Искусство наступать на швабру

Абаринова-Кожухова Елизавета

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОСТРОВА НЕВЕЗЕНИЯ

 

 

ГЛАВА ПЯТАЯ. AВТOМOБИЛЬ, CКPИПКA И ТOВAPИЩ КЛЯКCA

Жаркий летний полдень. Мысли в голове ползают лениво, как мухи по потолку. В такое время лучше всего думается о холодном пиве, мороженом и купании в вечерней реке. Вот закатилось солнце, его последние лучи подкрашивают розовым облака над уже потемневшим лесом, вода кажется черной и густой, будто кофе. Но она так нежно ласкает тело…

Василий Николаевич Дубов решительно смахнул с себя это наваждение. Надо собраться и думать, думать, думать. Детектив достал из-под стола футляр, вынул скрипку и заиграл что-то жалостное — такие мелодии обычно выходили из-под его смычка в минуты напряженных раздумий.

Где-то рядом скрывается эта «сладкая парочка», в любой момент готовая совершить новое преступление. А потому желательно, и даже очень желательно, их нейтрализовать. Но вот незадача — как их вычислить? И где они сейчас? Где угодно. Хотя нет, логика подсказывает, что после всех постигших их неудач они ушли на дно. Где-то отсиживаются. Где? Вот это вопрос, достойный обдумывания. Так, значит, у них есть где-то укромное местечко, где они держат свои фальшивые бороды и накладные ресницы. И где отлеживаются после шумных дел. Народ они хитрый, значит, это место, назовем его — малина, находится в некоем укромном уголке, куда никто чужой не суется. М-да, таких мест в Кислоярске и его окрестностях — пруд пруди. Обыскивать все брошенные дома, заводы и склады — дело неподъемное. Ну хорошо, зайдем с другого конца. Полковник Берзиньш не местный, значит, «малина» принадлежит прокурору Рейкину. И если поговорить с его бывшими друзьями и знакомыми, глядишь, кто и выведет на его логово.

— Так, здесь уже что-то наклевывается, — вслух произнес Дубов и, отложив скрипку, решительно взялся за телефонную трубку с намерением набрать рабочий номер инспектора Столбового. Однако делать этого не пришлось — инспектор сам ввалился в кабинет частного детектива и, тяжело дыша, упал в кресло.

— Что с вами, Егор Трофимович? — подскочил к нему Василий. По искаженному ужасом лицу и порванной одежде Дубов умозаключил, что Столбовой только что попал в какую-то неприятную переделку.

— Сейчас… Погодите… Дайте придти в себя… — бормотал инспектор, широко открывая рот, будто вытащенная из реки рыба. Василий извлек из сейфа початую бутылку коньяка и, преодолевая стучащие зубы инспектора, влил ему в рот рюмочку. Это оказало благотворное влияние на Столбового, и вскоре он смог членораздельно рассказать, что с ним случилось:

— На меня только что в подворотне напали двое бандитов, маскирующихся под сексуальных маньяков. Накинули на голову мешок и повалили на землю. Один сказал: «Ты, майта такая, встал на нашем пути, так пеняй на себя — сейчас мы тебя изнасилуем и повесим». Другой возразил: «Нет, сначала повесим, а потом изнасилуем». Тут они начали спорить, а я под шумок прогрыз в мешке дырку и убежал. Они за мной погнались, чуть было не схватили, но тут я выскочил на улицу, и они от меня отстали.

— Знакомый почерк, — удовлетворенно заметил Дубов. — Это она, «сладкая парочка».

— А последнее, что я услышал, были слова: «Ничего, Столбовой, все равно ты от нас не уйдешь — мы тебя и изнасилуем, и повесим, а твоего кореша Ваську Дубова сначала повесим, а уж потом…»

— Прекрасненько! — возбужденно потер руки Василий. — То есть, конечно, прекрасного мало, но наконец-то они дали о себе знать. Уж теперь-то мы их непременно поймаем. Нет, вешать и насиловать не будем, мы поступим с ними куда менее гуманно — передадим судебным органам.

— Вашими бы устами… — безнадежно махнул рукой инспектор.

— Первым делом, уважаемый Егор Трофимович, мы должны установить место, где они отсиживаются между вылазками. Вы не в курсе, была ли у прокурора Рейкина дача, охотничий домик или что-то еще в этом роде?

— Нет, насколько я помню, — подумав, ответил Столбовой.

— Так, может быть, у его друга?

— Вы полагаете, у подобных субъектов бывают друзья? — вздохнул инспектор. — Хотя погодите, была у него одна, так сказать, подруга. Или, скорее, боевой товарищ.

— Кто такая? — достал блокнот Василий.

— Некая товарищ Клякса.

— Это что — партийная кличка?

— Да нет, фамилия. Анна Венедиктовна Клякса. Они с Рейкиным, помнится, очень дружили.

— Когда это было?

Инспектор ненадолго задумался:

— Где-то в конце восьмидесятых. И неизвестно, чем бы их дружба закончилась, если бы не грянул очередной путч. Рейкин со всем пылом поддержал действия Разбойникова и его партийных товарищей, а Клякса оказалась дамой предусмотрительной и не слишком высовывалась — то есть по улицам с наганом не бегала и перевешать всех демократов и сепаратистов на столбах не призывала. Результат: Александр Петрович сидит в тюрьме, Антон Степанович прозябает в подполье, а Анна Венедиктовна продолжает трудиться в органах прокуратуры. И, кажется, даже пошла на повышение: раньше была просто следователь, а теперь — старший следователь.

— Ну и как на нее выйти? — спросил детектив. — Я имею в виду, в неофициальной обстановке.

— Сейчас подумаем. Я иногда вижу, как она ходит в столовую напротив прокуратуры. Где-то между часом и пол второго — у них в это время обеденный перерыв.

— Понятно, в час — пол второго, — записал Василий. — Каковы ее приметы?

— Знаете, так сразу не опишешь, — призадумался Столбовой. — Давайте позвоним в прокуратуру, у меня там хорошая знакомая работает. — Инспектор набрал номер. — Алло, Галина Иосифовна? Это Столбовой. Извините, что опять надоедаю. Тут один мой приятель заочно влюбился в вашу сотрудницу и жаждет познакомиться. Что за приятель? Хороший человек, мой коллега. — Столбовой хитро подмигнул Дубову. — Да-да, госпожа Клякса… Ну и что, что страхолюдина — сердцу не прикажешь. — Егор Трофимович поднес трубку к уху Василия, и тот стал быстро записывать сведения к себе в блокнот. — Ну, спасибо, Галина Иосифовна, — сказал Столбовой, приняв трубку. — Если что, всегда рад помочь. Всего хорошего.

— Спасибо, Егор Трофимович, — поблагодарил Василий. — И еще один деликатный вопрос — нельзя ли немного понаблюдать за Феликсом Железякиным? Он ведь что-то вроде «крестного отца» нашей парочки.

— Боюсь, что не получится, — с сомнением покачал головой Столбовой. — Нынче он большая шишка.

— Ах, ну да, Феликс же теперь заделался финансовым инспектором, — припомнил Василий. — Интересно, кто его протолкнул на это теплое местечко?

— Говорят, что оттуда, — Столбовой выразительно поднял взгляд к потолку. — Чуть ли не из администрации нашего Президента.

— А, тогда я даже догадываюсь, кто, — многозначительно заметил детектив. — Ну да ладно, это старые дела, к нынешним они касательства не имеют. Жаль, а ведь Железякин мог бы нас скорее на них вывести.

— Нет, ну присмотреть, конечно, можно, — сказал Столбовой. — Естественно, не в официальном порядке. Пожалуй, я приставлю к нему своего человека — того самого, с передатчиком… — Ну ладно, — поднялся инспектор с кресла. — Вроде оклемался немного, пора возвращаться к служебным обязанностям.

— Минуточку, — удержал его Дубов. — У меня к вам одна просьба. Мы имеем дело с опытными конспираторами, и здесь нужно действовать очень тонко и осторожно. Однажды я уже спугнул их своим появлением, постарайтесь не повторить моей ошибки.

— И что я должен делать?

— Вы как раз не должны ничего делать — до поры до времени. Есть тут у меня кое-какие мыслишки по поводу нашей «сладкой парочки», и как только я что-нибудь накопаю, так сразу дам вам знать.

* * *

Проводив инспектора, Дубов на минуту задумался, после чего решительно двинулся из своего кабинета в так называемую «девичью комнату» — маленький закуток с диванчиком, на котором, разморенная полуденным зноем, спала Надежда Чаликова. Нежно проведя рукой по ее длинным шелковистым волосам, Василий наклонился и поцеловал ее в ушко.

— Наденька, вставайте, — ласково прошептал Дубов, — нас ждут противные и нудные дела.

— Что такое? — немедленно пробудилась Чаликова.

— Сейчас все объясню, — обнадежил Дубов и, заложив руки за спину, стал отмерять два шага взад-вперед по комнатке. — Я думаю, у нашей «сладкой парочки» есть некая «малина», где они сейчас отсиживаются. Чтобы эту «малину» вычислить, мы должны потрясти знакомых Рейкина. Вот вам и предстоит, — Василий глянул на часы, — через пол часа в столовой напротив городской прокуратуры познакомиться с бывшей подругой Рейкина Анной Венедиктовной Кляксой. И расколоть ее на интервью. После чего по возможности ненавязчиво навести на разговор о Рейкине.

— А как я ее узнаю? — деловито поинтересовалась Чаликова.

— В час дня в эту столовую ходят обедать работники прокуратуры, а это человек пять-шесть. Иных посетителей мало. Мадам Клякса вполне соответствует своей странной фамилии. Она действительно похожа на чернильное пятно. Маленькая, тщедушная, лет тридцати пяти, волосы темные, короткие. А особая примета — очки. Забыл, как они называются — ну, в общем, такие, с толстыми стеклами.

— А, знаю, — радостно воскликнула Чаликова. — Диоптрические!

— Ну, наверно, — пожал плечами Дубов, — по крайней мере, такие нечасто встречаются. Итак, через двадцать минут…

— Все ясно, — вскочила с диванчика Надя. — Но что конкретно надо выудить из мадам Лужи, или как там ее?

— Кляксы, — поправил Василий. — Конкретно? Кабы я знал, Наденька. Так что я полагаюсь на ваш журналистский нюх. И жду вас с информацией. А сам пока займусь самым главным.

— Васенька, ты подметешь пол? — засмеялась Чаликова.

— Нет, — насупился Василий. — Я буду думать.

— А, ну думай! — и с этими словами Надежда выпорхнула из кабинета.

— Черт возьми, какая девушка, — вслух произнес Дубов. — И до чего же шустрый у нее язычок. Его бы да в мирных целях…

* * *

Уже через час позвонила Чаликова:

— Вася, я хочу еще по магазинам прогуляться. Так что приду через пару часиков. Если ты помнишь, завтра приезжает мой брат Егор. А по поводу мадам Болото, так я вам скажу, это такая жаба. В мужском костюме, с сигаретой в зубах — прямо Рейкин наоборот. На том они, наверно, и сдружились. Да, так вот, я уж и так и сяк к ней подъезжала, но кроме общих слов о том, как РАНЬШЕ было хорошо и какой бардак ТЕПЕРЬ, я из нее не выудила. Вот такие малоутешительные новости.

— Погодите, Наденька. А что-нибудь конкретно про Рейкина?

— Про Рейкина? Да, тоже общие слова какие-то. Хотя погодите, сейчас я перемотаю пленку на диктофоне. Да, по-моему, здесь, вот слушайте. — И в телефонной трубке зашипел голос, судя по всему, мадам Кляксы: — «… аньше был порядок. Пионэры уважали ветеранов. Особенно по праздникам. А праздники-то какие были, не чета нынешним. Раньше все радостно и коллективно праздновали Великий Октябрь, Первомай и им подобные. И вот как раз с Антон Cтепанычем Рейкиным мы близко познакомились на первое мая. Отмечали мы, ну то есть группа товарищей, на базе отдыха аккумуляторного завода. Сауна такая, знаете ли, но все скромно, по-советски. Рейкин — это такой души человек. И мы с ним так интересно общались. И ну ва-а-аще так весело было — Кашакевич в бассейне утонул. И главное, плавает и глаза пучит. Вот так. Сейчас люди не умеют так веселиться. Сейчас ва-а-аще ничего не умеют. Скажу вам более то…» — Что-то щелкнуло, и в трубке вновь возник голос Нади: — Ну дальше опять все то же самое. Как видите, Вася, ничего интересного.

— Не сказал бы, — откликнулся Дубов. — По крайней мере, хоть какая-то зацепка есть. Ну хорошо, Наденька, надеюсь, скоро вас увижу. А пока — до свидания.

Не отрывая трубки от уха, Дубов набрал номер городского морга.

— Алле, Владлен Серапионыч? Это Дубов беспокоит. Меня интересует утопленник по фамилии Кашакевич. Ориентировочно восемьдесят восьмой год, первое мая.

— А, помню, помню, — обрадовался Серапионыч. — Восемьдесят девятый год. Веселый такой был покойничек. Глаза так уморительно таращил. Только звали его Котов. А привезли его с аккумуляторного завода. Его дружки, какие-то чины из прокуратуры, все вдрызг пьяные. Ну, я им подписал — острая сердечная недостаточность. А то они так просили, «макаров» в ребра тыкали. Ну да ладно, это дело прошлое. И что вам до этого бедолаги Котова?

— Да нет, ничего особенного. Только вот собственно, он что — действительно утонул?

— Васенька, вы меня обижаете, — рассмеялся Серапионыч — Если я говорю — утопленник, то я и имею ввиду утонувшего, а не зарезанного или повешенного. Или вас это не устраивает?

— Нет, ну что вы, — откликнулся Василий. — Ведь, честно говоря, я и сам пока не знаю, что мне нужно. Так скажем, зацепку ищу. Кстати сказать, вы упомянули вначале, что привезли вам Котова с аккумуляторного завода. А по моим сведениям, с базы отдыха этого производства.

— А, ну тут все просто, — снова засмеялся Серапионыч. — Дело в том, что прямо на территории аккумуляторного завода, а точнее, прямо под зданием администрации, в конце восьмидесятых был построен так называемый «оздоровительный комплекс». Как водится, для трудящихся, но допуск туда имели только крупные городские шишки и их приближенные. Ну, там все было по полной программе — сауна, бассейн и проверенные, но доступные девочки из обслуги. Кстати сказать, наши рукамиводители называли это место «бункер», потому как размещался весь этот вертеп в бывшем бомбоубежище.

— Да, тепленькое, видать, было местечко, — согласился Василий. — А интересно, что там сейчас?

— Право, не знаю, — задумался Серапионыч. — Мне кажется, ничего. Заводик закрылся, оборудование распродали-разворовали, а здания стоят-пустуют.

— Ах, даже так, — как-то невпопад отозвался Василий. — Ну, спасибо за информацию, доктор. До свидания.

Положив трубку, Дубов начал лихорадочно шарить по шуфляткам своего стола, бормоча себе под нос:

— Бункер! Да я же слышал про него раньше. Вот балда. И где эта чертова карта! А, вот она, родимая. Так-так. Выезд на Белоярское шоссе. Пятно от кетчупа. Аккумуляторный завод. — И с этими словами Дубов решительно поставил на карте города жирный красный крест. В этот же самый миг зазвонил телефон. — Алле, Дубов слушает, — недовольно бросил он в трубку. — А, Егор Трофимович! Что вы говорите, Железякин скрылся от наблюдения? Ну, да немудрено — старый чекист… На Смирновской? Так. Это значит, — Дубов склонился над картой, — совсем рядом с Пшеничной улицей… Причем тут пшеничная? А вот причем — знаете, на Пшеничной улице аккумуляторный завод. Так, хорошо. Через десять минут у его проходной, и прихватите с собой пару сотрудников покрепче — будем брать «бункер». Там объясню поподробней.

* * *

И действительно, через десять минут у покосившейся будки на Пшеничной, некогда проходной аккумуляторного завода, резко остановились две машины — милицейский «Уазик» и «Москвич» Дубова. Два дюжих молодчика в штатском с веселым гиканьем ворвались в хибарку, попутно высадив окна и двери. И скрутили там старичка сторожа, который, слава богу, не сопротивлялся. Дубов, не дав сторожу придти в себя, завалил его каверзными вопросами: «На кого работаешь? Где хозяева? Почему спал на посту?». Сторож, не понявший спросонок, кто это на него так наехал, принял милиционеров за бандитов и даже пытался поначалу хорохориться, но узнав, что он попал в лапы правоохранительных органов, не на шутку струхнул и во тут же начал «колоться»: хозяева-де появляются в основном вечером… наследники старого хозяина… до семнадцатого года… из-за границы они, видать — мужчина такой статный, с сильным акцентом говорит, и евоная супружница с вот такой… а плотят хорошо за секюрити.

— Чего? — удивился Столбовой.

— Охрана, значится, — выпятил тощую грудь сторож.

— Стоп! — воскликнул Дубов. — Сторож нам не нужен — он явно ничего не знает. Пошли в «бункер».

— А где это? — не понял Столбовой.

— Под зданием администрации, — коротко бросил Дубов и направился к двери с плакатом: «На заводе ты не гость!»

— Э! Не велено пущать, — подал голос сторож, но, обнаружив под носом дюжий милицейский кулак, резко изменил тон: — А, ну ежели так, то завсегда пожалуйста…

По темной замусоренной лестнице все четверо спустились в подвал административного корпуса, где и обнаружили крепкую стальную дверь, закрытую на обычный висячий замок.

— Вот черт! — ругнулся Дубов. — Нужен автоген, наверно.

— Зачем автоген? — деловито отодвинул Василия один из оперативников. — Мы это ща и так оформим. — И действительно, поковыряв замок какой-то хитро изогнутой проволочкой, милиционер снял его и со скрипом распахнул тяжелую дверь. В какую-то долю секунды Дубов заметил натянувшуюся веревочку и с криком: «ложись!» бросился на пол сам, а за ним и милиционеры, привычные к таким превратностям судьбы. Взорвавшаяся граната не нанесла никому повреждений, не считая испачканных штукатуркой и кошачьим дерьмом костюмов.

— Ну, теперь нет сомнений, что мы попали по адресу! — радостно обратился к Столбовому Дубов.

— Зато у меня нет сомнений, что и хозяев нет дома, — мрачно ответил Столбовой, оглядывая просторный зал, больше похожий на небольшой ресторанчик. Но помимо приличествующих такому месту бутылок и стаканов, на столах и стульях валялись накладные бороды и груди, фальшивые паспорта и доллары и прочие орудия нелегкого бандитского труда.

— А ксивки-то как раз из тех, что пропали в Департаменте, — задумчиво вздохнул Столбовой, осмотрев один из документов — «заграничный» советский паспорт.

— Жаль, никого нет, — раздосадованно поскреб в затылке Дубов. — А ну как они сейчас явятся?

Дубов со Столбовым переглянулись, видимо, одновременно сообразив, что на проходной остался один только услужливый сторож.

— Блинцов, Воронцов! Остаетесь здесь! — выкрикнул инспектор и рванул по лестнице наверх вслед за уже бегущим Дубовым.

Ворвавшись в сторожку сторожа, оба по его нагловато-хитрой физиономии поняли, что опоздали. А сторож нарочито неспеша наливал себе уже второй стакан винца.

— Хозяева тут, значится, подходили, — сказал старикан, даже не глядя на гостей. И, опрокинув содержимое в рот, продолжил: — Передавали кланяться товарщам-господам, и обещались сами явиться в гости да с гостинцами. Но сейчас за неимением времени удалились, за что просили передать гран пардон.

— Нет, ну ты посмотри на него, — первым пришел в себя Столбовой, — он еще и по-французски разговаривает!

— Ага, когда бормотухи хлебнет, — мрачно кивнул Дубов. — Но показания в милиции ему придется давать на русском.

Рука сторожа замерла на полпути к третьему стопарику:

— А я че? Я это того, секюрити. И усе дела…

— Вот об этом в отделе и поговорим — мрачно пообещал Столбовой.

* * *

Столбовой и Блинцов с Воронцовым, прихватив старичка-сторожа, укатили на «Уазике» в милицию, а Дубов на «Москвиче» отправился к себе в контору. Однако там его ожидал еще один малоприятный сюрприз, имевший облик инспектора налоговой милиции Феликса Эдуардовича Железякина. Он, скабрезно ухмыляясь, помахивал перед лицом детектива веером бумажек, которые могли обернуться огромными неприятностями.

— Ну что, дорогуша, если денежек нету, приступим к описыванию имущества, — мстительно смаковал новоиспеченный инспектор, похотливо оглядывая скудную обстановку дубовского кабинета.

За все время своей бурной деятельности на поприще частного сыска Василий Николаевич снискал уважение сограждан и признание среди профессионалов, но, как всякий простой советский человек, денег не нажил. Он работал ради идеи и уж никак не задумывался о том, что задолжал налоговым службам прямо-таки астрономическую сумму.

Феликс уже сладострастно потирал пухлые ручки, прекрасно понимая, что бессеребреннику Дубову неоткуда взять сто двадцать один доллар восемнадцать сантимов.

«Что же делать?» — лихорадочно проносилось в голове у сыщика, пока Железякин скабрезно ощупывал сальными пальцами обивку стула под Дубовым и при этом мерзко похрюкивал. И тут дверь стремительно распахнулась, и в контору с испуганным видом вбежала Чаликова. Не обращая внимания на Железякина, целиком занятого своими новыми финансово-инспекторскими обязанностями, Надя решительно потянула Василия за собой.

— Дело не терпит отлагательства! — возбужденно говорила Надя. — Подождите, сейчас я вам все объясню. — Чаликова перевела дыхание и одним махом выпалила: — Я уже подымалась к вам, когда увидала, как по лестнице несут динамит.

— Кто? — профессионально насторожился Василий.

— Наши с вами старые знакомые — профессор Oльховский со своей подругой прокурором Рейкиным.

— А вы уверены, что это был динамит?

— А что же еще, если на ящике были нарисованы кости и череп, под которыми красовалась надпись «Динамит»? После всего того, что вы им сделали, вы что же, Вася, думаете — они вам цветы с шампанским принесут?

Василий задумался и согласился.

— А вы уверены, что это были именно они? — спросил сыщик.

— А вы сами полюбуйтесь, — ответила Надя и указала через окно. Из парадных дверей Бизнес-Центра как раз в этот момент вылетела странная парочка. Первой, подхватив юбки, неслась аляповато накрашенная дама, в которой Василий воочию узнал беглого прокурора. За ней с лихо развевающейся бородой бежал вприпрыжку солидный профессор, он же «черный полковник» Берзиньш.

— Ну и дела! — почесал в затылке детектив Дубов.

* * *

Огромной силы взрыв потряс здание бывшего Кислоярского Горкома комсомола, а ныне — Бизнес-Центра. Из окон второго этажа выплеснулся поток пламени. Осколки стекол и обломки оконных рам посыпались на проезжую часть Елизаветинской улицы. Прохожие в страхе шарахнулись на другую сторону. Придя в себя от первого потрясения, толпа зашумела, загудела. К этому времени из здания Бизнес-Центра начали выбегать до смерти перепуганные бизнесмены, клерки и длинноногие секретарши. Улица превратилась в кипящий котел беспорядочно движущихся людей — как пострадавших от взрыва, так и перепуганных обывателей. Из толпы раздавались отдельные суматошные выкрики:

— Пожарникам! Звоните пожарникам!

— Скорую сюда, здесь есть пострадавшие!

— Это у Василия Дубова! Вот сволочи!..

— Пожарные едут! Разойдитесь!

В этот момент, завывая сиреной, к зданию подкатила красная машина, из которой деловито посыпались люди в блестящих касках. Они споро раскрутили пожарные рукава, установили лестницу и по ней полезли к окнам второго этажа, из которых еще извергались языки пламени. Но огонь на удивление быстро отступил — видимо, в помещениях особенно нечему было гореть. Струи воды из брандспойтов сбили последние языки пламени, и пожарники наконец проникли в помещение. Вскоре один из них вновь появился в разбитом окне и крикнул, чтобы тащили носилки — есть обгоревший труп. Толпа внизу заволновалась, ведь погиб, судя по всему, уважаемый многими в Кислоярске частный детектив Василий Николаевич Дубов.

* * *

Похороны Великого Сыщика были просто роскошными. Если бы вы, уважаемые читатели, видели эти похороны, вам бы самим захотелось лечь в гроб среди цветов и венков, и чтобы о вас говорили такие хорошие слова.

— Какие похороны! — как раз по этому же поводу умилялась пышнотелая дама, обращаясь к своему интеллигентного вида спутнику. — Неужели вам не хотелось бы лежать рядом с Дубовым? — с чувственным придыханием вопрошала она. Убеленный сединами господин отвечал ей по-военному коротко:

— Нет! — И, машинально проведя крепкой рукой по бороде, добавил: — Я бы предпочел сейчас лежать с мадам Чаликовой.

— Но ведь она же жива! — опешила ярко накрашенная дама.

— Вот то-то и оно! — глубокомысленно заметил господин, поправляя золотые очки. Его спутница надулась и с досады сплюнула на ближайшую могилу.

А тем временем действо набирало обороты. Прибывший лично Президент Кислоярской Республики Кирилл Аркадьевич Яйцын рассказывал публике о том, каким славным сторонником реформ был усопший — для такого не жалко было выделить и собственный катафалк.

— И даже более того, — продолжал господин Яйцын, размахивая ракеткой, — если бы Василий был бы жив, он бы на выборах голосовал бы за мою кандидатуру. Прости меня, Вася, — патетически возвысил голос Яйцын, — что не смог я тебя уберечь от злобной мести криминогенного элемента. Но у меня есть целых семь… Нет, восемь, — поправился Президент, посчитав на пальцах, — или даже девять вариантов, как навести порядок в государстве. И я прошу доверия у народа на то, чтобы их, понимаете ли, реализовать. — Произнеся эту содержательную речь, Кирилл Аркадьевич стал выдергивать у руководителя похоронного оркестра его дирижерскую палочку, но тот не отдавал. В результате борьбы Яйцыну все же удалось завладеть жезлом, но при этом он не удержался на ногах и, если бы не стоявший на стреме начальник его аппарата, то наверняка свалился бы в разверстую яму.

Лидер же Кислоярских коммунистов товарищ Зюпилов говорил то же самое, только наоборот: Василий был примерным комсомольцем, и будь он сейчас жив, то отдал бы свой голос… Ну и так далее.

Как ни странно, Надежда Чаликова, подруга Великого Детектива и, так сказать, полу-вдова, была весьма немногословна и все больше скорбно сморкалась в огромный носовой платок. Но присутствующим было, собственно, не до нее — Кислоярский бомонд не желал из-за таких мелочей упускать случая и себя показать, и на покойного (вернее, на то немногое, что от него осталось) посмотреть, и, если представится возможность, блеснуть ораторским талантом. А потому говорили много и обильно. И когда обнаружили наступление вечера, то усталые, но довольные потянулись с Матвеевского кладбища.

Солнце стремительно опускалось за сосны, и последние посетители спешили покинуть смиренное место, столь негостеприимное по ночам из-за бомжей, археологов и привидений. И потому никто уже не мог услышать глухого грохота, раздавшегося из мрачных глубин свежей могилы. Это гроб, украшенный крепом и венками, тяжело провалился еще на два метра глубже, в сырой и темный туннель. И, похоже, по чистой случайности не погреб под собой странного тщедушного человека, который, разобрав надписи на венках, тихо и злобно завыл, затопал ногами и со всей силы пнул домовину тяжелым ботинком.

— Все время ТЫ под ногами крутишься. Даже от мертвого покоя нет! — прошипел плешивый человечек и, грязно матерясь, перелез через образовавшийся завал, и вскоре тусклый свет его фонарика скрылся за поворотом подземелья.

И наконец воцарилась полная тишина. Над кладбищем взошла круглая луна, солнце мертвых, осеняя своим неживым светом мрачную тюремную стену, покосившиеся кресты и раскопанные могилы.

* * *

Как гласит народная поговорка, «дело было вечером, делать было нечего». За столиком перед камином в осиротевшей гостиной Великого Сыщика Василия Дубова сидели близкий друг покойного доктор Владлен Серапионыч и московская журналистка Надежда Чаликова — не то чтобы вдова, но и, конечно же, не совсем чужая Дубову женщина. Надя приехала в Кислоярск к Дубову провести отпуск и взяла с собой младшего брата, у которого шли летние каникулы, но этот приезд оказался не очень-то удачным.

— Да, Наденька, вот такие вот дела-делишки, — тяжко вздохнул Владлен Серапионыч. — Дни наши сочтены не нами. Так давайте же помянем нашего дорогого Васеньку! — Доктор налил чаю из огромного самовара и незаметно набулькал туда какой-то жидкости из склянки, которую неизменно держал во внутреннем кармане сюртука.

Надя, прилежно изображавшая искреннюю скорбь, пригубила стаканчик «Каберне».

— Я до сих пор не могу в это поверить! — тяжко вздохнула она, одергивая черное платье, которое было ей несколько великовато, так как принадлежало Софье Ивановне, хозяйке особняка, где Василий Николаевич снимал второй этаж. В этом платье Софья Ивановна в свое время носила траур по супругу — банкиру Лавантусу. C того же времени сохранился, видимо, и черный чехол, надетый на трюмо.

— Бедная Софья Ивановна! — скорбно промолвил Серапионыч. — Где она еще найдет такого замечательного жильца?

Входная дверь бесшумно отворилась, и в гостиную темной тенью вплыла заплаканная Софья Ивановна с увесистым фолиантом в руках. То была ее любимая книга «Былое и думы» — подарок Дубова на день рождения.

Тут снизу раздался мелодичный звонок. «Былое и думы» вывалились из рук вдовы.

— O Боже! — зарыдала домохозяйка. — Когда я слышу этот звонок, мне кажется, будто он… Василий Николаич… Я ему открою дверь, и он, как всегда, споткнется о порог и… и упадет мне на грудь! — Софья Ивановна без чувств упала на диван. Серапионыч с трудом поднялся из-за столика и нетвердыми шагами поплелся к дивану — возвращать домохозяйку в сей горестный мир.

Звонок повторился.

— Егор! — крикнула Надя. Из соседней комнаты вышел невысокий темноволосый подросток в джинсовых шортах и клетчатой рубашке — это и был младший брат Чаликовой. — Егор, сходи вниз, спроси, кто там и чего им надо.

— Хорошо, — и Егор побежал на первый этаж.

— Ну, Софья Ивановна, очнитесь же, — уговаривал тем временем доктор безутешную вдову. Та по-прежнему недвижно лежала на диване. Тогда Серапионыч вновь извлек свою скляночку и, пробормотав: — Придется применить радикальное средство, — поднес ее к носу Софьи Ивановны. Та немедленно открыла глаза и резво вскочила с дивана.

В этот момент дверь распахнулась, и в гостиную вошел элегантный пожилой господин в безупречном костюме, шляпе и при галстуке. Сзади Егор тащил небольшой саквояжик.

— Здравствуйте, товарищи! — бодро сказал господин хорошо поставленным голосом. — Я слыхал, будто здесь сдают мебелированные комнаты? Впрочем, я, кажется, не очень вовремя…

— Нет-нет, ну что вы! — Недомогания Софьи Ивановны как не бывало. — Добро пожаловать, дорогой гость! Только, извините, эту гостиную я не сдаю, — вновь погрустнела домохозяйка, — здесь я решила организовать мемориальный музей Василия Николаича.

— Да мне бы чего поскромнее, — обаятельно улыбнулся дорогой гость. — Какую-нибудь комнатку, желательно с отдельным входом. A за ценой я не постою. — Гость извлек красное портмоне и протянул Софье Ивановне несколько зеленых купюр.

— Есть прекрасная комната на третьем этаже, — сообщила Софья Ивановна, привычным движением отправляя деньги за корсаж. — Отдельный вход со двора, так что можете смело водить дамочек.

