, проходивших через горы, не нашла скит посреди леса и кости святого на полу. Ослепленные красотой гор, монахи решили остаться в долине Бринкдум и охранять мощи отшельника в крипте аббатства, которое они решили здесь возвести. Крипта вскоре стала знаменита по всей комарке Ульпенс благодаря мощам святого предсказателя. Аббатство воздвигли на том самом месте, где располагался скит, но из-за постоянных снежных лавин пришлось перенести его на нынешнее место.

Гримпоу не переставал удивляться тому, что церковь причисляет к лику святых тех, кто со рвением убивает себе подобных. На следующее же утро, ожидая увидеть в окно библиотеки девушку с прозрачными глазами среди группы странников, собиравшихся продолжить путь в Сантьяго, юноша спросил брата Ринальдо:

— Если Бог в Библии призывает к любви между людьми, почему тогда церковь превозносит крестовые походы, завоевание Святой Земли и истребление неверных?

Старого монаха удивил вопрос ученика: вдобавок он не смог скрыть своего неудовольствия.

— Брат Бразгдо рассказывал мне, что святой Дустан провел полжизни верхом на осле, провозглашая, что с ним говорил Бог и воспламенил его дух, дабы он призвал всех христиан, населяющих землю, освободить святые места Иерусалима, убивая неверных, которые встретятся им на пути, — настаивал Гримпоу.

— Брат Бразгдо болтун, не умеющий держать язык за зубами, пусть боится, как бы ему не зашили рот за такие слова, — сердито сказал старый монах.

— Так это правда? — не отставал Гримпоу.

Караван паломников между тем покинул аббатство, а он так и не увидел прекрасную девушку с прозрачными глазами.

Брат Ринальдо, помедлив, сказал:

— Три столетия назад христианским миром овладел религиозный фанатизм, который трудно объяснить. Было решено отнять Гроб Господень у мусульман, топтавших нашу величайшую святыню. Так захотел Бог.

— А кому Бог сообщил, что нужно столько жертв? — спросил Гримпоу, понимая, что этим вопросом ставит монаха в тупик.

— Бог сообщил христианам о Своем желании через папу Урбана II, Его наместника на земле в те времена. На рубеже первого тысячелетия все стремились в Иерусалим, ибо верили, что там царство небесное, но на паломников безжалостно нападали мусульмане. И тогда папа призвал знатных людей и рыцарей взять мечи и защитить паломников: «Ступайте, братья по вере, на падайте на врагов Господа, захвативших святые места!» Так начинался первый крестовый поход, в Клермоне в 1095 году. — Брат Ринальдо, казалось, воспрял, вернувшись мысленно во времена своей молодости.

— Вы говорили, что участвовали в восьмом крестовом походе, их ведь столько было? — поинтересовался Гримпоу.

— Мусульмане никогда не прекращали преследовать христиан и нападать на наши крепости в Святой Земле. Необходимо было приструнить их, и со всей Европы собирались славные рыцари. Почти два века кровопролитной и нескончаемой борьбы, — проговорил брат Ринальдо с грустью в голосе.

— Поэтому вы убивали женщин и детей, отрубали им головы? — спросил Гримпоу.

Он понимал, что несправедлив к своему наставнику, но без этого было не обойтись: юноша хотел, чтобы старик подтвердил те видения, которые нахлынули на него, когда он взял в руки меч в подземной келье.

Лицо брата Ринальдо приобрело скорбное выражение.

— Откуда тебе знать? — прошептал старик: губы его дрожали, он словно увидел перед собой дьявола.

— Кенсе отвел меня в подземную келью и показал ваши меч и наряды. Когда я взял меч в руки, то увидел будто воочию эту бойню так же отчетливо, как сейчас вижу вас.

Старый монах тяжело вздохнул.

— Я отвечу на твой вопрос, если ты пообещаешь быть со мной столь же откровенным.

— Так будет правильно, — согласился Гримпоу.

Минута прошла в молчании и показалась обоим вечностью.

— В те времена я был убежден, что заслужу пропуск в рай, убивая этих невинных, беззащитных созданий, ибо следую воле Бога, пожелавшего покончить с неверными, пусть это всего лишь женщины и дети. — Старик был явно удручен воспоминаниями.

— Вы были настолько слепы, чтобы поверить в подобное? — упрекнул его Гримпоу.

— От фанатизма может помутиться сознание самого разумного человека. Поверь, я сполна заплатил за свои ошибки.

Этого объяснения было достаточно, чтобы юноша узнал все, что хотел.

— Ваша очередь спрашивать.

Брат Ринальдо прокашлялся и уже более твердым голосом спросил:

— Ты помогал брату Асбену превращать металлы чистое золото? — Старец смотрел Гримпоу в глаза, будто проверяя, насколько юноша искренен.

— Да, — просто ответил Гримпоу, надеясь, что библиотекарь удовлетворится этим кратким ответом.

— Ты сводишь брата Асбена с ума. Он как увидел в своем дистилляторе кусочек золота, посчитал, что нашел правильную формулу алхимического превращения, и теперь в отчаянии ходит по лаборатории, пытаясь восстановить ее, и все без толку! Как тебе это удалось?

Гримпоу хотел скрыть, что воспользовался камнем погибшего рыцаря, но ведь он поклялся говорить откровенно. Так что он вытащил камень из льняного мешочка на шее и показал брату Ринальдо, который зачарованно смотрел на него, как будто ему показывали какую-нибудь святую реликвию из Веракруса.

— Я положил этот камень в священную воду, которую брат Асбен сотворил в дистилляторе.

— Ты позволишь посмотреть? — попросил брат Ринальдо, протягивая руку.

Гримпоу предложил ему взять камень: мол, у вас он будет в большей безопасности; но библиотекарь лишь поднес камень к глазам и прошептал:

— Так вот в чем дело.

— Что вы хотите сказать?

— Этот минерал, несомненно, — самый настоящий философский камень, о котором гласят предания. Он один способен превратить свинец в золото, а невежу — в мудреца, — благоговейно прошептал монах. — Где ты его взял? Он был у тамплиера?

— Да, рыцарь, которого мы с Дурлибом нашли на снегу, сжимал этот камень в руке, — ответил юноша. — Дурлиб думал, что это обычный амулет, и отдал его мне, дескать, теперь этот камень навеки связан с моей судьбой.

— И он не ошибся. Дурлиб очень быстро убедился в том, что у него другая судьба, потому и оставил тебя в аббатстве. Теперь ты знаешь все, чему я мог тебя научить, и я не сомневаюсь, что в своем юном возрасте ты умнее многих мудрецов, которых я видел за свою долгую жизнь. Возможно, пришло тебе время предпринять путешествие в Страсбург: может быть, ты найдешь там того Аидора Бильбикума, о котором говорится в послании. Может, он сумеет помочь и откроет секрет мудрецов, ведь твой камень наверняка с ним связан.

— Иногда мне кажется, что это камень подталкивает меня уйти из аббатства, — сказал Гримпоу.

— Если ты уйдешь из аббатства и будешь поступать так, как велит твое сердце, препятствия, которые встретятся тебе на пути, лишь закалят твой дух. А вот если ты останешься и будешь делать то, чего тебе не хочется, тебя ждет провал. Выбор за тобой. Я соглашусь с любым твоим решением.

Когда Ринальдо Метц сообщил брату Бразгдо, что Гримпоу решил покинуть обитель, повар опечалился, как в тот вечер, когда узнал, что настоятеля убили.

— Я думал, Гримпоу останется у нас послушником и вскоре примет обет. Такой умный парень мог бы стать настоятелем, епископом, а не исключено, что и папой.

— Твоя забота о Гримпоу весьма похвальна, но этому юноше судьба уготовила столь важную миссию, что ты не можешь себе и представить. Гримпоу многое узнал о великих загадках, восходящих к началу времен, и о тех, что еще предстоит раскрыть. Его судьба там, за звездами.

— Что ты хочешь сказать? — недоуменно спросил повар.

— Не задавай мне вопросов, на которые я не могу дать ответа. Ломай голову хоть сотню бессонных ночей, все равно поймешь не многое.

— Я и не понимаю, Ринальдо, — повторил брат Бразгдо.

— Эта тайна, доведись тебе ее узнать, отравила бы твою жизнь. И в неведении есть благо. Забудь все, что слышал.

После долгих тоскливых дождливых дней и весенних бурь в аббатство прибыл одинокий всадник с лицом искателя приключений. Он прискакал на прекрасном черном жеребце, чья шерсть блестела, как поверхность озера, освещаемая полной луной. Осторожным, неуклюжим шагом за ним плелся мул, нагруженный мешками и дорожными сумками, а сверху были прикреплены старые доспехи. В отличие от большинства паломников, приходивших с севера, этот прибыл с юга.

Гримпоу вышел на рассвете охотиться на кроликов, вооружившись луком, и увидел, как всадник поднимается по тропинке. Не испугавшись, юноша побежал ему навстречу и забрался на скалу, выводившую к дороге. Всадник был молод и крепок телом; когда он говорил или улыбался, на правой его щеке появлялась ямочка. Одежда его была потрепана, но что-то сразу выдавало в нем безземельного рыцаря, охочего до сражений. С пояса свисал длинный меч с золотой рукоятью, а на муле Гримпоу заметил попону с гербом, говорившем о благородном происхождении: солнце на голубом фоне и полная луна на черном. Юноше вспомнилось стихотворение, которое однажды прочитал в лаборатории брат Асбена во время одного из опытов по превращению свинца в золото.

За Луной ходило Солнце И в любви ей признавалось: «Ах, краса небес ночная, Ты внемли моим страданьям. Очарованный тобою, И смеюсь, и горько плачу. Снизойди ко мне, молю я, Ты любовью не бросайся». А Луна в ответ: «Увы мне! Круглый год по небосводу От тебя обречена я Убегать, и так — вовеки».

Поднявшись наверх, всадник придержал коня и, уставившись на лук в руках Гримпоу, спросил:

— Ты кого-нибудь поймал, мальчик?

— Нет, я не видел ни одного кролика. Наверно, они все утонули из-за дождей в последние дни, — ответил Гримпоу.

— Ты уверен, что знаешь, как обращаться с луком? — спросил рыцарь, по его губам скользнула улыбка.

Гримпоу молча достал стрелу из колчана за спиной, наложил на тетиву и прицелился в фиолетовый цветок, колыхавшийся на ветру примерно в шестидесяти шагах. Он натянул тетиву и отпустил, стрела просвистела в воздухе и перебила стебель цветка, словно лезвием незримого ножа.

— Неплохо, — одобрил рыцарь. — Внизу я только что видел косулю. Возможно, если поищешь вон в тех зарослях, ты сможешь поймать ее. — И он указал в сторону долины.

— Если вы не против, я лучше побегу в аббатство и доложу настоятелю о вашем прибытии.

— Ты живешь в аббатстве Бринкдум?

— Всего несколько месяцев. Я пришел сюда в начале прошлой зимы.

— Как тебя зовут?

— Гримпоу, я из деревни Обернальт. А вы кто?

— Меня зовут Сальетти, Сальетти де Эсталья.

Орел пролетел над елями, широко расправив крылья. В его клюве трепыхался заяц.

— Вы итальянец?

— Именно.

— В аббатстве живет слепой столетний монах, родившийся в Александрии, из итальянского графства Пьемонт. Его зовут Уберто, — сказал Гримпоу.

— Я слышал о нем и о его алхимических теориях, — ответил всадник, натягивая поводья: его конь беспокойно перебирал копытами.

— Вы алхимик? — с интересом спросил Гримпоу.

— Нет, но мой отец увлекался алхимией и иногда рассказывал мне о монахах, искавших секрет философского камня. Уберто Александрийский был очень знаменит в свое время.

От этих слов незнакомца у Гримпоу мурашки побежали по телу.

— А куда вы направляетесь? — решил он сменить тему.

— Я еду на север, в направлении Страсбурга. Собираюсь поучаствовать в весенних турнирах в замках Эльзаса, которые устраивает барон Фигельтах де Вокко.

— Вы собираетесь биться на турнире? — воскликнул Гримпоу. Он настолько воодушевился, что готов был немедля уйти из аббатства с этим рыцарем. Отправиться в город Страсбург, найти Аидора Бильбикума, кем бы тот ни был, и отдать ему загадочное послание.

— Таково мое решение, и я надеюсь победить всех рыцарей, которые отважатся поднять на меня свое копье. Я слышал, глашатаи барона де Вокко публично объявили, что победитель будет выбирать королеву турнира среди всех дам, присутствующих на состязаниях, и я надеюсь встретить там принцессу своей мечты.

На мгновение Гримпоу увидел в Сальетти де Эсталья послушника Побе де Ланфорга, у которого тоже кипела кровь и который тоже жаждал подвигов и любви.

— В таком случае вам понадобится оруженосец, верно? — выпалил Гримпоу, сам себе поражаясь.

— Ты бы хотел поехать со мной?

— Больше всего на свете, — заверил юноша.

Сальетти ответил, что если он действительно того хочет, то с этого самого мгновения может считать себя назначенным на новую должность. Когда слова были сказаны, он расстегнул кожаный ремень, вынул из ножен меч и плашмя ударил лезвием по плечу Гримпоу, после чего торжественно произнес:

— Этим прикосновением моего меча, символа благородного подчинения законам рыцарства, нарекаю тебя своим оруженосцем!

Затем он передал меч Гримпоу, чтобы тот безотлагательно приступил к исполнению обязанностей, главная из которых — носить оружие рыцаря. Едва юноша дотронулся до клинка, как ощутил, что перед ним открывается новый мир, полный драм и захватывающих тайн.

 

Часть II

Замки Круга

 

Виселица

Вот и наступил день отъезда. Монахи из аббатства и брат Ринальдо, обливающийся слезами, принялись прощаться с Гримпоу и рыцарем Сальетти. Гримпоу тоже жаль было покидать обитель, к которой он за эти месяцы вполне привык, но он знал, что ему суждено довести до конца прерванную миссию рыцаря, погибшего в горах, а присутствие Сальетти обещало редкую возможность попасть-таки в Страсбург, от чего он не мог отказаться никоим образом. Брат Ринальдо не только не препятствовал Гримпоу в отъезде с рыцарем Сальетти де Эсталья, но даже обрадовался, услышав от юноши, что он вызвался быть оруженосцем. Перед самым отъездом старый монах позвал Гримпоу в библиотеку и сказал, что брат Уберто Александрийский знает в Страсбурге хозяина постоялого двора по прозвищу Хромой Хунн, который может помочь найти Аидора Бильбикума.