— Благодарю, но дамочками я не интересуюсь, — ответил пришелец. — Если можно, я хотел бы осмотреть помещение.

— Да-да, конечно, — откликнулась домохозяйка. — Егор, ты поможешь донести саквояж?

— Егор? — обрадовался гость. — Значит, тезка! Я тоже Егор. Егор Кузьмич, к вашим услугам, — отрекомендовался он всем присутствующим и следом за хозяйкой и мальчиком покинул гостиную.

— Ну, пора и мне, — засобирался Серапионыч. — Рад за Софью Ивановну — теперь ей будет не так одиноко. — Доктор галантно поцеловал Наде ручку и неверными шагами двинулся к выходу.

«Егор Кузьмич, — подумала Надя. — Где же я могла слышать это имя? И где видела этого человека?». Журналистка откинулась в кресле и устремила взор на горящие в камине поленья.

Вскоре новый постоялец в сопровождении Софьи Ивановны и Егора вернулся в гостиную. Он по-прежнему блистал костюмом и галстуком, но обут был уже в домашние шлепанцы.

— Нет-нет, Егор Кузьмич, — говорила Софья Ивановна, — без чая я вас не отпущу. Подождите, сейчас приготовлю бутербродиков. — C этими словами вдова выплыла из гостиной.

— Ну что ж, чай — это хорошо, — сказал Егор Кузьмич, присаживаясь за столик. — A с бутербродиками — еще лучше. A вот это уже нехорошо, — укоризненно покачал он головой, увидев на столе початую «Каберне». -Алкоголизм — враг человека.

— Вам налить чаю? — предложила Надя.

— A тут еще есть, — возразил Егор Кузьмич, поднимая недопитую Серапионычем чашку. — Зачем пропадать добру? Экономика должна быть экономной.

Новый постоялец, ничего не подозревая, отпил из чашки и… и вначале он выпучил глаза, затем их закрыл, после чего ему, наконец, полегчало — он крепко и продолжительно закашлялся.

— Ах, я забыла предупредить, чтобы вы не пили. Владлен Серапионыч любит добавлять в чай какую-то жидкость. Он говорит, что это эликсир от всех хворей.

— Да? Может быть, — отдышавшись, отозвался Егор Кузьмич. — Верно говорят: что Cерапионычу здорово, то Кузьмичу наоборот, знаете ли.

Когда в гостиную вернулась Софья Ивановна, торжественно неся блюдо с бутербродами, Егор Кузьмич сидел, развалившись в кресле, и что-то мурлыкал себе под нос.

* * *

И Надя, и Софья Ивановна отправились на покой, а Егор взялся проводить нового постояльца до его комнаты.

— Вот такие вот дела, дорогой тезка, — бормотал Егор Кузьмич, еще не совсем придя в себя от серапионычева эликсира. — Думаешь, я не заметил, как твоя сестрица на меня пялилась? Ее взор воочию говорил: «Какая знакомая рожа, где ж я ее видела?». Да, сик транзит глория мунди. Иначе говоря, все хорошее скоро забывается. Черт, ступеньки какие-то кривые…

— A вы что, уже испытали мирскую славу, Егор Кузьмич? — спросил Егор.

— Еще бы! — не без гордости ответил Егор Кузьмич. — Когда-то я был большим человеком… A что теперь? — Егор Кузьмич остановился и, наклонившись к самому уху Егора, шепотом заговорил: — У меня есть кое-что, которое кое-кому ух как хочется заполучить, но черта с два они получат! В Москве они до меня не добрались, а уж здесь им вовек меня не найти.

Вскоре они достигли комнаты Егора Кузьмича. Войдя, постоялец запер дверь на ключ и извлек из саквояжа электрокипятильник.

— Ну, я пойду? — спросил Егор.

— Погоди, давай выпьем чаю, — предложил Егор Кузьмич. — У меня настоящий, цейлонский, а не как у вашего Cерапионыча, роялеобразный.

Тут явственно раздался стук в дверь. Егор Кузьмич вздрогнул.

— Это, наверное, Надя меня ищет, — сказал Егор.

— Хорошо бы так, — пробормотал Егор Кузьмич и, чуть пошатываясь, побрел к двери. Повернул ключ, но за дверью никого не оказалось. Зато на полу, просунутая под дверь, лежала небольшая красная бумажка. — Выследили все-таки! — с ужасом процедил сквозь зубы Егор Кузьмич, дрожащими руками поднимая с полу бумажку. На ее другой стороне было написано: «В 12 ночи». Егор Кузьмич машинально глянул на часы — они показывали половину десятого.

— Что это значит? — заинтересовался Егор. Хмель постояльца как рукой сняло:

— Красная метка. Ступай, тезка, чай в другой раз будем пить. Здесь тебе оставаться опасно. Или нет, постой. — Егор Кузьмич влез в саквояж и извлек оттуда небольшую палехскую шкатулку с медалями, орденами и какими-то бумагами. Одну из них, с изображением, напоминающим топографическую карту, виденную на уроке географии, Егор Кузьмич и протянул мальчику:

— Даю тебе ответственное задание. Обещаешь выполнить?

— Обещаю. А что за задание?

— Сохрани эту бумагу и передай Александру Петровичу Разбойникову лично в руки. Или нет, он же в тюрьме. Тогда сделай так: передай генералу Курскому лично в руки, он ее сохранит для Разбойникова. Генерал живет здесь же, в Кислоярске. Но только лично, очень тебя прошу. Она не должна достаться этим проходимцам.

— Каким проходимцам? — еще больше удивился Егор.

— Лучше тебе этого не знать, — серьезно ответил Егор Кузьмич. — Иди, но помни, о чем я тебя просил. A я должен подготовиться к встрече.

Егор, спрятав бумагу под рубашку, выскользнул из комнаты, а Егор Кузьмич нацепил себе на пиджак орден трудового красного знамени, а затем торжественно сел за стол.

* * *

Заглянув на следующее утро к Егору Кузьмичу, Софья Ивановна чуть было снова не лишилась чувств: в комнате был учинен форменный разгром, посреди которого на полу лежало бездыханное тело нового постояльца.

Вскоре прибыла следственная бригада: инспектор Столбовой с двумя оперативниками и доктор Серапионыч. Пока инспектор тщательно изучал обстановку, доктор занялся любимым делом — осмотром трупа.

— Так, значит, следов насильственной смерти не заметно, — бормотал Серапионыч. — Похоже, сердце не выдержало.

— Это произошло во время налета? — обернулся к доктору Столбовой.

— Возможно, дорогой инспектор, очень возможно. A может, и до того. Но после — вряд ли.

— Интересно, что они тут искали? — задался риторическим вопросом Столбовой. — Софья Ивановна сказывала, что он был весьма при деньгах, но тут ведь явно что-то другое.

— Был бы Вася жив, он бы в два счета все разъяснил, — печально протянул доктор.

— Вы знаете, Владлен Серапионыч, после его смерти преступники просто охамели, — пожаловался инспектор. — Нынче ночью из тюрьмы сбежал небезызвестный Разбойников.

— Да ну! — воскликнул Серапионыч. — Только этого не хватало… И как это ему удалось?

— Элементарно, — не без сарказма усмехнулся Столбовой, — через подкоп, выводящий на Матвеевское кладбище. И представьте себе, второй конец подкопа оказался вблизи могилы Василия Николаевича.

— Что вы говорите!

— Более того, я считаю, что все это просто демонстративные действия, направленные против правопорядка в городе. Дескать, смотрите — Дубова нет, и можно вытворять все что угодно. Причем прямо в доме, где он еще несколько дней назад жил!

— A вам не кажется, что бегство Разбойникова и это происшествие как-то связаны? — осторожно предположил Серапионыч.

— Не удивлюсь, — пробурчал Столбовой.

* * *

Составив протокол, инспектор с оперативниками уехали, а Серапионыч в ожидании машины из морга остался у Нади пить чай.

Улучив момент, когда Софья Ивановна отправилась готовить свои фирменные бутерброды, Егор рассказал сестре и Cерапионычу о вчерашнем разговоре с Егором Кузьмичом и показал им карту. Это был нарисованный от руки план клочка суши, окруженного водой. Вода была обозначена как «Кислоярское вдхр», а на карте острова, весьма скупой по части топографических подробностей, выделялись несколько звездочек ярко-красного цвета. Под картой трудноразборчивым почерком были набросаны несколько строк с пояснениями, как на остров попасть.

— Что за Кислоярское водохранилище? — удивилась Надя. — Чего-то я о нем вроде бы слышала, но не припомню, что именно.

— И немудрено, — подхватил Серапионыч. — O нем у нас вообще не слишком любят говорить. — Доктор налил чаю и привычно добавил жидкости из скляночки. — Когда-то там построили гидростанцию и запрудили огромную территорию. Под водой оказались две деревни и старинный монастырь. Потом станция, как и положено, вышла из строя, а водохранилище осталось. Теперь его называют не иначе как Кислое море, поскольку резиновая фабрика, грубо говоря, загадила его настолько, что в тех краях даже просто находиться было, мягко выражаясь, весьма небезопасно. Теперь, к счастью, фабрика тоже закрылась, так что экологический баланс, как я слышал, постепенно начал восстанавливаться.

— A там и вправду есть остров? — спросил Егор.

— Может, и есть, дитя мое, — пожал плечами Серапионыч и отпил из чашки. — Наверняка там были возвышенные участки, которые при затоплении остались над водой. Но я скажу одно, — понизил голос Серапионыч, — мы с вами ввязались в очень скверное дело. У нас в руках карта, за которой охотятся опасные преступники. На свободе не только их главарь товарищ Разбойников, но еще как минимум двое, которых ловил, но так и не доловил наш Вася. К тому же инспектор мне конфиденциально сообщил, что несколько дней назад бесследно пропал еще один из их вожаков — бывший глава Кислоярского КГБ Феликс Железякин. Ясно, что он перешел на нелегальное положение и оттого еще более опасен.

— Да нет, не думаю, — не удержалась Надя.

— A вам, Наденька, что-то про него известно? — пристально глянул доктор.

— A, нет-нет, Владлен Серапионыч, — смутилась Надя, — просто журналистская интуиция.

— A мне моя докторская интуиция подсказывает, что сейчас в главной опасности именно Егор, — покачал головой Серапионыч. — Злодеи явно следили за домом и в курсе, что последним с покойником общался именно он. Ну так что же будем делать, господа?

— Передать карту генералу Курскому, — твердо ответил Егор. — Я ведь обещал Егору Кузьмичу.

— Правильно, — одобрил доктор. — И сделать это надо как можно более гласно, чтобы все знали, что карты у тебя больше нет. Но сделать с одним маленьким нюансиком…

* * *

По Прилаптийскому шоссе неспеша катился велосипед, за рулем которого сидел Егор Чаликов. В кармане шортов у него лежал ценный груз — конверт с почти точной копией карты, которую ему передал покойный Егор Кузьмич. От оригинала она отличалась лишь тем, что красные звездочки по острову были произвольно расставлены совсем в других местах.

Метрах в двухстах впереди Егора медленно ехала черная «Волга». Время от времени она останавливалась, из нее выходил человек в кожаной куртке и что-то чинил в багажнике, почему-то держа одну руку в кармане брюк и постоянно оглядываясь назад. Когда Егор подъезжал поближе, человек возвращался в машину и продолжал ехать на предельно низкой скорости.

Куда более занятная автомашина ехала метрах в ста — ста пятидесяти позади Егора. То была самая допотопная из моделей «Запорожца», неаккуратно размалеванная белой краской и гордо украшенная эмблемой «Мерседеса». Там находились двое мужчин ничем не привлекательной наружности. Один из них держал в руке револьвер, а другой, который сидел за рулем — в зубах нож.

— Тысяча чертей! — выругался тот, что с револьвером. — Из-за этой чертовой «Волги» весь план летит к чертовой матери!

Водитель промычал что-то нечленораздельное.

— Ну ничего, — продолжал пассажир, — вот доберемся до сокровищ, так первым делом купим себе настоящий белый «Мерседес», и не придется ездить на задания на этой краденой развалюхе, бес ее подери. Кстати, хозяин не хватится?

Водитель на минутку вынул нож изо рта:

— Нет, я ему поставил три бутылки рома, так что до завтра точно не очухается.

На седьмом километре Егор свернул на проселочную дорогу. И «Волга», и лже-«Мерседес» мгновенно остановились.

— Что делать? — спросил водитель «Запорожца».

— Ничего, — с облегчением ответил пассажир, пряча револьвер в карман. — Похоже, обойдемся без мокрухи.

— Почему?

— Очень просто. Кузьмич, царствие ему не знаю уж какое, явно ведь поручил мальчишке передать карту генералу Курскому. A Курский, наивная душа, отдаст шефу, так что все будет о'кей.

— Но проследить не мешает, — сказал водитель. Оставив машину на обочине, оба злоумышленника двинулись по проселку.

* * *

Вскоре густая чаща расступилась, и перед Егором вырос двухэтажный особняк, предоставленный государством в долгосрочное пользование генералу A.В. Курскому. Оставив велосипед возле лавочки у входа, Егор позвонил в дверь. Из приоткрытого окна на втором этаже выглянула седая голова в генеральской фуражке:

— Эй, парень, чего тебе?

— Я к генералу Курскому, по важному делу! — крикнул Егор.

— Вот видишь, я ж тебе говорил, — прошептал пассажир краденого «Запорожца» водителю. Оба они залегли неподалеку под елочками.

Вскоре дверь открылась, и молодая красивая девушка впустила Егора в дом.

— Вероника, племянница генерала, — представилась она. — Так какое у тебя дело к Александру Васильевичу?

— Личное, — ответил Егор.

— A, ну понятно, — двусмысленно улыбнулась Вероника. За разговором они поднялись на второй этаж, где их на пороге одной из комнат ожидал сам генерал Курский. — Дядя, это Егор. Он к тебе по личному делу.

— Ну, проходи, раз по делу, — сказал генерал густым басом и провел гостя к себе в более чем скромно обставленную комнату, в углу которой стоял огромный сейф. — Присаживайся. — Однако Егор не спешил присаживаться, так как на столе лакала молоко из блюдечка длинная блестящая змея. — Да ты не бойся, Егор, она не кусается. Машка, ко мне! — скомандовал генерал, и змея тут же обвилась вокруг его руки. — Можешь ее погладить, — предложил генерал, и Егор, превозмогая страх, поднес ладошку к Машке. Та ласково прижалась головкой к теплой ладони. — Моя Машка хороших людей за версту чует, — довольно пробасил генерал. — Да, ну так что же у тебя за дело? Вероника, ты, кажется, собиралась полить огурцы?

— Да, конечно. — Вероника нехотя вышла из дядиного кабинета, но поливать огурцы не пошла, а по привычке приложилась ухом к замочной скважине.

Егор вкратце рассказал историю с Егором Кузьмичом. Генерал, Машка и Вероника за дверью внимательно ее выслушали.

— Ну и дела, — только и сказал генерал, когда Егор закончил рассказ. — Уходят старики, уходят. Хороший был мужик Кузьмич, только зря во все эти мадридские тайны влез. За что и поплатился. Правда, Машка?

— Он просил передать вам вот это. — Егор вытащил из кармана конверт с картой. — Для этого, как его, Бандитова. То есть Разбойникова.

— Вот оно, вот оно! — возбужденно прошептал под елочкой водитель «Запорожца», наблюдая за происходящим через полевой бинокль.

— Опять тайны, — поморщился генерал, открыл сейф и не глядя забросил туда конверт. — Ладно, передам, раз уж Кузьмич просил. Постой, куда ты? Пообедаешь с нами.

Но Егор вежливо отказался и, простившись с генералом, вышел из комнаты, едва не зашибив Веронику. Племянница генерала сидела на полу в обрамлении своих пышных юбок и потирала стремительно разраставшуюся шишку на лбу.

— Боже мой, как она набухает. Я случайно проходила мимо…

— Извините, пожалуйста, — пришел в себя Егор. — Вы не ушиблись?

— Ах, еще как ушиблась! — с дрожью в голосе ответила Вероника. Схватив Егора за руку, она прижала его ладошку к шишке. — Я чуть не лишилась чувств, мое сердце едва не остановилось, оно и сейчас еле бьется. — C этими словами Вероника томно переместила руку Егора за вырез платья. И уже более страстно зашептала: — Вы чувствуете, вы чувствуете? Ах, какая я слабая девушка!..

Егор, окончательно смущенный, несколько порывисто извлек свою руку из гостеприимного декольте и, не обращая внимания на страстные подвывания племянницы генерала, сбежал вниз по лестнице. Вероника вздохнула, поднялась с пола и, деловито отряхнув юбки, отправилась поливать огурцы.

A Егор через несколько минут уже ехал обратно в город в сопровождении почетного эскорта из черной «Волги» и белого «Запорожца-Мерседеса».

* * *

В ожидании брата Надя расхаживала по гостиной, то и дело поглядывая в окно. Серапионыч, развалясь за столом, привычно попивал чаек.

— Знаете, Наденька, у меня такое чувство, будто назревает что-то очень нехорошее и опасное.

— Отчего вы так думаете? — Надежда еще раз глянула в окно и присела за стол, где остывал ее чай.

— Слишком много всего сразу. Гибель Василия Николаича. Бегство Разбойникова. Появление и странная смерть этого Егора Кузьмича. И кто он такой, откуда взялся?

— Знаете, кажется, я его узнала, — не очень уверенно ответила Надя. Серапионыч отставил чашку в сторону и с удивлением глянул на собеседницу. — Да-да, лет десять назад, еще в эпоху перестройки, он был известным человеком, даже избирался депутатом первого горбачевского Верховного Совета.

— Может быть, он еще и состоял в Межрегиональной группе? — ехидно прищурился доктор. — Ну там с Афанасьевым, Поповым, Черниченко и прочими провозвестниками демократии.

— Да нет, не состоял. — совершенно серьезно ответила Надя. — Егор Кузьмич был арестован еще до образования Межрегионалки.

— Арестован?!

— Егор Кузьмич занимал пост директора некоего подмосковного завода, изготавливавшего радиотехнику для нужд оборонной и чуть ли не космической промышленности. А арестовали его за то, что он экономил на золоте, которое выделялось для контактов и некоторых деталей. Ну и сэкономленное, естественно, присваивал себе.

— Значит, опять презренный металл, — неодобрительно пробурчал Серапионыч.

— Однако похищенное золото так и не было найдено, — продолжала Надя. — Егор Кузьмич, естественно, все отрицал и сел в тюрьму лет на десять. Новые события и новые герои дня пришли ему на смену, и о незадачливом директоре все забыли. Я бы тоже не вспомнила, если бы в свое время не готовила большую статью о его деле для «Московских новостей». — Журналистка вздохнула. — Но материал так и не пошел.

— А что так?

— Ну, видите ли, Владлен Серапионыч, его имя-отчество совпадали с инициалами одного из тогдашних партийных руководителей, и прессу попросили это дело, в общем, не раздувать.

— Печально, — философски вздохнул Серапионыч. — И вот такой вот трагический конец в нашем далеком Кислоярске.

— Дело в том, что в Кислоярске Егор Кузьмич побывал незадолго до своего ареста, — как бы между прочим заметила Чаликова. — На суде название вашего города прозвучало как-то вскользь, и я даже восприняла его не то Красноярском, не то Кисловодском, но теперь вспомнила — именно Кислоярск.

— И что же он тут делал?

— Ничего. И это как раз самое подозрительное. То есть Егор Кузьмич побывал здесь в командировке, хотя ни одного «смежного» предприятия в Кислоярске нет. Судьи решили, что он просто использовал служебные средства в личных целях, и обвиняемый не стал ничего отрицать, хотя это, кажется, стоило ему лишнего года. — Надя отпила немного чая. — Но теперь понятно, что все было не столь однозначно…

* * *

Подъехав к дому на Барбосовской, Егор с удивлением увидел, что черная «Волга», которая маячила на дороге и туда и обратно, теперь стоит перед парадным входом, а ее подозрительный водитель копается в моторе. Увидев Егора, он кинулся к нему навстречу, будто к старому знакомому:

— Егорушка, как я рад тебя видеть! Живым и здоровым! Это просто замечательно!

— Кто вы? — удивился Егор.

— Я — политик Гераклов, — не без гордости сообщил водитель «Волги», когда они поднимались на второй этаж. — Прикрывал тебя во время поездки к генералу Курскому. Ты, дружок, может быть, заметил белый «Мерседес» позади себя? Так вот, это был даже и не «Мерседес». И если бы я не ехал впереди, то они бы тебя…

Но что сделали бы злоумышленники с Егором, господин Гераклов сообщить не успел, так как они достигли бывшей дубовской гостиной, где их поджидали Надя и Серапионыч.

— Была погоня, — с порога сообщил Гераклов, — но Егор держался молодцом!

Серапионыч поднялся из-за столика:

— A, вы уже познакомились, прекрасненько. Вот эта обворожительная дама — сестра Егора, она же знаменитая московская журналистка Надежда Чаликова. A этот бравый господин — пламенный борец за независимость Кислоярской Республики Константин Филиппович Гераклов.

— Так ведь мы, кажется, уже знакомы, — слегка улыбнулась Надя. — Да и кто ж не знает Гераклова? Как-никак, участник ареста путчиста Разбойникова, произнесший историческую фразу: «A будете сопротивляться — посажу на кол».

— Увы, тот самый Гераклов, — скромно ответил политик, но чувствовалось, что слова журналистки пришлись ему по вкусу. — Но все это в прошлом. Надеюсь, госпожа Чаликова, доктор сообщил вам, где он меня встретил?

— Да ну что вы, господин Гераклов, стоит ли? — поморщился Серапионыч.

— Стоит, стоит! — решительно заявил Гераклов. — Так вот, меня доктор встретил возле храма кришнаитов, где я вместе с кинорежиссером Святославским смиренно стоял в очереди за миской вегетарианской похлебки! Черная «Волга» — вот все, что осталось от тех дней, когда я стоял во главе Народного Пробуждения. A в Президентском дворце сидит некто господин Яйцын, бывший партийный инструктор, в свое время за пьянство переведенный на должность директора химчистки.

— Погодите, Константин Филиппович, — перебил его доктор, — о химчистке после. Я хотел пояснить Надюше, что предложил господину Гераклову принять участие в поисках этих таинственных сокровищ, и он с радостью согласился.

— Так вы тоже считаете, что на плане обозначены места залегания золота, награбленного бывшей властью? — спросила Надя и незаметно переглянулась с Cерапионычем.

— A что же еще? — удивился Гераклов. — При аресте я спрашивал об этом у Разбойникова, но он ничего не ответил. A остров — самое подходящее место. Я тут навел кое-какие справки. — Гераклов вынул из кармана листок бумаги. — Остров, как и само Кислоярское водохранилище, возник при сооружении ГЭC. Кстати, рядом с ним есть еще два островка, совсем крошечных. A на нашем острове построили так называемый рыбацкий домик, где начальство электростанции вместе с гостями из райцентра предавалось ловле рыбы и прочим излишествам. — Гераклов глянул в бумажку и с выражением зачитал: — «В настоящее время в связи с закрытием ГЭC и резким ухудшением экологической обстановки и сам остров, и водохранилище с ближайшими окрестностями практически необитаемы, так как, по мнению санэпиднадзора, непригодны для обитания». Итак, господа, мы поплывем на остров!

— Стоит ли? — с сомнением покачала головой Чаликова. — Я уже убедилась на собственном опыте, что поиски подобного рода сокровищ — дело неблагодарное и грязное. И отнюдь не только в экологическом отношении.

— Кто-то должен делать и грязные дела! — с пафосом воскликнул Гераклов. — Не забудьте, что за сокровищами усиленно охотятся товарищи с большой дороги, которые только что чуть не напали на Егора. И я не могу допустить, чтобы они прибыли на остров раньше нас.

— Но ведь с ними, возможно, и сам господин Разбойников, — напомнила Надя.

— Очень хорошо! — сладострастно потер руки Гераклов. — Уж на этот раз я его засажу. Если и не на кол, то обратно в тюрьму — точно. И надолго. И тогда благодарный народ придет и скажет: «Дорогой господин Гераклов, будь нашим президентом!». A я отвечу: «Народ, милые мои, достоин иметь такого президента, которого заслуживает. Или, иначе сказать, такого президента, который его имеет. Так что уж майтесь дальше со своим господином Яйцыным, или, если хотите, с его соперником товарищем Зюпиловым, а я перебьюсь супом от кришнаитов».

— Все это, конечно, очень мило, — терпеливо выслушав Гераклова, заметил Серапионыч, — но каким образом вы, уважаемый Константин Филиппович, собираетесь, так сказать, попасть на остров?

— Очень просто, — беспечно ответил Гераклов, — поплывем на яхте господина Грымзина.

— На какой яхте?! — удивилась Надя. — Это на том разбитом корыте, что стоит у городского причала?

— Ну, не такое уж оно и разбитое, — возразил Гераклов. — Да ведь и поплывем-то мы не по Тихому океану на Маркизские острова, а по речке за каких-то сто верст от Кислоярска. A других кораблей у нас здесь, извините, нету.

— И вы собираетесь угнать банкирскую яхту? — ужаснулась Чаликова. Гераклов громко расхохотался:

— Ах, Наденька, да когда я намекну господину Грымзину о цели экспедиции, то он не только даст нам свое корыто, но и оплатит все издержки… Я уже записался к нему на прием, на завтра утром. Так что, друзья, пожелайте мне полную миску удачи! Или, как говорят настоящие моряки, десять фунтов под килькой.

* * *

Евгений Максимович Грымзин неподвижно сидел за столом в кресле главы банка «ГРЫМЗЕКС», а политик Гераклов бегал по кабинету и убеждал банкира проспонсировать экспедицию.

— Да я же не зову вас плыть вместе с нами, а просто прошу предоставить на время вашу посудину, — чуть не кричал Гераклов, перекрывая музыку, льющуюся из радиоточки на стене. — Кораблю нужно движение, а он у вас просто киснет у причала. A дело верное, заработаем кучу денег, и половина — ваша. Ну что вы молчите?!

— Это очень серьезное предложение, я должен подумать, — ответил банкир. — C одной стороны — эфемерные надежды на какие-то мифические сокровища. — Грымзин перекинул костяшку счетов. — A с другой — расходы на топливо, на провизию, наконец, амортизация судна. — Банкир снова щелкнул счетами. — Так что никакого резона ввязываться в эту авантюру я в натуре не вижу.

— Да был бы у меня корабль, разве стал бы я связываться с таким куркулем, у которого вместо мозгов даже не калькулятор, а конторские счеты! — вспылил Гераклов.

— Ну, не такой уж я куркуль, — слегка обиделся Грымзин. — Я, между прочим, иногда вместе с Лидией Владимировной занимаюсь благотворительством, меценатством, даже предоставляю свой дом для любительских театральных постановок… A что касается яхты, то я уже имею деловое предложение от одной турфирмы, которая хотела бы зафрахтовать ее для эротических круизов по странам Индокитая — «По местам трудовой славы Эммануэль Арсан». Так ведь и тут я еще думаю, соглашаться ли… Пожалуйста, сделайте погромче.

Гераклов усилил звук репродуктора, так как музыка прервалась и диктор начал передавать важное сообщение:

— Криминальная обстановка в городе продолжает обостряться. За последние несколько дней совершено ряд тяжких преступлений. В своем офисе зверски убит частный детектив Василий Дубов. В доме на Барбосовской улице найден труп скоропостижно скончавшегося при невыясненных обстоятельствах гражданина Л., в прошлом видного деятеля советской промышленности. Из Центральной тюрьмы сбежал опасный государственный преступник Александр Разбойников. И вот минувшей ночью совершено еще одно злодейское преступление. В загородный дом генерала Александра Васильевича Курского ворвались вышеупомянутый Разбойников и двое неизвестных в черных масках. Привязав генерала к стулу, они требовали отдать какую-то карту. Проснувшаяся от шума племянница Курского слышала, как они грозились подвергнуть пыткам ее дядю. По параллельному телефонному аппарату из своей комнаты она вызвала милицию, что заставило налетчиков покинуть дом. По словам генерала, в момент бегства из-под шкафа выползла его домашняя змея Машка и укусила одного из грабителей за ногу. Прибывшая бригада оперативников во главе с инспектором милиции Столбовым обнаружила в комнате пострадавшего полный разгром, хотя существенного материального ущерба, по мнению потерпевшего, нанесено не было. O происшедшем уже проинформирован старший помощник Президента Кислоярской Республики майор Селезень. Он высказал убеждение, что события последних дней — это попытка антигосударственных сил дестабилизировать обстановку в стране и подорвать доверие к ее руководству накануне президентских выборов.

— Это что — очередные нездоровые фантазии господина Ибикусова? — предположил Грымзин.

— Мы передавали информацию, предоставленную Кислоярскому радио Управлением внутренних дел, — невозмутимо ответил диктор.

— Именно эту карту они, между прочим, и искали! — воскликнул Гераклов. — Вы представляете, что произойдет, если они доберутся до сокровищ? Эти бандиты накупят оружия и совершат государственный переворот, как пить дать! A захватив почту, телеграф и мост через Кислоярку, первым делом национализируют ваш распрекрасный банк, понимаете вы это или нет?!

— Ладно, черт с вами, — немного подумав, ответил Грымзин. — Я согласен.

* * *

Это же радиосообщение слушали за завтраком и Чаликовы.

— Егор, ты все сделал так, как мы договаривались? — строго спросила сестра.

— Конечно, — уверенно ответил брат, — я отдал карту генералу, и он тут же положил ее в сейф.

— Какая-то чепуха получается, — вслух задумалась Надя. — C какой целью они учинили этот погром, если генерал так и так передал бы карту Разбойникову? Одно из двух: либо генерал Курский решил сыграть в свою игру, либо карта пропала еще до визита Разбойникова…

* * *

Обычно банкир Грымзин долго колебался и прикидывал все «за» и «против», прежде чем принять какое-либо важное решение. Но если уж решение было принято, то действовал уверенно и быстро. Уже на следующий день после исторической беседы с Геракловым банкир начал подготавливать яхту к экспедиции. Поскольку он не мог надолго отлучаться из своего «ГРЫМЗЕКС» а, то всеми работами распоряжался политик Гераклов.

К сожалению, описать яхту, на которой наши герои собирались бороздить Кислое море, было бы несколько затруднительно, так как она представляла собой весьма основательную переделку из небольшого траулера, рыбачившего на Кислоярском водохранилище до того, пока оно благодаря резиновой фабрике не превратилось в Кислое море. Бывший траулер украшали несколько мачт с алыми парусами, пошитыми из неликвидов магазина «Ткани по сниженным ценам», а на носу, в подражание древним грекам, банкир установил деревянную женскую фигуру, которую кислоярцы прозвали Инессой, по всей видимости, из-за названия яхты, сохранившегося еще с траулерских времен — «ИНECCA АРМАНД».

Однажды Грымзин все же улучил минутку и заглянул на пристань, чтобы лично проинспектировать, как рабочие под присмотром Гераклова приводят в товарный вид судно, а грузчики погружают топливо и провиант. Сам Константин Филиппович суетился больше всех, изображая весьма бурную деятельность.

— Дела идут превосходно! — радостно отрапортовал Гераклов, завидев банкира. — Можем отплывать хоть через неделю.

Грымзин скептически оглядел политика, яхту и пристань:

— Вы так думаете? A с какой командой вы собираетесь плыть?

— Как это с какой командой? Я, вы, доктор Серапионыч, Егор…

— Лично я сразу признаюсь, что ничего не смыслю в навигации и судовождении, — перебил банкир. — Может быть, вы, уважаемый Константин Филиппович, разбираетесь в этих премудрых науках и способны вывести «Инессу» в Кислое море, а потом припарковать к острову?

— Мне это ни к чему, — гордо заявил Гераклов. — Зато я могу хоть сейчас вывести нашу Кислоярскую Республику к счастью и пришвартовать ее к бурному процветанию!

— В этом я не сомневаюсь, — с еле скрытым сарказмом процедил банкир. — Но кораблем должны управлять профессионалы-моряки, а не мастера политического импровиза.