— Постоялый двор называется «Глаз зеленого дракона». Расположен он недалеко от главной площади Страсбурга, там, где сейчас строят новую церковь. Ты легко найдешь ее. Скажешь, что ты от брата Уберто Александрийского.

Затем брат Ринальдо повел своего ученика к конюшням, где Гримпоу заметил Кенсе. Тот смотрел на юношу глазами, полными боли. Чувствовалось, что ему тоже очень не хочется, чтобы Гримпоу уезжал из аббатства, но когда юноша собрался с ним попрощаться, служка выбежал наружу и скрылся в свинарнике. Брат Ринальдо направился прямиком к белому коню погибшего рыцаря, которого Гримпоу уже давно прозвал Астро.

— Новый настоятель разрешил подарить его тебе, — сказал старик. — Если ты намерен завершить миссию, не законченную его прошлым хозяином, лучше ему тоже отправиться с тобой.

Гримпоу поблагодарил брата Ринальдо за все, что тот для него сделал, надел на Астро седло и взял повод. Конь заржал от удовольствия, предчувствуя, что уже никогда не разлучится с новым хозяином.

— Не забывай, что поиски истины — долгий и мучительный путь. Дай Бог, тебе удастся когда-нибудь ее найти и повезет открыть секрет мудрецов. Вероятнее всего, когда это случится, я уже буду в ином, лучшем мире, наслаждаясь вечным покоем небес или век за веком пылая в глубинах ада, — заключил старый монах, улыбаясь так, что его глаза без ресниц словно заискрились.

Рыцарь Сальетти де Эсталья ждал Гримпоу перед воротами аббатства, верхом на своем жеребце, рядом с мулом, навьюченным оружием и провизией, приготовленной братом Бразгдо для долгого странствия. Увидев, что оруженосец приближается, ведя на поводу Астро, рыцарь, смеясь, воскликнул:

— Подразумевается, что это оруженосец должен ожидать своего господина!

— Ну, на сей раз простите его, сеньор Сальетти. Виноват я, — сказал брат Ринальдо с улыбкой.

Одним прыжком Гримпоу взобрался на спину Астро и с гордостью произнес:

— Можем отправляться в путь, когда вам будет угодно, мой господин.

Тихий хор монахов прощался с ними, протягивая руки, а из глаз брата Бразгдо текли слезы, которые он так долго пытался сдерживать, поглаживая в руках кроличью лапку.

Едва они тронулись, как послышался голос аптекаря. Вот с кем Гримпоу было расстаться тяжелее всего. Он пробирался среди монахов, потихоньку возвращавшихся к своим делам.

— Подождите! — закричал он. Затем брат Асбен подбежал к ним, вручил юноше маленький кожаный мешочек и прошептал: — Возможно, тебе это пригодится больше, чем мне. Я долго думал и решил, что этот золотой слиток, который я нашел в лаборатории, скорее твой, чем мой. Я его снова переплавил и превратил в маленькие золотые крупинки, которые, может быть, пригодятся в твоем путешествии.

— Вы очень щедры, — сказал Гримпоу с благодарностью.

— Не более, чем ты ко мне, — ответил аптекарь и долго с улыбкой глядел им вслед.

Когда они поднимались в горы, чтобы пересечь западные Альпы через узкое ущелье на северо-востоке, завеса облаков покрыла солнце, так что заснеженные вершины гор потемнели. В последний раз Гримпоу обернулся назад, зная, что за красноватыми каменными стенами аббатства остается навсегда его прошлое, как беспокойный горько-сладкий сон, который живет только в памяти. Там он в последний раз видел своего дорогого друга Дурлиба, там спрятался от инквизитора Бульвара Гостеля, там убили настоятеля, и именно в этом месте он узнал все то, что знает сейчас, включая легенду о секрете мудрецов и то, что погибший рыцарь, возможно, был тамплиером. Но теперь все иначе, нужно смотреть вперед, продолжать путь, не совершая ложных шагов, выяснить, кто такой Аидор Бильбикум, что означает текст загадочного послания, что же такое на самом деле философский камень и какое он имеет отношение к секрету мудрецов, которым так жаждали завладеть папа и французский король.

— Тебя что-то беспокоит, Гримпоу? — спросил Сальетти, восседая в седле с важностью обедневшего монарха.

— Нет, ничего. Просто я думал о том, что больше никогда не увижу эту долину, — ответил юноша.

— Да брось! Будущее неопределенно и капризно, как летние бури. Может, когда-нибудь ты и вернешься в аббатство, — сказал Сальетти.

Но Гримпоу знал, что уже никогда не вернется.

— Вы даже не спросили, что мне дал брат-аптекарь, — сказал Гримпоу, пытаясь сменить тему разговора.

— Мне не нравится вмешиваться в дела моего оруженосца, — изрек Сальетти.

— Думаю, будет лучше, если этот кожаный мешочек будет у вас, — предложил Гримпоу.

Сальетти протянул руку и взял мешочек.

— Что там?

— Посмотрите сами.

Сальетти натянул поводья и развязал узелок на ленте, затянувшей горловину мешочка. Он высыпал на ладонь золотые крупицы, маленькие и круглые, как зерна жареной кукурузы.

— Клянусь старой бородой алхимика! — воскликнул рыцарь и громко присвистнул. — Да это целое состояние!

— Можете считать его вашим. В конце концов, вы рыцарь, а я ваш оруженосец. Чьи сокровища, тот их и несет, — с ухмылкой объяснил Гримпоу.

— Хороший рыцарь никогда не лишит своего оруженосца его собственности, но если тебе хочется, чтобы именно я охранял этот мешочек с золотом, ты не найдешь охранника лучше для столь благородной миссии, дорогой Гримпоу. Клянусь моей честью и пастью мифологического Кербера, что буду защищать твое золото своим мечом, а если понадобится, то и своим именем рыцаря. — И Сальетти спрятал мешочек под камзолом.

— Как вы смотрите на то, чтобы купить в Ульпенсе одежду, соответствующую вашему положению, и новые доспехи? Эти ведь более дряхлые и ржавые, чем кастрюли на кухне брата Бразгдо, они недостойны такого рыцаря, как вы, а также не заслуживают, чтобы их таскал богатый оруженосец вроде меня, — предложил Гримпоу.

— Я бы с радостью принял твое предложение, только вот менять меч не стану. Этот, который я зову Афиной, часто спасал мне жизнь. Это лучший меч из всех, о каких только может мечтать странствующий рыцарь, — сказал Сальетти, упирая руку в бок.

— Вам знакома греческая мифология? — спросил Гримпоу, услышав имя богини войны.

— Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, у меня был учитель, преподавший мне кое-какие познания, — холодно ответил рыцарь.

— Афина была богиней войны у греков, — сказал Гримпоу.

— Кроме того, она считалась богиней разума, покровительницей искусств и литературы и имела отношение к философии, — рассуждал Сальетти.

У Гримпоу не осталось ни единого сомнения в том, что его новый друг и господин умнее, чем старался казаться, но при этом беден, как бродяга.

Они продолжали подъем, миновали зеленые поля, где летом пастухи, перегонявшие скот на зимние пастбища, разжигали костры, чтобы уберечь стада от волков. Позади оставались высокие водопады, которые низвергались длинными лошадиными хвостами в горные ущелья, и ледники, в которых зияли огромные бездонные трещины. Путники спешились и вели лошадей на поводу по узкому, нескончаемому ущелью и наконец перевалили через горы и с другой стороны крутого перевала увидели город Ульпенс, окруженный стенами, возносившимися над обширной равниной.

Еще не успело сесть солнце, как они добрались до города. Несколько тележек, нагруженных сеном, катились через мост, а солдаты, что несли дозор на маленькой башенке, лениво наблюдали за ними. Путников ни о чем не спросили: ни откуда они, ни куда держат путь, хотя настоятель Бринкдума по настоянию брата Ринальдо снабдил их охранной грамотой, адресованной архиепископу Страсбурга и позволявшей свободно входить и выходить из любого города или замка, где нужен будет ночлег.

Улицы Ульпенса были пустынны в столь поздний час, только возле площади слышались крики, которые Сальетти приписал торговцам, во весь голос превозносящим достоинства всяких безделушек, хаотично разложенных на прилавках.

Гримпоу тоже так посчитал, но его страх перешел в панический ужас, когда они дошли до площади и там увидели Дурлиба, повешенного, как чучело, на виселице. Толпа, собравшаяся вокруг, смеялась и ликовала, обезумевшая от лицезрения публичной казни. Полураздетое и окровавленное тело Дурлиба слегка покачивалось, словно маятник, все еще открытые глаза вылезали из орбит, язык свисал из открытого рта, будто насмехаясь над палачами. Гримпоу зажмурился и стиснул кулаки так сильно, что ногти впились ему в ладони.

— Ты знал этого человека? — удивленно спросил Сальетти.

Гримпоу с запинкой признал, что этот несчастный повешенный — Дурлиб, заменивший ему отца до того, как он остался жить в аббатстве Бринкдум.

— Пойдем отсюда, мы уже не можем ничем ему помочь, — сказал Сальетти, сочувственно кивая.

Гримпоу не мог пошевелиться, больше всего хотелось выхватить меч, пришпорить коня и кинуться на толпу, не прекращавшую вопить и смеяться перед жутким, безжизненным телом его друга.

— Идем, Гримпоу, думаю, тебе есть что мне рассказать, — сказал Сальетти, беря в руку поводья Астро.

Они вышли с площади по низкому, с арочной крышей, проулку, прошли мимо старой разрушенной церкви. На узкой улочке, где стояли вплотную друг к другу маленькие приземистые дома, она нашли таверну; стройная женщина с лицом, изъеденным оспой, чистила глиняные кувшины на засаленной стойке. Сальетти слез с лошади и велел Гримпоу тоже спешиться. Затем он привязал животных к большому металлическому кольцу, висевшему рядом с дверью.

Женщина недоверчиво посмотрела на них, вытерла руки тряпкой и спросила, как же так вышло, что они не на площади и не наслаждаются казнью.

— Там собрался весь город, кружат над трупом, как вороны над падалью, — прибавила она. — Иным забавно смотреть, как человек умирает, они забывают, что их ожидает та же участь.

Сальетти велел Гримпоу сесть за столик под окном, а у женщины попросил немного водки. Затем спросил:

— Что же такого сделал этот человек, что его казнили?

Женщине, казалось, была приятна любознательность Сальетти.

— Из того, что я знаю, он несколько ночей ходил пьяным, хвастаясь и тут и там, что у него теперь сокровище рыцаря, погибшего в горах рядом с аббатством Бринкдум, а когда солдаты графа пришли за ним, вытащил меч и отрубил одному из них ухо, а другому — руку, да вдобавок убил третьего. Люди говорят, что он был обычным мошенником, но пришел в Ульпенс, швыряя направо и налево серебряные монеты с чеканкой этих рабов дьявола, которых называют тамплиерами, и сошел с ума, потеряв свое состояние. — Женщина наполнила стакан водкой, потом дернула головой в сторону Гримпоу. — А с парнишкой-то что стряслось?

— Захворал немного. Это ему поможет, — ответил Сальетти и пододвинул своему оруженосцу водку.

Гримпоу без особого желания выпил, не переставая думать о Дурлибе и его несчастной судьбе, сыгравшей с ним злую шутку. Дурлиб окончил дни на виселице Ульпенса, на той самой, о которой все время упоминал. Тело повешенного упорно возникало перед мысленным взором юноши. Он думал о том, как часто Дурлиб предсказывал свою смерть. Гримпоу вспомнились слова Дур ли-ба в день их знакомства, когда они ускакали из таверны дядюшки Фельсдрона: «Со своей свободой я кончу где-нибудь на виселице в какой-нибудь жалкой деревушке». И он не ошибся, только вот Гримпоу никак не мог понять, что же с ним приключилось после того, как он покинул горы. Ведь Дурлиб говорил брату Бразгдо в день, когда собирался покинуть аббатство, что уезжает, дабы повидать море и убедиться, существуют ли на самом деле сирены. Эта красивая мечта уже не могла осуществиться. Да, Дурлиб, бывало, напивался и устраивал драки, но юноша не мог себе представить, чтобы его первый учитель потерял рассудок, лишившись драгоценностей и серебряных монет.

Краем уха Гримпоу услышал, как Сальетти спрашивает женщину с рябым лицом, не знает ли она места, где они с оруженосцем могли бы провести ночь и накормить лошадей.

— Лошадей и мула можно оставить на конюшне, а вы, если хотите, можете занять чердак. Кроме того, могу предложить ужин и отличный бульон для мальчика, чтобы он наконец поправился: не похоже, чтобы водка сильно ему помогла.

Сальетти согласился и выжидательно посмотрел на Гримпоу. Юноша резко кивнул, ему хотелось остаться наедине со своей болью и заснуть как можно скорее, чтобы ее унять.

Спальня оказалась истинным свинарником. Находилась она на чердаке, над головой нависали прелые от постоянных протечек балки. Обстановку составляли табурет и пара тюфяков, жестких, как пол. Но Гримпоу заснул сразу же после того, как хозяйка принесла горячий суп из хлеба и чеснока с парой поджаренных яиц. Он даже не заметил, что Сальетти вышел из комнаты, едва юноша заснул.

На следующее утро, пока Гримпоу, все еще в удрученном состоянии, прятал лицо под одеялом, Сальетти рассказал, что с наступлением ночи он пошел позаботиться о том, чтобы труп Дурлиба похоронили, ведь его могли оставить на площади на несколько дней. Убедить могильщика стоило двух золотых крупинок и бессонной ночи, ведь пришлось ждать, пока площадь опустеет, чтобы перерезать веревку виселицы и отвезти тело Дурлиба на кладбище за жалкими домишками у крепостной стены.

Юноше подумалось, что, скорее всего, Дурлиб уже несколько месяцев приходил и уходил из Ульпенса в одежде идальго, готовый отдать свое состояние воле случая, играл в карты и кости, напивался в тавернах и борделях и яростно спорил со всеми подряд. Выяснилось, что история, которую он рассказывал о теле рыцаря, найденном в горах, дошла до епископа, а тот, обеспокоенный побегом тамплиера от инквизитора Гостеля, послал солдат задержать его; как раз тогда-то Дурлиб и убил одного из них, а еще двоих сильно поранил до того, как пал наземь. Граф приказал дать ему сто ударов плетью на городской площади, а затем повесить на дереве, служившем виселицей для убийц и воров в комарке Ульпенс.