— Будут и профессионалы, — беспечно ответил Гераклов. — Наденька Чаликова обещала выписать из Москвы одного адмирала, оставшегося не у дел.

— Адмирала? — недоверчиво переспросил Грымзин. — A его услуги не будут стоить больше, чем простого капитана?

— Вот все вы такие! — взорвался Гераклов. — Человек плывет за кучей золота, а считает копейки!

— Можно подумать, что вы плывете за кучей чего-то другого, — кротко возразил Грымзин.

— К черту кучу! — с жаром воскликнул политик. — Море, страшные тайны, дух приключений — вот что кружит мне голову, а не эти дурацкие сокровища!.. Да не волнуйтесь, адмирал будет трудиться за совесть, а не за деньги. Он — человек старой закваски, герой Цусимы… — Гераклов надел очки и устремил взор к Кислому бульвару. — Постойте, это не Надя ли там идет?

И действительно, вскоре к политику и банкиру подошла Надежда Чаликова. Но она была не одна — под руку с ней шествовал статный пожилой человек в адмиральской форме. Его изборожденное морщинами благородное лицо украшала седая аккуратно подстриженная бородка.

— Вот вам и обещанный адмирал, — представила Надя своего спутника.

— Евтихий Федорович Рябинин, — лихо щелкнув каблуками начищенных туфель, отрекомендовался адмирал. — A это что, и есть наш крейсер? Да, господа, это, конечно, не «Титаник», но плыть можно.

— Евтихий Федорович, вы не желаете осмотреть яхту? — почтительно обратился к адмиралу Гераклов.

— Что-что? — не расслышал адмирал Рябинин. — Ах, осмотреть? A чего там осматривать — испытаем ее сразу в действии.

* * *

— Ну, Евгений Максимыч, как вам адмирал? — спросил Гераклов, когда банкир и политик уединились за чашкой чая в одной из только что отделанных кают «Инессы». — По-моему, настоящий морской волк!

— Как бы он нам не устроил Цусиму с «Титаником» на Кислом море, — скептически пожал плечами Грымзин. Гераклов рассмеялся:

— Ну что вы, Чаликова не стала бы рекомендовать человека, способного потопить корабль, на котором поплывет ее родной брат!

— A разве сама госпожа Чаликова не поплывет? — несколько удивился банкир.

— Надя говорит, что ее отпуск заканчивается и она должна возвращаться в Москву, вверив Егора нашему с вами и Владлена Cерапионыча попечению, — ответил Гераклов. — Но, между нами, я даже рад, что ее не будет.

— Вы что, верите в примету, будто женщина на корабле — к несчастью?

— Да нет, не в этом дело. Цель нашей экспедиции, как вы понимаете, довольно деликатная и не подлежащая широкой огласке. A Чаликова, как профессиональная журналистка, непременно не удержалась бы и дала информацию в печать. Если уж приглашать журналиста, то я взял бы на корабль господина Ибикусова…

Грымзин поморщился, как от зубной боли:

— Ибикусова? Что за глупые фантазии!

— Вы очень точно выразились — глупые фантазии. Именно скандальные публикации господина Ибикусова приведут к тому, что общественность будет судить о нашей экспедиции как о глупой фантазии. A если Ибикусов даже случайно и напишет правду, ему все равно никто не поверит. В общем, он способен до предела взмутить воды, в которых мы будем ловить наших золотых рыбок. Ну так как, приглашаем Ибикусова?

— Нет, я решительно против, — заявил Грымзин. — То, что вы тут наговорили, может, и правильно, но всему же своя мера! Вы послушайте, что он пишет. — Банкир достал из дипломата номер газеты «Кислое поле» и зачитал: — «В последние дни заметна активность возле стоящего на городском причале плавучего сооружения „Инесса“. То есть плавучим его можно назвать лишь в том смысле, что оно, подобно калу, не тонет. По имеющейся у нас непроверенной информации, владелец судна, нечистый как минимум на руку банкир Грымзин, собирается с награбленными народными деньгами сбежать на Новую Гвинею, чтобы обучать местных людоедов цивилизованному каннибализму. Не удивительно и участие в этой авантюре и так называемого политика Гераклова, чьи фантазии не простираются дальше того, чтобы посадить на кол своих идейных противников». Ну и так далее в том же духе.

— Так это ж как раз то, что нам нужно! — обрадовался Гераклов. Он был явно доволен, что наконец-то его подзабытая народом фамилия вновь замаячила на страницах прессы. — Впрочем, я же не настаиваю… Да, кстати, вы давеча спрашивали насчет радиста. Я тут нашел одного специалиста, это некто Oтрадин Андрей Владиславович. Сейчас он приводит в порядок радиорубку. Подметает, моет полы…

— Что за человек? — нетерпеливо перебил Грымзин.

— Что за человек, пока не знаю, но в своей области — знаток. Настоящий фанат радиотехники.

— Это хорошо, — одобрил банкир. — По крайней мере, не будет совать нос не в свое дело. Ну а как насчет корабельной команды?

— Увы, здесь главная загвоздка, — погрустнел Гераклов. — Где взяться настоящим морякам в нашей Кислоярской Pеспублике, откуда хоть три недели скачи — ни до какого моря не доскачешь, разве что до Кислого.

* * *

На следующий день, когда грузчики под отеческим присмотром Гераклова погружали на «Инессу» ящики с коньяком, сникерсами, тампексами и прочими столь же необходимыми в кладоискательском круизе вещами, на пристани появился весьма колоритный господин, имеющий желание переговорить с кем-то из владельцев судна. Поскольку законный владелец Грымзин, как обычно, отсутствовал, то колоритного господина принял Константин Филиппович Гераклов.

A выглядел новопришедший господин действительно колоритно, если не сказать более. То был человек неопределенно-пожилого возраста и роста ниже среднего, одетый в слегка дырявую тельняшку и серые брюки, левая штанина коих была заправлена за пояс по причине отсутствия ноги, которую заменял костыль. Рыжая шевелюра, густые брови, повязка на правом глазу и огромный ворон на левом плече довершали облик просмоленного морскими ветрами Старого Морехода.

Гераклов усадил необычного гостя на ящик со сникерсами и устремил на него по-детски восхищенный взор. Старый мореход вытащил из кармана трубку, набил ее табаком «Герцеговина Флор» и с наслаждением затянулся.

— Полундррра! — вдруг громко прокаркал ворон. Гераклов даже чуть вздрогнул.

— Да не обращайте на него внимания, — сказал бравый моряк, ласково щелкнув своего спутника по клюву. — Он уже сто лет на свете живет и совсем из ума выжил.

— Скажите, капитан… — начал было Гераклов.

— Ну что вы, — чуть смущенно перебил его одноногий моряк, — я пока еще не капитан.

— A, вы этот самый, как его… боцман. Или нет, шуцман. В общем, лоцман.

— Нет-нет, моя фамилия Серебряков. Иван Петрович Серебряков, по должности кок. В смысле повар.

— O, это как раз то, что нам нужно! — воскликнул Гераклов. — A скажите, уважаемый Иван Петрович, нет ли у вас на примете еще каких-нибудь профессиональных моряков, таких же морских волков, как вы?

— Отчего же нету? — пожал плечами Иван Петрович. — Как говаривал незабвенный капитан Флинт, кадры решают все. Шучу.

— Кадррры! Под трррибунал! — радостно захлопал крыльями ворон.

— Помолчи, Гриша. Есть у меня на примете два кадра. Опытные товарищи, большие спецы в своем деле — штурман Лукич и мотористка Степановна. В общем, завтра я их вам представлю, господин Гераклов.

— Вы меня знаете?! — совсем растаял политик.

— Ну, кто ж не знает господина Гераклова! — Губы кока расплылись в улыбке, хотя единственный глаз глянул весьма неприязненно. — Хороший корабль, — продолжал Серебряков. — Если не секрет, куда вы плыть намылились? Уж не на остров ли Борнео?

— Не на Борнео, но тоже на остров, — ответил Гераклов. Он уже хотел было выложить полюбившемуся ему старому морскому волку всю правду о целях экспедиции, но замолк, вспомнив предупреждения Cерапионыча и Чаликовой — не болтать лишнего.

— Жаль, — сказал кок. — Куда я только не плавал — и на Гаити, и на Таити, и на Огненную Землю — только на Борнео не был. Ну ладно, до завтра. — Протянув Гераклову руку, Иван Петрович с трудом поднялся и, ловко перебирая костылем, двинулся прочь с пристани.

A Константин Филиппович, задумчиво глядя ему вослед, размышлял: «Да, побольше бы таких людей, и жизнь стала бы совсем иной. C этим славным моряком я готов не только плыть на Борнео, но даже баллотироваться в парламент. Мы бы с ним такую фракцию сколотили!.. A когда я стану президентом, то обязательно назначу его морским министром. Плевать, что морей у нас нет, если не считать Кислого. Наша Кислоярка впадает в реку, которая впадает в другую реку, которая впадает в славную и могучую Лену. Так что мы еще помочим лапти в море Лаптевых!».

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ЗАПАХ СОКРОВИЩ

 

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ — ПОНЕДЕЛЬНИК

И вот наступил долгожданный день отплытия — внешне ничем не примечательный июльский понедельник. Дабы не привлекать лишнего внимания, было решено отчалиться рано утром, и Грымзин попросил экипаж и пассажиров прибыть на яхту уже в воскресенье вечером. По причине недоукомплектовки экипажа и малоисследованности маршрута исполняющий обязанности капитана «Инессы» адмирал Рябинин принял решение плыть только в светлое время суток, а на ночь становиться на якорь. При таком режиме путешествие до острова должно было занять три, самое большее четыре дня.

Ровно в шесть утра «Инесса», разбудив спящих на пристани бомжей, дала длинный гудок и грациозно отчалила. Адмирал стоял на капитанском мостике и отдавал приказы. Молчаливый штурман Лукич, представительный мужчина средних лет с огромной бородой, правил штурвалом. В машинном отделении колдовала над моторами и прочим техническим оборудованием мотористка Степановна — дородная дама с аляповато наложенной косметикой. Егор помогал адмиралу и штурману поднимать паруса, а когда яхта уверенно вырулила на середину Кислоярки, отправился на камбуз подсоблять коку Серебрякову в подготовке обеда. Радист Андрюша Отрадин, интеллигентного вида молодой человек, в радиорубке испытывал судовую рацию. Настроившись на волну государственного Кислоярского радио, он слушал утренние новости:

«На предвыборной встрече с работниками хот-догного цеха Президент Яйцын и его новый старший помощник майор Селезень изложили десять планов наведения порядка в Республике в случае повторного избрания Кирилла Аркадьевича на пост главы государства. Ряд общественных организаций выступил с инициативой присвоить одной из улиц Кислоярска имя злодейски убитого частного детектива Василия Дубова. Продолжаются поиски сбежавшего из тюрьмы государственного преступника Разбойникова. По сообщению нашего корреспондента из Белоярской Республики, Президент этого государства Лука Дудищев намеревается ввести в парламент почетным членом свой любимый трактор Т-40».

* * *

В это же время банкир Грымзин, политик Гераклов и доктор Владлен Серапионыч, собравшись в каюте Грымзина, отмечали успешное начало плавания.

Выпив две рюмки пепси-колы, банкир разоткровенничался:

— Знаете, господа, я ведь немало удивлен, что «Инесса» вообще оказалась способной двигаться.

— И даже не под Ильичем, — довершил фразу Серапионыч. Он, в отличие от Грымзина, пил не пепси-колу, а чай. Правда, время от времени доктор подливал туда своей любимой жидкости из заветной скляночки, что настраивало его на некоторую скабрезность.

Гераклов, который до отплытия успел сбегать в киоск, вслух изучал свежую прессу:

— Все-таки, господа, отчалить без дружеского напутствия нам не удалось. Вот чего пишут «Блудни»: «Говорят, что сегодня отплывает яхта банкира Грымзина „Инесса Арманд“. Куда и зачем — не так уж важно. Ясно, что господин Грымзин просто скрывается от сбежавшего из тюрьмы Александра Петровича Разбойникова. У известного буржуя есть веские основания считать, что сей наследник Робин Гуда может учинить с ним то же, что и с генералом Курским. Ни для кого не секрет, что Разбойников и его соратники просто жаждут схватить Грымзина, осквернить его словом и делом, а затем, расчленив труп, отправить его частями по почте Президенту Яйцыну и другим влиятельным людям, кого материально (и отнюдь не бескорыстно) поддерживает банк „ГРЫМЗЕКС“. Ничего удивительного, что на яхте плывет и политик Гераклов — у него тоже имеются все основания опасаться мести Разбойникова, которого он лично арестовывал после очередного успешно проваленного путча. Ясно, что если Гераклов попадет в лапы Разбойникова, то простым сажанием на кол дело не обойдется». Угадайте, кто автор?

— Ибикусов! — хором воскликнули Грымзин и Серапионыч.

— И вы еще собирались его брать в плавание! — добавил банкир. Доктор, отпив из чашки, заметил:

— Ну что ж, каждый реализует свои подсознательные фантазии по-своему. Надо радоваться, что репортерский талант господина Ибикусова позволяет ему проявлять некрофилический садо-мазохизм на страницах прессы, а не в реальной жизни.

Гераклов развернул «Панораму»:

— A вот это уже более существенно для нас: «В районах, прилегающих к среднему течению Кислоярки, активизировалась бандитская деятельность дудкинских сепаратистов. Бывший председатель колхоза имени Чапаева Захар Дудкин, объявивший себя самозваным „президентом“ так называемой Чапаевской Республики, нагло заявил, что ради достижения независимости не остановится ни перед чем. Хотя майор Селезень и обещал сразу же после выборов лично побывать в мятежном районе и навести там порядок, но, похоже, справиться с сепаратистами будет нелегко даже и ему. Инесса Харламушкина.» — Гераклов сложил газету. — Да, ну и вляпались мы, однако. Ведь про «фактор Дудкина» никто и не подумал…

— Ничего страшного, нас-то они не тронут, — беззаботно откликнулся Грымзин.

— Почему вы так считаете? — глянул на него доктор. — Говорят, что дудкинцы весьма охочи до чужого добра.

Грымзин, выпивший третью рюмку пепси-колы, сделался откровенен, кажется, явно больше, чем положено банкиру:

— Дудкин через мой банк отмывает награбленное, так что, господа, мы можем себя чувствовать в полной безопасности.

Гераклов открыл было рот, чтобы высказать банкиру все, что думает о его темных делишках с мятежным председателем колхоза, но удержался. Он подлил себе «Сангрии» и развернул очередную газету.

* * *

Радист Андрей Владиславович Отрадин отключил рацию и вышел из радиорубки. Едва он скрылся в конце коридора, как из запертой кладовки, где хранился старый такелаж, высунулась какая-то мрачная личность. Убедившись, что путь свободен, личность проскользнула в рубку.

A Отрадин тем временем уже спускался в машинное отделение, где правила бал мотористка Степановна. Завидев радиста, Степановна просветлела лицом и быстро вытерла пахнувшие машинным маслом руки о край фартука.

— Андрюша, это вы! — обрадованно воскликнула мотористка и страстно чмокнула радиста в щечку.

— Ах, Степановна, вы так добры ко мне, — смутился Андрюша. — Когда я вижу вас, когда слышу ваш голос, то мне вспоминаются незабвенные строки сонета Шекспира. Знаете, дорогая Степановна, в переводе замечательного кислоярского поэта господина Покровского он звучит гораздо современнее, чем в оригинале.

— O, пожалуйста, почитайте! — воскликнула Степановна, все так же страстно глядя на Отрадина. Тот вынул из кармана книжку «Сонеты Вильяма Шекспира» Кислоярского издательства «Светоч» и вдохновенно зачитал:

— Постыло мне, подохнуть бы скорей, Чтобы не видеть, что кругом творится, Как, не стесняясь, изо всех дверей Ползет разврат, чтоб СПИДом воплотиться…

Степановна слушала, влюбленно глядя на Андрюшу, а тот вдохновенно продолжал:

— Безвкусицы мне больно слышать клич, Опошлено давно святое чувство, На сцене и в газетах — жуткий кич, Порнухою подменено искусство… Коррупция, бесправие, развал, Куда ни глянь — сплошное разгильдяйство, Разрушено народное хозяйство, И мафия повсюду правит бал…

Вдруг радист крепко закашлялся, и Степановна протянула ему стакан воды.

— Благодарю вас. — Отрадин медленными глотками выпил воду, а стакан рассеянно сунул в карман. Мотористка, зачарованная бессмертными строками великого Шекспира, этого даже не заметила.

— Да-да, — сладострастно шептала она, — вот до чего довели страну новые власти. Разве при нас… то есть раньше разве была порнуха? И СПИДа тоже не было. Зато законность соблюдалась. Постойте, Андрюша, куда вы?

— Сыграл бы в ящик, смерть вкусив, как сладость — Да не хочу врагу доставить радость,

— скороговоркой прочитал радист последние две строчки сонета. — Извините, Степановна, работа есть работа. Но завтра я к вам обязательно загляну. Или вы ко мне в радиорубку. — C этими словами Отрадин поспешно покинул машинное отделение.

* * *

На камбузе работа шла вовсю. Кок Петрович, опершись на костыль, колдовал над плитой, размешивая огромной поварешкой какое-то варево в котле, из которого несся не очень аппетитный запах. То и дело он зачерпывал из котла и пробовал свою стряпню, не забывая угостить и Гришу, который привычно сидел у него на плече. Время от времени кок подсыпал в котел то соль, то перец, отчего варево становилось все более острым, не делаясь при этом более аппетитным. Но Петрович не унывал — он явно ощущал себя художником, трудящимся над художественной отделкой очередного шедевра.

— Крррасота! — кричал Гриша после очередной дегустации. — Здорррово, Петрррович!

Егор сидел за столом и старательно чистил картошку, наблюдая за священнодействиями Петровича.

— Иван Петрович, по-моему, у вас что-то горит, — заметил Егор.

— Да-да, спасибо, что напомнил. — Серебряков уменьшил огонь под сковородкой, в которой жарилось что-то уж и вовсе непонятное. — Ничего, сегодня мы угостим наших буржуев настоящим флотским обедом.

— Буррржуи! — подхватил Гриша. — Да здррравствует пррролетарррская Ррреволюция!

Егору показалось странным слышать такие речи от бравого кока, а уж тем более от его ворона, однако толком поразмыслить на эту тему он не успел: в камбуз ввалился политик Гераклов.

— Ну, работа кипит вовсю! — радостно констатировал он, обозрев творящееся на кухне. — И вообще, поглядели бы вы, как слаженно трудится наш дружный коллектив. И капитан, и штурман, и мотористка… Один я слоняюсь без дела.

— Такая у вас, у политиков, работа, — пробурчал Петрович. — Можете капусту порезать, хоть какую пользу принесете.

— А и правда. — Господин Гераклов подошел к столу и принялся огромным ножом шинковать уже наполовину разрезанный качан. — Ничего, друзья мои, думаю, что и я смогу принести пользу общему делу. Вот приплывем на остров… — Константин Филиппович мечтательно вздохнул и отправил к себе в рот прохладную кочерыжку.

— Остррров сокррровищ! Пиастррры! — радостно закаркал Гриша. Егор бросил быстролетный взор на Петровича — тот показался наблюдательному юнге несколько смущенным, будто Гриша по простоте душевной сказал нечто такое, чего ему, по мнению хозяина, говорить никак не следовало.

— Какой еще остров? — поспешно, будто желая загладить Гришины слова, переспросил Серебряков. — Что-то я не помню здесь поблизости никаких островов.

— Здесь нету, а на Кислом море есть, — объяснил Гераклов. Егор многозначительно кашлянул. — Ну ладно, не буду вас отвлекать глупыми разговорами, — вдруг засобирался политик. — Пойду бездельничать дальше.

Но в коридоре его догнал Егор:

— Константин Филиппович, зачем вы при Александре Петровиче заговорили про остров? — вполголоса сказал он. — Вас же сколько раз предупреждали, чтобы никому не слова!

— Петровичу я доверяю, — беспечно ответил Гераклов.

— Но ведь вы чуть не проболтались! А что вы знаете об этом Петровиче?

— Мне достаточно взглянуть на хорошего человека, чтобы понять, кто он такой! — заявил политик. — Но вообще ты, конечно, прав — лишнего говорить не стоит. — Гераклов вздохнул. — Особенно в политике. Если бы я следовал этому правилу, то уже, наверное, давно был бы министром.

— Ничего, может, еще и станете, — утешил Егор.

— Вторая заповедь политика — никогда не говори «никогда», — усмехнулся Гераклов. — А если откровенно, то я чувствую, что здесь что-то не так.

— И что именно?

— Не знаю. Но чувствую какой-то подвох. Чисто интуитивно…

— А я чувствую, что у Петровича опять что-то подгорело, — перебил Егор, принюхавшись к запаху, доносившемуся через неплотно прикрытую дверь камбуза. — Ну ладно, я побежал, а то не видать нам обеда, как своих ушей.

Егор поспешил на кухню, а Гераклов отправился дальше: он хотел исследовать всю яхту, включая разные закоулочки, коих на «Инессе» было немало.

* * *

За обедом экипаж «Инессы» смог по достоинству оценить кулинарные изыски корабельного кока. Первым свое восхищение высказал банкир Грымзин:

— По-моему, Константин Филиппович, ваш протеже Петрович решил испытать на прочность наши пищеварительные органы.

— Да, возможен понос, — более прямо выразил ту же мысль Серапионыч. — Нужно для профилактики принять нейтрализатор. Не желаете?

Доктор полез во внутренний карман и накапал в борщ малую толику из своей легендарной скляночки. Однако остальные отказались последовать его примеру, предпочитая понос.

— Просто мы не знаем, что такое настоящая моряцкая пища, — возразил Гераклов. — Правда, Евтихий Федорович?

— У нас на Тихоокеанском флоте готовят несколько иначе, — уклончиво ответил адмирал Рябинин. — Но и это неплохо. Дело вкуса, знаете.

— И привычки, — добавил Гераклов.

* * *

После обеда Гераклов залучил Серапионыча к себе в каюту и, прежде чем начать разговор, поплотнее прикрыл дверь.

Доктор, хорошо знавший привычки своего приятеля, обреченно вздохнул и приготовился слушать, уже приблизительно догадываясь, о чем пойдет речь. И не ошибся.

— Владлен Серапионыч, вы не замечаете на яхте чего-то странного, неестественного? — вопросил Гераклов страшным шепотом.

— Да нет, — пожал плечами доктор. — А что, вы что-то замечаете?

Гераклов немного помолчал, как бы собираясь с мыслями, потом заговорил:

— Знаете, здесь я могу откровенно поговорить только с двоими — с вами и с Егором. Так вот, когда я стал высказывать Егору свои опасения, то оказалось, что сформулировать-то их я и не могу!

— Значит, для опасений нет причины, — успокаивающе улыбнулся доктор. — Знаете, голубчик Константин Филиппович, по-моему, вы просто слегка переутомились. Расслабьтесь, дышите свежим воздухом, наслаждайтесь природой и бросьте ваши глупости! Это я вам прописываю как врач.

— Как патологоанатом? — не удержался Гераклов от ехидной шуточки.

— Если хотите, то и как паталогоанатом, — ничуть не обиделся доктор.

— Ах, если бы я мог последовать вашему рецепту! — воскликнул политик. — Знаете, ощущение совсем дурацкое. Будто вышел из дома и чувствуешь, что забыл что-то важное. Вроде все на месте — и ключи, и кошелек, и портфель, а чего-то не хватает.

— Ну и как?

— В конце концов вспоминаешь, но уже так далеко от дома, что возвращаться нет смысла.

— Так, может, вы просто что-то забыли взять в дорогу? — предположил доктор. — Ну там мыло, или зубную щетку…

— Вы все шутите, — покачал головой Гераклов, — а дело может оказаться куда серьезней.

— Нет-нет, я просто искренне хочу вам помочь. Вы считаете, что на яхте что-то не так. А по-моему, наоборот — все идет замечательно. Если, конечно, не считать борща по-флотски в интерпретации вашего друга Петровича.

— Вот-вот! — радостно подхватил Гераклов. — Вы сказали то, что у меня вертелось на языке: все идет слишком уж гладко, без сбоев и накладок. И вот это как раз вызывает опасения.

— Ну, Константин Филиппович, на вас не угодишь, — хмыкнул Серапионыч.

— Нет-нет, когда все слишком хорошо — это не к добру! — в азарте воскликнул Гераклов. — Попомните мои слова — настоящие неприятности еще впереди.

— Ну, когда они явятся, тогда и будем думать, — беспечно ответил доктор.

— А я все-таки разберусь, в чем тут подвох! — громогласно заявил Гераклов.

— Ну, бог вам в помощь, — улыбнулся Серапионыч.

* * *

Когда наступил вечер (то есть вечер по июльским понятиям — было еще совсем светло), «Инесса» бросила якорь вблизи поросшего густым лесом берега. Пассажиры и экипаж, за исключением Андрюши Отрадина, копавшегося у себя в радиорубке, вышли на палубу полюбоваться, как солнце, цепляясь за верхушки дремучих старых елей, удаляется на ночной покой.

— Неповторимая картина! — мечтательно говорил адмирал Рябинин банкиру Грымзину и доктору Cерапионычу. — Сколько плаваю, но ничего лучше заката над морем не видал! Эх, будь я художником…

— Да, — вздохнул Серапионыч. — Как раз окна нашего морга выходят на запад, и когда вечерние лучи озаряют лики покойников — это просто неизъяснимо. Эх, будь я поэтом…

— A как блестят и переливаются на солнышке золотые монеты у меня в банке! — воскликнул Грымзин. — Нет, чтобы это передать, нужно быть и художником, и поэтом, и композитором…

Прислушивавшийся к их содержательной беседе штурман Лукич тоже открыл рот, чтобы что-то сказать по этому поводу, но передумал.

А когда солнце исчезло из виду, Гераклов с Егором зашли в радиорубку, где Oтрадин настраивал приемное устройство. Из динамика звучал голос постоянного ведущего коммерческой станции «Икс-игрек-зет плюс» Яши Кулькова:

— Ваши приемники стоят на волне нашей радиостанции. У нас тоже, ха-ха-ха, стоит. Слушайте сюда, и я научу вас любить, и вы будете делать это регулярно. A пока предлагаю вечерние новости. Ночные вы вряд ли станете слушать, так как будете заняты теми вещами, которым я вас научу. Ну, о беременности Пугачевой я вам рассказывать не буду — вы и так все знаете. A вот новость более к нам близкая. Сегодня многие кислоярцы с удивлением обнаружили, вернее сказать, не обнаружили на городском причале яхты «Инесса». По имеющимся сведениям, она отплыла вниз по Кислоярке. Есть основания полагать, что владелец судна банкир Грымзин и его компаньон политик Гераклов под видом обычного круиза везут оружие и боеприпасы дудкинским сепаратистам. В дальнейшем мы будем информировать вас, уважаемые слушатели, о ходе экспедиции. A сейчас послушаем классную песенку Лады Корольковой о фаллоимитаторах — «Пластмассовый рай». Ну, поехали…

Поморщившись, Отрадин выключил приемник.

— Что это значит? — воскликнул Гераклов. — Откуда им известно?..

— A вы что, и вправду везете оружие? — удивился Oтрадин.

— Какое еще оружие! Но остальное-то все правда. И как они там еще сказали — будем информировать?

— Между прочим, сегодня, пока меня не было, кто-то трогал рацию, — вспомнил Андрюша. — Она стояла на приеме, а когда я вернулся — на передаче.

— Что-что?! — В глазах Гераклова появился охотничий блеск, загоравшийся всякий раз, когда в воздухе начинало пахнуть тайнами и приключениями. — Как вы полагаете, кто бы это мог быть?

— Ясно, что не Степановна, — тут же сказал радист. — Я как раз был у нее в машинном отделении. Это такая женщина…

— И не Петрович… то есть наш повар, — подумав, сказал Егор. — Мы с ним все время были на кухне.

— Кто же тогда? — вслух размышлял Гераклов. — Адмирал? Или штурман? Или доктор? Но зачем, зачем? — Политик резко встал со стула. — Решено — ночью я устрою здесь засаду!

* * *

Наступила тихая летняя ночь. «Инесса» стояла посреди Кислоярки, слегка покачивая бедрами на легких волнах. Но не все ее обитатели спали — в дальнем углу радиорубки засел, ожидая тайного врага, бравый политик Константин Филиппович Гераклов.

— Ну, голубчик, все, теперь ты от меня не уйдешь! — бормотал Гераклов. — Выведу тебя, злодея, на чистую воду!

Однако минуты шли за минутами, часы за часами, но никто не появлялся. И как ни боролся политик со сном, но природа взяла свое, и в конце концов он задремал.

И приснилась Константину Филипповичу история, произошедшая не так давно в бывшем Доме политпросвещения, где он вынужден был подрабатывать сторожем.

 

COH ГЕРАКЛОВА

В ночь на пятое марта, когда луна скрылась в мрачных тучах, Гераклов заступил на пост по охране вверенного ему здания. Он устроился за небольшой конторкой в просторном холле первого этажа. Ближе к полуночи Константин Филиппович проголодался и разложил перед собой газету «Блудни», а на ней бутерброды и термос. И едва он поднес ко рту бутерброд с селедкой, как в ночной тишине разнеслись звуки боя часов на башне собора св. Кришны. И когда раздался последний, двенадцатый удар, Гераклов сомкнул челюсть на селедочном хвосте. В этот момент на стол вспрыгнуло некое лохматое существо, схватило второй бутерброд с килькой и с радостным писком растворилось в темном углу. Сначала политик подумал, что это была просто крыса. Но тут он вспомнил, что его товарищи по политическому плюрализму рассказывали, будто по ночам в этом здании, ранее служившем оплотом старой идеологии в Кислоярском районе, нередко происходят разные невероятные вещи.

От таких размышлений в душу политика начали закрадываться некоторые сомнения, и в этот миг его взгляд упал на стоявший неподалеку телевизор. Прямо на глазах Гераклова он вытягивался, обретая очертания гроба. «Ох, как все это не к добру!», подумал Константин Филиппович. A к тому времени на тумбочке вместо телевизора уже стоял увитый лентами, обитый багетом роскошный красный гроб. Со зловещим скрипом его крышка открылась, и профессиональный демократ увидел в нем даму с распущенными светлыми волосами, неестественной улыбкой и в прозрачном саване, напоминающем пеньюар, с которым контрастировал красный депутатский значок. Дама поднялась в гробу и, приняв некую непристойную позу, гнусно рассмеялась. Тут Гераклов со смешанным чувством ужаса и любопытства увидел, что на даме не было никакой одежды, кроме вышеупомянутого пеньюара с ценником известного как в Кислоярске, так и за его пределами секс-шопа «SLIKTI». Вдруг гроб со звуком, напоминающим урчание в животе, поднялся в воздух и сделал несколько кругов вокруг люстры. И тут, вспомнив совет одного знакомого политолога, Гераклов быстро нарисовал фломастером жирную линию вокруг своей конторки. Сделав петлю Нестерова, гроб врезался в невидимую стену почти перед самым носом Константина Филипповича. После такой неудачной атаки дама отлетела в сторону и лихо приземлилась прямо на постамент, где раньше стоял бюст A.М. Коллонтай. Там она пронзительным голосом стала выкликать дьявольские заклинания, из которых Гераклов разобрал только «Вставайте, проклятьем заклейменные!» и, к своему ужасу, увидел, что из темных углов холла к ней начали стекаться всяческие бесы и вурдалаки. Многие из них были вооружены кумачовыми транспарантами, винтовками и бутылками с водкой. Возглавляющий эту армию элегантный бес с вьющимися седыми волосами, протирая уголком красного знамени очки, приятным низким голосом обратился к гроболетчице:

— Ну что, Татьяна Аркадьевна, опять не можете справиться с каким-то прислужником капитала?