Гримпоу никак не мог избавиться от чувства вины за смерть друга. Если бы они не нашли мертвого рыцаря в горах, ничего бы не произошло. И ничего не случилось бы, не останься Гримпоу в аббатстве, а пойди с Дурлибом в Страсбург. Он упрекал себя, что согласился расстаться с другом, и именно поэтому Дурлиб не смог справиться с одиночеством и пошел топить тоску в игре и вине. Гримпоу даже было решил избавиться от камня погибшего рыцаря, который висел у него на шее, как от дурного знака, уже послужившего причиной смерти рыцаря в горах, настоятеля Бринкдума и его доброго друга Дурлиба. Но что-то внутри отказывалось верить, что истинной причиной всех этих бед является камень. Ему подумалось также, что если б они с Сальетти приехали пораньше, то, возможно, смогли бы помочь Дурлибу; но когда он поделился своими соображениями с рыцарем, Сальетти ответил:

— Случай — это загадочная игра в кости, так увлекавшая твоего друга Дурлиба. Неясная и неизбежная игра, в которую мы начинаем играть, едва рождаемся на свет, и бросаем кости с каждым вздохом, не ведая, будет ли судьба милостива к нашим желаниям, нашим открытиям, нашим иллюзиям и мечтам. В этой обманчивой игре, заставляющей нас позабыть о наших страхах, мы идем вперед всякий день, принимая или отметая удачи и неудачи, несмотря на то что все старания избежать ловушек судьбы столь же тщетны, как попытки улизнуть от смерти.

— Нечего сказать, утешение, — проворчал Гримпоу.

Сальетти тем временем открыл окно и впустил на чердак солнечные лучи, на мгновение ослепившие юношу.

— Оплачь смерть своего друга, пусть в твоих глаза не останется ни одной слезинки. А когда отплачешься, подумай о том, что нужно продолжать жить, и порадуйся мысли, что и твой друг Дурлиб будет продолжать жить в твоей памяти.

Гримпоу вдруг вскочил. Надо бежать на конюшню, седлать коня и немедля скакать в Страсбург.

— Я пойду седлать лошадей, — сказал он.

— Погоди. — Сальетти вскинул руку. — Если мы хотим продолжать путешествие вместе, давай поговорим начистоту, как мужчина с мужчиной, забыв о том, что я рыцарь, а ты мой оруженосец. Между нами нет никакой разницы. — Он вопросительно приподнял бровь, ожидая ответа Гримпоу.

— Договорились, — буркнул Гримпоу, снова усаживаясь.

Сальетти сел напротив и посмотрел ему в глаза.

— Кем был на самом деле твой друг Дурлиб? — спросил он.

Гримпоу ответил, что Дурлиб был вором и мошенником, рассказал, когда и при каких обстоятельствах они познакомились и почему проводили зимы в горах близ аббатства Бринкдум.

Сальетти остался вполне доволен объяснением.

— А что за историю рассказывал твой друг о рыцаре, замерзшем в горах?

Гримпоу поведал о трупе, найденном на снегу, о сокровище, хранившемся в дорожной суме: серебряных монетах, драгоценностях, кинжалах с рукоятями, инкрустированными сапфирами и рубинами, о запечатанном письме и золотой печати, о том, что тело мертвого рыцаря растворилось в воздухе совершенно необъяснимым образом. Затем объяснил, что ему удалось расшифровать странные знаки послания, и не утаил их с Дурлибом цели найти Аидора Бильбикума в Страсбурге, а после рассказал обо всем, что случилось после приезда в аббатство инквизитора Бульвара Гостеля и солдат короля: о бегстве Дурлиба, убийстве настоятеля, обучении в библиотеке и разговоре со слепым столетним монахом Уберто Александрийским, который более двадцати лет прикован к постели.

— А что стало с камнем? — вдруг спросил Сальетти.

— С каким камнем? — деланно удивился Гримпоу.

— Мы пообещали быть откровенными… — сказал Сальетти, хмуря брови.

Гримпоу вытащил маленький камень из льняного мешочка, висевшего на шее, и протянул рыцарю.

— Я не слишком уверен, что это именно камень, — сказал он, чтобы как-то оправдать свою нерешительность.

Сальетти взял камень в руки, и Гримпоу заметил, что тот не поменял цвета, не приобрел красноватого оттенка, как тогда, когда юноша впервые прикоснулся к нему.

— Это брат Уберто Александрийский рассказал мне, что ты нашел lapis philosophorum, или философский камень мудрецов, если угодно, — сказал Сальетти.

— Брат Уберто? — переспросил Гримпоу, не скрывая удивления, и вспомнил, как Сальетти рассказывал, когда приехал в аббатство, что знает слепого монаха; кроме того, солнце и луна на его гербе — явные алхимические знаки, которые распознает даже новичок. — Так вы… то есть ты… ты никакой не рыцарь, а обманщик, как Дурлиб, дерзкий плут, решивший обмануть меня.

Обида переполняла юношу, а Сальетти рассмеялся.

— Не думаю, что я больший плут, чем ты. Ты ведь мне тоже раньше не рассказывал о своих загадочных целях. Но не беспокойся, я всего лишь хочу тебе помочь.

— Тебя позвал брат Уберто? — тихо спросил Гримпоу.

— Нет Ринальдо Метц. Он послал ко мне своего надежного слугу с письмом, в котором просил, чтобы я пришел в аббатство Бринкдум, чтобы оттуда сопровождать тебя в Страсбург. Брат Уберто заговорил с ним после долгих лет молчания, и они решили, что тебе нельзя одному отправляться на поиски секрета мудрецов. Когда я тебя встретил по пути в аббатство, я уже знал, что ты тот самый юноша, о котором они говорили, хотя и не представлял себе, что ты поддашься так легко и сразу захочешь стать моим оруженосцем.

— А почему выбрали именно тебя? — спросил Гримпоу растерянно.

— Как я тебе уже говорил, когда мы только познакомились, и в этом я не соврал, мой отец был близким другом Уберто Александрийского, они вместе провели множество алхимических опытов в университете Падуи. Мой отец обычно навещал его каждые два года, когда он ослеп, я тоже приезжал, когда подрос и начал хоть что-то понимать. Брат Уберто и брат Ринальдо меня хорошо знают, им известно, что я учился в Падуе и Париже, несмотря на мою любовь к оружию и титул, доставшийся мне от деда, Джакопо де Эсталья, после отказа моего отца от наследства, обремененного множеством долгов. По этим причинам оба посчитали меня подходящим спутником для некоего отважного юноши.

— Смею предположить, что и о секрете мудрецов ты кое-что знаешь, — проговорил Гримпоу, тщетно стараясь скрыть свое удовольствие тем, что братья Уберто и Ринальдо проявили такую заботу.

Сальетти поднялся и посмотрел через маленькое оконце на голубое небо Ульпенса, вертя в руках загадочный камень.

— Не больше тебя. Это загадочное послание при тебе? — спросил он.

Гримпоу сунул руку в потайной карман своего камзола, вытащил письмо погибшего в горах рыцаря и протянул его Сальетти. Тот внимательно посмотрел на послание, провел по нему камнем, надеясь понять странные знаки.

— Невероятно!.. Как только тебе удалось прочитать эту надпись? — прошептал Сальетти, убедившись, что даже магический камень не в состоянии помочь.

Гримпоу лишь пожал плечами.

— Камень помог мне прочитать ее, в этом нет сомнения, а вот как это вышло, даже не спрашивай, я сам не знаю.

— И там написано именно то, что ты прочитал? — настаивал Сальетти.

— «На небе есть свет и тьма. Лидер Бильбикум. Страсбург». После того как прочитал эти слова, я их не забуду никогда. Думаю, брат Ринальдо рассказал тебе, что с тех пор, как я нашел этот камень, у меня появилась необыкновенная способность понимать любые языки, сколь бы древними они ни были.

— Он что-то говорил, но сложно поверить, чтобы этот малый камешек мог творить подобные чудеса. — Сальетти покачал головой и вернул юноше камень и письмо.

— Брат Ринальдо убежден, что рыцарь, погибший в горах, был братом ордена тамплиеров, а этот камень — часть секрета девяти рыцарей, найденного в Храме Соломона в Иерусалиме более двух веков назад, а потом перевезенного во Францию и спрятанного в некоем потайном месте.

— Вполне возможно, — согласился Сальетти не слишком уверенно. — Как раз это нам и предстоит выяснить.

Хозяйка таверны показала, где искать торговца тканями: им требовалось обновить бедный гардероб и купить одежду, более подобающую знатному рыцарю с оруженосцем. Сальетти отплатил за ее любезность и гостеприимство золотой крупинкой. Женщина дала им сдачу — нескольких серебряных момент и поцеловала руку Сальетти с таким трепетом, будто это была некая святыня.

Покончив с нарядами — рубашки, камзолы, сапоги и ремни, — они отправились в самую знаменитую в Ульпенсе оружейную лавку, где их встретил грузный и лысый мужчина, лицо которого лоснилось от пота. Все звали его мастер Аилгруп.

— Добро пожаловать, сударь! — сказал Аилгруп и изобразил нечто вроде поклона, насколько ему позволило это сделать дородное брюхо. — Скажите, что вам нужно, и я постараюсь помочь.

Сальетти ответил на любезность мастера легким кивком.

— Мне нужны крепкие латы для состязаний, — ответил он, окидывая взглядом выставленные в лавке оружейника отполированные доспехи, лучившиеся светом на обтянутых полотном панелях красного цвета. Гримпоу завороженно разглядывал мечи самых разных размеров и форм. Сальетти указал на доспехи из легких стальных пластинок, словно посеребренные луной.

Шлем украшало изображение солнца, поверх тянулся изогнутый гребень с многочисленными отверстиями для воздуха.

— В таком случае можете быть уверены, что вы попали в лучшую оружейную лавку в Ульпенсе. Наши доспехи повсюду славятся своей крепостью, а еще говорят, что краше их нигде не сыскать.

— Я бы хотел примерить вон те доспехи, мастер. Они кажутся крепкими и в то же время легкими, — проговорил Сальетти, которому не терпелось обзавестись латами.

— Прекрасный выбор, господин…

— Сальетти. Сальетти де Эсталья. Можете называть меня просто герцог, — промолвил Сальетти без какого-либо высокомерия.

— Если вы намерены принять участие в турнире замков Эльзаса, сеньор Сальетти, знайте: доспехи, которые вы выбрали, принесут вам победу. Дамы станут вами восхищаться, а самые достойные рыцари утратят покой от зависти, — льстиво проговорил Аилгруп. — Во всем Ульпенсе не найти доспехов лучше, уж поверьте.

Длинной палкой с крючком на конце он дотянулся до доспехов, выбранных Сальетти, а затем принялся раскладывать их на широком столе, не забывая нахваливать достоинства каждого предмета, от шлема и забрала до нагрудника, нарукавников и латных рукавиц. Гримпоу безуспешно старался запомнить, что и как крепится: ведь рано или поздно ему придется помогать Сальетти надевать эти доспехи. Юноша чувствовал, что память его подводит: мастер Аилгруп тем временем помог Сальетти облачиться в доспехи, а потом спросил:

— Вы тоже собираетесь присоединиться к войску барона де Вокко?

Сальетти и Гримпоу переглянулись.

— К войску барона? — переспросил Сальетти, притворяясь, будто не понимает, о чем речь.

— Смотрю, до Италии еще не добрались слухи о нашей войне, — негромко произнес Аилгруп.

— Увы! Насколько я знаю, глашатаи барона де Вокко объявляли только, что приглашают на турнир замков Эльзаса, чтобы, как всегда, отметить наступление весны. Во всяком случае, у нас на севере Италии было именно так, — сказал Сальетти.

Мастер Аилгруп наклонил голову, явно довольный возможностью просветить благородного клиента.

— Мой господин герцог де Эсталья, позвольте вас предупредить. В этом году турнир — не более чем повод собрать в крепости барона де Вокко как можно больше рыцарей, чтобы они приняли участие в крестовом походе.

Гримпоу, услышав слова «крестовый поход», насторожился, а оружейник понизил голос, словно опасаясь, что его могут подслушать.

— Неужели Фигельтах де Вокко думает возглавить новое войско для захвата Святой Земли? — недоверчиво спросил Сальетти.

Пухлые губы Аилгрупа исказила ухмылка.

— О нет, что вы, сеньор Сальетти! — воскликнул он. — Поход собирают не против неверных на Востоке, а против еретиков, скрывающихся в замках Каменного Круга, по ту сторону границы, разделяющей земли Фигельтаха де Вокко и Германию. — Оружейник поправил наплечник доспеха Сальетти, громко вздохнул и продолжил: — Мне известно наверняка (от благородных рыцарей, не извольте сомневаться), сам король Франции будет присутствовать на турнире; он и объявит о священном походе против замков, укрывающих беглых тамплиеров.

Услышав эти слова, Гримпоу сразу вспомнил, что брат Ринальдо рассказывал ему в аббатстве Бринкдум о замках Каменного Круга: мол, герцог Гульф и его верные рыцари предоставляли убежище тамплиерам со всей Франции, бежавшим от преследований короля Филиппа Красивого. Юноше очень хотелось вмешаться в разговор, однако скромное положение оруженосца вынуждало его хранить молчание. Оставалось лишь надеяться, что Сальетти не упустит случая вытянуть из говорливого мастера Аилгрупа как можно больше сведений.

— И в этом тоже замешаны непокорные тамплиеры? Я-то думал, что король Франции покончил с ними и с их дьявольской ересью шесть лет назад, — сказал Сальетти, вручая оружейнику несколько монет с королевским орлом.

— Из Парижа мне сообщили, — произнес Аилгруп заговорщицким шепотом (Гримпоу пришлось подойти поближе, чтобы расслышать), — что магистра тамплиеров вместе с прочими рыцарями сожгли заживо перед собором Парижской Богоматери. Но перед смертью он проклял папу и короля Франции, сказал, что не пройдет и года, как они умрут. Потому-то, по слухам, король Франции ищет не беглых тамплиеров, а секрет, найденный девятью рыцарями Храма Соломона в Иерусалиме более двух веков назад, ибо только этот секрет может разрушить проклятие.

— Что общего у замков Каменного Круга с секретом тамплиеров? — недоуменно спросил Сальетти и дернул ногой, проверяя, как сидят на нем доспехи.

Аилгруп взял шлем и поднял забрало.

— Некоторые верят, что те самые девять рыцарей, которые нашли сокровище в Храме Соломона, привезли его во Францию и спрятали в крепости, что в центре замков Каменного Круга. Девять рыцарей и девять неприступных замков, — и мастер подмигнул Сальетти.

— Понимаю. Нет места лучше этих замков, чтобы спрятать такое сокровище, — сказал Сальетти и жестом велел оружейнику надеть ему на голову шлем.

Мастер выполнил повеление. В новых блестящих доспехах Сальетти выглядел грозно и величественно, истинным рыцарем, каких восхваляют хуглары.

— Знаете, сеньор Сальетти, — проговорил оружейник, — вам придется решать, на чьей стороне вы будете сражаться.

И на его лице промелькнула злая усмешка.

 

Проклятие отшельника

До Страсбурга оставалось несколько дней пути. Сальетти горел желанием принять участие в весенних состязаниях, организованных в замке де Вокко, и время от времени поглядывал на свои новые доспехи на спине мула; эти отшлифованные металлические пластины, сверкавшие под солнечными лучами, подобно золоту алхимиков через стекло дистиллятора, должны были спасти ему жизнь. Весть о крестовом походе, который будто бы собирался объявить французский король против замков Каменного Круга, не давала ему покоя. Особенно после того как он узнал, что секрет мудрецов, который они с Гримпоу ищут, может быть спрятан в крепости герцога Гульфа или в одном из остальных восьми замков Каменного Круга. Сальетти не был столь наивен, чтобы верить сплетням, но фраза насчет девяти рыцарей в девяти замках звучала разумно. Дай с какой стати иначе королю Франции возглавить новый крестовый поход против замков Каменного Круга? Но если все так, а секрет мудрецов действительно спрятан в одной из этих крепостей, что за таинственный камень носит на шее Гримпоу и что за рыцарь погиб в горах, рыцарь, чей труп растворился в воздухе? И что означает запечатанное послание и кто такой Аидор Бильбикум? Все эти вопросы осаждали мысли Гримпоу, молча ехавшего по долинам Ульпенса, и вдруг Сальетти остановил своего коня.

— Думаю, надо начать сначала.

Гримпоу придержал Астро и недоуменно посмотрел на Сальетти.

— Не понимаю. Ты хочешь, чтобы мы вернулись в аббатство?

— Я имею в виду секрет мудрецов. Мы сами не знаем, что ищем, что это такое и где оно может быть спрятано, — размышлял Сальетти вслух.

— Весьма разумно, — подтрунивал Гримпоу.

— А что мы знаем? — спросил Сальетти, не обращая внимания на сарказм своего спутника, и его вопрос повис в воздухе, словно ястреб над каменистой равниной.

— Что есть загадочный предмет, способный творить чудеса, не подлежащие объяснению, — ответил Гримпоу уверенно.

— Загадочный предмет, который очень похож на камень, — добавил Сальетти.

— Камень, который, судя по всему, ведет свое происхождение от начала рода человеческого, — продолжал Гримпоу.

— Человечества, однажды открывшего мудрость lapis philosophorum, — продолжил Сальетти. Их диалог начинал напоминать игру «в слова».

— Мудрость, которую обрели мудрецы.

— Мудрецы, передавшие свои знания новичкам.

— Новички, хранившие свои знания в секрете.

— Секрет, открытый девятью рыцарями более двух веков назад.

— Девять рыцарей, основавших орден тамплиеров.

— Тамплиеры, которых король Франции преследовал и которые бежали от него.

— Беглецы, искавшие прибежища в замках Круга.

— Замки Круга, куда направлялся погибший рыцарь.

— Погибший рыцарь, который бежал он инквизитора Гостеля и нес с собой золотую печать, загадочный камень и пергамент.

— Пергамент с посланием.

— Послание говорит об Аидоре Бильбикуме и городе Страсбурге.

— В Страсбург мы направимся после турнира.

— Турнир созван бароном де Вокко. На турнире король Франции объявит о новом крестовом походе.

— Крестовый поход, целью которого является завладеть секретом мудрецов.

— Секрет мудрецов, связанный с камнем, который мы тоже ищем и который предположительно спрятан девятью рыцарями в замках Круга.

— Круг, который, играя словами, мы замыкаем, проясняя то немногое, что нам известно, и огромное количество того, что для нас тайна, — заключил Гримпоу, и оба рассмеялись, так как никто из них ничего подобного уже давно не проделывал.

Долину Ульпенса покрывали обширные виноградники и поля пшеницы, маленькие деревеньки иногда возникали на фоне этого пейзажа на берегу широкой реки, зигзагами бежавшей между густыми тополиными рощами. По обе стороны вдалеке виднелись гряды холмов, на чьих вершинах возвышались каменные замки, ленивые и сонные часовые долины. Многие сеньоры комарки Ульпенса примут участие в турнире на празднике весны в замках Эльзаса, а некоторые уже отправились в путь к крепости барона де Вокко вместе с дамами, оруженосцами и слугами, а также знаменами, оружием и доспехами. Пожитки Гримпоу и Сальетти были весьма скудными, их кортеж состоял лишь из мула, нагруженного доспехами, штандарта и украшения для лошади с гербом герцога де Эсталья.

Они добрались до пересечения дорог. В центре перекрестка стоял скит без окон и дверей, крохотная часовенка со сводчатым крыльцом, которое поддерживали две круглые колонны. Рядом со скитом виднелся колодец и поилка для лошадей. Старый отшельник, присматривающий за часовней, загорал на каменной скамье, держа в левой руке длинный посох с изогнутым концом: правая его рука притягивала взгляд отсутствием ладони.

Отшельник улыбнулся беззубым ртом, облаченный в ветхую власяницу, подпоясанную столь же ветхим кушаком. Босой, растрепанный, он казался безумным.

— Бегите, бегите прочь, покуда еще возможно спастись от гнева Господня, несчастные дети дьявола, или войдите в святой скит и преклоните колени перед крестом мученика и просите милости Господа и прощения грехов ваших! — вскричал он, стоило Гримпоу и Сальетти спешиться, чтобы напоить лошадей.

Старик поднялся, оперся на посох и продолжил свою пламенную речь, недоверчиво поглядывая на молодых людей.

— Трубы Апокалипсиса снова звучат с небес, а на земле черви извиваются в могилах, прячась от всевидящего света! Вечный огонь готов разгореться в ваших душах! Вы будете пылать в аду! Предатели веры! Рабы похоти! Слуги чревоугодия и алчности! Слушайте предвестие конца! Коса смерти низвергнет ваше высокомерие в грязь, а ваши головы будут безжалостно растоптаны копытами ваших же лошадей! Ни к чему вам будут ваши копья и мечи! Предсказания сбудутся! Я раскаялся, а вы помолитесь со мной! — Он встал на колени и принялся неразборчиво молиться.

Сальетти жалостливо посмотрел на старика и прошептал Гримпоу:

— Притворяется, милостыню добывает.

Прежде Гримпоу доводилось вместе в Дурлибом прикидываться и слепыми, и увечными, чтобы просить подаяния на паперти или на рынке; он знал, что многие плуты и мошенники, с пустыми животами шатающиеся по дорогам и деревням, готовы на любые ухищрения, только бы получить кусочек хлеба. Но во взгляде этого отшельника Гримпоу увидел искреннюю печаль.

— Он говорит все это не нам, — сказал юноша.

Сальетти осмотрелся.

— А кому еще? Здесь больше никого нет, кроме мула и лошадей.

— Он обращается к рыцарям-тамплиерам. Возможно, в своем бреду он перепутал нас с ними.

— И с чего ты это взял? — поинтересовался Сальетти.

— Вспомни слова, которые он произносил.

— Я не понимаю, о чем ты. Все что он говорил, мог сказать любой предвестник конца света.

— В том, что он перечислил, обвиняли тамплиеров, чтобы выставить их еретиками, — пояснил Гримпоу. — Когда он нас увидел, то посоветовал бежать, пока еще возможно избежать преследования, и именно поэтому назвал нас детьми дьявола и говорил о червях, прячущихся от всевидящего света, об адском огне, в котором будут гореть наши души, о том, что мы предатели веры, рабы сладострастия, слуги чревоугодия и алчности, о смерти, которая покончит с нашим высокомерием, и о головах, растоптанных копытами лошадей, так что нам не понадобятся ни копья, ни мечи.

Сальетти озадаченно покачал головой.

— Ты прав, Гримпоу, тамплиеров обвиняли в поклонении дьяволу, в том, что они скрываются, подобно червям, под землей, устраивают свои обряды, прячась от всевидящего Божьего ока. А также в предательстве веры, в грехе сладострастия, в поедании мяса в пост и в накоплении богатств, да таких, что они почувствовали себя богами.

— И их ведь действительно разгромили папа и король Франции, прежде весьма к ним расположенные, — добавил Гримпоу, — так что ни копья, ни мечи не помогли им избежать костра.

Гримпоу слез с коня, оставил Астро пить воду, а сам подошел к старику, продолжавшему стоять на коленях с опущенной головой. Он помог отшельнику подняться, и они вместе пошли к скамье рядом со скитом. От шелковицы на землю падала густая тень, а с ветвей доносился птичий щебет.

— Как вас зовут? — спросил Гримпоу старого отшельника.

— Какая разница! — недовольно буркнул тот.

Гримпоу помог ему сесть на каменную скамью. Тут-то он и заметил у старика под подбородком метку в виде восьмиугольного креста, выжженную раскаленным железом, точно такую же, как на белом плаще и на мече Ринальдо Метца в подземной келье аббатства.

— Вы тамплиер? — без обиняков спросил юноша.

— Едва ли орден еще существует, — ответил старик, устремив взгляд в пустоту.

Усевшись рядом, Гримпоу начал рассматривать его правую руку, точнее, обрубок, заканчивавшийся чуть выше запястья.

— Как вы потеряли руку? — спросил Гримпоу.

— Мне ее отрубили, чтобы я не мог больше держать меч, — ответил старик.

Сальетти подошел к ним и встал так, чтобы заслонить солнце, уже начавшее клониться к западу. Гримпоу взглядом велел ему не вмешиваться.

— Кто? — уточнил Гримпоу.

— Палачи короля Франции, — ответил старик.

— Вас пытали?

Старик утвердительно кивнул.

— У нас не было возможности защищаться. Они ворвались в Тампль на рассвете, как лисы в курятник, всех похватали, отобрали наши бумаги и сокровища. Не осталось ничего, кроме сотен сожженных трупов тех, кто мечтал упокоиться в Святой Земле. — Отшельник предавался воспоминаниям, а Гримпоу молча слушал. — Меня отделили от остальных, кинули в темницу, кишевшую крысами, где я просидел в заключении долгие годы, не видя света, подвергаемый самым страшным пыткам. Они твердили, будто мне известно то, что они хотят знать, и собирались вырвать из меня признание клещами инквизиции.

— Как же вам удалось сбежать?

— Они посчитали, что я настолько спятил, что никто мне не поверит. Инквизитор Бульвар Гостель (я считался его сенешалем, пока был членом ордена Храма) решил проявить снисходительность и позволил мне уйти после того, как я во всем сознался. Я долго бродил по стране, пока не нашел пристанище в этом заброшенном скиту, и здесь я дожидаюсь конца своих дней, зову смерть, ее прихода я жажду так же, как пустыня ждет дождя. Нас оклеветали, наших братьев убили, и все ради того, чтобы вызнать наш секрет.

Сальетти подскочил, будто его ущипнули.

— О каком секрете вы говорите? — спросил он.

— О том, который, по легенде, узнали девять рыцарей в Иерусалиме более двухсот лет назад, еще до того, как был сформирован орден Храма.

Сальетти подмигнул Гримпоу.

— Я так понимаю, вы знали этот секрет, — проговорил Гримпоу.

— Нет, — отрезал старец и замолчал, будто не желая продолжать разговор, причинявший ему видимую боль.

— Вы хотите сказать, не было никакого секрета? — встрял Сальетти.

— Я хочу сказать, что девять рыцарей Храма не открывали никаких секретов, они всего лишь перевезли что-то из Иерусалима в Париж по просьбе тайного общества мудрецов взамен на внушительное количество золота. Их миссия заключалась в том, чтобы уберечь содержимое загадочной кареты от мусульман и доставить во Францию. Они даже не знали, что везут. Никто и никогда не знал.

Сальетти, похоже, разочаровал ответ старика, но все, что тот говорил, подтверждало подозрения Гримпоу по поводу того, что погибший рыцарь был не тамплиером, а преследуемым мудрецом.

— Откуда вы это узнали?

— В парижском Темпле хранились старинные пергаменты, которые это подтверждали: письма, соглашения, чеки. Мне было поручено спрятать их, что я и сделал. А потом меня начали пытать и я рассказал, где укрыл бумаги.

— А в этих пергаментах называлось имя тайного общества мудрецов? — спросил Сальетти.

— Уроборос, — ответил старик, словно перекатывая это слово во рту, как лакомство.

«Да!» — мысленно воскликнул Гримпоу.

Сальетти вытаращил глаза, будто тоже догадавшись, о чем говорит отшельник.

— Вы разумеете змею, кусающую себя за хвост? — спросил Гримпоу.

Старик кивнул.

— А вы знали кого-нибудь из этого общества?

— Их никто не знает, они незримы, как привидения. Они могут быть где угодно, проходить незамеченными перед самым пристальным взглядом. Это не люди, а тени.

— В бумагах, которые вам достались, говорилось что-нибудь о месте, где спрятан секрет мудрецов? — спросил Сальетти.

— Нет, эти пергаменты повествуют лить об обычном коммерческом соглашении между девятью рыцарями и загадочным обществом Уроборос. Об этом секрете много говорят; но никому еще не удалось разгадать его.

— А зачем он королю Франции? — спросил Гримпоу.

— Филипп верит, что, найдя секрет, обретет великую власть, с какой не сравнится никакая другая, а также бессмертие. И тогда не сбудется проклятие великого магистра Жака Молэ, брошенное перед смертью на костре. Я знаю, вы тоже ищете этот секрет, я читаю это в ваших мыслях. Уже несколько столетий многие его ищут, и многие потеряли жизнь, пытаясь узнать тайну. Все позабыли о древнем проклятии, но оно подстерегает, как хищник, готовое безжалостно истребить любопытных, осмелившихся потревожить его вечный сон.

— Проклятие? Вы имеете в виду проклятие магистра Храма? — спросил Сальетти.

Старый отшельник закатил глаза.

— Нет, проклятие, о котором я говорю, старо, как мир. Прокляты те, кто норовит проникнуть в тайну, и двери для тех, кому удастся открыть их, закроются за ними навеки!

Сальетти и Гримпоу озадаченно переглянулись, а отшельник, похоже, понял их без слов.

— Если вы хотите найти то, что ищете, вы должны научиться понимать язык камня, — сказал старик, даже не посмотрев на них.

— Философского камня, вы говорите о lapis philosophorum? — спросил Гримпоу.

Но отшельник отвернулся и вновь забормотал что-то неразборчивое, будто постепенно возвращаясь в прежнее полупомраченное состояние сознания.

Затем он поднялся, опираясь на посох, и направился к часовне.