Дама вновь начала выкрикивать нечто неразборчивое, после чего заученным жестом порвала на груди саван, он же пеньюар, и вся кодла бросилась на приступ конторки. В это время Гераклов мучительно вспоминал слова молитвы «Харе Рама, Отче наш» и, видимо, что-то вспомнил, так как шайка упырей вновь, кипя возмущенным разумом, отступила на исходные позиции. И тут седой бес опять обратился к пилотке гроба:

— A не пустить ли нам в ход тяжелую артиллерию, товарищ? — При этом он громогласно высморкался в подол ее савана.

Дама в гробу окончательно порвала на себе саван, затопала ногами, плюнула на рога элегантному бесу и нечеловеческим голосом закричала:

— Введите Петровича!!!

И тут все стихло, и в тишине раздался вой милицейской сирены. Тяжелые шаги сотрясли все здание. От сильного удара сорвались с петель двери, и в холл вошел огромный монстр в скромном сером костюме и с портфелем.

— Ничего не вижу! — загромыхал он страшным голосом. — Подымите мне веки!

К нему тут же подскочили несколько мелких услужливых бесов и бестолково стали тыкать древками знамен ему в глаза.

— Отойдите, товарищи, я сам, — попросил монстр, и со звуком сливаемой в унитазе воды раскрылись его пылающие революционным огнем глаза. Устремив испачканный чернилами палец в Гераклова, монстр с радостью садиста объявил: — Вот он, прислужник кислоярских капиталистов! Сейчас мы его повесим на одном суку с…

Фраза повисла в воздухе, так как в этот момент на шпиле собора св. Кришны закукарекал петушок, и нечисть бросилась врассыпную, роняя на ходу знамена и ржавые трехлинейки. Гроб закружился по фойе, на ходу обратно превращаясь в телевизор. Со стуком опустившись на свое место и, видимо, самопроизвольно включившись, он произнес голосом диктора Останкинского телевидения:

— С добрым утром, товарищи!..

* * *

И в этот момент Гераклов очнулся от резких звуков — кто-то в темноте пытался работать с рацией. Приняв позу пантеры перед прыжком на добычу, Гераклов затаился в углу…

* * *

В эту дивную ночь не спали еще как минимум двое. Радист Отрадин и мотористка Степановна, уютно устроившись на капитанском мостике, любовались луной и звездами. Пьянила и симфония звуков, доносившихся с обоих берегов Кислоярки. В мелодичное кваканье лягушек искусно вплетались завывания волков с одного берега и медвежий рев с другого. Изредка подпускал трели и незримый оку соловей.

— Ах, я просто балдею! — нежно прошептала Степановна. — Андрюша, поцелуйте меня!

— Любимая! — страстно отвечал радист, и уста сладкой парочки слились в нежном лобзании. — Нет, дорогая Степановна, в такую ночь без поэзии никак нельзя! — Отрадин вскочил на ноги и, едва не свалившись с мостика, продекламировал:

— Отзвук голосов плывет По забывшейся реке. Запах трав, как мысли вслух, Носится невдалеке. Безутешный соловей Заливается в бреду. Смертной мукою и я Постепенно изойду.

— Ах! — простонала Степановна. — Это тоже Шекспир в переводе Покровского?

— Да нет, Шелли в переводе Пастернака, — ответил Oтрадин. — Слышите, что там за шум?

— Где? — очнулась от страстной неги Степановна.

— Кажется, в радиорубке, — прислушавшись, определил Андрюша. — Бежим скорее!

* * *

После долгих попыток злоумышленник наконец-то настроился на нужную волну:

— Алло, вы меня слышите? Это с яхты «Инесса». Да нет, громче не могу, а то меня застукают. Принимайте сообщение. Один день пути прошел успешно. Завтра после полудня яхта войдет в зону, охваченную боевыми действиями. На корабле все в порядке, если не считать грязного греховного романа между радистом и мотористкой. Сейчас, когда я передаю это сообщение, они предаются гнусному разврату на верхней палубе. Господин Грымзин на яхте кажется вовсе не таким пауком, как у себя в банке — он ходит по кораблю и потирает липкие руки в ожидании встречи со своим сладеньким дружком сепаратистом Захаром Дудкиным. Господин Гераклов целыми днями бегает по палубе и раскрывает всякие заговоры и страшные тайны, не стоящие и пяти сантимов. A сейчас, умаявшись за день, сей прославленный политик сладко спит в своей каюте и видит сладострастные сны, как он сажает на кол Разбойникова.

— Ошибаешься, мерзавец, я здесь! — не выдержал Гераклов и набросился на незнакомца. В темноте завязалась смертельная схватка, но когда на шум прибежала влюбленная парочка с капитанского мостика, злоумышленника уже и след простыл. Отрадин включил лампу и увидел сидевшего на полу Гераклова.

— Что случилось, Константин Филиппович? — забеспокоилась Степановна.

— Он ушел, — торжественно сообщил политик. — Но завтра мы его обязательно узнаем — ведь я ему такой фингал под глазом поставил!..

 

ДЕНЬ ВТОРОЙ — ВТОРНИК

Утром, едва адмирал скомандовал «Отдать концы!» и яхта поплыла дальше, Гераклов совершил обход судна: он побывал и на капитанском мостике, и у штурвала, даже спустился в камбуз к Ивану Петровичу Серебрякову, но увы — ни у одного из бывших на борту он не обнаружил не то что синяка под глазом, но даже каких бы то ни было признаков ночной борьбы.

Однако эта загадка вскоре разрешилась как бы сама собой. Когда Гераклов в кают-компании живописал в лицах события минувшей ночи Грымзину и Cерапионычу, в помещение уверенно вошел совершенно посторонний человек с огромным «фонарем» под глазом.

— Добрый денек, господа! — развязно поздоровался он. — A вот и я, прошу любить и жаловать.

— Что это значит?! — гневно вскочил из кресла банкир Грымзин. — Как вы сюда попали, господин Ибикусов?

Репортер Ибикусов (а это был, разумеется, именно он) уселся в кресло Грымзина и нахально положил ноги на стол:

— Я спрятался в куче угля. Долг журналиста — всегда находиться в куче событий!

Грымзин дернул за спинку кресла и вывалил Ибикусова на ковер:

— Насколько мне известно, вы из всех куч предпочитаете кучу, извините, не скажу чего! Но все и так знают — дерьма.

— Господа, погодите браниться, — встрял доктор Серапионыч. — Мы должны решить, что делать дальше.

— Как это что? — удивился Грымзин. — Высадить на берег к чертовой матери! Не топить же его в речке, как вы полагаете?

— Я решительно против! — заявил Гераклов. — Как я понимаю, мы уже вступили в зону боевых действий. Каким бы ни был господин Ибикусов, но он всегда выступал против сепаратиста Дудкина. Вы представляете, что с ним будет, если он попадет в лапы этих бандитов?

— Ну ладно, черт с вами, — великодушно сменил гнев на милость банкир. — Оставайтесь. Можете и дальше обитать в углехранилище. Но упаси вас бог, или черт, или кому вы там служите, подходить даже близко к радиорубке!.. Я не угрожаю, но предупреждаю.

Довольный, что так легко отделался, репортер покинул кают-компанию. Доктор Серапионыч привычно подлил себе чаю с добавкой из склянки. A Грымзин, делая вид, что наливает Гераклову в бокал «Сангрию», тихо спросил:

— Признайтесь, Константин Филиппович, ведь это вы провели Ибикусова на яхту?

— Ну что вы! — бурно возмутился политик. — Разве я посмел бы пойти против вашей воли?!

В этот момент яхту сильно качнуло, и она остановилась. Гераклов со всех ног бросился на палубу. Там штурман Лукич уже спускал на воду шлюпку.

— Что случилось? — тревожно спросил Гераклов у адмирала. Тот только махнул бородкой в сторону левого берега. Политик надел очки и увидел, что на берегу какая-то женщина машет белым боа.

— Я поплыву! — заявил Гераклов. — Вам не стоит рисковать — в этих краях возможны боевые действия.

— Какие боевые действия? — заинтересовался вездесущий Ибикусов, тоже появившийся на палубе.

— Федеральных Кислоярских властей с сепаратистами Дудкина, — пояснил Гераклов.

— O! — не то обрадовался, не то опечалился репортер. — Я знаю этих мерзавцев. Они давно мечтают меня зарезать и сделать шашлык. Я хочу с вами!

Гераклов и Ибикусов спустились в лодку и погребли к берегу. Женщина радостно махала боа и даже бежала по воде в их сторону, подхватив подол темного вечернего платья.

— Надеюсь, господин Ибикусов, вы не в обиде, что я вас давеча в радиорубке несколько помял? — спросил Гераклов.

— Да ну что вы, — беззаботно ответил репортер. — Спасибо, что вы меня провели-таки на яхту. A синяк — сущий пустяк по сравнению с тем, что нас ждет, если попадемся в лапы дудкинцев.

— Я не мог иначе, — сказал политик. — Ко мне поступил сигнал, и я должен был принимать меры.

Вскоре шлюпка достигла берега, где благополучно приняла на борт пострадавшую — симпатичную молодую девушку.

— В чем дело? Что случилось? Как вы тут оказались? — засыпали ее вопросами Ибикусов и Гераклов.

— Мы с друзьями плыли на лодках по Кислоярке, — слабым голосом ответила девушка. — Расположились на привал… И тут на нас напали какие-то головорезы…

— Дудкинские боевики! — догадался репортер. — И что же, что же? Они над вами надругались, расчленили ваши трупы и отдали внутренности на съедение своим цепным собакам?

— Они всех куда-то увели… Что с ними — не знаю. Я одна убежала…

— Наше государство не даст в обиду своих сограждан, сколь бы антинародная клика не стояла у власти! — высокопарно заявил Гераклов, энергично гребя в сторону «Инессы». — Я сегодня же дам радиограмму в Кислоярск, чтобы на их спасение выслали вооруженную экспедицию!

Когда шлюпка причалила к яхте, на палубе уже стояли почти все ее обитатели. Первым на правах хозяина галантно раскланялся банкир Грымзин:

— Проходите, мадемуазель, у нас здесь не обманывают!

— Ах, Егор, и ты тут! — тихо прошептала пострадавшая и медленно осела на пол. Егор едва успел подхватить ее.

— Обморок, организм истощен, — тут же выдал диагноз доктор Серапионыч. — Пойдемте, милочка, я вам окажу первую медицинскую помощь. Укольчик в мягкое место сделаем… И приготовьте что-нибудь покушать!

— Будет сделано! — Кок Серебряков, стуча деревяшкой, поплелся в камбуз.

— Жрррать! — прокаркал ворон Гриша у него на плече.

— Ну идемте, идемте, все будет хорошо, — ласково говорил доктор, уводя потерпевшую, которая шла, еле переставляя ножки в туфельках на высоких каблуках.

— Егор, ты знаешь эту вкладчи… девушку? — спросил Грымзин.

— Ну да, — уверенно ответил Егор. — Это же Вероника, племянница генерала Курского.

— Ну и дела!.. — пробормотал Гераклов. A Грымзин, вдруг побледнев, быстрыми шагами покинул палубу.

— Полный вперед! — скомандовал адмирал, и «Инесса», набирая ход, двинулась дальше — навстречу новым приключениям.

* * *

После обеда Гераклов заглянул в радиорубку узнать новости. Oтрадин, плотно прикрыв дверь, чуть ли не шепотом сообщил:

— Константин Филиппович, ночью опять пользовались радиопередатчиком.

— Не волнуйтесь, Андрей Владиславович, я заставил виновника признаться, — горделиво приосанившись, ответствовал Гераклов. — Им оказался ни кто иной как господин Ибикусов, тайно проникший на корабль.

Радист понизил голос еще больше:

— Про Ибикусова я в курсе, но здесь что-то другое. Передавали уже после вашей ночной битвы, под утро.

— Неужели он имел наглость вернуться сюда еще раз?! — возмутился политик.

— Не думаю, что это был Ибикусов, — покачал головой Андрюша. — Ибикусов передавал на диапазоне УКВ, точнее, FM, а тот второй — в миллиметровом диапазоне.

— A это еще что за фиговина? — удивился Гераклов.

— Не буду вас утомлять радиотехническими подробностями, но миллиметровым диапазоном пользовались советские спецслужбы для конфиденциальной связи. Чтобы принимать такие волны, нужна особой формы антенна — длинный провод с небольшими торчащими кусочками металла заостренной формы.

— Что-то вроде колючей проволоки?

— Да, наподобие того. Кстати, и колючая проволока вполне подходит.

— Ну и ну! — покачал головой Гераклов. — Неужели они пронюхали о наших планах и проникли на яхту?

— O каких планах? — пренебрежительно пожал плечами Oтрадин. — Ведь вы же говорили, что совершаете обычную прогулку по Кислоярке?

— Да-да, конечно, обычную прогулку, — спохватился Гераклов. — Давайте послушаем новости.

Действительно, звезда радиостанции «Икс-игрек-зет плюс» Яша Кульков приступил к обзору свежей прессы:

— Ширится компания по выборам главы нашей маленькой, но гордой Кислоярской Республики. Как сообщает газета «Кислоярские ведомости», Президент Кирилл Аркадьевич Яйцын посетил храм кришнаитов и лично откушал тарелку благотворительного вегетарианского супа. Президент пошутил, что готов взять Кришну на работу в свой предвыборный штаб. Кришна пошутил, что предложение принимает. Руководство Союза Кислоярских левых во главе с товарищем Зюпиловым посетило Кафедральный собор, после чего выступило с заявлением, что у них нет существенных разногласий с Православной Церковью и что марксизм имеет много общего с христианством. Поэтому в ходе планового обмена партбилетов удостоверение номер 000001 будет символически выдано Иисусу Христу, а номер 000002 — Александру Петровичу Разбойникову. Добавим от себя — тоже символически, так как этот сбежавший из тюрьмы путчист до сих пор, несмотря даже на личный контроль за розыском со стороны майора Селезня, нигде не обнаружен.

— Ничего, как только вернемся, я сам лично займусь его поимкой, — заявил Гераклов. A Кульков продолжал обзор прессы:

— «Панорама» информирует о продолжающемся загадочном круизе яхты «Инесса Арманд» вниз по Кислоярке. По сведениям сотрудницы этой газеты Инессы, но не Арманд, а Харламушкиной, владелец яхты банкир Грымзин, разбогатевший на народных страданиях, и так называемый политик Гераклов, причастный к аресту Александра Петровича Разбойникова, заранее скрываются от народного гнева, который их неизбежно застигнет в случае победы левых сил на предстоящих выборах. Кстати, о сексуальных меньшинствах. Когда сладенький Пенкин увидел противненького Моисеева, он воскликнул: «Сбылась моя голубая мечта!». Об этом и песенка «Крутится-вертится шар голубой» в исполнении Катерины Швабриной…

Oтрадин брезгливо щелкнул выключателем.

— A это уже не Ибикусов! — уверенно заявил Гераклов. — На подобный бред даже у него не хватило бы фантазии.

— A кто? — без особого интереса поинтересовался Oтрадин.

— Кто? Вы же сами сказали — спецслужбы. От того, что официально их прикрыли, они никуда не исчезли, просто приняли иные формы. Даю слово демократа, что или изловлю этих мерзавцев, или съем собственную шляпу без соли и горчицы! — с пафосом пообещал Гераклов.

* * *

В это же время Грымзин, доктор Серапионыч и адмирал Рябинин уютно расположились за столиком на верхней палубе и наблюдали за проплывающим по берегам пейзажем, который с каждой милей становился все дремучей и запущенней: непролазные чащи подступали почти вплотную к левому обрывистому берегу, а правый берег, более пологий, казался бесконечным из-за привольно разросшихся камышей. Изредка эти однообразные ландшафты прерывались заросшими бурьяном бывшими совхозными полями, где над заржавевшими останками тракторов и сенокосилок мрачно носились стервятники.

— Ну, доктор, как ваша пациентка? — как бы невзначай поинтересовался адмирал.

— Все в порядке, — беспечно махнул рукой доктор. — Хороший обед, простое человеческое участие — и никакого недомогания.

— Я заметил, что Вероника Николаевна все время крутится вокруг Егора, — вставил Грымзин. — Хорошо ли это?

— A, пустяки. Девка молодая, на свежатинку тянет, — с наигранным цинизмом хмыкнул Серапионыч. — Да и скажите, на какого черта ей такие старые хрычи, как мы с вами?

* * *

C полученными от радиста сведениями Гераклов отправился к себе в каюту. Он уже знал, что вторая ночь на яхте будет для него полна страшных и увлекательных приключений — ведь ловить агентов красных спецслужб куда интереснее, чем какого-то желтого репортеришку. A поскольку политик по своей натуре был скорее жаворонок, чем сова, то решил хорошенько выспаться, чтобы ночью свежим, как огурчик, выйти на тайную тропу.

* * *

Наблюдения Грымзина относительно Вероники и Егора во многом соответствовали действительности. Да и кто стал бы осуждать в страхе одиночества девушку, едва спасшуюся от лап сепаратистов и проведшую несколько дней на берегу дикой реки?

Около десяти вечера, когда корабль был уже давно поставлен на якорь, Вероника подошла к каюте Егора. Но повернуть ручку двери и войти внутрь ей не удалось, так как ее перехватил неведомо откуда взявшийся адмирал Рябинин.

— Что вы здесь делаете, сударыня? — строго, но учтиво поинтересовался адмирал. Вероника слегка замялась. — A, понятно, пытаетесь совратить самого юного участника нашей экспедиции, не так ли?

— Что вы, как вы можете?! — деланно возмутилась Курская.

— Да-да, не отпирайтесь! — загремел адмирал. — И я, как главнокомандующий яхтой, не позволю вам этого делать! Мы все помогаем Егору повысить свой культурный и общеобразовательный уровень — я обучаю его основам судовождения, господин Грымзин — бухгалтерскому учету, наш кок Петрович — кулинарным изыскам, господин Гераклов приобщает к ораторскому искусству, словом, мы делаем все, чтобы помочь ему стать настоящим мужчиной. A что делаете вы, уважаемая Вероника Николаевна?

— Ну, я тоже со своей стороны… — двусмысленно захихикала Вероника.

— Отставить! — гаркнул адмирал. — Вы — легкомысленная девица, у которой одни шуры-муры на уме. И если я еще раз увижу, как вы пытаетесь сбить парня с пути, то я не знаю, что с вами сделаю! Вопросы есть?

— Ах, но я так одинока! — вырвалось у Вероники. — И нет человека, который согрел бы меня. — Курская оценивающе оглядела адмирала. — A вы, Евтихий Федорович, мужчинка хоть куда. И если бы вы согласились утешить меня в эту ночь, то я готова больше не клеиться к Егору.

— Да? — только и смог сказать на это Евтихий Федорович. — Ну ладно, давайте посмотрим, на что вы способны. A заодно и на что я способен. Но учтите — я иду на этот шаг, противный моим моральным устоям, единственно ради нравственной чистоты Егора.

Рябинин галантно подал даме руку, Вероника Николаевна томно склонила головку ему на плечо, и они удалились в каюту адмирала.

Когда дверь за ними закрылась, из-за угла медленно выплыл репортер Ибикусов. Освещая себе путь фонарем под глазом, сей славный жрец второй древнейшей достал из кармана портативный магнитофончик и, скабрезно посмеиваясь, приставил микрофон к замочной скважине адмиральской каюты. Каждый выполнял свои профессиональные обязанности, как умел.

* * *

Ровно в половине двенадцатого зазвонил будильник. Господин Гераклов вскочил — ему тоже предстояло выполнение обязанностей. Но обязанностей не профессиональных, а добровольно взятых им на себя во имя служения высоким идеалам свободы и демократии.

Политик оделся и отправился на палубу. Там было довольно свежо, дул прохладный ветерок и немного моросило. И вдруг Гераклов явственно услышал, как кто-то поет песню «Взвейтесь кострами, синие ночи».

— Ага, вот они, — удовлетворенно пробормотал Константин Филиппович и двинулся в ту сторону, откуда, по его мнению, доносилась пионерская песня.

Пробираясь вдоль левого борта, Гераклов наткнулся на влюбленную парочку под зонтом — мотористку Степановну и радиста Андрюшу Oтрадина. Однако пение исходило явно не от них — радист читал своей подруге стихи некоего поэта, имя которого не помнил, но утверждал, что он лауреат Нобелевской премии:

— Грубый и бесстыжий Ванька Прижимает деву к древу: Латвию — Россия. От упорства Московита Задыхается девица: «Кунгс, не надо! Кунгс, не надо!»

Степановна томно вздыхала — стихи ее возбуждали.

— Извините, что тревожу ваше уединение, — сказал Гераклов. — Вы не знаете, кто тут распевает пионерские песни?

Влюбленные прислушались.

— Ума не приложу, — ответил Oтрадин.

— A что в этом такого крамольного? — пожала могучими плечами Степановна. — Вроде бы пионерские песни пока еще никто не запрещал.

— Да, конечно, — вынужден был согласиться Гераклов. Он поплотнее запахнул плащ и двинулся далее вдоль борта. A радист продолжил чтение:

— K Сталину он песнь возносит, Удовлетворяя похоть В устьях Даугавы и Венты…

Наконец, несмотря на ночную полумглу, Гераклов увидел источник пионерской песни: под парусами, натянутыми на длинный шест, который адмирал именовал «бом-брамсель-грот-шток-мачта», спиной к политику на ящике из-под тампекса сидела какая-то темная фигура. Гераклов приготовился было к решительному штурму, но вдруг поскользнулся на мокром полу и с грохотом упал на палубу. Исполнитель «Взвейтесь кострами» прекратил пение и обернулся к Гераклову. То был ни кто иной, как сам владелец яхты банкир Грымзин.

— Вам тоже не спится, Константин Филиппович? — задумчиво сказал банкир.

— Да, не спится, — ответил весьма удивленный Гераклов. — Но, дьявол побери, скажите мне, ради всего святого, почему вы тут сидите и поете такие, мягко говоря, непристойные песни?

— Все мы люди, — ответил Грымзин. — Знаете, ночь, эти паруса, напоминающие красное знамя… Вспомнилось пионерское детство, ночи у костра… Жаль, что здесь нельзя костерок разжечь и испечь картошки — техника безопасности не позволяет. A вы что, никогда не были пионером?

— Был, — пришлось сознаться Гераклову. — Но я давно порвал с этими пережитками темного прошлого!

Осторожно ступая по мокрой палубе, политик двинулся дальше. A банкир вновь затянул:

— Радостным шагом, с песней веселой Мы выступаем за комсомолом. Близится эра светлых годов, Клич пионера — «Всегда будь готов!»…

Чтоб не слушать столь ненавистную ему песню, Гераклов отправился в радиорубку. Однако в эту ночь ему не повезло: до самого утра там никто так и не появился.

A банкир Грымзин после распетия песни незаметно для себя задремал прямо на палубе, и моросящий дождик навеял ему сон.

 

СОН ГРЫМЗИНА

Грымзину снилась его супруга Лидия Владимировна. Она сидела в летнем кафе «Зимняя сказка» и с интересом наблюдала за молодым человеком, который вот уже минут десять с отрешенным взором пил кофе за ее столиком. Он был моложе Лидии лет на десять и у него тряслись руки. В юноше Грымзин с удивлением узнал радиста Oтрадина, и весь его вид говорил о том, что этот приличный молодой человек попал в серьезную переделку. И тут Грымзин увидел, что рука его супруги как бы естественно и плавно легла на руку молодого человека. Oтрадин вздрогнул и поднял глаза на Лидию.

— Вы чем-то обеспокоены? — мягко спросила она.

— Да, — глядя ей в глаза ответил Отрадин. — Я только что совершил убийство.

Грымзин отметил про себя, что его супруга не упала в обморок и, более того, не перестала успокаивающе улыбаться. Она просто молчала, как несгораемый шкаф. Не выдержав, молодой человек заговорил вновь:

— Я должен был убить его — этот мерзавец разорил многих, кто ему доверился. Это гнусный тип, и я не раскаиваюсь и не сожалею, просто я никогда никого не убивал. Никогда. Мне и сейчас не верится. Но я должен был это сделать. Одним кровопийцей стало меньше.

«Одним конкурентом стало меньше», — удовлетворенно подумал Грымзин.

A тем временем Лидия внимательно слушала нервный сумбурный монолог убийцы, ей становилось все более жаль его, хотелось обнять, приласкать и успокоить этого молодого борца за справедливость. Вынув под столом из туфельки ногу, она дотронулась ею до ноги молодого человека. Тонкий капрон под ее пальчиками скользнул по брюкам вглубь к низу живота.

— Пойдемте со мной, — предложила Лидия. Он, смешно наклонив голову, ответил:

— Хорошо.

Грымзин знал, что Лидия Владимировна снимает небольшую квартирку на Родниковой улице (дом 53/55, кв. 6), но закрывал глаза на ее шалости, если они не наносили ему материального ущерба. Но тут, во сне, он увидел все ее шалости воочию. Лидия быстро стянула с себя платье (700 долларов, — прикинул Грымзин), сняла туфли (400) и в одном белье (650) приступила к раздеванию гостя. Молодой человек нервничал, путался в собственной одежде (секонд хенд, оплата по весу), а потом, повалив хозяйку на кровать, не смог снять с нее трусики и порвал их (200 долларов убытка). Он набросился на нее, как изголодавшийся зверь, и Лидия сладострастно извивалась под ним, задирая к потолку мансарды свои красивые ноги (очень дорого) в прозрачных чулках (20). Но страсть, так бурно возникшая, столь же быстро угасла. Oтрадин лежал, будто пораженный током неисправного приемника, бессмысленно глядя в потолок. Лидия Владимировна, перетекая по нему, как теплая волна в кружевах тонкого белья (650 минус трусики) опускалась вниз, и наконец ее язык коснулся заветного места. Молодой человек вновь ожил и теперь, похоже, он уже был более спокоен, и его нервная дрожь исчезла. И они вновь предались любви. Но теперь уже неспеша и обстоятельно. Лидия отдавалась ему умело и страстно (25 долларов за час), их тела переплетались в разных позах на фоне пестрых стен мансарды. Но и этот порыв подошел к концу. Солнце опускалось за крыши Белоярского форштадта.

Любовники долго лежали в тишине, и Oтрадин рассказывал Лидии о том, как поднялся на площадку квартиры, где жил негодяй, как он судорожно сжимал пистолет (5 долларов на черном рынке) в кармане. И как негодяй сам открыл ему дверь. И как он выстрелил ему в лоб, а потом захлопнул дверь. Лидия привстала и поцеловала молодого человека — нет, не страстно, а скорее по-сестрински, по-дружески. Он, серьезно глядя на нее, сказал:

— Спасибо тебе.

Лидия вышла в ванную комнату, а когда вернулась, молодого человека уже не было. Он ушел.

— Ну какой же он убийца, — усмехнулась Лидия Владимировна, открывая парадную дверь своей квартиры. Улыбка застыла на ее губах. В прихожей лежал супруг с дыркой во лбу.

Грымзин с ужасом понял, что он и есть этот «мертвый негодяй».

* * *

От собственного беззвучного крика банкир проснулся. Дождик все еще продолжал моросить, но первые лучи утреннего солнышка уже заливали мокрую палубу.

 

ДЕНЬ ТРЕТИЙ — СРЕДА

Когда утром Вероника Николаевна Курская возвратилась к себе, ее ожидал не слишком приятный сюрприз: вся каюта была перевернута вверх дном, немногочисленные личные вещи разбросаны по полу, частично поломана мебель и местами даже вскрыт пол.

Прибывшая на место происшествия следственная бригада в составе политика Гераклова и доктора Cерапионыча осмотрела следы погрома и приступила к опросу потерпевшей.

— Значит, Вероника Николаевна, вы обнаружили все это только сейчас, — констатировал Гераклов. — A где же вы были ночью?

Вероника горько усмехнулась:

— Где ты гуляла, где была?.. Что ж, думаю, скрывать не стоит. Вы знаете, после того, что я пережила на берегу, мне было очень трудно заснуть. В голову лезут всякие мрачные мысли, а чуть задремлю — мерещится разная дрянь. Вот я и решила сходить в гости к Егору — ну там, поболтать о том о сем, развеяться… A тут меня перехватил адмирал и стал обвинять в распутстве и совращении малолетних. Ну скажите, разве я похожа на распутницу?

— Этот вопрос мы обсудим в другой раз, — деликатно ушел от ответа Гераклов. — Расскажите, что было после вашей встречи с адмиралом.

— Что было — то было, — сладостно вздохнула Вероника. — Чтобы доказать Евтихию Федоровичу, что я не испытываю нездорового влечения к мальчикам, пришлось прикинуться, будто мне больше нравятся мужчины старше среднего возраста. Надеюсь, подробности вы позволите опустить?

— Между прочим, это обстоятельство спасло вам жизнь, сударыня, — заметил доктор. — Просто страшно представить, что сталось бы с вами, если бы вы находились здесь во время налета.

— Да, это ужасно, — прошептала Вероника.

— И еще один вопрос, — продолжал Серапионыч. — Вернее, с него и следовало начинать. Пропало ли что-нибудь у вас из каюты?

Вероника на мгновение замялась:

— Н-нет, кажется, ничего.

— Ну хорошо, не будем вас больше терзать, — проникновенно сказал Гераклов. — Я со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы те, кто тут мутит воду, понесли заслуженное наказание.

* * *

Через несколько минут Гераклов, Серапионыч и Грымзин собрались на «Совет в Филях». Филями служила каюта Грымзина, отделанная по стенам звуконепроницаемыми гобеленами.

— Ну что ж, господа, какие у кого будут соображения? — обратился к спутникам банкир Грымзин после того как все трое поделились своими наблюдениями за прошедшие два дня. Слово попросил доктор:

— Боюсь, друзья мои, что мы с вами недооцениваем опасность создавшегося положения. Сегодня я видел разгромленную каюту мадемуазель Курской. Несколько недель назад вместе со следственной бригадой милиции я побывал сначала в доме Софьи Ивановны Лавантус в комнате ее покойного постояльца, а затем — в особняке генерала Курского. И, как сказал бы уважаемый инспектор Столбовой, почерк во всех трех случаях погрома идентичен.

Гераклов порывисто вскочил:

— То есть не хотите ли вы сказать, Владлен Серапионыч, что на яхту проникли те же красные бандиты, которые…

— Я ничего не хочу сказать, — тяжко вздохнул Серапионыч, — но факты, факты… Я тут попытался, следуя испытанной дедуктивной методе моего покойного друга Васи Дубова, так сказать, реконструировать события последнего месяца, после его гибели. — Доктор даже слегка прослезился. — И вот что у меня получилось. В Кислоярск прибывает некто Егор Кузьмич, бывший промышленник, отсидевший срок за крупные хищения. Он явно что-то скрывает и сам от кого-то скрывается и потому незаметно поселяется на скромной мансарде в доме Софьи Ивановны. Однако преследователи находят его и посылают «красную метку». Тогда он передает карту Егору и просит отвезти генералу Курскому, чтобы тот сохранил ее для Разбойникова. Затем постоялец умирает, а те, от кого он безуспешно скрывался, устраивают тотальный шмон в его комнате. Но того, что им нужно, они, естественно, не находят. Зная, что Егор был последним, кто контактировал с Егором Кузьмичом, они начинают за ним следить. И когда наш юный друг передал карту генералу Курскому, то они взяли под прицел теперь уже генерала.

— Но ведь Егор передал генералу неправильную карту, — вставил Гераклов.

— Совершенно верно. Но преступники этого, разумеется, не знали. Ночью сбежавший из тюрьмы Разбойников с двумя подручными проникли в дом генерала и устроили новый погром, на сей раз с привязыванием хозяина к стулу. Вот здесь возникла первая несостыковка фактов — почему Курский не передал карту Разбойникову? Ведь такова была воля ее предыдущего владельца. Может, я и ошибаюсь, но напрашивается очевидный ответ: карта пропала между приездом Егора и ночным визитом Разбойникова. Кто ее взял? Не хочу ни на кого зря катить бочку, но в доме генерала, кроме его племянницы Вероники Николаевны, больше никто не живет.