— Бегите, бегите прочь, покуда еще возможно спастись от гнева Господня, несчастные дети дьявола, или войдите в святой скит и преклоните колени перед крестом мученика и просите милости Господа и прощения грехов ваших!

Гримпоу и Сальетти видели, как он ступил в сумрак часовни, и голос его стих, задохнулся, как день — во тьме ночи.

 

Лютый бандит

Ближе к ночи они разбили лагерь на обширном плоскогорье, лишенном всякой растительности. Повсюду, куда ни посмотри, не было ничего, кроме нескончаемой прямой линии, соединявшей черноту неба с земными пределами. Небесный свод на всем своем протяжении казался прозрачной полусферой, раскинувшейся над плоскогорьем и растворяющейся в бесконечности звезд. Ночь выдалась безлунной, и все вокруг окутала тьма. Не разводя огня, они перекусили полузасохшими свиными колбасками, хлебом, сыром и гроздьями винограда, которые нарвали утром в обширных угодьях по пути.

Над их головами сверкали созвездия, подобно рою светлячков, внезапно застывших в своем неутомимом ночном полете. Сальетти подложил дорожную сумку под голову Гримпоу и укрыл юношу одеялом. Легкий северный ветерок разносил над равниной смутный шепот, смешивавшийся с треском цикад и кваканьем лягушек.

— Брат Уберто сказал мне, что ответ на вопрос о секрете мудрецов дальше звезд, — произнес Гримпоу, не сводя глаз с беспредельного ночного небосвода.

— Это красивые слова, — откликнулся Сальетти, — ведь как иначе скажешь о тайне, окутывающей мироздание? Брату Уберто очень нравилось изучать тайны космоса и материи, он мог часами смотреть на небо, а потом шел к дистиллятору. Вполне логично, что он полагал, будто за звездами находятся все ответы на вопросы, которые для нас, людей, кажутся непостижимыми. Но подумай сам, Гримпоу. Земля, по которой мы ходим, много миллионов веков назад тоже появилась из звездной пыли и до сих пор вращается вокруг Солнца. Помню, когда я был в твоем возрасте, отец часто говорил мне, что нет на свете ничего загадочнее вселенной, а я с изумлением каждую ночь смотрел на небо, учась опознавать Меркурий. Венеру, Юпитер и Сатурн среди созвездий зодиака, и воображал, как однажды своими руками дотронусь до звезд. — Сальетти указал на Венеру, будто планета, мерцавшая среди мириадов звезд, была блестящим наконечником его меча.

— Не знаю, — Гримпоу покачал головой, — когда я говорил с братом Уберто в лазарете, мне показалось, что он знает о философском камне намного больше того, что рассказал.

— Я не понимаю, о чем ты, — сказал Сальетти.

Гримпоу достал камень и посмотрел на него так, будто видел впервые.

— Брат Уберто знал, что этот камень теперь у меня. И он, несмотря на свою слепоту, догадался, что камень светится необыкновенным образом.

— Возможно, все дело в его интуиции, он много чему научился за столько лет полной слепоты. У многих слепцов развивается настолько чуткий слух, что они издалека способны различить шаги самого осторожного кота.

— Думаю, дело не только в этом. Я почти готов поклясться, что брат Уберто — один из тех самых мудрецов, хранителей секрета философского камня.

— С чего ты взял? — спросил Сальетти, с живым интересом наблюдая за камнем в руках Гримпоу: при свете звезд тот начал приобретать красноватый оттенок.

— Когда я говорил с ним, я как-то пропустил мимо ушей, что лишь мудрец, принадлежащий к тайному обществу Уроборос, может столько знать.

— Это тайное общество настолько старинное, что, возможно, давным-давно распалось, — сказал Сальетти, зевая.

— Что-то мне подсказывает, что оно до сих пор существует и брат Уберто Александрийский с ними связан.

— Отец часто о нем рассказывал, — задумчиво проговорил Сальетти. — Они познакомились в университете Падуи, где брат Уберто учил философии и астрономии, революционным идеям о бесконечности вселенной, вопреки аристотелевским теориям о сферах и геоцентризму Птолемея. Александрийский монах, как его называл мой отец, без тени сомнения уверял, что Земля круглая и что все планеты вращаются вокруг Солнца; это принесло ему немало врагов из числа клириков, ведь церковь утверждала, что Земля — центр вселенной и что небеса вращаются вокруг нее. Уберто много лет путешествовал по Испании, был наставником королей и принцев, жил в Париже, преподавал в университете, а затем уехал в Англию, в Лондон, где написал пять десятков книг во всех областях науки. Кроме того, он много странствовал по Азии и Африке, изучал языки и письменности и чуть было не погиб, когда дикари попытались его четвертовать. Все признавали в нем великого ученого до того дня, когда он, семидесятилетний, был обвинен в ереси и доставлен в Рим на суд. Но он вовремя отрекся от своих идей. Можешь не сомневаться, иначе его сожгли бы на костре, чтобы он поджарился, как грешники в аду. Униженный и изможденный, он укрылся в аббатстве Бринкдум, и с тех пор его имя кануло в забвение.

Гримпоу вздрогнул.

— Конечно! — воскликнул он, напугав Сальетти. — Теперь мне все ясно!

Сальетти уставился на Гримпоу.

— Что тебе ясно? — спросил он.

— Неужели не понимаешь? Этот вот камень долгие годы был в руках брата Уберто. Ему поручили хранить его вместе с золотой печатью тайного общества мудрецов Уроборос, а когда пришло время передать камень ученику, новому хранителю тайны, брат Уберто не смог с ним расстаться. Он сам мне сказал, в лазарете, просто тогда я не придал значения его словам. Он соблазнился бессмертием и богатством, потому и предал братство. Но потом раскаялся и вернул камень обществу. Зря он пытался создать подобный камень в своей лаборатории, ведь сам уже знал, что это невозможно. Потому-то он и сказал мне, что камень может убить меня.

— Возможно, брат Уберто имел в виду то же проклятие, о котором утром говорил отшельник, — сказал Сальетти.

— Я тоже об этом подумал. Стоило мне найти этот камень, меня окружили беды и несчастья: смерть рыцаря в горах, расставание с Дурлибом, смерть моего друга на виселице, убийство аббата Бринкдума, война, приближающаяся к замкам Каменного Круга, слепота брата Уберто… — удрученно перечислил Гримпоу.

— Если так, ты бы мог обвинить свой загадочный камень во всех несчастьях рода людского. — Сальетти грустно усмехнулся. — Рыцарь, погибший в горах, умер от холода, настоятеля Бринкдума убил Бульвар Гостель, чтобы монах не проболтался о намерении папы и короля Франции завладеть секретом мудрецов; да, твой друг Дурлиб окончил дни на виселице, но ведь так часто случается с ворами, а объявленная война не более чем следствие не знающих меры притязаний таких власть имущих, как король и барон Фигельтах де Вокко. Что же до слепоты брата Уберто, это чистая случайность. Осколки дистиллятора, а не твой камень сделали его слепым. Нет тут никакого проклятия, и произошло бы все то же самое, даже если бы ты и не нашел свой камень.

— Возможно, ты прав, все это дело случая. Но мне кажется, что слова старика о проклятии, падающем на тех, кто осмелится проникнуть в сущность тайны, истинны хотя бы отчасти.

— Судя по его очевидному безумию, не думаю, чтобы что-либо из его слов о проклятии, рыцарях-тамплиерах и обществе мудрецов Уроборос было правдой. Ты, верно, видел хугларов, что ходят по деревням и пересказывают всякие байки, да так, будто сами в них верят. Так вот, тот безумный старик тоже поверил в свою историю, — подытожил Сальетти, снова устремляя взгляд на небо.

— Не думаю, что он врал, — возразил Гримпоу. — Знак Уробороса присутствует на золотой печати и на письме, которое нес погибший в горах рыцарь, а у отшельника чуть ниже затылка был выжжен восьмиугольный крест тамплиеров.

— Ты его видел? Почему мне не рассказал? — удивился Сальетти.

— Я думал, ты тоже заметил. А ужасная культя вместо руки говорила сама за себя о тех пытках, которым его подвергли.

— Да уж, этих извергов-инквизиторов заслуженно называют убийцами, — согласился Сальетти.

— По крайней мере, теперь мы знаем, что тамплиеры никак не связаны с секретом мудрецов, что они ничего не перевозили из Иерусалима в Париж.

— Это точно. Это общество мудрецов отыскало секрет в Иерусалиме.

— А потом спрятало во Франции, — добавил Гримпоу.

— Если так, значит, один из них сохранил камень, передал своему ученику перед смертью, и так далее, пока камень не попал к Уберто Александрийскому.

— Именно так, а рыцарь, погибший в горах, верно, был последним обладателем камня, по всей видимости, бывшим учеником брата Уберто или учеником его ученика, — сказал Гримпоу, пытаясь вслух разложить свои мысли по полочкам.

— А что если этот Аидор Бильбикум из Страсбурга и есть тот самый мудрец, которого избрали следующим хранителем? — предположил Сальетти.

— Возможно, — согласился Гримпоу. — Но тогда зачем инквизитор Гостель преследовал беглеца в горах?

— Наверняка этим цепным псам короля Франции удалось напасть на след тайного общества мудрецов. Помнишь, что сказал отшельник, когда рассказывал нам о пергаментах парижского Темпля? — спросил Сальетти.

— В чем я уверен, так это в том, что старик не столь безумен, как показалось с первого взгляда. Помнишь, он учил нас, как узнать секрет мудрецов?

— Ну да. Он сказал, что нам надо научиться понимать язык камня, — с запинкой произнес Сальетти, борясь со сном.

— Правильно. — Гримпоу поглядел на красноватый отблеск в своей руке. — Но каков этот язык и как нам его понять?

Ответом ему было похрапывание благородного герцога Эстальи, мирно заснувшего рядом со своим оруженосцем.

Появившийся на востоке бледно-голубой свет медленно набирал силу, стирая звезды с небосвода. Затем показался огненный шар солнца, и, когда они снова отправились в путь, золотые лучи светила пали на плоскогорье, раскинувшееся впереди подобно океану бесплодной бурой земли. Много лье они проскакали по прямой, и по пути Сальетти рассказывал Гримпоу о своей студенческой жизни в Падуе и Париже с восторгом человека, скучающего о счастливом прошлом, сохранившимся лишь в воспоминаниях.

Ландшафт начал меняться: вдали угадывались очертания высоких лесистых холмов, до которых путники в конце концов добрались по удушающей жаре. Они держались в стороне от троп и дорог, чтобы не встретиться ни с паломниками, шедшими на юг, ни с рыцарями, направляющимися к крепости барона де Вокко для участия в весеннем турнире в замках Эльзаса.

Подул ветерок, закачались ветви деревьев; эта пере мена погоды застала путников в сумраке леса с густым подлеском. Тишины не нарушал ни щебет птиц, ни пересвист белок. Собственные ноги, казалось, ступали неслышно по устилавшей землю листве… И вдруг над головами прозвучал голос, будто сам Бог заговорил с ними.

— Стойте! Сложите ваше оружие, если не хотите получить между глаз отравленную стрелу!

Сальетти и Гримпоу настолько не ожидали ничего подобного, что растерянно замерли. Сальетти расстегнул пояс, и его вложенный в ножны меч упал наземь, а Гримпоу тем временем бросил к копытам Астро лук с колчаном стрел.

Сальетти внимательно огляделся, но никого не увидел.

— Слезайте с лошадей и отойдите подальше! — продолжал командовать голос.

Они подчинились, а потом Сальетти крикнул:

— Вы настолько храбры, что не смеете выйти на свет?

Какое-то время ничего не происходило, словно бесплотный голос был миражом или прихотливой игрой ветра. Но вот с ветвей спрыгнули вооруженные луками люди и выстроились вокруг пленников. Их было более дюжины, все крепкие, бородатые, мрачные, в поношенной обуви и ветхой одежде.

Один вышел вперед и приблизился к Сальетти. Длинная рыжая борода, один глаз голубой, другой черный, большой круглый нос весь в оспинках.

— Кто вы и как вас занесло в лес Оппернай? — спросил он все тем же звучным голосом.

— Меня зовут Сальетти де Эсталья, а моего оруженосца — Гримпоу. Мы направляемся в крепость барона Фигельтаха де Вокко, чтобы принять участие в весеннем турнире.

— Но тракт на север в нескольких лье отсюда. Если ты рыцарь, то почему выбрал кружную дорогу?

— Мы заблудились, — объяснил Сальетти, глядя, как разбойники подбирают с земли оружие.

— Ну, нам на радость вы выбрали правильный путь, сеньор! — расхохотался вожак. — Коли у вас при себе драгоценности или золотишко, лучше сами отдайте, пока я не вытряхнул из вас все до последней вши в ваших волосах. Вы ведь вошли в лес Оппернай без разрешения. — И разбойник озорно подмигнул голубым глазом.

— Наше единственное богатство — наши лошади, мул и оружие. Если вы их отберете, мы останемся нищими, — сказал Сальетти.

— Тогда добро пожаловать в нашу шайку, — усмехнулся разбойник, — мы всегда рады бродягам и нищим. Снимайте одежду и положите вон там, под деревом.

— Ты хочешь, чтобы мы разделись? — оскорбленно спросил Гримпоу. Впрочем, это был обычный способ, к которому прибегали разбойники, обчищая своих жертв.

— Или разденешься сам, сопляк, или сдеру с тебя рубашку с камзолом, а потом разделаю, как зайца, а что останется, прибью к деревьям на съедение медведям и муравьям!

Сальетти знаком велел Гримпоу подчиниться, и они стали раздеваться. Гримпоу не боялся, что разбойники найдут золотую печать, послание или мешочек с золотыми крупинками, подарок брата Асбена, так как Сальетти спрятал их в седле. Но тут один разбойник заметил льняной мешочек на шее Гримпоу и бесцеремонно его сорвал.

— Ба! Камень и ветка розмарина. Моя бабушка тоже носила амулет, а ее сожгли на костре вместе с другими старыми ведьмами за то, что они будто бы наслали мор на свиней, коз, коров и баранов, — презрительно проговорил он, кидая обратно юноше мешочек с розмарином, но оставив себе камень. — Надеюсь, у вас есть при себе что-нибудь подороже, и вы это отдадите, если не хотите, конечно, чтобы Друскло подпалил вам пятки.

Разбойник расхохотался, и смех его разнесся по всему лесу.

— Друскло? Друскло Кровожадный? — воскликнул Гримпоу, услышав это имя.

— Ну да. Неужто тебе знакомо его имя? — спросил рыжий.

— Нет, нет, — замотал головой Гримпоу, — просто в комарке Ульпенс даже хуглары восхваляют его, словно героя древности.

Между тем разбойники принялись обыскивать одежду Сальетти, проверяя все складки и швы. Они ничего не нашли и взялись за одежду Гримпоу. Едва один из них поднял сапог юноши, из голенища выпал кинжал, усыпанный рубинами и сапфирами, полученный в горах от Дурлиба.

— Вот это да! — вскричал бандит, вертя в руках оружие.

— Дай сюда! — Рыжий выхватил кинжал, осмотрел его, поднес к глазам, затем спросил у Гримпоу: — Откуда это у тебя?

Сальетти ответил вместо Гримпоу:

— Я отдал кинжал своему оруженосцу на случай, если нам придется защищаться в лесу от какого-нибудь животного.

— Это кинжал неверного из числа тех, что убивали христиан в Святой Земле, — процедил разбойник. — Я навидался таких кинжалов, уж поверь, ведь я сам отправился в этот треклятый поход по молодости лет, и только чудом мне удалось спастись. Друскло обрадуется такому трофею, вашим лошадям и оружию; возможно, он даже пощадит вас, только отрежет пальцы и уши.

Снова расхохотавшись, вожак велел пленникам надеть штаны и сапоги. Затем отвесил каждому пинок и приказал пошевеливаться, а его люди уперли им в спины стрелы на тетивах луков. Сальетти держался смиренно и робко, но то и дело подмигивал Гримпоу, давая понять, что как-нибудь найдет возможность вернуть все, что разбойники у них отняли.

Какое-то время они шли в западном направлении, вслед за солнцем, медленно клонившимся к закату на фоне черных туч — где-то вдалеке разразилась гроза. С каждым шагом лес становился все гуще, ветви деревьев нависали над головами. Разбойники запретили пленникам переговариваться, но Сальетти улучил миг и шепотом спросил, вправду ли Гримпоу знает типа по имени Друскло Кровожадный. Юноша молча кивнул. Это прозвище Друскло заслужил той жестокостью, с которой распарывал животы своих жертв острым ножом торговца мясом и оставлял несчастных истекать кровью. Дурлиб еще до знакомства с Гримпоу состоял в шайке Друскло, но покинул ее из-за разногласий с вожаком и недовольства его кровожадностью. Все закончилось поединком, Друскло потерпел поражение и поклялся отомстить Дурлибу, так что последнему пришлось бежать. Дурлиб рассказывал Гримпоу, что Друскло совсем еще мальчишкой убил выстрелом в сердце своего господина за пощечину во время охоты на лис — сеньор разгневался, что юнец спустил собак, не дождавшись сигнала. Он укрылся в лесу, а когда той же ночью вернулся в деревню своих родителей, то нашел их и двух маленьких братьев повешенными перед жалкой лачугой, с выпотрошенными животами. Тогда Друскло присоединился к беглым крестьянам и со временем сделался предводителем крупной шайки воров, бродяг, священников-расстриг, убийц и беглецов. Они нападали на церкви, аббатства, деревни, фермы и даже замки, сжигали поместья и посевы, грабили путников и паломников, которых безжалостно четвертовали, а тела бросали на дороге.

Вот показался просвет, там пылал костер, донесся запах жареной оленины. На поляне теснились хижины, сложенные из хвороста и покрытые звериными шкурами. Навстречу отряду вышли несколько мужчин, вооруженных длинными палками и большими луками. Они принялись насмехаться над полураздетыми пленниками и рассматривали их с любопытством дикарей, никогда в жизни не видавших человека благородного происхождения со связанными руками.

Сальетти решил, что видит перед собой Друскло. На том был изрядно поношенный плащ гранатового оттенка, спутавшиеся волосы венчала корона из позеленевшей бронзы, придававшая ему вид свергнутого монарха. Лицо пятнал ожог, глубокие шрамы скрывала густая седеющая борода. Гримпоу представлял его себе более молодым, возможно, ровесником Дурлиба, однако Друскло выглядел стариком, пусть и весьма крепким для своего возраста. Его глаза были черными и холодными и, казалась, источали гнев, копившийся в разбойнике с той поры, когда сеньор расправился с его семьей.

— Вы считаете себя королем и потому позволяете себе подобным образом обращаться с рыцарем? — съязвил Сальетти.

— Законы этого королевства не имеют ничего общего с рыцарскими правилами. В этом лесу правят звериные законы, а вы сейчас словно олени, которых вот-вот сожрут волки. Мы и есть те самые волки, а вы явились незваными в лес Оппернай, где властвует моя стая. — И Друскло переглянулся с окружавшими его разбойниками.

Рыжий робко протянул Друскло кинжал.

— Это все, что мы у них нашли, да еще камень висел у мальчишки на шее, — сказал он, показывая камень своему вожаку.

Друскло и внимания не обратил на камень, а вот кинжал с рукоятью, усыпанной драгоценными каменьями, напротив, весьма его заинтересовал.

— Откуда вы? — спросил бандит, не сводя глаз с кинжала.

— Меня зовут Сальетти де Эсталья.

— Итальянец?

— Да, из Пьемонта.

— И как вас занесло в наши края?

— Мы направляемся в замок барона Фигельтаха де Вокко, чтобы принять участие в весеннем турнире.

Друскло передернул плечами, нацелил кинжал в сердце Сальетти и замер на мгновение, погруженный в свои мысли. Затем дотронулся острием до груди рыцаря и пристально поглядел тому в глаза.

— Возможно, нам удастся договориться.

Сальетти недоуменно покосился на Гримпоу: мол, о чем договариваться-то, но юноша хранил молчание, подобающее оруженосцу, который не вмешивается в дела своего господина.

— Если желаете договориться, велите для начала вашим людям развязать нас и вернуть нам нашу одежду.

Беспощадный главарь дал знак рыжему, и тот перерезал веревки на руках пленников, а другой разбойник тут же принес камзолы, пояса и рубахи.

— А как там мой меч, конь и доспехи? — поинтересовался Сальетти, шевеля затекшими запястьями.

— Об этом потолкуем позже. А сейчас отвечайте, что вам известно о войне, о которой столько говорят путники с севера?

— По моим сведениям, барон де Вокко совместно с королем Франции и с благословения папы Климента намеревается напасть на замки Круга, чтобы схватить беглых тамплиеров, нашедших прибежище у герцога Гульфа и его верных вассалов. На весеннем турнире он собирается созвать добровольцев для крестового похода, и, возможно, сам король Франции примет участие.

— Значит, вы собираетесь присоединиться к войску барона де Вокко, чтобы напасть на замки Каменного Круга?

Лицо Сальетти отразило работу мысли, будто Друскло загадал ему загадку, от которой зависела его жизнь. О замышлявшейся войне он знал лишь то, что рассказывали в Ульпенсе. Надо было немедля решать, что именно ответить: что они в самом деле намерены примкнуть к войску, которое созывает барон де Вокко, или же что совсем наоборот. Знать бы, какого ответа ждет разбойник!

— Да, разумеется, — решительно заявил Сальетти, — именно ради этого я отправился в столь дальний путь. Мое герцогство в Пьемонте обнищало, и я надеюсь на турнирах и в крестовом походе против замков Круга добиться славы, почестей и богатств.

— Я слышал, что барон де Вокко дал слово помиловать всех преступников, которые пожелают присоединиться к его войску против тамплиеров, — сказал Друскло.

— Так что же вам мешает прийти к нему и предложить свою помощь в обмен на помилование? — спросил Сальетти.

Друскло беспокойно потеребил бороду, словно то, что он собирался сказать, было ему крайне неприятно. Но в конце концов он выдавил:

— Когда я был совсем еще мал, я убил его деда, а солдаты барона Фигельтаха даже сейчас преследуют нас по лесам и горам. Поэтому я не уверен, что он согласится принять нас в свое войско.

Сальетти повел плечами.

— Это было давно. К тому же, насколько мне известно, барон де Вокко, когда ему что-то нужно, готов забыть все распри.

— Я хочу вам кое-что поручить, — сказал Друскло, вид которого выдавал растерянность и борьбу с сомнениями.

— Что именно? — уточнил Сальетти.

Друскло замялся, очевидно, непривычный к тому, чтобы кого-либо уговаривать.

— Поклянитесь на своем мече, что передадите мое послание барону де Вокко, и я позволю вам продолжить путь через лес Оппернай вместе с вашим оруженосцем.

— И что я должен сказать барону? — сухо спросил Сальетти.

— Просто скажите, что я смиренно прошу его прощения и что только мои люди способны забраться на высокие скалы замков Круга и установить там катапульты. Он, наверно, понимает, как сильно мы можем пригодиться ему в этой войне.

Гримпоу очень хотелось, чтобы Сальетти отказался и не стал заключать союза с разбойником. Более того, он ожидал, что Сальетти, гордый герцог де Эсталья, найдет выход из положения, достойный отважного рыцаря.

— А что с нашим оружием и лошадьми? — спросил Сальетти.

— Ваши меч и доспехи, а также лошадей и мула можете забрать.

— А мой кинжал и камень юноши?

— Кинжал я оставлю себе, но обещаю, что верну его, если мы увидимся снова, под знаменами барона. А насчет камня договаривайтесь с Блейкстоуном. У нас принято, что подобная мелочь достается тому, кто ее добыл. Отобрать ее может любой, если одолеет владельца в поединке.

Рыжий разбойник, на которого покосился главарь, расхохотался.

— Если благородный рыцарь Сальетти де Эсталья желает, чтобы его оруженосец получил обратно свой камень, пускай сам его отберет.

Прочие разбойники громогласно выразили свое согласие и стали подначивать Блейкстоуна переломать все кости итальянскому рыцарю.

— Выбирай оружие, — сказал Сальетти, смирившись с неизбежным.

— Мы будем биться палками, ваши мечи для рыцарей, а это спор простых людей.

Галдеж становился все громче, двое разбойников выдали поединщикам длинные палки, а остальные встали в круг. Но прежде, чем поединок начался, Гримпоу выскочил в центр круга и закричал:

— Камень мой, мне и драться!

Разбойники переглянулись, а потом разразились смехом.

— Мальчишка прав, — сказал вдруг Друскло, — если амулет его, никто другой не может его вернуть, а в этом лесу ему не потребуется разрешение господина, здесь нет сеньоров и вассалов. Пускай мальчишка дерется. Удача решит судьбу камня!

Гримпоу посмотрел на Сальетти и глазами попросил того не спорить.

— Мы повесим камень на самой низкой ветке вон того дерева, — предложил юноша, ткнув пальцем, — и приз достанется тому, кто попадет стрелой в веревку с пятидесяти шагов.

Блейкстоун оскалил в ухмылке желтые зубы.

Разбойники выстроились двумя рядами. Друскло взял камень, привязал его тонкой веревкой к ветке дерева, а Сальетти тем временем забрал у горбатого бандита лук и колчан и отдал Гримпоу.

Друскло вернулся, вместе с прочими разбойниками вслух отсчитывая пятьдесят шагов, затем прочертил палкой линию на земле. Камень раскачивался, как крошечный маятник, а веревка, на которой он висел, была едва различима.

Первым стрелял Блейкстоун, как владелец камня. Если он перебьет веревку, камень его навеки, а если нет, юноша сможет попытаться вернуть свое имущество, объявил Друскло, отходя в сторону.

Рыжий разбойник встал на линию, зажмурил голубой глаз и поднял лук. Он глубоко вздохнул и натянул тетиву. Сальетти скрестил пальцы, невольно вспомнив древние приметы, а Гримпоу закрыл глаза. Тетива глухо тренькнула, стрела просвистела в воздухе и пропала в кустах, не задев ни веревки, ни камня.

Разбойники шумно огорчились, Блейкстоун с досадой хлопнул в ладоши, а Сальетти с Гримпоу вздохнули с облегчением.

Пришел черед Гримпоу. Когда юноша встал на линию, прочерченную на земле, взгляды всех вокруг сошлись на нем. Время словно замерло, в лесу сделалось неестественно тихо. Сальетти подмигнул, подбадривая оруженосца. Гримпоу поднял лук, начал медленно натягивать тетиву, пока веревка и камень не оказались точно перед ним. Он задержал дыхание и выстрелил, ощущая трепет тетивы и полет стрелы. Та мелькнула и исчезла, но камень упал наземь, как прекраснейший миндаль, никем ранее не сорванный. Радостный вопль Сальетти заглушил причитания разбойников, под которые рыжеволосый Блейкстоун вернул Гримпоу камень.

 

Пылающий Корниль

Плотно подзакусив сочной олениной с грибами, они покинули лес Оппернай, лишившись драгоценного кинжала, но вернув себе камень. Сальетти не сомневался, что им предстоит новая встреча с Друскло, и тогда он вернет и кинжал.

— Ты и вправду решил передать барону де Вокко послание от самого страшного бандита, который когда-либо угрожал этим землям? — спросил Гримпоу, пока они неторопливо пробирались по холмам меж высоких деревьев, пытаясь найти дорогу на север, которая была где-то поблизости.

— Я дал Друскло слово рыцаря, а рыцарь не отказывается от своей клятвы.

— Но это же убийца! — возмутился Гримпоу. — Если он отпустил нас невредимыми, то только потому, что ему нужно помилование барона.

— Возможно, и мне удастся что-либо выгадать из разговора с бароном де Вокко и вытянуть из него что-нибудь о планах нападения на замки Круга.

— Ты и вправду веришь, что война будет?

— Очень скоро мы об этом узнаем.

Долгое время они ехали молча, а ландшафт изменялся, как шкура змеи, становясь то цвета земли и скудных трав, то цвета лесов и гор, то — болот и плоскогорий. Гримпоу задавал себе вопрос, что ждет их в замке барона де Вокко и удастся ли им когда-либо войти в ворота Страсбурга. Он даже не знал, жив ли еще Хромой Хунн, друг брата Уберто, чей постоялый двор называется «Глаз зеленого дракона». Ведь уже много-много лет брат Уберто Александрийский не покидал стен аббатства, и, скорее всего, его друга, вопреки уверенности монаха, нет в Страсбурге. Из-за суеты последних дней Гримпоу совсем не вспоминал о секрете мудрецов. Их с Сальетти единственной подсказкой было письмо погибшего рыцаря. Если бы Хромой Хунн помог им найти в Страсбурге Аидора Бильбикума, то, возможно, тайна наконец бы развеялась, а его миссия завершилась; Бильбикум наверняка знает, что делать с печаткой и посланием, как знал, должно быть, и рыцарь, погибший в горах. Гримпоу сразу ощутил в этом рыцаре нечто магическое, что-то из другого мира, таинственное и необычайное. Где уж ему самому притязать на подобное? В конце концов, пусть он многое узнал о природе и космосе в библиотеке аббатства Бринкдум, ему еще больше предстоит открыть, прежде чем он хотя бы приблизится к началам посвящения. А порой юноша сомневался в том, существует ли вообще хоть какая-то тайна помимо загадки доставшегося ему камня. Кто, где, как и когда его нашел? Почему от него исходит странный свет? Почему благодаря камню возможно понимать неизвестные языки и читать книги, будучи неграмотным? Как он превращает металлы в золото? Неужели это и вправду философский камень? Действительно ли это настоящий и единственный философский камень, о котором столько говорят алхимические трактаты? Кем был погибший рыцарь, растворившийся в воздухе, как мираж? Почему его преследовал инквизитор Бульвар Гостель? Был ли этот рыцарь членом тайного общества мудрецов Уроборос? Связаны ли с этим обществом рыцари ордена тамплиеров? Почему хотят завладеть камнем папа и король Франции? Почему король готов осаждать замки Круга вместе с бароном де Вокко? Кто такой Аидор Бильбикум? И что означает фраза из послания: «На небе есть свет и тьма»?