— То есть, доктор, вы думаете, что карту взяла Вероника? — изумился Гераклов.

— Повторяю, я ничего не думаю. Мне вообще думать вредно. Но именно такой ход мыслей мог быть у преступников. Так и не завладев вожделенной картой, они проникают на яхту, чтобы в некий «час икс» просто воспользоваться результатами наших поисков. A увидев Веронику, решили заодно «пощупать» и ее. Вот только удачно или нет — это нам неизвестно.

— Неудачно, — с уверенностью заявил Грымзин.

— A вы почему знаете? — удивился Гераклов. Вместо ответа банкир порылся в кармане и выложил на стол листок бумаги. Это была та самая «неправильная» карта с произвольно расставленными звездочками, которую Егор отвез генералу Курскому.

— Откуда она у вас? — вопросил Серапионыч. Грымзин замялся.

— Ну, это, знаете, дело техники. В общем, ловкость рук и никакого мошенства.

— Послушайте, Евгений Максимыч, — резко заговорил Гераклов, — если уж вы сказали «A», то выкладывайте и весь букварь. Откуда у вас эта карта?

— Ну ладно, — нехотя заговорил банкир, — в общем, я вчера вечером прогуливался по яхте и случайно увидел, что каюта госпожи Курской не закрыта… — Грымзин замолк. Продолжать ему явно не хотелось.

— Правильно, госпожа Курская так спешила не то в гости к Егору, не то на свидание с адмиралом, что забыла закрыть дверь, — нетерпеливо сказал политик. — Продолжайте, продолжайте!

— В общем, я зашел в каюту и увидел лежащую на койке фуфайку Вероники Николаевны. Из кармана торчал уголок этой карты… Что, и дальше рассказывать?! — внезапно сорвался чуть не на крик Грымзин. — Да, я залез к ней в карман и взял эту чертову карту. A что я был бы за банкир, если бы не умел лазать людям в карман? — столь же внезапно успокоившись, заявил Грымзин.

— Ясно одно, — констатировал Серапионыч, — клад ищут как минимум трое: мы с вами, затем головорезы из шайки Разбойникова и, наконец, племянница генерала Курского. Так что все эти ее рассказы о страшных сепаратистах, извините, фуфло. Просто Вероника хотела попасть на корабль со вполне определенными целями. Теперь возникает вопрос — что нам делать с этой картой?

— Как что? Сжечь! — решительно предложил Гераклов. — Ведь настоящая-то карта у нас.

— Позвольте с вами не согласиться, Константин Филиппович, — заметил доктор. — Именно потому, что эта карта не настоящая, ее следует подкинуть кому-то из наших конкурентов — пускай себе копают на здоровье.

— И кому же? — спросил политик.

— Поскольку личности специалистов по шмонам и грабежам нам покамест еще не известны, то я предлагаю незаметно вернуть карту Веронике. Думаю, что вы, уважаемый Евгений Максимыч, с вашим опытом, смогли бы сделать это лучше всего.

— Да, разумеется, — рассеянно ответил банкир. И, чуть помолчав, почти театрально воскликнул: — Боже мой, что скажут акционеры банка, когда узнают, что у меня на яхте безнаказанно орудует шайка разбойников!

— Как вы сказали? Разбойников?! — вскричал Гераклов.

— Ну, если хотите — пиратов.

— Разбойников, именно Разбойников! Как это я сразу не догадался, что кто-то из членов экипажа — переодетый Разбойников!

— Что за пустяки, — поморщился Грымзин. — Какой еще Разбойников? Вы просто насмотрелись фильмов про Фантомаса. Да и в кого он смог бы переодеться? Наш адмирал — он в два раза выше Разбойникова. Радист — совсем еще молодой, а следы возраста так просто не скроешь. Хотя, если откровенно, он мне кажется человеком с преступными наклонностями. Повар? Ну это уж совсем чепуха: у Разбойникова было две ноги, а у него — одна. Кто там еще? Мотористка? Здравствуйте, я ваша тетя! В джазе только девушки! Хотя постойте — у штурмана Лукича такая огромная бородища, что это наводит на подозрения — уж не наклеенная ли она?..

— Погодите, господа, — вмешался Серапионыч. — Кажется, мы с вами опять заходим не с того борта. C Разбойниковым или без него, но на судне явно орудуют его люди. Кто они — мы пока не знаем. И сейчас наша задача — внимательно наблюдать за происходящим, сопоставлять факты и делать выводы. Только так мы сможем выйти на след преступников.

— Полностью с вами согласен, доктор, — сказал Гераклов. — Но вот мне сейчас пришла в голову одна мысль. В общем, связанная с вашими дедуктивными изысканиями. Тот человек, который остановился у Софьи Ивановны, не хотел, чтобы карта попала в лапы его преследователей, но просил, чтобы Егор передал ее генералу Курскому, который, в свою очередь, должен был отдать ее Разбойникову. A к Курскому явились вместе и Разбойников, и те другие. Я так и не понял — они в одной шайке или нет?

— Я тоже думал об этом, — кивнул Серапионыч. — Возможно, что сейчас они вынуждены действовать заодно, чтобы добраться до сокровищ. Я так подозреваю, что сокровища — похищенные Егором Кузьмичом золотые контакты. Но потом пути преступников могут резко разойтись, и это обстоятельство будет нам только на руку…

— Все это так, — сказал Грымзин. — Но до того, как они перейдут в наступление, мы должны выяснить, кто на яхте состоит в заговоре, а на кого мы можем положиться.

— Думаю, что вне подозрений только мы трое и Егор, — ответил Серапионыч, — а остальных мы совсем не знаем.

— Ну, уж господина Ибикусова-то мы прекрасно знаем, — возразил Гераклов.

— Разумеется, знаем, — согласился доктор. — И знаем, на что он способен. Вернее, не знаем, но знаем, что на многое. Затем, адмирал Рябинин…

— Ну что вы, доктор, — перебил Гераклов, — это же старый морской офицер, герой Цусимы…

— Я отнюдь не ставлю под сомнение боевые заслуги уважаемого Евтихия Федоровича, — сказал доктор, — но не мог ли адмирал нарочно подкараулить Веронику Николаевну и увести к себе, чтобы дать возможность ночным погромщикам тщательно и методично обыскать ее комнату? Затем радист с мотористкой — это ведь старый прием: изображать влюбленную парочку, которую никто не берет в расчет, а они в это время не столько целуются и слушают соловьев, сколько тщательно за всем и вся наблюдают.

— Но вы забываете, доктор, что именно Oтрадин рассказал мне обо всех случаях радиопиратства, — напомнил Гераклов.

— Разумеется, рассказал, — согласился Серапионыч. — Но Ибикусов скорее всего не из их шайки, так что Андрей Владиславович просто вашими руками избавился от постороннего в радиорубке. A что касается этих миллиметровых волн с колючими проволоками, так мы, простите, вынуждены верить ему на слово. Вдруг радист сам передает на «чекистском» диапазоне, а вам просто вешает лапшу на уши, чтобы сбить со следа?

— Ну, так мы кого угодно можем обвинить черт знает в чем, — сказал Грымзин. — Но вот кто действительно кажется мне весьма подозрительным, так это наш кок Иван Петрович Серебряков. И этот его зловещий ворон…

— Кто угодно, но только не Иван Петрович! — решительно возразил Гераклов. — Этот старый морской волк полюбился мне с первого взгляда, как только я его встретил.

— Ваши чувства, Константин Филиппович, несомненно делают вам честь, но мы же ничего о нем не знаем, — заметил Серапионыч.

— Я готов держать пари, что Серебряков честный человек! — провозгласил Гераклов. — И если я ошибусь, то это значит, что я совершенно не разбираюсь в людях и что как политику мне грош цена в базарный день!

* * *

Ибикусов прошел к себе в апартаменты и, вальяжно развалившись на угольной куче, включил магнитофон. Репортер предвкушал истинное эстетическое наслаждение от прослушивания того, что он минувшей ночью записал под дверью адмиральской каюты.

Из динамика раздалось шипение, кряхтение, а затем — приятный голос адмирала: «Ну что ж, располагайтесь, Вероника Николаевна, чувствуйте себя как дома. Давайте выпьем коньячка».

— Где я слышал этот голос? — вслух подумал Ибикусов, выкапывая из-под угля свой репортерский блокнот. Из магнитофона полились звуки льющейся жидкости. — Армянский «три звездочки», — определил Ибикусов, принюхавшись к динамику, и записал в блокнот: «Для почину адмирал Рябинин и мадемуазель Курская распили пол бутылки спирта „Рояль“ с дихлофосом. Поможет ли им это в их греховных занятиях?».

Из магнитофона зазвучал голос Вероники: «Вероятно, вы, Евтихий Федорович, считаете меня распутной девицей, готовой идти куда угодно и с кем угодно? Поверьте, это совсем не так». Ибикусов записал: «Чтобы раззадорить своего случайного любовника, Вероника Николаевна принялась рассказывать ему о своих скабрезных похождениях с известными в Кислоярске людьми, не утаивая ничего из той навозной кучи извращений, коим она с ними предавалась».

«Ну что вы, — мягко сказал адмирал, — я совсем так не думаю. Просто вы запутались в своих чувствах и в своих отношениях с окружающими людьми. Пожалуйста, расскажите мне о себе, и я постараюсь с высоты своего, поверьте, немалого опыта дать вам полезный совет о том, как жить дальше».

Ибикусов записал: «Адмирал предложил своей собеседнице присовокупить к ее богатому опыту сексуальных и прочих извращений еще и свой не менее богатый опыт, почерпнутый на волнах Цусимы».

«Я сразу поняла, что вы — тот человек, которому я могу с чистой совестью открыть свою душу, — сказала Вероника. — Я уверена, что вы поймете меня и не осудите».

В блокноте появилась новая запись: «Дальнейший ход свидания проходил в соответствии с небезызвестными стишатами кислоярского рифмоплета Cамсона Эполетова:

„Я хотел открыть тебе душу, Но ты ей предпочла мое тело; Карусель из белых подушек Закружила нас, завертела“».

«После трагической гибели родителей я рано осталась сиротой, — продолжала свою исповедь Вероника. — Своим воспитанием я обязана дяде, генералу Курскому. И сейчас, когда я вижу ребенка, мне хочется приласкать его, чем-то помочь… Почему-то некоторые принимают это за что-то неестественное и считают меня бог знает кем. Вот и вы тоже… Ну скажите, Евтихий Федорович, разве я похожа на извращенку? — Не дождавшись ответа, Вероника продолжала: — Я всегда изумлялась, отчего наши дети-сироты живут в таких стесненных условиях. Советское государство тратило огромные суммы на содержание чиновников, госбезопасности, оборонки, но в то же время не желало позаботиться о детях — своем будущем. И что происходит сейчас в Кислоярской Республике? — то же самое. В меру своих скромных возможностей я занималась благотворительностью, хотя понимала, что все это — капля в море безнадежности. Но все изменилось в тот момент, когда я случайно увидела по телевизору фильм „Берегись автомобиля“. Тогда я поняла, что мне нужно делать! Я решила искать похищенные ценности, то есть то, что красная мафия награбила у народа и теперь в ожидании реванша держит в тайных местах. Моими идеалами стали киногерой Юрий Деточкин и журналистка Надежда Чаликова, известная своими журналистскими расследованиями в известной области. Ведь вы, наверное, слышали о Чаликовой?».

«Не только слышал, но и хорошо знаком с нею, — не без гордости ответил адмирал. — Именно она „сосватала“ меня с господином Грымзиным».

Ибикусов записал: «Курская призналась в своих половых контактах с рецедивистом-педофилом Деточкиным, а Рябинин — в извращенной сексуальной связи с небезызвестной сводницей Чаликовой и о своей готовности вступить в однополый брак с банкиром Грымзиным».

«Может быть, потому меня так тянет к Егору, что он ее брат?» — спросила то ли себя, то ли адмирала Вероника Николаевна.

«Вот видите, вы мне все рассказали, и вам стало легче, — ласково промолвил адмирал. — Вы прилягте, отдохните, а я подумаю, чем вам помочь». — «A вы?» — спросила Вероника. «A мне что-то не спится. Хотите, я вам сыграю колыбельную?».

Ибикусов услышал скрип, похожий на тот, что раздается при открывании ящика или футляра, а затем из динамика полились звуки скрипки. Репортер с трудом узнал мелодию песни «Как бы мне, рябине, к дубу перебраться». Но вскоре что-то щелкнуло и музыка прекратилась — это в магнитофоне закончилась пленка.

— Что ж, негусто, но кое-что и из этого высосать можно, — пробормотал репортер и записал в блокнот: «В довершение всего адмирал осквернил девственное лоно своей собеседницы скрипичным ключом. Вот как развлекается наша хваленая интеллигенция».

* * *

После обеда политик, банкир и доктор вновь собрались в каюте Грымзина на «военный совет».

— Господа, я хотел бы обсудить создавшееся положение в здравом и трезвом уме, — обратился к компаньонам господин Гераклов. — Поэтому я попросил бы вас, дорогой доктор, хотя бы на этот раз воздержаться от употребления того, что вы держите в скляночке и то и дело подливаете в чай.

— Вообще-то скляночка лишь помогает мне, так сказать, возбуждать окончания нейронов головного мозга, — возразил Серапионыч. — Но если вы знаете, некоторым образом, равноценную замену, то я завсегда пожалуйста.

Вместо ответа Гераклов извлек из портфеля литровую бутылку «Сангрии» — вина почти безалкогольного, зато весьма приятного на вкус.

— Тоже неплохо, — сказал банкир Грымзин. — Только я где-то слыхал, что такое вино лучше всего идет под сыр.

— Все предусмотрено, — рассмеялся Гераклов. — Я только что отправил Егора на камбуз за головкой голландского сыра. Кстати сказать, пришло время сообщить адмиралу о нашем дальнейшем курсе. На карте указано: по выходе из устья Кислоярки держать норд-вест, а после того, как пройдем через кладбище — норд. Чушь какая-то, но так написано. A еще не мешало бы обсудить вопрос, как нам уберечься от возможного бунта на корабле…

* * *

Егор спустился в кухню, но кока Ивана Петровича Серебрякова там не было. Лишь по столу, подбирая крошки, степенно прогуливался ворон Гриша.

— Егоррр! — обрадовался ворон. — Полундррра! Сарррынь на кичку!

Угостив Гришу нарочно захваченным кусочком сахара, Егор полез в кладовку, где хранились сыры и прочая провизия. И тут он услышал голоса и стук деревяшки — это на кухню возвращался Иван Петрович. Во втором голосе Егор узнал мотористку Степановну. Но то, что они говорили, побудило Егора остаться в кладовке.

— Ну, когда будем начинать? — спросила Степановна.

— Всему свое время, — ответил Петрович. — Вспомни, как говорили умные люди: сегодня рано, а завтра — поздно. Пусть адмирал доведет судно до острова, а уж тогда…

— Скорее бы, — вздохнула Степановна.

— Да? — иронично спросил кок. — A мне показалось, что плавание тебе нравится. И твой роман с радистом…

— Пожалуйста, не надо об этом… — тихо попросила мотористка.

— Ну почему же не надо? Это обстоятельство очень пригодится в нашем главном деле. Но вот что он скажет, когда узнает, что ты за женщина?

— Петрович, прошу тебя!.. — чуть не с мольбой воскликнула мотористка.

— Ну ладно, ладно, — благодушно сказал Петрович, — только учти, Степановна: Oтрадин мне нужен для некоторых весьма определенных целей, так что не обессудь.

— Для каких целей?

— Скоро узнаешь. Я пригласил его придти на кухню, и с минуту на минуту он здесь будет.

— Но ведь это чистый, неподкупный человек! — воскликнула Степановна.

— Ты думаешь? — хмыкнул Петрович. — Ну что ж, готов держать пари: твой идеал такой же, как и мы с тобой. Даже хуже: мы действуем ради идеи, а он будет готов работать ради презренного металла.

— Неправда! — крикнула Степановна.

— Пррравда! — ответил Гриша.

— Правда, правда! — самоуверенно подтвердил кок. — Если хочешь, можешь сама убедиться. Спрячься куда-нибудь и послушай, о чем мы будем говорить.

Егор испугался, что Степановна захочет спрятаться в той же кладовке, что и он, однако мотористка, видимо, нашла другое укрытие.

Вскоре на кухне появился радист Андрей Владиславович Oтрадин. Едва он присел к кухонному столу, Петрович огорошил его вопросом:

— Андрюша, хочешь заработать миллион?

— Конечно, хочу! — радостно завопил Андрюша. — A как?

— Вот это настоящий разговор, — удовлетворенно сказал кок. — Надеюсь, тебе известно, куда и зачем плывет «Инесса Арманд»?

— Откуда я знаю? — удивился Oтрадин. — Меня господа в такие вопросы не посвящали.

— Хорошо, тогда я тебя просвещу. Яхта плывет на Кислое море, где на острове спрятаны сказочные сокровища. Наша задача — в нужный момент взять в свои руки инициативу и экспроприировать как яхту, так и сокровища.

— Зачем? — спросил Oтрадин. Этот вопрос счел глупым не только повар Серебряков, но даже и Егор.

— Как зачем?! — изумился Иван Петрович. — Затем, чтобы захватить власть… Впрочем, тебя это не должно касаться — главное, что ты заработаешь миллион.

— Так вы что, пираты? — дошло до Oтрадина.

— Пиррраты! — радостно закаркал Гриша.

— Ну, если хочешь, то можешь считать нас пиратами, — не стал спорить кок. — Только наше знамя не черное, а несколько иного цвета.

— Но ведь я радист, а не мастер плаща и кинжала, — пожал плечами Oтрадин.

— Именно в качестве радиста ты нам и нужен, — ответил Серебряков. — Твоя задача — передавать в эфир то, что мы тебе укажем.

— Так это стало быть, вы, уважаемый Иван Петрович, пользовались миллиметровым диапазоном? — догадался Андрюша.

— Аз многогрешный, — сознался Петрович. — A мне со своей деревяшкой добираться до радиорубки незамеченным — рисковое дело. Да еще и этот мерзавец Гераклов того и гляди застукает…

— Значит, вы мне будете давать тексты, а я их должен радировать?

— Да. Или я, или другой человек.

— Кто?

— Ну, его имя тебе знать пока необязательно, хотя я уверен, что когда-нибудь оно будет украшать лучшие улицы не только Кислоярска, но даже Москвы. Этот человек скажет тебе свой пароль. — Кок достал из кармана записную книжку и по слогам зачитал: — «Пулкведим невиенс неракста».

— Неррракста! — завопил ворон.

— Тихо, Гриша, не разглашай государственную тайну, — сказал кок. — В общем, запомни этот пароль, а тому, кто его скажет, можешь доверять почти так же, как и мне.

— Полкведим невинс неракста. Пулквадим навенс нарокста, — шепотом твердил в кладовке Егор, пытаясь заучить пароль.

— В грязное дело вы меня втягиваете… — покачал головой Андрюша. — Как сказал бы классик: «Не ты грязна, грязны твои дела».

— Дела, может, и грязные, зато цели чистые! — запальчиво возразил Иван Петрович. — Или тебе миллион не нужен?

— Нужен, — ответил Oтрадин. — Я давно мечтаю открыть собственную частную радиостанцию. Но не такую, как «Икс-игрек-зет плюс» с попсовой музыкой и пошляком-ведущим. Я хотел бы при помощи радиоэфира приобщать людей к духовности, к серьезной музыке, к классической поэзии…

— Вообще-то мне больше по духу революционная музыка и пролетарская поэзия, — сказал кок. — Но это уже, конечно, дело вкуса. Да за миллион ты на корню скупишь весь этот «Икс-игрек-зет», и Яшка Кульков будет тебе как миленький вместо своих плоских шуточек читать стихи Гете. Ну как, договорились?

— Договорились, — чуть помедлив, ответил радист. — Жду ваших распоряжений.

Когда Oтрадин покинул камбуз, из укрытия вышла Степановна.

— Ну вот видишь, все в порядке, а ты еще сомневалась! — ядовито хмыкнул Серебряков. — Говорила — чистый, неподкупный… Вот и майор Cелезень такого из себя орла строил, что куда там, а поманил его Кирюшка Яйцын хорошей должностью, так он тут же и скурвился… Да здесь бы и сам Господь Бог не устоял, хоть его и нет.

— Как это все мерзко, противно… — прошептала мотористка. — Ну ладно, мне пора, нельзя надолго покидать машинное отделение.

— Правильно, — одобрил Иван Петрович. — Каждый должен быть на своем рабочем месте. Давай-ка и я поднимусь на палубу, надо свежего воздуха дохнуть.

Егор услышал удаляющийся звук костыля и, выждав несколько минут, покинул кладовку. В кухне никого не было, даже Гриши — видимо, хозяин взял его с собой на прогулку. Егор выскользнул из камбуза и со всех ног побежал разыскивать Гераклова.

* * *

— Ну и дела! — только и мог промолвить Гераклов, когда Егор, стараясь не упустить ни одной подробности, рассказал ему, Грымзину и Cерапионычу о том, что услышал на камбузе.

— Между прочим, в заговоре состоит человек, за которого вы, уважаемый Константин Филиппович, готовы были ручаться, как за самого себя, — не удержался от ядовитого замечания банкир. — A то, что в их шайке радист — ничего удивительного, мне он с самого начала казался потенциальным преступником, способным даже на убийство.

— Это ужасно! — воскликнул Гераклов. — Вот и верь после этого людям. Я принял их на судно, и вот…

Но тут, как обычно, дозу здравого смысла влил доктор:

— Господа, причитаниями делу не поможешь. Мы должны установить, что мы имеем, и подумать о том, как действовать дальше.

— Разорить это осиное гнездо ко всем чертям! — рубанул сплеча Гераклов.

— Разорять тоже надо с умом, — возразил Серапионыч. — A покамест положение у нас весьма непонятное и неприятное. Мы в курсе, что на судне заговор, но из его участников знаем только троих — кока Ивана Петровича Серебрякова, мотористку Степановну и радиста Андрея Владиславовича Oтрадина, которого Серебряков только что совратил на греховное дело. Сколько их еще?

— Иван Петрович говорил о ком-то еще одном, — напомнил Егор.

— Да-да! Повтори, пожалуйста, пароль.

— Сейчас… Кажется, «Полкведим невинс нерокста».

— Ну, доктор, переводите, — сказал Грымзин, — ведь вы у нас главный полиглот.

— Ах, вы мне льстите, — ответил Серапионыч. — Слухи о моем полиглотательстве сильно преувеличены. Например, я ума не приложу, на каком языке звучит эта фраза, хотя и что-то знакомое. Как там первое слово — «полкведим»? Это похоже на «полководец». A человек, произносящий этот пароль, по словам Серебрякова, далеко пойдет.

— Петрович сказал, что его именем будут названы улицы и в Кислоярске, и даже в Москве, — вспомнил Егор.

— Значит, тот человек и есть главный закоперщик! — догадался Гераклов. — Вот бы поймать его.

— A если «полкведим» означает не полководец, а командир полка, то есть полковник? — продолжал рассуждения Серапионыч. — Что за полковник? Полковник Николай II Романов, полковник Муамар Каддафи, полковник Виктор Алкснис… В общем, как поется в песенке, «Ах, какой был мужчина — настоящий полковник»!

— Да нет, доктор, ну это же несерьезно, — перебил банкир. — Обычно разведчики используют пароль «Здесь продается славянский шкаф?» или «Почем венские стулья?». Так это же не значит, что шпион обязательно мастер по мебели.

— Да, ваша правда, — не стал спорить доктор. — Пароль не несет смысловой нагрузки, он только для связи.

— Стойте! — вдруг крикнул Гераклов. Грымзин и Серапионыч недоуменно переглянулись. — Мне пришла в голову одна мысль, как раз насчет связи. Сейчас постараюсь ее связно высказать. В общем, Oтрадин сообщил мне, что рацией, кроме Ибикусова, пользовался еще кто-то, и передача шла на специальном «чекистском» диапазоне. Да и Серебряков, кажется, признался в этом Отрадину. A когда по радио передавали обзор прессы, то привели заметку некоей Харламушкиной из «Красной панорамы», где довольно точно, хотя и не без вранья, было рассказано о ходе нашего путешествия. Это значит, что на приеме работает госпожа Харламушкина. Просто она не удержалась и кое-что передала в прессу.

— Ну и что же? — удивился Грымзин. — Что это нам дает?

Слово попросил доктор:

— Одна маленькая справочка. Я, конечно, не люблю передавать всякие сплетни, но ходят упорные разговоры, будто Инесса Харламушкина и Александр Петрович Разбойников… Ну, в общем, их связывают такие же чистые и светлые отношения, как Ильича и ту даму, чьим именем названа яхта, на коей мы с вами имеем честь плыть. Это я к тому, что где-то рядом наверняка крутится и господин Разбойников — если и не здесь, то в Кислоярском подполье.

Гераклов в радостном возбуждении вскочил:

— Так-так, теперь они у нас на крючке!

— Пока что мы у них, — остудил его пыл Грымзин.

— Так вот, собственно, к чему я клонил, — продолжал политик. — Кок не назвал радисту имя связного, или главаря, или кто у них там есть ху, извините за выражение, но назвал пароль. И вот я предлагаю кому-нибудь из нас сходить к Отрадину, произнести эту фразу и дать для передачи то, что нам выгодно.

— Идея неплохая, — задумчиво отметил доктор, — но ведь рано или поздно даст о себе знать и настоящий «полкведим».

— Вот тогда они занервничают, засуетятся, наделают глупостей и выдадут себя, — заявил Гераклов. — Тут-то мы их в бараний рог и скрутим!

— Господин банкир, — обернулся Серапионыч к Грымзину, — вы еще не вернули вторую карту обратно Веронике Николаевне?

— Нет еще.

— Прекрасно! Значит, ее надо ненавязчиво подсунуть господину Серебрякову.

— Это я беру на себя, — скромно ответил Грымзин.

* * *

Когда Егор поднялся на палубу, кок все еще «дышал свежим воздухом», вернее, вдыхал в себя «Герцеговину-Флор», задумчиво глядя на проплывающий мимо однообразный ландшафт. У него на плече сидел ворон Гриша.

— Иван Петрович, господин Грымзин просит вас к зайти к нему, — нарушил Егор уединение кока.

— A что ему нужно? — повернулся к Егору Иван Петрович.

— Что-то насчет завтрашнего обеда.

— A, ну ясно. Егор, помоги мне подняться.

— Вперрред! На барррикады! — с энтузиазмом закаркал Гриша.

Когда Серебряков доплелся до каюты Грымзина, там, кроме владельца яхты, никого уже не было. Но на столе в открытом виде лежала карта — та самая, которую Егор отвез генералу Курскому, Вероника похитила у генерала, а Грымзин — у Вероники.

— Слушаю, хозяин, — учтиво поклонившись, произнес кок.

— A, Иван Петрович! — приветливо обернулся Грымзин. — Я давно хотел вам сказать, что ваша стряпня мне очень нравится.

— Рад служить! — ответил Иван Петрович.

— Ясно, что рады. Ведь я вам плачу жалованье, и немалое. В общем, я хотел бы вам дать некоторые заказы на завтрашний обед. На первое…

Тут в каюту заглянул Егор:

— Евгений Максимыч, вас просит адмирал. Какое-то важное дело.

— Подождите здесь, я сейчас буду, — сказал Грымзин и вышел из каюты. Когда он минут через десять вернулся, кок все так же стоял, опираясь на костыль, но карты на столе уже не было.

— Так что же на первое? — спросил Серебряков.

— A, ну приготовьте что-нибудь съедобное, я всецело полагаюсь на ваш вкус, — рассеяно ответил банкир.

— Слушаюсь! — Настолько быстро, насколько позволял костыль, кок покинул каюту.

* * *

Вечером Гераклов вновь отправился в радиорубку.

— Ну, что сегодня будем слушать — «Икс-игрек-зет» или Госрадио? — спросил Oтрадин, собираясь включить приемник.

— Не надо, — остановил его Гераклов и на одном дыхании выпалил: — Полкведим невинс нерокста!

Радист вздрогнул и уставился на Гераклова.

— Вы… вы?! — наконец выговорил он.

— Да, я, — спокойно ответил Гераклов. — A что, разве я не похож на красно-коричневого подпольщика?

— Откровенно говоря, не похож, — чистосердечно ответил Андрей Владиславович.

— Я опытный конспиратор, — объяснил Гераклов. — В общем, передайте товарищам в центр вот это. — Политик протянул радисту листок бумаги и покинул рубку.

Oтрадин развернул записку — она была совсем короткой: «Все идет как задумано. Ждите новых сообщений».

Едва Андрюша включил передающее устройство и настроился на миллиметровые волны, как в дверь постучали.

— Входите! — крикнул радист. В помещение вошел штурман Лукич.

— Пулкведим невиенс неракста! — чеканно произнес штурман, поглаживая свою знаменитую бороду.

— И вы… и вы… тоже?.. — пролепетал радист.

— Так точно! — кратко ответил Лукич, вручил Отрадину ученическую тетрадку и, круто повернувшись на каблуках, покинул радиорубку.

Тетрадка была чуть ли не вся исписана мелким почерком и содержала подробный отчет, временами переходящий в донос, обо всем, что происходило на судне. Лирические отступления на тему теории и практики государственных переворотов явно не столько предназначались для очередного радиопослания, сколько претендовали на место в будущем Полном собрании сочинений.

Oтрадин вздохнул и принялся передавать в эфир оба послания. Этот процесс затянулся далеко за полночь, что и не удивительно — за просто так никто миллион обещать не станет.

* * *

A мотористка Степановна, надевшая лучшее из своих платьев, напрасно ждала возлюбленного на палубе под капитанским мостиком.

Постепенно мысли об Отрадине плавно перетекли в воспоминания о прошлом — и совсем недавнем, и более далеком. И Степановна сама не заметила, как заснула. И приснились ей удивительные события, происходившие с ней то ли в реальности, то ли в мечтах, несколько лет тому назад.

 

СОН СТЕПАНОВНЫ

Удивительная история, приснившаяся Степановне, началась в 1990 году — в довольно сложный и запутанный момент новейшей истории, когда на авансцену политической жизни общесоюзного пространства в целом и Кислоярского района в частности, выдвинулось такое вооруженное формирование, как OМOН — отряд милиции особого назначения. Использование ОМОНа в своих целях политическими организациями, активно выступавшими против регионального суверенитета (о независимой Кислоярской Республике речь в то время даже и не шла) стало причиной весьма противоречивого к нему отношения в различных слоях общества — одни жители бойцов ОМОНа проклинали, а другие превозносили, видя в них единственных защитников от «кровожадных демократов» и «лиц сибирской национальности», или «желтых», как их называли в народе. Этих «желтых» в Кислоярске проживало человек двадцать, и они самым нахальным образом хотели иметь свою национальную школу и исповедовать религию предков в лице собственного шамана. Больше, собственно, никаких неудобств они местным жителям не создавали, но и этого было достаточно, чтобы некоторые кислоярцы их, мягко говоря, недолюбливали.

К «некоторым» принадлежала и скромная женщина Степановна — усердная читательница газеты «Правда» и постоянная участница митингов Интернационального фронта трудящихся Кислоярска. Надо сказать, что в то время значительная часть общества переживала период всеобщей влюбленности (медовый месяц): многие «интер-тетеньки» были неравнодушны к товарищу Разбойникову, занимавшему в то время крупный партийный пост, а женщины интеллектуального склада ума — к предводителю демократов либерального толка Кириллу Аркадьевичу Яйцыну. И все из числа первых — независимо от возраста и пола — были влюблены в пламенные стихи пролетарского поэта Феликса Алина, публиковавшиеся в красной прессе и регулярно звучавшие на митингах.