Все эти вопросы осаждали Гримпоу, когда они подъехали к склону, с которого виднелась дорога на север, извивавшаяся между обширными виноградниками и пологими холмами.

Густое облако дыма поднималось вдалеке, сливаясь с серыми тучами на горизонте. Беспокойный западный ветер перешептывался тысячей голосов, а небо приобрело металлический отблеск холодного и блеклого заката. Сальетти встревожился и приподнялся в седле, вглядываясь в даль.

— Горит деревня Корниль, похоже, была стычка. Едем туда, посмотрим, в чем дело, — сказал он, посылая коня вниз по склону.

Гримпоу последовал его примеру и тоже дал шенкеля Астро, а мул покорно побежал следом. Юноша прислушался и различил набат, и сердце его заколотилось, точно у зверя, убегающего от охотников.

— Но, но?! Давай!

Едва они подъехали ближе, стали видны охваченные пламенем дома и амбары деревни Корниль и пожираемые огнем соломенные крыши. Несколько женщин и мужчин тщетно пытались затушить пожар, заливая огонь водой, ведра с которой они доставали из колодца. Сальетти подъехал к лысому потному полуголому мужчине в фартуке кузнеца. Рыцарю пришлось закричать, чтобы его услышали.

— Что тут случилось?

— Отряд солдат барона де Вокко прибыл в деревню еще до рассвета, разыскивая постоялый двор, на котором остановился некий Гуриельф Лабокс, совсем недавно приехавший в Корниль с дочерью. Их вытащили из дома, связали руки, посадили на телегу и увезли, а на прощание спалили нашу деревню и все поля.

— Знаешь, почему их схватили?

— Капитан приказал отряду сжечь нашу деревню за то, что мы приютили мага, одного из обожателей звезд, которых преследует инквизиция, — ответил мужчина, вытирая пот со лба.

— А в вашей деревне нет никого, кто бы хорошо знал этого мага? — поинтересовался Сальетти, сдерживая встревоженного коня.

— Спросите у священника, возможно, он что подскажет.

По обе стороны улицы пылали дома, и лошади противились желанию всадников въехать в огненное ущелье. Колокольня церкви виднелась совсем рядом и была окутана дымом и пеплом. Пламя не унималось, а закат словно наливался огнем в этих роковых сумерках. Гримпоу с печалью смотрел на беготню отчаявшихся людей, спасавших от разрушительного пламени свои скудные пожитки. Когда-то давно, в лесной хижине, огонь вызывал у него благоговение. В лаборатории брата Асбена в аббатстве он узнал об алхимическом огне, способном переплавлять металлы и подготавливать их к превращению, возносящему от нечистот к совершенству. Но огонь, который он видел сейчас, был безжалостен и равнодушен и уничтожал все чаяния и мечты.

— Зачем тебе знать, кем был тот человек, которого увезли из деревни солдаты барона де Вокко? — спросил Гримпоу у Сальетти по пути к церкви.

— Если, как говорит кузнец, его арестовали за любовь к звездам, скорее всего, он мудрец-астроном, а никак не чернокнижник, пусть церкви и выгоднее выставлять их колдунами и магами и обвинять в ереси.

— Ты думаешь, этот астроном может быть как-то связан с секретом мудрецов? — уточнил Гримпоу.

— Я не удивлюсь, если это так, ведь папа и король Франции ищут именно этот секрет. Скорее всего, как раз потому и задержали этого мудреца, обвиненного в черной магии. А поскольку мы ищем то же самое, будет нелишним выяснить, насколько получится, кто такой этот Гуриельф Лабокс. Если его отвезли в крепость барона де Вокко, возможно, нам удастся с ним поговорить и получить какие-нибудь сведения об обществе Уроборос.

Сам не зная почему, Гримпоу вдруг заподозрил, что его добрый друг и господин Сальетти де Эсталья не совсем искренен.

На площади приходской священник давал указания крестьянам убрать балки, тлевшие у боковой стены старинного здания из камня и дерева. Это был стройный мужчина с бледным лицом и темными кругами под глазами, в длинном черном одеянии, перехваченном поясом. Он то и дело кричал и яростно жестикулировал, явно охваченный отчаянием.

К счастью, церковь оказалась в безопасности от ненасытного пламени. Сальетти спрыгнул с лошади и принялся помогать оттаскивать тлеющие балки. Затем он подошел к священнику и низко поклонился.

— Сейчас я не могу принять вас, придите позже, — бросил священник.

Несмотря на грубый ответ, Сальетти и не подумал уйти.

— Я знаю, вы беспокоитесь о своих прихожанах, но мое дело не терпит отлагательств.

Священник поднял голову и посмотрел на Сальетти.

— И что же это за дело?

— Гуриельф Лабокс.

— Его только что увели вместе с дочерью солдаты барона де Вокко.

— Это я знаю, — отмахнулся Сальетти. — Я ехал в Корниль предупредить его, что за ним должны прийти по приказу инквизитора Бульвара Гостеля.

Слова Сальетти ошеломили Гримпоу. Это правда или всего лишь хитрая выдумка, чтобы завоевать доверие священника?

— Как видите, вы опоздали. Но кто вас послал? — спросил священник.

— Сожалею, но этого я открыть не могу. Тайна.

— Тайна? — переспросил священник, нахмурив брови.

Сальетти утвердительно кивнул, а Гримпоу помалкивал, опасаясь подвести спутника каким-нибудь глупым вопросом.

— Я понимаю, — сказал священник, ненадолго задержал взгляд на лице Сальетти и наконец спросил: — Вы друг Гуриельфа Лабокса?

— Скажем так, я хочу помочь ему, но мне нужно знать, нашел ли он в этой деревне то, что искал.

Священник посмотрел на мула и на герб на щите Сальетти, задержался взором на солнце на голубом небе и полной луне на черном небе.

— Ваш щит — вот настоящая загадка, — прошептал он.

— Не для тех, кто понимает, — загадочно ответил Сальетти.

Казалось, сомнения священника развеялись.

— Оставьте животных здесь и идемте со мною внутрь, нам лучше поговорить в ризнице.

Они привязали лошадей и мула к дверным кольцам, рядом с крыльцом церкви, и вошли в полумрак храма. Через окна внутрь все еще влетали хлопья пепла, кружившиеся под сводом крошечными черными ласточками. Это была старинная церковь средних размеров, с двумя центральными нефами и двумя маленькими по бокам, разделенными плотной чередой арок, а также полная приделов, посвященных Богородице и различным святым. Свет, исходивший от восковых свечей перед алтарем, выхватывал из сумрака истощенное тело распятого Христа, казалось, чудесным образом возникшего среди теней.

Внутреннее убранство церкви показалось Гримпоу исполненным символов и тайн, как манускрипты алхимиков. Каждое изображение, каждая статуя, каждая капитель словно обладали особым значением, о котором большинство людей не догадывалось, но священник, как человек сведущий, вероятнее всего, знал.

Уже в сводчатой комнате с низким потолком и маленькими закрытыми окнами в одной из стен священник зажег свечи в канделябре, стоявшем на столе. По одну сторону стола висело парадное облачение священника, с кружевами и золотым шитьем, а на деревянном шкафчике лежал поднос с медным кувшином. Священник достал из ящика три кубка того же металла и наполнил их жидкостью из кувшина.

— Это вишневая настойка, которую я делаю сам, она очень полезна в такие мгновения, как сейчас, когда миром повелевают тени, а нас подстерегают ужасы ночи, — сказал он, протягивая стаканы нежданным гостям.

Сальетти залпом опустошил кубок, в то время как священник и Гримпоу мед ленно потягивали настойку, наслаждаясь ароматом вишни.

— Несомненно, наступили темные времена, — подтвердил Сальетти. — Я так полагаю, вам известно о намерениях барона де Вокко напасть на замки Круга?

Священник причмокнул в знак согласия.

— Во всем Эльзасе только об этом и говорят. Глашатаи барона ходят из деревни в деревню и из города в город, объявляя о наборе солдат для войска, обещают хорошую оплату и даже сулят прощение всем мятежникам и разбойникам, которые прячутся в горах и лесах. Я полагаю, со времен крестовых походов не созывали более многочисленного войска, чем то, что собирает барон для осады крепости герцога Гольфа.

— Да, король Франции заключил союз с бароном, потому что полагает, что в замках Круга он найдет секрет тамплиеров, — выпалил Сальетти.

— А я думал, потому что герцог Гульф укрыл в своих замках рыцарей ордена тамплиеров вопреки булле папы Климента и воле инквизиции.

— Группка беглецов, обескураженных разгромом своего ордена, не стоит того, чтобы идти на них войной. Это не более чем оправдание для короля Франции, чтобы напасть на герцога Гульфа де Остемберга и получить возможность отыскать в ее подземельях секрет, который он так желает заполучить, — сказал Сальетти. — Именно поэтому они и схватили Гуриельфа Лабокса, думая, что мудрец вроде него может знать, где спрятан секрет.

— Вы обещаете никому меня не выдавать? — спросил священник.

— Вы не найдете среди всех могил Корниля мертвеца менее болтливого, чем я, клянусь честью рыцаря, — заявил Сальетти, поднося в губам большой и указательный пальцы в форме креста и целуя их, как будто это было распятие.

— А ваш оруженосец? — поинтересовался священник, недоверчиво посмотрев на Гримпоу.

— Вы можете доверять Гримпоу, как и мне, ведь я его господин, да и вообще у нас с ним нет секретов, — заявил Сальетти столь же торжественно.

Священник снова пополнил бронзовые кубки, и все трое снова выпили, наслаждаясь богатейшим вкусом настойки.

— Несколько недель назад из Парижа пришел старик, которого я ранее никогда не видел, и принес письмо, запечатанное сургучом папской резиденции в Авиньоне и адресованное приходскому священнику Корниля, каковым я и являюсь. Можете себе представить мое удивление, когда я его увидел. В этом письме говорилось, что в Корниль должен прийти рыцарь Гуриельф Лабокс и что я должен предоставить ему доступ к приходским книгам, которыми он мог располагать по своему усмотрению в любое время дня и ночи, и так, чтобы его никто не беспокоил и не задавал лишних вопросов. Я должен лишь помогать ему, если он обратится с просьбой, а также подыскать жилье для них с дочерью, так как состояние его здоровья весьма плачевно, и дочери необходимо за ним присматривать. И наконец, мне приказывали хранить это письмо в строжайшей тайне. Я так полагаю, вы знаете, о чем идет речь и что искал в книгах благородный старец, которого, признаться, я глубоко уважаю.

Сальетти сделал еще глоток и прокашлялся, чтобы избавиться от комка в горле.

— Как вы понимаете, по причине секретности моей миссии я не могу ничего подтвердить, но, поскольку рыцаря Гуриельфа Лабокса схватили и мы так и не успели выяснить, нашел ли он, что искал, думаю, вам следует показать нам эти приходские книги, чтобы мы просмотрели их до того, как завтра утром отправимся в замок барона де Вокко и попытаемся освободить славного рыцаря.

— Если хотите, могу показать их вам прямо сейчас. Изучайте их сколько вам угодно, а я вернусь на площадь, чтобы помочь моим прихожанам.

Священник взял в руки подсвечник и жестом позвал рыцаря за собой в прилегающую к ризнице комнатку, через маленькую арку без двери. Эта комнатка едва ли превышала три метра в длину и два в ширину; в ней имелся крохотный письменный столик и книжная полка до потолка вдоль одной из стен.

— Вот все документы, которые сохранялись со времен вестготов, — сказал священник, ставя канделябр на стол. — Свидетельства о крещении, заключении браков, смертях, покупках, дарениях, траты на переустройство, визиты сановников и королей, назначения приходских священников и похороны… Как видите, если бы не вечное избавление, ожидающее нас в царстве небесном, вся наша жизнь свелась бы к ограниченному числу документов, которые кто-нибудь однажды сожжет, как солдаты барона де Вокко спалили сегодня дома этой деревни. Оставайтесь столько, сколько вам захочется. Увидимся позже, — сказал священник и удалился, тихонько нашептывая, будто читая молитву: — Бедный Гуриельф Лабокс.

Гримпоу не терпелось поскорее остаться наедине с Сальетти, чтобы тот объяснил, чем он сумел повлиять на священника, согласившегося помочь, и выяснить, соврал ли он насчет того, что должен был предупредить Лабокса. Едва шаги священника стихли в глубине ризницы, юноша тут же спросил:

— Ты и правда знал, что Гуриельф Лабокс пришел в эту деревню как посланник папы и что его должны арестовать?

— Я и понятия не имел об этом, — заявил Сальетти, увлекшийся толстой книгой, которую он только что взял с полки и в которой были перечислены все приходские священники за последние триста лет.

— Так как же тебе удалось убедить священника поверить, что ты тоже посланник его святейшества?

— Я подумал, что если речь пойдет о некой тайне, мне не придется давать никаких объяснений, а священник не усомнится в нашей миссии, приведшей в эту деревню Гуриельфа Лабокса. В конце концов, я убежден, что этот старец искал то же самое, что и мы, — ответил рыцарь, торопливо листая страницы книги и проводя указательным пальцем по бесконечному списку имен.

— Я полагал, что папа ищет секрет мудрецов вместе с королем Франции.

— Это так, но, хотя они и играют вместе, каждый пытается выгадать что-нибудь для себя. Вероятно, шпионы папы выяснили, что в этой церкви есть что-то очень ценное, ведь не зря они отправили сюда одного из своих.

— Гуриельфа Лабокса?

— Его самого.

— Ты думаешь, он нашел секрет? — недоверчиво спросил Гримпоу.