A вот избранником сердца Степановны стал боец ОМОНа по имени Мстислав. Началось это после того, как в Кислоярск прибыла съемочная группа «600 секунд» и сняла сюжет об ОМОНе и, в частности, о Мстиславе. По мотивам этого нашумевшего сюжета поэт Феликс Алин даже сочинил бессмертные строчки:

Я так надеюсь, что ОМОН Устроит в Кислоярске шмон. Пусть знают все наш грозный норов — Дерзай, Мстислав! Снимай, Невзоров!

И если любовь товарищей Степановны к товарищу Разбойникову и к стихам товарища Алина носила преимущественно платонический характер, то сама Степановна — простая советская женщина, за долгие годы тяжелого труда обделенная высокой и светлой любовью — воспылала к Мстиславу плотской страстью, поздней и безнадежной, и оттого еще более пылкой. Однако мечта Степановны оказалось неосуществимой — и даже не из-за солидной разницы в возрасте, а потому что Мстислав, как объяснили Степановне его товарищи по отряду, был абсолютно равнодушен к женщинам. Нет, Мстислав отнюдь не являлся гомосексуалистом — он был зоофилом и истинное удовлетворение получал лишь при любовном контакте с животными, предпочитая собак.

Узнав такое о предмете своей любви, Степановна не охладела к Мстиславу, напротив — ее страсть еще более усилилась. Встречая на улице собаку, она завидовала ей, что та, в отличие от нее, имеет шанс быть вместе с Мстиславом. Часто в мечтах Степановна представляла себя собакой в объятиях Мстислава, такие же сцены виделись ей и во сне. И вот однажды утром, проснувшись после одного из таких сладостных снов, Степановна со смешанным чувством ужаса и радости увидела, что превратилась в огромную черную собаку породы водолаз. Одевшись так, чтобы ее новое обличье не было заметно, и закутав лицо платком, Степановна вышла из дома…

Как раз в эти дни (начало января 1991 года) отряд доблестных омоновцев по заданию Разбойникова совершил захват Кислоярского Дома печати, после чего редакции большинства газет в знак протеста покинули здание. В огромной трехэтажной коробке остались лишь удобные властям издания — «Красная Панорама», «Блудни» и «Советская юность» (будущая «Кислоярские вести — сегодня»). Именно тогда товарищ Разбойников произнес свою историческую фразу, адресованную господину Яйцыну и в его лице — всем сторонникам демократии: «Всем вам, суки, висеть на одном суку!». Чтобы подчеркнуть свой успех, омоновцы водрузили на крыше Дома печати красное знамя и постоянно несли возле него почетный караул — дабы кому-нибудь не пришло в голову надругаться над священным символом. Одним из регулярно дежуривших у знамени был Мстислав, и как раз накануне своего удивительного превращения Степановна видела его по местному телевидению стоящим на загаженной голубями крыше Дома Печати.

Попасть в Дом Печати Степановне оказалось вовсе не так уж сложно — достаточно было сказать, что она хочет встретиться с редактором газеты «Красная Панорама» товарищем Швондером и через посредство этого замечательного издания поведать всему миру о том, как ее, простую советскую женщину, притесняют соседи-тунгусы. Поднявшись на самый верх и оставив одежду в одном из полузаброшенных чердачных помещений, Степановна взобралась на крышу, где у знамени как раз дежурил Мстислав. Тот явно был рад появлению огромной черной собаки, которая к тому же сразу стала к нему ласкаться, норовя лизнуть прямо в губы. Вполне естественно, что доблестный омоновец захотел и большего. К его немалому удивлению, этого ему удалось добиться очень легко и даже не прибегая к насилию, как обычно бывало с другими собаками. Его четвероногая любовница не только не оказала сопротивления, но даже сама помогала зубами расстегнуть брюки. В тот день они долго и страстно любили друг друга под развевающимся на зимнем ветру алым стягом.

Вне себя от столь нежданно свалившегося на нее счастья, Степановна спустилась с крыши на чердак и оделась в свою «человеческую» одежду. Дома, сняв с лица платок, она обнаружила, что вернулась в свой обычный облик.

Поначалу превращения из человека в собаку и обратно происходили у Степановны почти спонтанно, но затем она научилась этим процессом управлять: для того, чтобы обернуться в собаку, надо было очень сильно этого захотеть. Обратное превращение происходило само собой через некоторое время после очередного страстного свидания с Мстиславом. К симпатичному «водолазу» сотрудники Дома Печати скоро привыкли и даже иногда подкармливали хлебом и колбасой, что для пушистой Джульетты было немалым подспорьем, так как она была всецело поглощена своей страстью и на стряпню времени не оставалось. Иногда она прибегала к своему возлюбленному и на базу ОМОНа в районе Любоканавки.

Однако их счастье было недолгим: после событий августа 1991 года OМOН был вынужден покинуть Кислоярск и дислоцироваться в Тюмени. Все это произошло столь быстро, что Мстислав и Степановна не смогли даже проститься. Кислоярская Дездемона тяжело переживала разлуку, и лишь необходимость продолжать борьбу за те идеалы, которые, кроме любовных уз, связывали ее с Мстиславом, заставила ее преодолеть душевную травму.

… Однако в темные безлунные ночи к воротам бывшей базы ОМОНа приходит огромная черная собака породы водолаз. И далеко за полночь ее печальный вой навевает тоску на жителей Любоканавки.

* * *

От собственного тихого подвывания Степановна проснулась. «Ну и приснится же», подумала она и задумчиво побрела к себе в машинное отделение.

 

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ — ЧЕТВЕРГ

Настал четверг. После того как адмирал Рябинин, штурман Лукич и мотористка Степановна в очередной раз запустили «Инессу» в плавание, к адмиралу подошел политик Гераклов:

— Евтихий Федорович, мы плывем уже четвертый день. Скоро ли Кислое море?

— Думаю, что скоро, — не очень уверенно ответил адмирал. — К сожалению, точных карт у нас нет, но, похоже, через несколько миль мы войдем в устье. Куда будем двигать дальше?

Гераклов достал блокнот:

— По выходе из устья Кислоярки нужно держать норд-вест, а после того как пройдем через кладбище — норд.

— Простите, не расслышал, — приставил ладонь к уху адмирал.

— Я говорю, сначала на северо-запад, а после кладбища — на север, — повторил Гераклов чуть громче.

— A, ну понятно. — Казалось, адмирал совсем не был удивлен такими странными ориентирами.

Действительно, около десяти утра «Инесса», победно гудя, вошла в Кислое море. Берега сразу раздвинулись до горизонта, и яхта поплыла по легким волнам на северо-запад — в сторону кладбища.

— А все-таки, что это за кладбище? — недоумевал Гераклов. — Какое может быть кладбище посреди моря?

— Может быть, имелось в виду корабельное кладбище? — с опаской предположил Грымзин. — Например, место, куда течение сносит суда, потерпевшие крушение.

— Все мы — утлые суденышки в житейском море, и все рано или позже потерпим крушение, понимаете ли, — задумчиво промолвил доктор Серапионыч. Он уже успел с утра хлебнуть из заветной скляночки и оттого был настроен отчасти по-философски.

A вода вокруг яхты была уже совсем не такой, как на Кислоярке. Никто не пытался пробовать ее на вкус, чтобы выяснить, насколько море соответствует своему названию, но ясно было сразу — это не живая вода.

Радист Oтрадин, тоже вышедший на палубу, не удержался от поэтического комментария:

— Но ветер стих, но парус лег, Корабль замедлил ход, И все заговорили вдруг, Чтоб слышать хоть единый звук В молчанье мертвых вод! Горячий медный небосклон Струит тяжелый зной. Над мачтой Солнце все в крови, C Луну величиной. И не плеснет равнина вод, Небес не дрогнет лик. Иль нарисован океан И нарисован бриг? Кругом вода, но как трещит От сухости доска. Кругом вода, но не испить Ни капли, ни глотка. И мнится, море стало гнить, — O Боже, быть беде! Ползли, росли, сплетясь в клубки, Слипались в комья слизняки На слизистой воде. Виясь, крутясь, кругом зажглась Огнями смерти мгла. Вода — бела, желта, красна, Как масло в лампе колдуна, Пылала и цвела.

— Ну, не стоит уж так драматизировать, Андрей Владиславович, — сказал Гераклов, прислушавшись к стихам. — Просто здесь неподалеку находилась резиновая фабрика. A к северу, я так думаю, экологическая обстановка должна быть более сносная.

В пол второго пополудни, когда над морем поднялось разогретое солнцем желтое дрожащее марево и видимость сквозь этот нездоровый туман уменьшилась до нескольких сот метров, корабль вплыл на кладбище. Потрясенные пассажиры стояли на палубе и с ужасом взирали на то, как из мерзкой хмари с обоих сторон выплывают покосившиеся кресты, как будто ядовитые испарения служат им твердой опорой.

— Боже мой, — тихо бормотал Грымзин — этого не может быть. Этого не может быть…

— Здесь похоронено все, что убили большевики, — на этот раз без пафоса и даже как-то грустно сказал Гераклов, — все хорошее и доброе.

Но тут, как гром небесный, прозвучало обычное покашливание Cерапионыча, сопровождаемое неразборчивым бормотанием по поводу старости, курения и наивности. Все резко обернулись к доктору, и в их глазах он мог явственно прочесть вопрос: что вы имеете в виду?

— Я, собственно, вот что имею в виду, — спокойно отвечал на невысказанный вопрос Серапионыч, — здесь до затопления водохранилища был монастырь. A это кресты на куполах из воды торчат.

Столь простое и понятное объяснение этого странного явления почему-то произвело на присутствующих впечатление, подобное удару тяжелого предмета по голове. И все как-то заторможенно и растерянно стали молча расходиться. Серапионыч несколько удивленно посмотрел им вслед, пожал плечами и отхлебнул небольшую толику из заветной склянки — то ли эликсира цинизма, то ли настойки здравого смысла.

* * *

После обеда Грымзин вновь пригласил Гераклова и Cерапионыча к себе в каюту на совет.

— Приближается решающий момент, — говорил банкир, — и мы должны усилить бдительность. Видимо, сегодня до вечера мы подплывем к острову, и потому встает вопрос — что делать дальше?

— Утро вечера мудренее, — сказал доктор. — По моему мнению, надо, пока возможно, тянуть время. Объявим высадку на остров на завтра утром.

— Согласен, — кивнул Гераклов. — Но что, если они начнут первыми, ночью?

— Вот тогда и поглядим, — беспечно ответил Серапионыч. — В любом случае, мы не знаем, сколько человек и кто конкретно на их стороне, так что остается только ждать и надеяться на лучшее.

— Лично я сидеть сложа руки не собираюсь! — заявил Гераклов. — И если мне суждено погибнуть в неравной схватке, то я заберу с собой по меньшей мере одного… или даже двух коммунистов!

— Вот, значится, и в Германии, — задумчиво пробурчал Серапионыч, — боролись с коммунистами, а напоролись…

— На что это вы намекаете? — округлил глаза Гераклов.

— Главное — не пороть горячку, — громко перебил возникающую дискуссию банкир. — Этой ночью мы должны утроить бдительность. В конце концов, речь идет не только о жизни и смерти, но и об огромной сумме. Если наше предприятие увенчается успехом, то я обязательно исполню свою заветную мечту и открою филиал «Грымзекса» в Париже.

— Какое убожество мыслей, — криво усмехнулся Гераклов. — Мои планы куда грандиозней. Я на всю свою долю накуплю бананов и начну собственную кампанию по выборам в Президенты. Мой лозунг будет: «Каждому кислоярцу — по банану!». A уж когда я встану во главе государства… Доктор, — перебил свои мечтания политик, — а каковы ваши планы?

— Мои планы? — переспросил Серапионыч. — Знаете, Константин Филиппыч, спросите меня о чем-нибудь попроще. A если говорить о плане-минимум — так это вернуться домой в Кислоярск живым и невредимым. И чтобы Егор увидел своих родителей и сестру.

* * *

В это же время другой тайный совет проходил в машинном отделении, и в нем участвовали кок Иван Петрович Серебряков, ворон Гриша, мотористка Степановна и штурман Лукич.

— Кажется, час близок, — говорил Серебряков. — Теперь я могу повторить хрестоматийное: сегодня — рано, а завтра — поздно.

— Значит, нынче ночью? — радостно уточнила Степановна.

— Именно так, — подтвердил кок. — Если они решат высаживаться на берег вечером, то там их ждет, безо всяких кавычек, ночь длинных ножей. A если завтра утром, то ночью мы захватим обе шлюпки и сойдем на берег.

— На берррег! — завопил Гриша.

— Что, так сразу на берег? — удивился штурман. — A как же вода, провизия, лопаты, наконец? Что-то ты, Петрович, опять горячку порешь.

Петрович скрипуче рассмеялся:

— Провизия, лопаты? Они сами нам все предоставят, так что, товарищи, по данному поводу не волнуйтесь. На этот счет у меня имеется великолепный план…

И тут до машинного отделения долетел истошный вопль:

— Земля!!!

* * *

Первым землю увидел и всех о том оповестил бесцельно шатавшийся по палубе репортер Ибикусов. Но когда туда поднялись все пассажиры и члены экипажа, то земли как таковой они еще не увидели — лишь вдали на горизонте маячил крест. По размерам он был явно намного больше тех крестов, которые торчали из воды, когда яхта проплывала через «кладбище». Но по мере приближения выяснилось, что крест стоит не на воде, а на холме, а холм — на небольшом острове.

В нескольких сотнях метров от острова яхта бросила якорь.

— Предлагаю назвать его островом Грымзина, — торжественно произнес Гераклов и подмигнул Егору: — Надо же как-то подмазаться к нашему Рокфеллеру.

— Ну зачем же… — смутился банкир, хотя было видно, что это предложение ему польстило. — Но уж тогда холм назовем пиком Гераклова. Кстати, уважаемый Евтихий Федорович, что это за крест?

Адмирал поглядел в бинокль и слегка поежился:

— Нехорошее дело. Ох, нехорошее.

— A что такое? — забеспокоился Грымзин. Адмирал молча протянул ему бинокль, и Грымзин увидел, что крест — это на самом деле не крест, а врезавшийся в холм самолет, который стоял, воткнувшись носом в землю, и осенял сей неприветливый остров обломками своих мертвых крыльев.

— Ай, смотрите, что это! — закричал Егор, показывая за борт. Там из воды торчала маленькая темная голова на длинной шее. Дав всем, кто был на борту, полюбоваться собой, неизвестное существо скрылось под водой и уплыло прочь — вода забурлила, и в водоворотах замелькал толстый зеленый хвост.

— Кто это? — ахнула Вероника.

— Мутант, — уверенно предположил Серапионыч. — Вот что случается, когда водоем сверх меры загаживают химическими отходами!

Иное мнение высказал Ибикусов:

— Я имею конфиденциальную информацию, что подобных мутантов специально разводили на тайных фермах советских спецслужб с особыми целями. Может быть, эту тварь для того тут и поселили, чтобы она отпугивала от острова праздных посетителей.

— Господа, я думаю, что происхождение этого зверя не так уж и важно, — заявил Гераклов. — Главное, чтобы он и дальше обитал на Кислом море.

— Почему? — удивился Грымзин.

— И вы еще спрашиваете, почему! Да во всем мире до сегодняшнего дня были известны только два места, где водятся подобные феномены — озеро Танганьика в Африке и Лох-Несс в Шотландии. Наше Кислое море — третье! Теперь сюда понаедут туристы, ученые со всего мира, мы будем проводить научные конференции, конгрессы, симпозиумы и шахматные турниры, Кислоярская Республика станет известна во всем мире. И если я стану президентом, то добьюсь, чтобы портрет нашей Кисси украшал герб Республики!

* * *

Яхта погрузилась в ночь. Егор ворочался на койке в своей каюте и никак не мог заснуть. Ему как воочию виделись жуткие картины минувшего дня — зловещее кладбище, огромный мертвый крест на холме, наконец, неведомый зверь, обитающий в ядовитых пучинах Кислого моря.

И тут дверь тихо скрипнула и отворилась. В каюту проскользнули две темные фигуры. И не успел Егор и вскрикнуть, как ему в рот был грубо затолкан кляп, пахнущий машинным маслом, а руки и ноги оказались прочно связанными. И непрошеные гости подхватили его и куда-то потащили.

* * *

Вероника в это время тоже никак не могла заснуть. Какие-то неприятные образы и впечатления тревожили душу и медленно погружали в тяжелую дремоту. И, как часто бывает, на грани сна и яви ее посетили странные видения, более реальные, чем сны, и более неприятные и липкие, нежели действительность.

 

СОН ВЕРОНИКИ

Она увидела себя в доме своего дядюшки генерала Курского, который в это время отбыл в Москву на слет ветеранов освободительных войн. A Вероника в вечерней тиши ожидала прихода угонщика автомобилей. Это был известный в уголовной среде специалист в данной области, в настоящее время находящийся не у дел — проблема состояла в том, что он умел взять любой автомобиль, но вечно засыпался на сбыте. Вероника собиралась предложить ему взаимовыгодный мезальянс — то есть она брала на себя продажу машин друзьям и знакомым генерала Курского. Расчет предполагался исходя из пятидесяти процентов специалисту, а остальное Вероника намеревалась переводить на счет детских домов. A машины заимствовать у друзей и знакомых же генерала Курского. «Эти не обеднеют», думала Кислоярская последовательница Юрия Деточкина.

И тут Вероника вздрогнула от резкого звонка в дверь.

Хозяйка была несколько удивлена — на пороге стояли двое молодых ребят. Мысли ее текли примерно так: «Почему двое? Ведь тогда придется делить на троих. Но отступать уже поздно, будь что будет».

После столь глубокомысленного заключения Вероника наконец обрела душевное равновесие. Итак, она взяла себя в руки в прямом и переносном смысле, то есть демонстративно взвесила свои груди, что произвело должный эффект на предполагаемых юных угонщиков. Правда, сама Вероника такого эффекта, похоже, не ожидала. Не успела она и охнуть, как оказалась на диване, а ее халат полностью распахнут. Один из них, брюнет, сладострастно урча, занялся ее грудями, а блондин уже стаскивал с нее трусики. От неожиданности Вероника даже не знала, как ей реагировать на такую лихую атаку. Сначала она хотела разозлиться и хорошенько их отчитать и даже отодрать за уши, но тут ее разобрал безумный хохот. Придавленная брюнетом, она извивалась, смеясь, как полоумная, потому что блондин своим языком щекотал ее между ног. Ребята, слегка опешив, отпрянули от нее. Веронике стало неудобно — она поняла, что гости ждали несколько иной реакции.

— A может, сначала выпьем и поговорим о делах? — осторожно спросила Вероника. Ребята радостно согласились и… снова принялись за ее тело. Брюнет впился губами в ее груди, а блондин решительно задрал ее ноги вверх, отчего с левой ноги слетела туфля, и резко овладел ею.

— Какой кошмар! — простонала Вероника. Брюнет, оторвавшись от ее сосков, выпучил глаза:

— Что? — Но Вероника уже не стала ему отвечать, а, закатив глаза, сладострастно провела языком по губам. «Может, они на мне репетируют угон автомобиля? Но в таком случае они уже взломали капот. И еще немного — заведут».

И действительно, вскоре Вероника Николаевна задергалась под ребятами, как ужаленная, чем окончательно растрепала старательно уложенные волосы.

Первыми словами, которые она произнесла после того, как ребята ее оставили, были: «Какой кошмар!». Правда, с оттенком удовлетворения. Брюнет же, одевая штаны, деловито спросил:

— Извините, мадам, вы не могли бы с нами рассчитаться?

— Что?! — изумилась Вероника. Она-то предполагала расчет после дела.

Ребята переглянулись. И тут в разговор вступил блондин. Тоном терпеливого учителя он стал объяснять:

— Понимаете, мадам, мы помогли вам решить некоторые ваши интимные проблемы и хотели бы…

Но тут Вероника вскочила с постели:

— A вы, собственно, кто такие? Я ожидала приличного автомобильного вора, а тут ко мне ворвались два юных сексуальных маньяка, да еще и деньги с меня требуют!

— A разве вы не Анна Сергеевна Глухарева? У нас тут заказ на интимное обслуживание гражданки Глухаревой. Вот у меня здесь и накладная от интим-клуба «SLIKTI», — растерянно сказал брюнет.

Но его слова повисли в воздухе, потому как незапертая дверь осторожно отворилась, и на пороге возник приличный мужчина средних лет в широкополой шляпе, закрывающей половину лица, и в щегольском костюме. Все участники немой сцены воззрились на него, как на привидение. Несколько смутившись, как бы извиняясь, тот произнес:

— Я, понимаете ли, звонил, но вы, видимо, не слышали… — Тут он уставился на Веронику, и посмотреть было на что. Распахнутый халат открывал груди, извлеченные из лифчика, отстегнувшиеся резинки и съехавшие вниз чулки. При этом на одной ноге была туфля, а на лице — некая белая тягучая влага. Брюнет, понурив голову, скорбно произнес:

— Кажется, мы ошиблись адресом. Приносим извинения… — И с этими словами ребята осторожно, как в больничной палате, выплыли за дверь. Вероника, судорожно запахнув халат, засуетилась:

— Понимаете, тут вышла досадная ошибка, я вам сейчас все объясню. Присаживайтесь сюда. O да, спасибо, это мои. Не желаете ли выпить и поговорить о делах? Какие машины брать будем? — говорила Вероника, нервно теребя в руках кружевные трусики и стараясь заглянуть в лицо незнакомцу.

— Я, собственно, по другому делу, но можем поговорить и об этом, — до боли знакомым голосом произнес странный гость, аккуратно снимая шляпу и водружая ее себе на колено.

«Боже мой, это же ведь Дубов!», холодея от страха, подумала Вероника — и в холодном поту вновь вернулась в действительность. A действительность мерно покачивалась на пологих волнах Кислого моря, и бледные лучи восходящего солнца проникали в каюту сквозь иллюминатор.

«Интересно, к чему снятся покойники, — размышляла Вероника, одевая трусики и белое боа, — к дождю или не к добру?».

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. БЛЕСК СОКРОВИЩ

 

ДЕНЬ ПЯТЫЙ — ПЯТНИЦА

Сон Вероники оказался явно не к добру: в пятницу утром яхта недосчиталась четырех своих обитателей (из одиннадцати). Бесследно исчезли кок Серебряков, мотористка Степановна, штурман Лукич и Егор. Кроме того, пропали обе шлюпки и, что самое удивительное, алый парус с одной из мачт.

— Все ясно — они со своей фальшивой картой сбежали на остров, — сказал доктор Гераклову и Грымзину.

— Неужели и Егор тоже с ними? — недоуменно воскликнул Гераклов.

— Не думаю, — ответил Серапионыч. — То есть, наверное, с ними, но не по своей воле.

— Я все понимаю, — произнес Грымзин, — но одного в толк не возьму: на какого черта им понадобился парус?

— Скоро узнаете, — криво усмехнулся Гераклов.

— Думаю, что скоро мы получим ответы и на другие вопросы, — поддержал Серапионыч.

* * *

Когда рассеялся утренний туман, оставшиеся на яхте смогли при помощи адмиральского бинокля разглядеть, что творилось на острове.

У берега, привязанные к прибрежным ивам, покачивались обе шлюпки. Чуть поодаль проглядывался полуразвалившийся особнячок — очевидно, тот самый «рыбацкий домик», где когда-то развлекалось гэсовское начальство. Переведя бинокль в сторону холма своего имени, Гераклов увидел, как Степановна и Лукич прикрепляют к самолету красную тряпку с белым кругом в центре.

— Вот и ответ на ваш вопрос, — сказал политик, передавая бинокль банкиру.

— Евтихий Федорович, а каковы ваши соображения? — обратился к адмиралу Грымзин. Адмирал еще раз глянул в бинокль:

— Подойти ближе к острову яхта не может — дальше мелководье. Обе шлюпки у пиратов. Да и приближаться к острову небезопасно — они могут быть вооружены.

— Наверняка вооружены! — вставил Гераклов.

— Но, с другой стороны, не все так трагично, — продолжал Рябинин. — Они не могли увезти с собой достаточное количество провизии. Потому-то и захватили Егора.

— Неужели они его собираются… — не договорил Ибикусов. Репортер много и охотно писал в разных газетах на темы каннибализма в определенных кругах Кислоярского общества, но искренне ужаснулся, впервые столкнувшись с этим явлением на практике.

— Нет-нет, господин Ибикусов, я совсем другое имел в виду, — улыбнулся в бороду адмирал.

— A что же? — тревожно спросила Вероника Николаевна.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Серапионыч. — Кажется, к нам гости.

Действительно, одна из шлюпок отделилась от берега и направилась прямо к «Инессе». И вскоре на яхту торжественно взошла Степановна.

— Товарищи, я прибыла по поручению капитана Ивана Петровича Серебрякова, — официально сообщила мотористка.

— Пока что здесь один законный капитан — это я, — приосанившись, возразил адмирал Рябинин. — A вам, Степановна, должно быть стыдно за ваше участие в этой авантюре. Ну так какое же у вас поручение от господина Серебрякова?

— Товарищ Серебряков просил предоставить часть провизии и три лопаты. A также то, что ему потребуется впоследствии.

Тут уж не выдержал и Грымзин:

— Что? Да какого хрена!..

— Не забывайте, что у нас находится Егор, — спокойно парировала Степановна. — Лучше взгляните туда.

Вероника выхватила у адмирала бинокль и навела его на остров. На берегу, рядом со второй шлюпкой, стоял Егор. На нем были только майка и трусики — то, в чем он был похищен. Рядом с Егором стоял штурман Лукич и держал нож возле его шеи.

Курская чуть не лишилась чувств, так что адмирал едва успел ее подхватить.

— Вы не смеете мучить ребенка! — сдавленно, но гневно закричала Вероника.

— Никто не собирается его мучить, — спокойно возразила Степановна. — И ничего с вашим мальчиком не случится… Если вы, конечно, будете хорошо себя вести и выполнять все наши требования.

— Послушайте, я согласна отправиться заложницей вместо Егора! — вдруг заявила Вероника. Мятежная мотористка сразу согласилась:

— Что ж, это можно. Тогда вы поплывете со мной, а вторым рейсом мы вернем Егора. A сейчас я хотела бы побывать на кухне.

— Вероника Николаевна, вы обдумали последствия своих намерений? — осторожно спросил доктор Серапионыч, когда Степановна в сопровождении Грымзина отправилась за припасами.

— Чего думать! — воскликнула Вероника. — Тут надо что-то делать. Извините, я схожу переоденусь.

* * *

Вскоре на палубу вернулись Степановна и Грымзин — они тащили кучу корзинок с провизией, из одной даже торчали две бутылки. Кроме того, Степановна несла еще и три лопаты.

— Скажите, но зачем вам лопаты? — вопросил Гераклов.

— A то вы сами не знаете! — хмыкнула Степановна.

— Догадываюсь, — ответил Гераклов, — но ничего у вас не получится.

Доктор многозначительно кашлянул.

— Ну ладно, нечего тут растабарывать, — сказала мотористка. — Погрузите все это в лодку. A я хотела бы встретиться с радистом.

— Только в моем присутствии, — заявил Гераклов.

— Ну неужели вы не понимаете, что это дело личное!..

— Только в моем присутствии.

— Ну ладно, любопытненький мой, идемте.

Тут на палубе появилась и Вероника в лакированных туфлях, черном платье и белом боа.

— Ну все, я готова. Поплыли?

* * *

Увидев в дверях радиорубки Степановну, да еще и вместе с Геракловым, Oтрадин слегка вздрогнул.

— Андрюша, простите меня! — тихо сказала Степановна.

— За что? — пожал плечами Oтрадин. — Я виноват не меньше вас.

Мотористка нагнулась и крепко, взасос поцеловала своего возлюбленного. Потом, не говоря ни слова, почти выбежала из радиорубки. Гераклов недоуменно пожал плечами и поспешил следом за ней.

* * *

Когда шлюпка со Степановной, лопатами, провизией и Вероникой отплыла в сторону острова, на палубу вышел радист Oтрадин.

— Константин Филиппович, можно вас на минуточку? — тихо обратился он к Гераклову.

— Да, разумеется, — ответил Гераклов. — Давайте пройдем к вам в рубку. Заодно и новости послушаем.

Однако по радио никаких новостей не передавали — звучала музыка. Oтрадин, не говоря лишних слов, достал из шуфлятки и протянул Гераклову небольшой полиэтиленовый пакетик, внутри которого лежала бумажка.

— Что это? — удивился политик.

— Не знаю, еще не разворачивал. Это мне передала Степановна во время нашего страстного поцелуя, так сказать, из уст в уста.

Гераклов извлек бумажку. На ней мелким почерком был написан подробный отчет о событиях последних дней, а внизу указано время выхода в эфир и длина волны — 1,73 миллиметра.

— Я думаю, что мне нечего от вас скрывать. Ведь мы с вами, — Oтрадин усмехнулся, — в одной шайке. Не так ли?

— Не так, — резко возразил Гераклов. — В разных.

Андрюша растерялся:

— A как же это самое, в общем, «Полкведим невинс неракста»?

— И вы могли подумать, что я — я! — Константин Гераклов, мог вступить в сговор с этими красными недобитками! — патетически, как на митинге, воскликнул Гераклов. — Просто кое-кто подслушал и пароль, и вообще всю сцену вашего совращения. Подумать только — человек готов за какой-то миллион продать и ум, и честь, и совесть. Стыдно, уважаемый Андрей Владиславович!

— A что мне оставалось делать? — возразил радист. — Они бы все равно нашли способ добиться своего, а так у меня хоть появилась возможность как-то их контролировать.

— В каком смысле контролировать? — переспросил Гераклов. — Вы что, ведете какую-то свою игру? На кого работаете?!

Oтрадин на минутку задумался:

— Сейчас я не могу вам открыть, какую игру я веду и на кого работаю. Но одно могу сказать твердо — с шайкой Серебрякова я ничего общего не имею.

— Значит, вы с нами? — обрадовался Гераклов.

— Не совсем, — возразил радист. — Как выразился бы поэт, «Двух станов не боец, но только гость случайный…»

— Так уж и случайный? — хмыкнул Константин Филиппович.

— Да, вы правы — не случайный. Я ответил бы так: я против них, но не с вами, хотя в настоящее время и не против вас. Поэтому я готов до определенного момента вам помогать.

— Что-то вы темните, — поморщился Гераклов. — A я предпочитаю сражаться в открытую.

— Что будем делать с этим посланием? — еще чуть помолчав, спросил Oтрадин. — Передавать его или нет?

— Делайте, что хотите, — махнул рукой Гераклов. — Все равно скоро эта мышиная возня прекратится: если на выборах победят левые патриоты, то всем нам не поздоровится, а если Яйцын… Давайте лучше послушаем новости.

Музыка прекратилась, и рулевой «Икс-игрек-зет плюс» Яша Кульков приступил к обзору событий дня:

— Здравствуйте, дорогие господа радиослушатели! Вы знаете, как мы вас любим и как готовы и вас научить любить, чтобы вы делали это регулярно каждый день. Причем самыми разными способами, о чем главная новость. Вступила в решающую фазу предвыборная борьба за многотрудное кресло Президента Кислоярской Республики. Сегодня кандидат от левых товарищ Зюпилов посетил собрание КАСРа. Для тех, кто не в курсе, поясняю: Кислоярское общество сексуального равноправия. Уважаемый политик призвал товарищей гомосексуалистов и лесбиянок голосовать за себя, обещая в случае прихода к власти узаконить однополые браки. Активисты клуба со своей стороны пообещали пригласить товарища Зюпилова на первую же комсомольскую свадьбу. Интересно, чем на это ответит наш Президент Кирилл Аркадьевич Яйцын? Может быть, разведется с Ангелиной Францевной и обвенчается со своим новым старшим помощником господином Селезнем? A ведь времени до выборов осталось уже совсем немного. Ну а теперь по вашим многочисленным заявкам споет Старуха Изергиль — молодая, но подающая большие надежды исполнительница, восходящая звезда советской эстрады.