— Это как раз то, что я пытаюсь разузнать, если ты меня оставишь хоть на минуту в покое со своими бесконечными расспросами. Возьми одну из этих книг, где записаны все посещения сановников и королей, вдруг увидишь знакомое имя. — Таким раздраженным Сальетти Гримпоу еще не видел.

Они просмотрели все документы, дремавшие под толстым слоем пыли и преданные забвению, но так и не нашли ничего, что помогло бы им понять, что же искал Гуриельф Лабокс.

— Возможно, он вовсе и не смотрел эти документы, — предположил Гримпоу.

— Но что-то он здесь искал, это очевидно. Если нет, зачем он явился в эту деревню с письмом из папской резиденции в Авиньоне?

— Может быть, то, что он искал, находится в церкви, — сказал Гримпоу.

— Ты прав, Гримпоу, пойдем. — Сальетти было поднялся, но тут заметил кончик маленького пергамента, торчавший среди листов книги. — Что это?

На пергаменте затейливым почерком было выведено:

Ты иди в Долину солнца. Там найдешь ты труп и крипту. Где история сокрыта. Дальше путь в известный город. Отыщи, кого уж нету. Глас теней тогда услышишь.

— Крипта должна быть в этой церкви, — сказал Гримпоу, — а городом послания может быть Страсбург. Возможно, именно это и искал Гуриельф Лабокс.

— Или, может быть, Гуриельф Лабокс ждал кого-то и оставил ему эту записку, опасаясь, что с ним может что-нибудь случиться, — размышлял Сальетти.

— Если все так, как ты говоришь, то эти слова адресованы рыцарю, погибшему в горах, который должен был доставить послание в Страсбург.

— А кто это — «тот, кого нет»? — спросил Сальетти, думая об Аидоре Бильбикуме, чье имя тоже упоминалось в послании рыцаря, погибшего в горах.

— Пойдем поищем крипту. Я подозреваю, что если мы отправимся в эту загадочную долину солнца, то многое прояснится. Потом отправимся в Страсбург, потому что об этом городе говорится в послании. Там и спросим о том, кого нет, и, может быть, услышим голос теней. Все сходится, — сказал Гримпоу.

Войдя в боковой неф церкви через ризницу, они ощутили тревогу, которая накатила, как накатывает в океане гигантская волна. Вокруг было так мрачно и тихо, что когда они поднесли подсвечник к образам, то почувствовали, словно наяву, всю выстужавшую кровь тяжесть их взглядов. Они молча обошли три нефа церкви, рассматривая каждую напольную плиту, каждый уголок и каждую щель, осмотрели могилы нескольких знатных людей, располагавшиеся обок клироса, купели со святой водой, часовню для крещения, кафедры и алтари, но так и не нашли ничего, заслуживавшего внимания, пока наконец за главным алтарем не увидели узкую лестницу в крипту.

— Там хоронили всех приходских священников, — сказал Сальетти, нахмурив брови и тем самым давая понять, что его совсем не радует необходимость спускаться к могилам в столь поздний час.

Гримпоу тоже не очень-то хотелось спускаться в столь зловещее место лишь с подсвечником в руке, но его уже ничто не могло испугать после того, как он увидел гору скелетов перед входом в секретную библиотеку аббатства Бринкдум.

— В криптах всегда хранятся какие-то тайны, нам лучше спуститься, — сказал юноша.

Сальетти поднес канделябр к узкому входу, и слабый свет свечей выхватил из мрака своды потолка и ступеньки, спускавшиеся спиралью.

— Я пойду первым, — сказал Сальетти, наклонив голову, чтобы не удариться о низкий потолок.

Когда они спустились в крипту, пламя свечей дрогнуло, будто некое невидимое существо дунуло на них, пытаясь затушить, и тени зашевелились на влажных каменных стенах.

Своды потолка оставались низкими, но, по крайней мере, тут можно было стоять, не опасаясь удариться головой. Перед ними темный коридор уходил влево. Крипта располагалась под апсидой церкви.

Справа начиналась череда арок, поддерживаемых колоннами, и в каждой виднелись мраморные саркофаги, этакие лучи, перпендикулярные окружности, которую образовывал коридор. Сальетти направил свет поочередно на каждый саркофаг, на которых возлежали статуи восьми мужчин в роскошных одеждах. Все длинноволосые и длиннобородые, руки у всех сложены на груди, будто они беззаботно спали. И ни единой надписи, ни имен, ни даты захоронения.

— Это старинные могилы, — сказал Сальетти.

Когда они обошли круг, Гримпоу неожиданно пришла в голову мысль.

— Фундамент крипты — восьмиугольник! — закричал он, вспомнив рисунок невероятной квадратуры круга, который ему показал Ринальдо Метц в секретной комнате аббатства Бринкдум.

Он объяснил Сальетти значение восьмиугольника и замков Круга словами брата Ринальдо, а также прибавил, что многие крепости и церкви рыцарей тамплиеров имели восьмиугольную форму, олицетворяя единение неба и земли, гармонию между божественным и человеческим, у которых один центр во вселенной.

— Но эта церковь никогда не принадлежала рыцарям Храма Соломона, — заметил Сальетти.

— Поэтому она должна иметь какое-либо отношение к секрету мудрецов. И, должно быть, как раз это и выяснял Гуриельф Лабокс, — сказал Гримпоу, направляясь в центр крипты.

Сальетти следовал за ним, освещая путь свечами, а Гримпоу не знал, как сдержать ликование, когда увидел надпись, вырезанную в центральном круге крипты, окруженном восемью могилами рыцарей, которые будто охраняли сокровище.

— Вот оно! — воскликнул юноша.

Оба впились глазами в знаки, вырезанные на одном из кругов каменного пола. Это были те же самые знаки, что и в запечатанном письме погибшего рыцаря, поэтому Гримпоу смог без труда прочесть их.

— Что означают эти символы? — нетерпеливо спросил Сальетти.

Гримпоу держал в руках кусочек пергамента и уголек, которые взял в церкви. Он поднес ближе канделябр и написал:

ИДИ В ДОЛИНУ СОЛНЦА

ISTERIMUS

— Здесь говорится о той же долине солнца, что и в записке Гуриельфа Лабокса.

— Возможно, это всего лишь надгробная надпись, общепринятая для всех безымянных могил, — сказал Сальетти, явно потрясенный находкой.

— Да, написано теми же символами, что и послание рыцаря, погибшего в горах, — согласился Гримпоу.

Сальетти задумался, всматриваясь в вырезанную в камне надпись, а потом сказал:

— Возможно, в этой крипте похоронены не предыдущие приходские священники, а восемь мудрецов, стерегущих секрет. Поэтому могилы такие старинные и на них нет ни имен, ни даты захоронения.

— Ты полагаешь, секрет мудрецов может быть под этой плитой? — спросил Гримпоу.

— Это всего лишь догадка, но слова «Ступай в долину солнца» могут относиться к посмертному бытию. Долина солнца может быть чем-то вроде Эдема или рая, куда, согласно всем религиям, отправляются души умерших и где вечно сияет золотистый свет. А «Isterimus», возможно, — имя мудреца, оставившего эту надпись, — размышлял Сальетти.

— Или, возможно, эта долина солнца и есть место, где спрятан секрет мудрецов, или, только пройдя через нее, можно его найти, — заметил Гримпоу.

— В любом случае ясно, что перед нами очередная загадка, которую непросто разгадать. Я не перестаю спрашивать себя, успел ли Гуриельф Лабокс открыть крипту до того, как его схватили солдаты барона де Вокко.

— Этого мы не узнаем никогда, если не поговорим с ним, — сказал Гримпоу.

— А если это криптограмма? — вдруг произнес Сальетти.

— Бьюсь об заклад, что палачи инквизиции выпытают у него все, что он знает. Под пытками он расскажет, что искал в этой церкви, и ищейки барона и короля Франции очень скоро вернутся сюда.

Оба погрузились в размышления, пытаясь найти разумное объяснение загадочной надписи. Гримпоу даже предположил, что долина солнца могла означать то же, что подразумевали алхимики, когда в своих сочинениях рассуждали о свете премудрости. Ему вспомнились слова из послания рыцаря: «На небе есть свет и тьма».

В одном, впрочем, юноша не сомневался: в крипте есть что-то еще помимо надписи, вырезанной на камне.

Гримпоу вспомнил, как брат Ринальдо Метц рассказывал ему в аббатстве Бринкдум о зашифрованных посланиях, издревле используемых для укрытия секретов.

— Ты имеешь в виду зашифрованное письмо?

— Именно.

— Но послание написано иероглифами, не сведущие не смогут его расшифровать, — сказал Сальетти.

— Иногда тайные послания защищены несколькими шифрами. Это может быть один из таких случаев, когда, чтобы раскрыть секрет до конца, необходимо разгадать все шифры, которые его защищают.

В этот миг до них донесся топот ног большого числа людей.

— Сельчане заходят в церковь. Возможно, многие из них пришли, чтобы провести тут ночь, ища спасения от невзгод. Пойдем отсюда, пока мы не слишком привлекли внимание, — сказал Сальетти.

— Но… А как же надпись?

— Подумаем над ней наверху, в ризнице. А сейчас идем отсюда, и поскорей.

Они снова поднялись по лестнице крипты и поспешили в ризницу, которая была совсем близко, справа от главного алтаря. В глубине церкви, рядом с входной дверью, люди окружили священника и под его руководством расставляли скамьи центрального нефа, отделяя одну часть для женщин и детей, а другую для мужчин. Некоторые несли одеяла и шубы, и все казались подавленными.

Тем временем в ризнице Сальетти наполнил бронзовый кубок, а Гримпоу стал листать книгу под названием «Учебник Божественных ремесел», написанную братом Гильермо Дурандо, но не нашел в ней ничего интересного. Оба размышляли над разгадкой тайны крипты. Надпись могла обозначать что угодно, но ее можно было толковать дословно — и тогда следовало отправляться на поиски долины солнца.

— Мой камень! — вдруг воскликнул Гримпоу. — Может, он нам поможет?!

Когда они снова выглянули из ризницы, выяснилось, что церковь опустела. Аромат ладана витал в воздухе, мерцали зажженные у алтаря свечи. Священника нигде не было видно, и молодые люди взяли канделябр, зажгли свечи, чтобы освещать себе дорогу в мрачные глубины крипты, и вновь спустились вниз, спрашивая себя, какая новая загадка их ожидает, если вдруг, проведя камнем Гримпоу по надписи, они найдут секрет мудрецов.

Подойдя к надписи, вырезанной на центральном круге крипты, Гримпоу вытащил камень из льняного мешочка, висевшего у него на шее, наклонился, практически встав на колени, и поднес камень к знакам на полу. Загадочный камень немедленно покраснел и стал похож на горячий уголек. Юноша осторожно провел камнем по надписи, и знаки, вырезанные в круге, сделались ярко-красного цвета, очень насыщенного, словно углубления в камне заполнились пламенем.

Однако больше ничего не происходило.

— И что теперь? — взволнованно спросил Сальетти, надеявшийся, что их камень и есть единственный в своем роде философский камень, мистический и истинный lapis philosophorum, принадлежащий мудрецам, ключ к загадкам вселенной.

— Не знаю. Понятия не имею, что нам делать.

— Возможно, наш философский камень вовсе не ключ к тайнам, — грустно заключил Сальетти.

— А что если камнем нужно провести не только по надписи? — внезапно осенило Гримпоу.

Он инстинктивно поднял взгляд на свод потолка и заметил в центре место схождения нервюр.

— Уроборос!

Знак, изображавший кусающую себя за хвост змею, такой же, что и на золотой печати и на письме, которые нес погибший в горах рыцарь, был вырезан на своде крипты, а они и не догадывались об этом.

— Дай мне камень, я проведу по знаку, просто вытянув руку, — предложил оживившийся Сальетти.

Но когда они провели камнем по знаку, ничего опять не произошло.

— Дай я попробую, — предложил Гримпоу, взяв камень из рук Сальетти.

И едва он поднес камень к знаку Уробороса, в центре свода крипты появился похожий на небесный огонь луч света, упавший на надпись. Они услышали треск и, обернувшись, увидели, что крышка одного из саркофагов сдвинулась, открыв темный проем, будто распахнулись врата преисподней.

— Ясно, что этот камень или, если угодно, lapis philosophorum мудрецов, выбрал тебя, — заключил Сальетти.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Гримпоу.

— Что только в твоих руках он проявляет свою магическую сущность. Ты ему нужен, чтобы он мог действовать, и очевидно, что камень сам выбирает своего обладателя, — высокопарно высказался Сальетти.

— А если бы его нашел кто-нибудь другой? — спросил Гримпоу.

— Полагаю, этот другой нашел бы всего лишь не имеющий никакой ценности красноватый камень.

Тогда Гримпоу принялся вспоминать слово за словом, что говорил брат Ринальдо в потайной комнате библиотеки аббатства Бринкдум, а именно: «Избранный отличается рвением к учебе и получению новых знаний, что является его внутренней силой, способной открыть реальное устройство мира, чтобы он мог собрать все звенья одной цепи мудрости, выходящей за пределы человечества, что приведет его к разгадке секрета мудрецов. Это чудесное сокровище, которое покуда никому не удалось увидеть и чьи двери для многих закрыты, доступно лишь тем, кто ищет его согласно правильным знакам и путям».

— Ты полагаешь… Думаешь, здесь может находиться секрет мудрецов? — запинаясь, выговорил Гримпоу.

— Пока не заглянем внутрь, мы этого не узнаем, — сказал Сальетти и, осветив канделябром открытый саркофаг, просунул голову в черную дыру.

— Что ты видишь?

— Здесь нет ни единой косточки, — ответил Сальетти, ощупывая стенки саркофага руками. — Нет, погоди-ка, тут, похоже, что-то есть.

— Что там? Ну говори же! — умирая от нетерпения, выспрашивал Гримпоу.

— Это всего лишь какой-то старый манускрипт, — ответил Сальетти без всякого восторга, передавая Гримпоу древнюю книгу, покрытую пылью.

Юноша подул на обложку, и густое облако сероватой пыли взметнулось в воздух. Затем он протер старый манускрипт рукавом камзола, и золотая обложка засверкала с магической силой. Эта книга была необыкновенно красива. Она была переплетена в кожу, а застежка и подпорки выполнены из золота. Посередине был нарисован Уроборос, кусающая себя за хвост змея, а над ней шло название уже знакомыми Гримпоу иероглифами. Этот Уроборос был точно таким же, как на золотой печати и в письме погибшего в горах рыцаря, и ничем не отличался от знака, по которому юноша провел ключом к загадкам, чтобы открыть саркофаг.