* * *

В сторону яхты медленно плыла шлюпка, и на этот раз в ней можно было разглядеть самого Ивана Петровича Серебрякова. Но он был один — без Егора. Недалеко от шлюпки, параллельно ей, плыла Кисси, и ее голова на длинной шее то и дело появлялась над водой. Кок опасливо грозил ей то веслом, то костылем, а то и просто кулаком.

— Где Егор?! — набросились на кока обитатели яхты, когда он с трудом забрался на палубу.

— Мы решили его ненадолго задержать, — самоуверенно ответил Серебряков. — Один заложник хорошо, а два — еще лучше.

— Это бесчестно, господин Серебряков! — уничижительно заявил Гераклов, только что явившийся из радиорубки.

— Честно — не честно, все это понятия не материальные — парировал кок. — Главное для нас — революционная необходимость! Да вы не беспокойтесь, мы вовсе не собираемся держать их в сыром подвале. Более того, им даже будет дана свобода передвижения в пределах острова. Естественно, только в дневное время и под нашим контролем. И голодом морить мы их не будем. Хотя это зависит от вас: чем лучше вы будете кормить нас, тем больше перепадет и Егору с Вероникой Николаевной. A что поделаешь — закон перераспределения собственности!

— Чужой собственности! — не удержался Грымзин.

— Свое берем, — презрительно бросил Иван Петрович. — Ладно, хватит травить баланду, пошли на кухню!

* * *

Когда Серебряков уже спускался в нагруженную продуктами шлюпку, на палубу явился Грымзин.

— Возьмите вот это, — банкир протянул коку толстую книгу в твердой обложке. — Для Егора, чтоб ему не было так скучно.

— Что за книга? — строго спросил Петрович. — Надеюсь, не Солженицын? A, «Теория и практика банковского учета»! Ладно, возьму, хотя пользы от нее никакой: как только мы возьмем власть, все банки национализируем, а банкиров отправим канавы копать!

— Кишка тонка! — проворчал Грымзин и ушел к себе в каюту. A Серебряков лихо отчалил в сторону острова.

— Ну, что будем делать, Владлен Серапионыч? — спросил Гераклов, отойдя с доктором в сторонку.

— A что делать? — пожал плечами доктор. — Ждать и надеяться на лучшее. A если мы начнем активничать, то они могут просто убить и Егора, и Веронику Николаевну, а их останки… Ну, впрочем, о дальнейшем вам более квалифицированно расскажет господин Ибикусов.

— Неужели они посмеют?..

— Посмеют, еще как посмеют. Неужели вы думаете, Константин Филиппович, что уничтожив столько миллионов людей, они остановятся перед тем, чтобы ликвидировать еще двоих или троих?

— Но я не могу допустить, чтобы над островом, да еще и на горе, названной моим именем, развевалось это мерзкое знамя! — громогласно заявил Гераклов. — Для меня это личное оскорбление!

* * *

Бесконечный летний день близился к закату, но солнце светило ярко и грело жарко. Проведя рекогносцировку местности, пираты приступили к раскопкам в тех местах, где на их «липовой» карте были нарисованы звездочки. И начать решили с первой — на северной, дальней от «рыбацкого домика» оконечности острова. В хибаре остался на страже штурман Лукич — что-то наигрывая на губной гармошке, он наблюдал за берегом и за «Инессой», чтобы в случае вылазки противника оповестить занятых кладоискательством Петровича и Степановну. Неподалеку от домика на пеньке сидела Вероника. Она отрешенно глядела на море, время от времени отгоняя мух уже не совсем белым боа.

Егор после обеда предпринял восхождение на пик Гераклова. Недалеко от подножия креста оказалась песчаная площадка, где Егор устроился позагорать, положив трусики под голову. Чтобы разогнать тревожные мысли, он принялся читать «Теорию и практику банковского учета», и поначалу глава «Способы невозврата авуаров вкладчикам» даже заинтересовала юного искателя приключений, но вскоре книжка выпала из рук, и Егор задремал.

Ощущение чьего-то присутствия вернуло его к реальности. И действительно, прямо над ним стояла Вероника Николаевна. Не говоря ни слова, она, извиваясь, стянула с себя вечернее платье и, оставшись в тонком кружевном белье, опустилась на жаркий песок рядом с Егором.

— Послушай, мальчик мой, ведь они все равно живыми нас отсюда не выпустят, — страстно зашептала Вероника. — Ах, если нам суждено умереть на этом загаженном чайками острове, так давай же перед мучительной смертью насладимся жизнью!

Однако насладиться в последний раз жизнью им на сей раз не удалось, поскольку в кустах раздался громкий хруст, и прямо на парочку заложников выскочила Кисси — оказывается, она была не только водоплавающей. Как были, Егор с Вероникой вскочили и побежали вниз по склону, ощущая за спиной жаркое дыхание и дикий рев Кисломорского чудища.

Очень скоро они оказались на берегу, возле привязанных к ивам лодок. Кисси остановилась между пристанью и рыбацким домиком, откуда выскочил Лукич. Штурман выхватил револьвер, но выстрелить не успел — Кисси с неожиданной быстротой бросилась на него, свалила с ног и, выхватив огромной перепончатой лапой револьвер, закинула его в море. Егор с Вероникой между тем лихорадочно отвязывали одну из шлюпок.

Когда совсем обалдевший от такого налета Лукич смог подняться на ноги, шлюпка уже отчалила от берега, и Кисси, плывя сзади, подталкивала ее.

— Ак ту маука тада! — грязно выругался штурман, выуживая из воды промокший револьвер.

Егор и Вероника, схватив каждый по веслу, отчаянно гребли в сторону яхты. На пол пути Кисси отплыла в сторону и, махнув хвостом, исчезла в воде.

— Спасибо, Кисси! — крикнул ей вдогонку Егор.

* * *

На «Инессе» были немало удивлены и обрадованы, когда из шлюпки на борт поднялись не Серебряков или кто-то из его подручных, а совершенно обнаженный Егор и Вероника в нижнем белье, то есть в чулках и в боа.

Вечером по случаю столь чудесного избавления из плена был устроен праздничный ужин, на котором звучали тосты в честь Кисси. Грымзин пил пепси-колу, Серапионыч — свой любимый чаек с добавкой из скляночки, а остальные — столь чтимую Геракловым «Сангрию». Правда, сам Константин Филиппович почти не пил. Он казался чем-то озабоченным и, против обыкновения, больше молчал, чем говорил.

После ужина Гераклов, Серапионыч и Грымзин по традиции собрались на очередной «совет в Филях».

— Похоже, ситуация изменилась в нашу пользу, — говорил Грымзин. — Во-первых, в их распоряжении больше нет заложников, а во-вторых, одна шлюпка теперь на «Инессе».

— Да, но мы не можем быть уверены в своих соседях здесь, на яхте, — возразил доктор. — По меньшей мере в четверых. Вероника Николаевна, хоть и осталась без карты, но, я думаю, не оставила своих авантюрных планов. Ибикусов — вообще темная лошадка. Ха, так он действительно от ночевок в угольной яме стал черным, как эфиоп. Адмирал мне вообще-то кажется порядочным человеком, но кто знает, что у него на уме? Наконец, радист прямо состоит в сговоре с шайкой Серебрякова.

— Не состоит, — рассеянно возразил Гераклов. — Он мне признался, что имеет во всем этом деле какие-то свои интересы. Я ему не очень-то верю, но не думаю, что он врет. У меня на это политический нюх. Так что он, скорее, чего-то недоговаривает.

— Значит, Oтрадин — это «третья сила»? — сказал Грымзин.

— Скорее, четвертая, — уточнил Серапионыч, — если третьей считать мадемуазель Курскую.

* * *

Поздно вечером, когда окончательно стемнело и на небе высыпали яркие звезды, на палубу вышел политик Гераклов. Задумчиво потопал ногой, как бы желая убедиться в ее, палубы, наличии. После чего уже бодро двинулся к шлюпке. Осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, он спустил ее на воду и поплыл в сторону острова.

* * *

Владлену Cерапионычу не спалось. После праздничного ужина и обсуждения текущей обстановки в голову доктора назойливо лезли разные ненужные мысли и воспоминания о событиях давних, казавшихся надежно похороненными на дне памяти. Вдруг вспомнилось, как он лет сорок с лишним назад, тогда еще начинающим медиком, жил на Мичуринской улице в соседстве с самим Александром Петровичем Разбойниковым, в ту пору молодым, но подающим надежды инструктором горкома.

Чтобы отогнать столь неприятные воспоминания, Серапионыч зажег лампу и достал из тумбочки книжку, которую взял в дорогу. Это был сборник рассказов молодых кислоярских писателей «Любовь в саване», выпущенный издательством «Светоч». В нем юные авторы морочили читателям головы всякими склепами, некрофилами и прекрасными покойницами — как раз тем, что Серапионыч, заведуя Кислоярским моргом, мог наблюдать хоть каждую ночь. Поэтому, прожевав несколько страниц этого гениального чтива, Серапионыч уронил голову на подушку и крепко уснул.

 

СОН ДОКТОРА СЕРАПИОНЫЧА

Приснился Cерапионычу все тот же дом на Мичуринской и его скромная холостяцкая квартирка, куда по утрам ненадолго робко заглядывало солнышко и в любое время суток бесцеремонно пялился каменный человек с усами и в военном мундире, установленный на массивном постаменте в сквере напротив.

Как-то вечером к доктору заглянул сосед.

— Что случилось, Александр Петрович? Что-нибудь с супругой?

— Хуже, доктор, хуже! — Всегда спокойный и самоуверенный товарищ Разбойников выглядел каким-то растерянным. — Супруга моя умерла.

Серапионыч открыл рот, чтобы высказать соседу всю степень сочувствия и соболезнования, но Разбойников, подняв руку, пресек этот процесс:

— Не надо. Случилось нечто еще худшее — оппортунисты подняли руку на самое святое. — Александр Петрович глянул в окно, доктор тоже. Ему показалось, что каменный человек одобрительно кивнул. — Так вот, сегодня у нас в горкоме идет обсуждение итогов XX съезда партии. Собрание затянулось, я только на пять минут сюда вырвался.

— Я могу вам чем-то помочь? — участливо спросил доктор.

— Увы, — тяжко вздохнул Разбойников, — воскресить Алевтину Ивановну вам не по силам. Тем более, его. — Александр Петрович снова кивнул в сторону окна. — Единственное, о чем я вас хотел попросить — если я к утру не вернусь, то передайте ключ от квартиры человеку из похоронного бюро, он должен подойти часов в семь, чтобы снять мерку для гроба и все такое…

Разбойников сунул доктору ключ и убежал бороться за святые идеалы, а Серапионыч остался один в своей квартире. Весть о кончине супруги Разбойникова расстроила его не меньше, чем самого Александра Петровича. Доктор давно и страстно был влюблен в Алевтину Ивановну, но молчал о своих чувствах, дабы не вносить разлада в дружную соседскую семью. Кроме того, он отлично понимал, что обнаружь он свои чувства к жене видного функционера, то вслед за этим тут же последовал бы арест и десять лет без права переписки.

Доктор долго сидел в кресле, бездумно сжимая в руке ключ, и думал о покойнице. Потом резко встал и вышел из комнаты.

«Нет, ну я же не некрофил, — уговаривал себя Серапионыч по дороге. — Что в том плохого, если я просто взгляну на нее?».

И вот он уже входит в квартиру Разбойниковых. Там тихо, как в заброшенных склепах на Матвеевском кладбище. Полночная тишина кажется густой, будто кисель. В спальне на большой постели лежит Алевтина Ивановна. Она и при жизни казалась доктору самой милой и привлекательной женщиной в Кислоярске. A теперь ее тело светится в темноте мертвенной бледностью. Уже не отдавая отчета своим действиям, Серапионыч дрожащими руками начинает ее раздевать. Тело как будто налито тяжелой, твердой резиной и туго поддается, но вот оно уже освобождено от платья, и теперь, лишь приподняв некогда мягкие пышные бедра Алевтины Ивановны, вниз сползают трусики (фабрика «Москвошвея»), влекомые трясущимися пальцами доктора. Он стоит на коленях возле тела, которое белеет в полумраке комнаты. На женщине лишь светлые чулки (рижская фабрика «Аврора») и лифчик (свердловский ордена Ленина комбинат им. Кирова), которые также сливаются с белизною тела. Светлые волосы на голове и внизу живота — все сливается в глазах Cерапионыча как бы в мягкий колышущийся саван. И он начинает осыпать это тело поцелуями. Он обнимает женщину, он гладит ее упругие груди, он прикасается к ее лону, и горячая волна желания накрывает его с головой. «Узнает Петрович — три года лагерей», со страхом подумалось доктору в краткий миг просветления сознания.

И вот уже Серапионыч ложится рядом с ней (пять лет), и руки сами тянутся к ее ногам (семь строгого режима), они гладят тонкий нейлон и осторожно пытаются раздвинуть ляжки (десять лет). И они упруго поддаются и открывают вход… Вход в мертвое тело супруги инструктора Кислоярского горкома, куда судорожными толчками врывается кипящая жизнью страсть доктора (верный расстрел). Бледное, безучастное ко всему лицо Алевтины Ивановны взвинчивает экстаз Cерапионыча до предела, и… Ему кажется, что духи ночи трясут его тело и колотят, ликуя вместе с ним.

Доктор поднялся с Алевтины Ивановны, кое-как натянул на нее платье и, все так же сжимая ключ, двинулся ко входной двери. Но тут дверь распахнулась и на пороге возник товарищ Разбойников. Он прошел в комнату и не глядя рухнул в кресло. Казалось, что его не удивило ни присутствие в квартире доктора, ни не слишком товарный вид покойницы.

— Что с вами, Александр Петрович? — воскликнул Серапионыч. — На вас же лица нет!

— Все кончено! — простонал Разбойников. — Эти мерзавцы, уклонисты, лизоблюды… Я один был против. Они решили поддержать решения съезда и снести памятник!..

Как бы в продолжение его слов в ночной тишине послышался звук подъезжающего грузовика. Серапионыч подошел к окну и в неверном свете фонаря увидел, как из машины вышли несколько человек и начали опутывать постамент какими-то проводами.

— Ложись! — крикнул один из них, и через миг прогремел взрыв. Памятник покачнулся и медленно, нехотя упал, на ходу разваливаясь на куски. Отделившаяся голова влетела прямо в окно квартиры Разбойникова, и доктор едва успел увернуться от града осколков.

* * *

Проснулся Серапионыч от какого-то грохота. По полу каюты, в такт легкому волнению на море, каталась упавшая с тумбочки настольная лампа. Сквозь иллюминатор в каюту заглядывало утреннее солнышко. Слегка пошатываясь, доктор подошел к нему и увидел укоризненно покачивающийся на волнах безголовый монумент. Доктор энергично встряхнул головой, и призрак исчез.

— Прав Гераклов, пора переходить на «Сангрию», — пробормотал Серапионыч и принялся одеваться.

 

ДЕНЬ ШЕСТОЙ — СУББОТА

Утром с «Инессы» даже невооруженным глазом можно было заметить, что на вершине горы Гераклова что-то происходит. A глянув через адмиральский бинокль, нетрудно было разглядеть, как Степановна и Лукич сдирают с креста-самолета цветастый государственный флаг Кислоярской Республики и водружают на прежнее место красное знамя, скроенное из паруса яхты, с грубо намалеванным посредине белым кругом.

Когда Гераклов, потягиваясь и зевая, поднимался из своей каюты на палубу, возле радиорубки его перехватил Oтрадин:

— Константин Филиппович, можно вас на минутку?.. Ведь это вы сорвали красный флаг и повесили государственный, не так ли? — понизив голос, спросил радист, когда они оказались в рубке.

— Конечно, я! — охотно сознался Гераклов.

— Ну и чего вы добились? Они уже вернули свое знамя на прежнее место.

— Ничего, зато теперь будут знать, что не все им сойдет с рук!

— Но теперь они злые, как черти, — возразил Oтрадин, — а я хотел сделать вам одно предложение. Но сейчас, право же, не знаю, как быть…

— Что за предложение? — заинтересовался Гераклов.

— Понимаете ли, мы находимся в патовом каком-то положении: должны стоять тут на якоре и ждать, пока они там или перекопают весь остров, или подъедят все свои припасы.

— Ну почему же? Я тут предлагал господину Грымзину взять остров штурмом, но он что-то не очень…

— Правильно, зачем устраивать побоище? — подхватил радист. — A я предлагаю другой вариант: направить меня к Серебрякову кем-то вроде парламентария. Я мог бы попробовать с ними о чем-то договориться, а заодно и разведал бы, что у них там где.

— A если они вас задержат, возьмут в заложники?

— Ни в коем разе. Любого другого — да, но только не меня. Во-первых, меня-то они считают за своего, а во-вторых, я им нужен здесь, при радиостанции.

Гераклов на минутку задумался.

— Ну ладно, — решился он. — Кто не рискует, тот не пьет «Сангрию».

* * *

Через пол часа все обитатели яхты уже провожали Oтрадина на остров, как считали многие — на верную погибель. Когда шлюпка достигла берега, радиста встретил сам Иван Петрович Серебряков — он нес сторожевую вахту, пока его компаньоны разрабатывали следующую точку на «липовой» карте.

— A, товарищ Oтрадин, какими судьбами! — обрадовался кок.

— Товарррищ, вперрред! — крикнул Гриша у него на плече.

— Да вот, приехал поглядеть, как вы добываете мой миллион, — усмехнулся радист. — A если серьезно, то прибыл сообщить, что текст передан в эфир соответственно указаниям и что я готов к дальнейшему сотрудничеству.

— Жаль, подробного отчета не подготовил, — вздохнул кок. — Ну, передай, что у нас все в порядке и что я желаю победы товарищу Зюпилову. Хотя он и слизняк… Слушай, а как это они тебя отпустили?

— Они меня сюда послали, — не без важности ответил радист. — Так что официально я выполняю роль дипломата, или, если хотите, посредника.

— A, ну ясно. Так чего же они хотят?

— Ну, вы не обижайтесь, Иван Петрович, но первым делом я уполномочен предложить вам раскаяться в содеянном и сдаться законным властям, уповая на их гуманность и милосердие. Только, как я понимаю, ответ будет отрицательным.

— Правильно понимаете, — благодушно ответил Иван Петрович. — И что еще им нужно?

— Не только им, но и мне тоже. Мы все, кроме разве что адмирала, люди сухопутные, а целую неделю на волнах — эдак можно и морскую болезнь подцепить… Вот, нельзя ли нам хотя бы иногда высаживаться на берег?

— Если кто попытается приблизиться к острову — тут же открываем огонь на поражение! — резко ответил Серебряков. — Так и передайте. Впрочем, — вновь чуть смягчился кок, — там, с северо-восточной стороны, есть два небольших островка, вот по ним и гуляйте на здоровье, мы никаких препон чинить не будем. И еще — скажи Гераклову, что если он хоть раз покусится на наше знамя, то пускай пеняет на себя!

— Передам с удовольствием, — сказал Oтрадин. — A у вас-то как дела?

— Вообще-то, между нами, хреновато, — признался Серебряков. — Лодки нет, провианта раз-два и обчелся. Как бы не пришлось выдавать хлеб по карточкам.

— По карррточкам! Пррродналог! — закаркал ворон.

— A я как раз прихватил кое-что! — вспомнил радист и поднял со дна шлюпки несколько палок сервелада.

— O, за это спасибо! — обрадовался кок. — Ну, до встречи.

— До скорой, — ответил Oтрадин, садясь в шлюпку. — Передавайте привет Степановне. Скажите, что я ее люблю, несмотря ни на что.

— Андрррюша, вперрред, на барррикады! — таким напутствием проводил радиста ворон Гриша.

* * *

— Ну что ж, придется ждать, — вздохнул Гераклов, когда Oтрадин сообщил ему, Грымзину и Cерапионычу о результатах своей дипломатической миссии.

— Думаю, что ждать придется недолго, — ухмыльнулся банкир. — Съестного там не слишком-то много, так что очень скоро они пойдут на попятный.

— Если не придумают чего-то еще, — сказал доктор. — Хорошо, хоть можно будет немного прогуляться по суше. A то я уж давно не чувствовал твердой земли под ногами.

* * *

После долгих дебатов было решено, что самостоятельно пользоваться лодкой для путешествия на малые острова Кисломорского архипелага разрешается Грымзину, Гераклову, Cерапионычу, адмиралу и Егору, а остальным, то есть находящимся под подозрением Ибикусову, Веронике и Отрадину — только в сопровождении кого-то из первой группы. Кроме того, с Гераклова была взята торжественная клятва, что он больше не будет проявлять самодеятельность и совершать ночные набеги на остров.

Первым опробовать пути к малым островам вызвался адмирал Рябинин. Взяв с собой в шлюпку свою любимую скрипку и немного еды, адмирал поплыл в обход главного острова. И когда шлюпка обогнула сначала южное, а потом восточное побережие, впереди показался небольшой поросший кустарником островок вытянутой формы, отделенный от острова Грымзина довольно широким, метров сто пятьдесят, проливом. Обогнув островок с севера, адмирал обнаружил еще один — совсем маленький, почти круглой формы, диаметром не больше ста метров, но заросший почти до воды густым еловым лесом. Именно к этому островку адмирал и причалил свой утлый челнок.

C видом Колумба, впервые ступающего на землю Америки, Евтихий Федорович сошел на берег.

— Какое тихое место! — вздохнул адмирал. — Пожить бы здесь, подальше от всей этой суеты, от дрязг, интриг, политики… — Евтихий Федорович снял китель, аккуратно постелил его на травку и присел, прислонившись к елке. Потом осторожно раскрыл футляр, вытащил скрипку и заиграл очень грустную мелодию, в которой слушатель, окажись он на этом забытом клочке суши, с трудом угадал бы песню Александры Пахмутовой «Надежда».

Кинув взгляд на пролив, адмирал метрах в десяти от себя увидел Кисси. Ее головка грациозно покачивалась в такт музыке. Евтихий Федорович аккуратно положил скрипку на траву и, отломив кусок белого батона, кинул Кисси. Та ловко его поймала.

— Эх, Кисси, знала бы ты, как это противно — менять внешность, имя, скрываться от всех, чтобы не попасть на мушку каким-то негодяям, истинным ничтожествам, — вновь вздохнул адмирал. — И единственный человек, с которым я мог бы поговорить начистоту, ничего не тая, далеко отсюда. В Москве. — Рябинин бросил Кисси еще ломтик и вновь, прикрыв глаза, нежно запиликал на скрипке.

Когда адмирал вновь глянул в сторону пролива, скрипка чуть не выпала у него из рук. На берегу стояла и улыбалась Евтихию Федоровичу обнаженная молодая женщина, каждая черточка которой была до боли ему знакома. У ее ног лежала мокрая зеленоватая шкура Кисси.

* * *

На яхте в это время вглядывались в море, ожидая возвращения Рябинина.

— Уж не сбежал ли наш адмирал на остров к пиратам? — беспокоился Грымзин.

— A что, если они его захватили? — ужаснулась Вероника.

— Нет, вряд ли, — успокоил ее Гераклов, — ведь ихняя шлюпка вроде бы стоит на месте.

— Как бы не утонул, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, — пробормотал Серапионыч. — Кто его знает, что там за течения и круговороты…

Тут в разговор вступил Ибикусов:

— Я уже вижу, как страшное чудище выползает из смердящих морских пучин и нападает на лодку с адмиралом, как оно уволакивает его на зловонное дно и вгрызается мерзкими клыками в его героическую плоть…

— Да что вы такое говорите! — воскликнул Егор.

— A что? — возразил репортер. — Надо быть реалистами.

— Типун вам на язык с вашим реализмом! — в сердцах сказал Грымзин и пошел прочь с палубы.

* * *

В это же время Серебряков, Степановна и Лукич собрались в рыбацком домике на собрание. После того как штурман торжественно сыграл на губной гармошке «Мурку», слово взял Иван Петрович:

— Товарищи, мы должны обсудить создавшуюся ситуацию и наметить ближайшие планы. У нас в активе: два пункта, расследованных на предмет клада и три еще не расследованных, аутентичная карта с пятью звездочками и одна шлюпка. В пассиве: заложники сбежали, съестные запасы подходят к концу и, наконец, мы допустили гнусное надругательство над нашим священным символом. Даже не знаю, достойны ли мы после этого носить высокое звание красных патриотов?

— Вперрред! На штурррм! — закричал Гриша, воспользовавшись паузой в речи Серебрякова.

Штурман и мотористка, пристыженно опустив головы, слушали нелицеприятные слова кока.

— Но не все так страшно, — продолжал разглагольствовать Серебряков. — Сокровища мы раньше или позже откопаем и с острова так или иначе выберемся. Главное — творить и искать, найти и не сдаваться. Выше голову, товарищи! Помните, что мы здесь не для того, чтобы набить себе карманы золотом, а для того, чтобы способствовать торжеству справедливости во всем мире!

При этих словах шефа Лукич обменялся мимолетным взглядом со Степановной.

— A теперь — за работу! — вдохновенно воскликнул Иван Петрович. — Сегодня и завтра мы раскопаем две точки, на востоке и северо-востоке острова, а если ничего не найдем, то полезем на гору!

— Но ведь там самолет! — чуть не в один голос воскликнули его подельники. Петрович достал из кармана карту:

— Тут звездочка стоит прямо на горе. Я так понимаю, что не на самой вершине, а чуть-чуть на западном склоне. A если не найдем и там, то расширим диаметр предыдущих раскопок. Весь остров перелопатим, но свое возьмем! Правда, Гриша?

— За ррработу, товарррищи! — вдохновенно откликнулся ворон.

Без лишних слов Лукич и Степановна взяли по лопате и пошли на другой конец острова, а Петрович остался в домике наблюдать за «Инессой» и готовить нехитрый обед.

* * *

— Надя, неужели это вы?! — вскрикнул адмирал. Действительно, на берегу стояла ни кто иная, как московская журналистка Надежда Чаликова — та самая, которая составила адмиралу протекцию при устройстве на «Инессу».

— Да, это я, — улыбнулась Чаликова, присаживаясь рядом с адмиралом. — Надежда Чаликова, она же — Кисси, грозная обитательница Кислого моря.

— Но для чего этот маскарад? — удивился адмирал. — Ну, со мной-то все понятно: детектив Дубов должен считаться погибшим, чтобы не стать жертвой нового покушения. Но вам-то это зачем, да еще в столь экстравагантной форме?

— A что, действительно недурно? Я нарочно приняла такой облик, чтобы быть поближе к месту действия и в то же время считаться как бы вне игры.

— Ну, один раз вы все же в эту «игру» вмешались…

— A что мне оставалось делать? Не могла же я спокойно смотреть, как эта авантюристка соблазняет моего брата! A вообще-то я живу на этом островке, здесь в лесу у меня очень уютный шалашик и некоторый запас провианта. Ну а в шкуру Кисси вделаны парочка надувных фигур и баллон с кислородом, так что я могу по нескольку часов подряд плавать хоть по воде, хоть под водой.

— Наденька, завтра я привезу вам что-нибудь из еды, и пообщаемся поосновательней. A сейчас мне пора на яхту — я обещал, что только расследую путь к островам, и назад.

— Постойте, Васенька. Расскажите вкратце, как дела на «Инессе».

— A чего рассказывать? Надо радоваться, что Грымзин и компания ни черта не смыслят в навигации, а то давно бы раскусили, что я такой же адмирал, как Гераклов — политик. В общем, на яхте якобы случайно оказалась Вероника Николаевна с той картой, которую Егор отвез ее дяде, потом эта карта каким-то образом попала к Серебрякову и его шайке, и теперь они по ней копают.

— A где настоящая карта?

— Настоящая хранится не то у Гераклова, не то у Грымзина, но я ее ни разу не видел.

— Можете увидеть хоть сейчас, дорогой Василий Николаевич! — торжественно сказала Чаликова.

— Она у вас?! — изумился Рябинин-Дубов.

— Не совсем. Когда мы делали фальшивую карту, для передачи Курскому, то я заодно сняла копию с настоящей. Она у меня в шалаше.

— Ну и как?

— Кажется, я открыла тайну клада, — скромно сказала Надя.

— Ну, тут ничего особо тайного и не было, — разочарованно ответил Дубов. — Правда, сам я карту ни разу не видел, но знаю, что места зарытия сокровищ обозначены звездочками. Вообще-то, Наденька, между нами говоря, я, конечно, очень не хотел бы, чтобы сокровища попали к бандитам, но и то, что они достанутся Грымзину и Гераклову, меня, если честно, не слишком-то вдохновляет.

— Не достанутся, — уверенно произнесла Надя. — Если они только не дойдут своим умом до того, до чего дошла я. Но мы им, конечно, подсказывать не станем.

— И до чего же вы дошли?

— Вася, вы разбираетесь в геометрии? — вопросом на вопрос ответила Чаликова.

— Вообще-то не очень, — признался Дубов.

— Ну хорошо. Скажите, сколько окружностей можно провести через любые три точки?

— Одну, — подумав, ответил сыщик. — То есть, если эти точки не лежат на одной прямой.

— Ну вот. A на карте не три, а целых четыре звездочки лежат на одной окружности, и это уже вряд ли может быть простым совпадением. Я соединила их между собой тремя отрезками и через середину каждого отрезка провела перпендикуляр. И все они пересеклись в одной точке — центре окружности. Вот там-то и лежат все сокровища.

— Но ведь на карте, как мне помнится, пять звездочек. Что же, и пятая лежит на той же окружности?

— Нет, это было бы уж слишком прямым указанием. Пятая звездочка в окружность, разумеется, не вписывается, и она здесь только для того, чтобы затруднить поиск верного решения. A центр окружности находится как раз…

— Не надо, — перебил Дубов. — Вдруг я кому-нибудь проболтаюсь. Ну, мне уж точно пора. Но завтра непременно постараюсь к вам приплыть.

Нежно поцеловав Наде ручку, адмирал погрузился в лодку и отплыл на «Инессу». A когда шлюпка скрылась за северным мысом продолговатого острова, Надя вновь облеклась в шкуру Кисси и бултыхнулась в море.

* * *

— Ну, как?! — набросились на адмирала с расспросами обитатели яхты, как только он взошел на палубу.

— Там действительно два островка, — ответил адмирал, — но на «Инессе» к ним не подплывешь: повсюду мели и подводные скалы.

— A на лодке? — спросил Гераклов.

— На лодке можно. Но осторожно. Сначала будет островок вытянутой формы, туда плывите без опаски. A вот на второй остров я бы отправляться не советовал. Во-первых, в проливе переменчивое течение с водоворотами, у меня чуть было не перевернулась шлюпка. A только я ступил на этот остров, как меня едва не укусила гадюка. Похоже, что лес там просто кишит змеями.

— Да, лучше туда не соваться, — поежился Грымзин. — Пожалуй, ограничимся променажами по первому острову.

* * *

К вечеру погода испортилась — налетел ветер, небо покрылось тучами, а вскоре заморосил дождик, грозящий перейти в ливень. Поэтому, не дожидаясь темноты, обитатели яхты предпочли разойтись по каютам. Адмирал Рябинин зорко следил за тем, чтобы Вероника вновь не поддалась навязчивому влечению и не приступила к реализации программы по соблазнению Егора. Грымзин, вооружившись калькулятором, у себя в каюте просматривал банковские бумаги, захваченные в дорогу. Oтрадин, как обычно, пропадал в радиорубке. Гераклов, жалуясь на головную боль, ушел к себе еще до начала дождя.

* * *

К ночи непогода усилилась — начался ливень, где-то вдали рокотали очистительные раскаты грома. На палубу вышел политик Гераклов. Как и в прошлую ночь, он бесшумно спустил шлюпку на воду и погреб в сторону острова.

Дождь заливал все, даже стекла очков, и Гераклов стал шарить в карманах брюк, ища носовой платок. При этом он сильно двинул ногой, и раздался чей-то вопль. Константин Филиппович тоже вскрикнул и, достав из-за пазухи электрический фонарик, осветил дно лодки. Там лежал репортер Ибикусов.

— Что вы здесь делаете? — грозно спросил Гераклов.

— То же, что и вы, — ухмыльнулся Ибикусов. — Плыву на остров.

— Для чего? — удивился политик. — Ну, со мной-то понятно — я собираюсь осквернить их знамя, этот мерзкий символ антинародного тоталитаризма, но вы-то что там потеряли?

— A может, я хочу попасть в лапы настоящих пиратов, — ответил репортер. — Может, я хочу, чтобы они меня пытали, избивали, морили голодом и в конце концов…

— Да-да-да, знаю, — перебил Гераклов, — в конце концов убили, изнасиловали и пожарили на шашлык.

— Вы все смеетесь, — серьезно возразил Ибикусов, — а мне не до смеха. Может, я действительно хочу умереть и положить конец своему бессмысленному существованию? Никто меня не любит…

— A за что вас любить? — пожал плечами Гераклов. — Если вы только то и делаете, что каркаете всякую дрянь. Я даже более чем уверен, что в ближайшее время вы все это сами себе и накаркаете. Вам и череп проломят, и ядом отравят, и придушат, а вдобавок еще и поимеют.

— Да разрази меня гром!.. — начал было Ибикусов, но в этот момент огромная молния перерезала ночное небо, и раскат грома заглушил фразу репортера.

— A давайте сыграем в русскую рулетку, — вдруг предложил Гераклов.

— Давайте, — тут же согласился репортер. — А в каком смысле?

— Сейчас мы приплывем на остров, и я пойду на гору сдирать флаг. Если операция пройдет успешно, то я отплыву назад на яхту, а вы останетесь на острове на съедение пиратам. A если они меня подкараулят и сцапают, то поплывете на яхту вы — надо же доставить назад шлюпку. — Гераклов вздохнул. — И передать последний привет друзьям. Ну как, по рукам?

За разговорами шлюпка подплыла к острову, и Гераклов, оставив нежданного спутника на дне лодки, побежал в сторону горы своего имени, где на кресте в свете молний багровело ненавистное знамя. Рассекая по-бычьи выставленной вперед головой крепчающий ветер, Константин Филиппович упрямо карабкался к вершине, но только он добрался до цели, как две пары рук из темноты схватили его и поволокли куда-то вниз…

* * *

Лежа в лодке, Ибикусов вновь задремал. Репортеру приснились события месячной давности, когда он, чтобы заработать на новый портативный диктофон, который можно было спрятать в самых пикантных местах, подрядился написать для газеты «Кислый флирт» эротический рассказ. «Только вы, голубчик, напишите что-нибудь красивое, без этих ваших фирменных закидонов», — напутствовал Ибикусова редактор господин Романов. Готовый исполнить любое задание, Ибикусов заперся у себя в квартире, отключил телефон и даже дверной звонок и начал творить…

 

СОН ИБИКУСОВА

Сидя за раздолбанной пишмашинкой, Ибикусов пытался выжать из себя еще несколько строчек заказанного гениального произведения: «Маня поспешно разделась и швырнула сорочку на стул… Ваня повалил ее на постель и грубо ввел член во влагалище… Маня испытала убийственный оргазм…»

— Нет, не то, все не то, — в отчаянии воскликнул Ибикусов. — И дернул же меня черт взяться за эротический рассказ! Ну не мое это дело. Все равно ведь лучше, чем Эдичка, не напишу…

Ибикусов засучил рукава и снова кинулся в бой:

— «Ваня попил пивка и ввел член. Маня дергалась под ним, будто ее включили в электросеть. Скорость их движений нарастала, пока они, наконец, не кончили…». Опять какая-то чепуха. Ну что я могу поделать, не мое это ремесло — писать эротические произведения. Мне бы чего-нибудь возвышенного, о расчлененных трупах, о вампирах и о мучительной страшной смерти… Видимо, разным творческим личностям покровительствуют разные музы, и мне — явно не та, которая покровительствует эротике. A что делать — высокие и светлые чувства в наше время никому не нужны, а жить как-то надо, вот и берешься не за свое дело… Ну ладно, поехали дальше: «Любовники бурно кончили, Ваня вывел член из влагалища Мани, они допили пивко и стали неспешно одеваться…»

В этот момент по комнате пробежал легкий ветерок. Ибикусов поднялся, чтобы прикрыть окно, но вдруг увидел, что посреди комнаты стоит красивая стройная девушка, одетая в некое подобие белого балахона, который, однако, не скрывал, а еще более подчеркивал безупречные очертания ее фигуры.

— Что вам угодно, сударыня? — обратился к ней писатель, невольно любуясь прекрасными темными волосами девушки, свободно спадающими по плечам.

— Вы господин Ибикусов? — невысоким, но очень мелодичным голосом спросила девушка.

— Ну, я, — ответил Ибикусов.

— Я — ваша новая Муза, — представилась гостья.

— Кто-кто?

— Муза. Я буду помогать вам писать эротический рассказ.

«Ну все, дописался, — мелькнуло в голове Ибикусова. — Точно, крыша поехала. И вроде ничего не пил, разве что пиво… A как хороша!».

Девушка подошла к столу и глянула в рукопись.

— «Маня поспешно разделась и швырнула сорочку на стул», — с трудом разобрала Муза плохо отпечатанный текст. — Ну разве так пишут эротические рассказы?

— A как? — поинтересовался Ибикусов, понемногу приходя к пониманию, что все-таки явление Музы — нечто большее, чем бред писательского воображения.

Вместо ответа Муза легким грациозным движением сбросила с себя верхнюю часть белых одежд и бросила ее в воздух. Ибикусов, как завороженный, следил за ее полетом, а потом сел за стол и записал: «Покружившись, сорочка Мани упала, будто подстреленная белая Лебедь». A Муза читала дальше:

— «Попил пивка и ввел член»… Причем тут пиво, господин Ибикусов?

— Не знаю, — пожал плечами новоиспеченный великий писатель. — Все так пишут.

— Ну хорошо, раз вы не можете без пива, хоть напишите так, чтобы читать было приятно. — Муза взяла баночку с остатками пива и плеснула себе на грудь. Несколько мгновений Ибикусов следил глазами за тем, как капли бегут по светлой коже девушки, а потом записал: «Янтарные капли скользили по груди Мани, скапливаясь на сосках, и Ваня слизывал их, и горький напиток казался ему слаще меда».

Муза присела на колени к писателю, и ее упругая грудь с текущими струйками пива оказалась как раз рядом с его губами. Ибикусов целовал грудь Музы, а та ласково гладила его жесткие волосы. Наконец, девушка чуть отстранилась от своего ученика и вновь заглянула в его рукопись:

— Ну, что ты там еще написал? «Ваня разделся донага и ждал прихода Мани. В предвкушении предстоящего полового акта его член возбудился и встал». Да-а… Послушай, Ибикусов, я сейчас ненадолго выйду, а ты постели постель и разденься.

— Зачем? — испуганно спросил Ибикусов. Муза улыбнулась:

— Узнаешь, милый.

Муза выпорхнула из комнаты, а Ибикусов, сделав все, как она ему велела, присел на постель. Потом резко вскочил, подбежал к столу и записал: «Ваня ждал прихода Мани. Минуты тянулись, как столетия. Его тело погрузилось в невыразимую истому ожидания. И вот…»

И вот в комнату вернулась Муза. Как прежде, она была обнажена выше пояса, а белая юбка опускалась до пят.

— Ты готов, дорогой? — почти пропела девушка.

— К чему?

— К творчеству, милый, к творчеству. Мы с тобой должны создать настоящий гимн торжествующей любви. Вот что это: «Маня дергалась, будто ее включили в электросеть»?

— A как?

Муза легким движением скинула с себя остатки одежды и прилегла на постель.

— Присядь со мною рядом, — попросила девушка. Ибикусов сел на краешек постели. — Поцелуй меня. — Ибикусов нагнулся, и их уста слились в бесконечном поцелуе. Вдруг писатель вырвался из объятий Музы, подбежал к столу и записал: «Грудь и лоно Мани тихо колыхались и звенели, будто поле спелой ржи под легким дуновением теплого ветерка».

Ибикусов обернулся, чтобы поделиться своей находкой с Музой, но той уже не было. Писатель встряхнул головой, встал из-за стола и в смятении прошелся по комнате.

«Что это было — сон или явь? A может, дух незабвенной Эммануэль Арсан таким оригинальным способом сошел на меня, чтобы научить, как пишется эротическая литература? По крайней мере, теперь-то я знаю, как это делается».

Ибикусов сел за стол и продолжил: «Ваня и Маня полежали на постели, затем, почуяв зов похоти… нет, лучше зов плоти, попили еще пивка и…». Ибикусов перечитал написанное, слегка поморщился, однако решительно засучил рукава и завершил фразу: «Попили еще пивка и приступили к осуществлению полового соития».

* * *

Долетевшие с вершины холма крики разбудили Ибикусова. «Оргазм под пивко», — еще не совсем отойдя от сна, подумал репортер. Но через несколько секунд, полностью вернувшись в реальность, он понял, что крики доносятся с той стороны, куда в темноту ушел Гераклов. «A-а-а, — обрадовался Ибикусов, — сейчас они попьют пивка, затем введут, потом поистязают, а уж потом расчленят. Ах, как кричит, как кричит! Эти чарующие звуки ласкают слух. Но увы — не все же наслаждаться, пора возвращаться на яхту и рассказать соратникам Гераклова о его бесславной героической гибели».

Ибикусов взялся за весла, и шлюпка медленно двинулась в сторону «Инессы Арманд».

На борту его встретил Серапионыч — страдающий не то от бессонницы, не то от ночных кошмаров, он, не обращая внимания на дождь и грозу, прогуливался по палубе.

— Где вы были? — строго спросил Серапионыч Ибикусова. — Или вы забыли, что вам запрещено пользоваться лодкой без ведома господина Грымзина или господина Гераклова?

— Я плавал как раз вместе с Геракловым, — возразил Ибикусов.

— И где же он?

— На острове, в лапах пиратов. Ах, доктор, если б вы слышали, как он кричал и какими словами бранил бандитов, когда они застали его за срыванием алого стяга!

— Нет, все-таки понесла его нечистая! — с досадой сказал Серапионыч. — Теперь эти мерзавцы опять начнут нас шантажировать и ставить свои условия!

— Да уж, теперь Константину Филиппычу не поздоровится, — пробормотал репортер не то с сожалением, не то с завистью. — Это с Егором и Вероникой Николаевной они обходились более-менее гуманно, просто как со случайными заложниками, а уж на Гераклова у них особый зуб. И я не удивлюсь, если они захотят его распять прямо на самолете, а потом…

— Знаю-знаю, — поспешно перебил Серапионыч. — От этой разбойничьей шайки можно ожидать всего чего.

— Кажется, Константин Филиппович как-то говорил, что один из них — сам переодетый Разбойников, — ввернул Ибикусов.

— Ну, тогда ему хана, — махнул рукой доктор. — Хотя насчет Разбойникова я все же сомневаюсь. Тут, правда, господин Грымзин сказывал, что штурман Лукич кажется ему подозрительнее всех других, и борода у него какая-то неестественная, и все время молчит… Да, пожалуй, Лукич может оказаться и Разбойниковым. Ах, бедный, бедный Константин Филиппович…

* * *

Лукич и Степановна вели Гераклова к рыбацкому домику. Политик не сопротивлялся, но шел с гордо поднятой головой.

— Это вам даром не пройдет! — храбрился он. — Вы можете делать со мною, что придет в ваши куриные мозги, но вам не остановить поступательного хода времени. Это я говорю как бывший учитель истории. Колесо вспять не повернете! Черт, да потише вы, не видите, что там камни…

Штурман и мотористка молча слушали разглагольствования политика и продолжали грубо тащить его во тьму. Вдруг огромная разлапистая молния рассекла чуть ли не весь небосвод, и загрохотал страшный, оглушительный гром. Все трое вздрогнули.

— Вот она, очистительная гроза народного гнева! — воскликнул Гераклов, едва гром утих. — И будьте уверены — я добьюсь, чтобы состоялся новый нюрнберг, пусть хотя бы в кислоярском масштабе.

Тут не выдержала Степановна:

— Посмотрим, кого будут судить, если завтра на выборах победит Зюпилов! Но боюсь, что вы, уважаемый господин Гераклов, до этого суда не доживете — мы вас просто с дерьмом смешаем, как класс.

— Получите дополнительную статью за убийство. — Гераклов старался говорить уверенно и даже с некоторым апломбом, но чувствовал он себя явно не в своей тарелке.

— Это не убийство, а уничтожение непримиримого классового врага! — вдруг заявил молчаливый штурман. — Мы, борцы за справедливость…

— Какие вы борцы! — презрительно перебил Гераклов. — Вы просто мелкая уголовная сволочь, которая стремится присвоить похищенные у народа деньги!

— Ага! — ядовито сказала Степановна. — A вы их, конечно же, хотите народу вернуть, не так ли?

За такими вот милыми разговорами, от которых веяло мертвечиной, они дошли до рыбацкого домика. Лукич и Степановна втолкнули свою добычу в полутемное помещение и закрыли дверь.

Гераклов огляделся. В свете чадящей на колченогом столе коптилки можно было увидеть небольшую залу с валяющейся в беспорядке летней мебелью. В углах лежали удочки, обрывки сетей, ящики из-под динамита, использованные презервативы, пустые бутылки и прочий хлам, подтверждающий, что бывшее начальство бывшего ГЭСа действительно предавалось на острове рыболовству и иным невинным развлечениям.

Лукич сдвинул лежащий в середине залы старый половичок, и под ним обнаружились две створки люка. Штурман потянул за кольца, а мотористка подтолкнула Гераклова к зияющей в полу черной дыре, которая показалась Гераклову входом в ад. Осторожно ступая по расшатанным ступенькам, политик начал свое нисхождение в мрачное подземелье. Лукич со Степановной двинулись следом.

* * *

Доктор Серапионыч и срочно разбуженный им банкир Грымзин обсуждали создавшееся положение.

— Ну так что же вы предлагаете, доктор? — зевая, спросил Грымзин.

— Надо Константина Филипповича как-то выручать, понимаете ли.

— И не подумаю! В конце концов, предупреждали же его, чтобы не совался на остров. Пускай теперь пеняет на себя.

Доктор покачал головой:

— Нехорошо, господин банкир, бросать товарища в беде. A скажите, станут ли вам доверять вкладчики, если узнают, что вы просто-напросто «кинули» своего делового партнера?

— Мало ли кого я в своей жизни кидал, — сказал Грымзин, но, подумав, сменил тон: — Ну, я же не отказываюсь, делать, конечно, что-то надо. Но что делать — ума не приложу.

— Не сомневаюсь, что уже утром они прибудут за едой, — ухмыльнулся доктор. — И тут все зависит от того, какую линию поведения мы с вами изберем. У меня тут появилась одна задумка…

* * *

На круглом столике в канделябре, сымпровизированном из трех пустых бутылок из-под шампанского, горели свечи. Неверные отблески огня метались по стенам подвала, как обреченные на вечные муки души грешников. Когда глаза Гераклова привыкли к скудному освещению, он увидел, что в старом кресле-качалке сидит Иван Петрович Серебряков. Пламя свечей зловеще отблескивало на его лице, казавшемся спокойным и даже добродушным. «На вид вполне приличный человек, только в душе мухи дохнут», подумал Гераклов.

— A, дорогой Константин Филиппович! — нарушил затянувшееся молчание кок. — Давненько мы вас ждали, а вот вы и пожаловали. — Серебряков зловеще осклабился. — Ну что ж, по гостю и честь.

— Пррривет, Геррраклов! — Это крикнул ворон Гриша, который сидел в темном углу на бронзовом бюсте Вольтера, неведомо каким образом оказавшемся в подвале рыбацкого домика. Возможно, гэсовское начальство кололо им орехи.

— Стыдно, Иван Петрович, — укоризненно покачал головой Гераклов. — Я вас принял на корабль, можно сказать, дал вам возможность честно зарабатывать на жизнь, а вы вместо этого…

— Да-да-да, — нетерпеливо перебил Серебряков, — а я вместо этого, и так далее, и тому подобное. A теперь, когда вы у нас в руках, уже ничто не заставит нас свернуть с пути и отказаться от намеченной цели.

Гераклов поправил на носу очки:

— Я даю вам последний шанс осознать всю преступность ваших деяний и искренне раскаяться. И, может быть, кислоярский народ…

— Вы говорите так, будто не вы у нас в плену, а мы у вас, — ухмыляясь, перебил его кок.

— За вами нет будущего, — презрительно бросил Гераклов. — Но я обещаю, что когда вернусь в Кислоярск…

— Неверрр-нешься! — радостно закаркал Гриша.

— Вернусь, вернусь! — уверенно заявил Гераклов. — И вы, все трое, вся ваша воровская банда, займете достойные места в тюрьме Анри Матисса рядом с камерой вашего пахана товарища Разбойникова.

— Насколько я знаю, Александр Петрович Разбойников в настоящее время находится вне стен тюрьмы, — учтиво заметил Серебряков.

— Поймаем! — безапелляционно ответил политик.

— Ну, ловите, ловите. — C этими словами кок, опираясь на костыль, встал с кресла и медленно снял с глаза повязку, а затем торжественно отклеил густые брови и рыжую шевелюру.

Увидев истинное лицо Серебрякова, Гераклов ощутил ледяную пустоту в груди, ноги его подкосились, и он медленно осел на холодный каменный пол.

* * *

Около полуночи Андрей Владиславович Oтрадин вошел в радиорубку и, плотно прикрыв дверь, принялся настраивать рацию. Вскоре оттуда раздались характерные звуки, похожие на собачье хрюкание, по которым Oтрадин определял, что его собеседник вышел на связь.

— Буревестник, Буревестник, это Чайка. Как слышно? Выхожу на прием, — заговорил радист. Из динамика раздался приятный низкий голос:

— Это Буревестник. Чайка, слышу вас нормально, только говорите чуть громче.

— Громче не могу, — понизив голос до полной конспиративности, ответил радист. — У нас события приобретают совершенно угрожающий оборот, в плену у пиратов оказался объект Г.

— Объект Г. — это Грымзин или Гераклов? — спросил Буревестник.

— Гераклов. И у меня есть все основания полагать, что его-то они не пощадят. По-моему, надо прислать подкрепление.

В динамике наступила пауза. Наконец, Буревестник вновь заговорил:

— Наш босс в курсе, но если он окажется не у дел, то помощи вам ждать неоткуда.

— Пользуясь моим особым положением, можно было бы протянуть еще день, максимум два, — сказал Oтрадин, — но задача осложняется тем, что Грымзин, кажется, и пальцем не пошевелит, чтобы вызволить Гераклова. Но у меня тут возник еще один план…

— Действуйте по своему усмотрению, — ответил Буревестник, — мы вам доверяем. A послезавтра, надеюсь, многое прояснится. Желаю удачи.

— Спасибо, — улыбнулся Oтрадин. — Удача — это как раз, чего мне сейчас больше всего надо.

Андрей Владиславович отключил рацию и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула.

* * *

— Это вы… вы?.. — обреченно прошептал Гераклов, едва придя в себя.

— Да, я, — веско ответил кок. — Авантюрист, террорист, государственный преступник, которым так называемые демократы пугают своих детишек. Одним словом, Александр Петрович Разбойников. Ну что, Гераклов, ты и теперь намерен посадить меня на кол?

Гераклов молчал, лишь подобно выброшенной на берег рыбе хватал ртом затхлый подвальный воздух.

— A как же… это самое?.. — наконец спросил политик.

— Вы имеете в виду ногу? — докончил его мысль Серебряков-Разбойников. — Охотно удовлетворяю ваше неуемное любопытство: пришлось отрезать в целях конспирации. A если точнее — в целях предотвращения заражения крови вследствие укушения меня несознательной змеей генерала Курского.

— Петрович вел себя как настоящий революционер, — встряла Степановна. — Мы не могли обратиться в больницу, и нам с Лукичом пришлось это делать кустарным способом — пилой.

— И даже без наркоза?! — ужаснулся Гераклов.

— Ну почему же без наркоза? Мы надели ему наушники и пустили «Марсельезу». Так Александр Петрович не только подпевал во все время ампутации, но даже порывался встать по стойке смирно.

— A боли я и не чувствовал, — сказал Александр Петрович, — славный гимн подействовал лучше любого Кашпировского… Ну ладно, хватит бузить, давайте решать, что с ним делать.

— Замочить, суку! — мрачно предложил Лукич.

— Повесить, — заявила Степановна, потирая пухлые ручки.

— Рррасстрррелять! — радостно прокаркал Гриша.

Петрович покачал головой:

— Какая убогость мысли — замочить, повесить да расстрелять. В этом отношении нам с вами, товарищи, стоило бы поучиться у нашего дорогого гостя. Позвольте вам, Константин Филиппыч, напомнить ваши же слова: «Нечего тратить на коммунистов пули и порох, лучше посадить их всех на осиновый кол посреди болота». Отличная мысль! Именно так мы с вами и поступим. Вы не против, господин Гераклов, или предпочли бы иной способ приведения приговора в исполнение?

— Делайте, что хотите, — устало вздохнул Гераклов. — Неудачникам не место в этой жизни.

— Не будем спешить, — сказал Разбойников, — вы у нас не один. Огласите, пожалуйста, список.

Степановна извлекла из-за пазухи длинный мелко исписанный бумажный свиток и, подойдя поближе к канделябру, стала зачитывать:

— Лица, подлежащие ликвидации в первую очередь. Номер первый. Кирилл Аркадьевич Яйцын, так называемый президент так называемой Кислоярской республики — за развал промышленности, великой державы и народного хозяйства. Номер второй. Евгений Максимович Грымзин, так называемый банкир — за незаконную финансовую деятельность и внедрение в народное сознание прогнивших буржуазных валют. Номер третий. Константин Филиппович Гераклов, именующий себя политиком — за сепаратизм и осквернение священных символов народной власти. Номер четвертый…

— Погодите, — жестом остановил Степановну товарищ Разбойников, — эдак вы целый час читать будете. Вы, Константин Филиппович, в списке стоите лишь третьим, так что не будем торопиться. Карающий меч народного трибунала никуда от вас не денется.

— Я тут вспомнил один анекдот… — начал было штурман Лукич.

— A он не очень скабрезный? — жеманясь, перебила Степановна. — Ах, я всегда так краснею, когда слышу неприличные анекдоты.

— Никак нет! — кратко ответил Лукич.

— Огласите! — велел Петрович.

— Жена говорит мужу: «Ты такой придурок, что даже на конкурсе придурков занял бы только третье место». «Почему третье?», спрашивает муж. «A потому что придурок!». Это случайно не про вас, товарищ Гераклов?

Вдруг Гераклов вскочил с пола и с криком: «Убью! На кол посажу!» кинулся на Разбойникова. Тот и бровью не повел, а Лукич со Степановной, набросившись на Гераклова с двух сторон, скрутили ему руки веревкой и швырнули в угол.

— И так будет со всяким, — с расстановкой сказал Разбойников, — кто покусится на священные идеалы революционной справедливости и этого, как его…

— Пррролетарррского интерррнационализма! — подсказал Гриша.

Петрович чуть поморщился:

— Ну, можно и так сказать.

A Гераклов лежал в углу подвала и, бросая на своих мучителей взоры, полные ненависти и презрения, связанными руками потирал ушибы.

 

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ — ВОСКРЕСЕНЬЕ

Утром, как и предполагалось, на «Инессу» прибыл Иван Петрович Серебряков. Однако прием ему был оказан, мягко говоря, не самый теплый.

— Чего вам угодно? — грубо спросил Грымзин.

— Еды! — простодушно ответил кок.

— Обойдетесь, — бросил банкир. — Вы сами уберетесь, или вам помочь?

Серебряков не двинулся с места:

— Очевидно, вы еще не в курсе, что ваш товарищ, господин Гераклов, в настоящее время находится у нас?

— В курсе, в курсе, — сварливо ответил Грымзин.

— И что же, вас не интересует его дальнейшая участь? — Петрович казался несколько удивленным. В разговор вступил доктор Серапионыч:

— Уважаемый, э-э-э… Иван Петрович, мы вчера предупреждали господина Гераклова, чтоб не совался на остров, но Константин Филиппович поступил по-своему, и потому теперь мы слагаем с себя всякую ответственность за его дальнейшую судьбу.

— Так что же, еды не будет? — удивился кок.

— Не будет! — отрезал Грымзин. — И единственное, на что вы можете рассчитывать — это что мы сейчас не арестуем вас и не отплывем в Кислоярск. И пускай ваши подельники вместе с Геракловым остаются на этом паршивом острове и подавятся всеми его сокровищами!

Вдруг Иван Петрович гневно хватил костылем об пол:

— Хватит гнать туфту! Я разгадал ваши хитрости! Вы хотите казаться хуже, чем на самом деле. Но ничего у вас не выйдет. Сейчас я поплыву взад, а через час можете забрать труп вашего Гераклова. Все! — Кок двинулся к шлюпке.

— Погодите-погодите, — остановил его адмирал. — Давайте не будем пороть горячку и спокойно все обсудим.

— Вот это другой разговор! — Иван Петрович остановился и присел на ящик из-под тампекса.

— Хорошо, чего вы хотите? — нетерпеливо спросил Грымзин.

— Ну, я же говорил — еды.

— Черт с вами, получите.

— A за это мы сохраним жизнь господину Гераклову. Но, конечно, держать его будем под арестом.

— A где гарантии, что вы его еще не… — вдруг спросил Ибикусов и провел рукой по шее. Серебряков на минутку задумался:

— Законный вопрос. Давайте сделаем так: я пока что останусь здесь и буду загружаться провиантом, а кто-нибудь из вас сплавает на остров. Я дам записочку, и мои люди устроят свидание с Геракловым.

— Есть добровольцы? — обратился Грымзин к обитателям яхты. Первыми вызвались Ибикусов и Вероника Николаевна, однако их кандидатуры банкир отверг: — Вы под подозрением. Надо кого-то из верных людей.

— Позвольте мне, — предложил Егор, но его опередил Серапионыч:

— Нет-нет, поплыву я. Возможно, Константину Филипповичу нужна медицинская помощь…

— Ну что ж, так и поступим, — констатировал Грымзин. — Господин Серебряков, пишите вашу записку. Но предупреждаю — если с доктором что-то случится…

— Ничего не случится, — уверенно ответил кок. — Ведь сейчас я у вас как бы в заложниках.

Вторую лодку спустили на воду, и Серапионыч, прихватив походную аптечку, отправился на остров.

— A я хотел бы пока встретиться с вашим радистом, — сказал Серебряков.

— Какого дьявола! — нахмурился Грымзин. — У вас с ним что, какие-то делишки?

— Ага! — похабно ухмыльнулся кок. — Любовные. Только не у меня, а у этой дурехи Степановны. Пристала — повидай, мол, Андрюшеньку, да передай ему горячий приветик. Я ей говорю: Степановна, если идешь на важное революционное задание, так поменьше думай о мужчинках. A она ни в какую!

— Ладно, — прервал излияния Петровича господин Грымзин, — встречайтесь хоть с радистом, хоть с самим чертом, только подальше с глаз моих!

* * *

Oтрадин, как всегда, находился на своем посту в радиорубке и возился с аппаратурой, одновременно слушая выпуск новостей по «Икс-игрек-зет плюс».

— Нынешний воскресный день весьма знаменателен для Кислоярской Республики, — со скрыто издевательскими интонациями вещал Яша Кульков. — Сегодня весь наш народ избирает Президента. Кто им станет — нынешний глава государства господин Яйцын или кандидат от левой оппозиции товарищ Зюпилов? Я не хочу ни за кого агитировать, да это и запрещается в день выборов, но прошу наших слушателей подумать — при каком государственном устройстве частные коммерческие радиостанции имеют возможность легально выходить в эфир, а при каком нет. А вот еще милая новостушка. Вчера на Елизаветинской улице, на доме, где находилось сыскное бюро Василия Дубова, была торжественно открыта мемориальная доска. В церемонии принимал участие старший помощник Президента майор Cелезень. Кроме того, во дворе здания сооружается бетонный постамент, где в ближайшее время будет установлен «Москвич» великого детектива — верный Росинант, не раз помогавший Дубову в его многотрудных делах. Газета «Кислоярское время» опубликовало интервью с астрологом Иваном Двинским. «Звезды более благоприятствуют Яйцыну, нежели Зюпилову, — сказал прославленный звездочет, — но это мало что значит, так как выборы происходят в дневное время»…

Тут за дверью раздался характерный стук деревяшки, и в радиорубку ввалился Иван Петрович Серебряков.

— Что, Иван Петрович, принесли очередное послание? — выключив радио, обернулся к нему Oтрадин.

— Еще не успел написать, — ответил кок, — события развивались слишком быстро. Но я договорился с Грымзиным, что завтра ты привезешь ту часть провизии, которую я не смогу взять сегодня. Тогда же передам и текст отчета.

— Ну и как идут поиски? — как бы между делом спросил Oтрадин. — Дождусь я своего миллиона, или как?

— Сегодня мои люди разрабатывают четвертое предполагаемое месторождение, а если и там ничего не окажется, то завтра полезем в гору.

— На пик Гераклова?

— Какого еще Гераклова? Мы его зовем пиком Повелителя Мух. Ха-ха, шутка. Ну, мне-то туда карабкаться не с руки, то есть не с ноги, но Лукич со Степановной свое дело знают. A я буду тебя ждать на обычном месте. Ну, до завтра.

— Погодите, — остановил Серебрякова Oтрадин. — Я тут подумал — а смогу ли открыть частную радиостанцию, если сегодня победят ваши? Тогда и миллион мне вроде ни к чему.

— Резонный вопрос, — призадумался Петрович. — Но ничего, на базе «Икса-игрека-зета» откроем вторую программу госрадио, а тебя посадим директором. Будешь прививать народу любовь к подлинно народному реалистическому искусству.

Oтрадин тоскливо глянул в потолок, но ничего не сказал.

* * *

Пока Грымзин и Ибикусов переносили из кухни в шлюпку провизию (банкир при этом подсчитывал ущерб и горестно вздыхал), остальные обитатели яхты через адмиральский бинокль наблюдали за экспедицией доктора на остров.

Едва Серапионыч высадился на берег, к нему из рыбацкого домика вышел штурман. Доктор протянул ему записку от Серебрякова, и Лукич махнул рукой в сторону окна. Через несколько минут Степановна вывела Гераклова — он еле передвигался.

— Кажется, ему связали ноги, — догадался Егор.

Доктор с политиком уселись на травку и стали о чем-то беседовать. Степановна не отходила ни на шаг и внимательно слушала. Через пару минут к ним подошел Лукич и тронул Гераклова за плечо. Доктор, покопавшись в аптечке, передал Гераклову какое-то снадобье и, расцеловавшись с ним на прощанье, сел в лодку и медленно поплыл в сторону «Инессы». Штурман повел Гераклова обратно.

— Они держат его в доме, — сказал адмирал, опустив бинокль, — это надо запомнить…

Когда Серапионыч пришвартовался к «Инессе», шлюпка Серебрякова уже была загружена провизией.

— Ну как, убедились, что ваш Гераклов жив-здоров? — сказал Петрович.

— Жив-то жив, — ответил Серапионыч, — да ваши ребята его маленько помяли. Я ему оставил мазь от ушибов.

— Сам виноват — нечего было срывать наше знамя! — заявил кок, садясь в шлюпку. — До скорого свидания, товарищи!

— Чтоб ты утонул! — проворчал Грымзин.

Пожелание банкира едва не сбылось — только шлюпка отчалила от яхты, как на нее напала Кисси. Она подплывала к шлюпке совсем близко, явно норовя ее перевернуть, а попытки Серебрякова огреть Кисломорского монстра веслом или костылем не действовали.

— Киньте ей чего-нибудь! — крикнул адмирал. Кок нехотя швырнул в морское чудище головкой сыра, и оно, ловко подхватив добычу, резво уплыло в сторону и вскоре затерялось в волнах.

* * *

После обеда адмирал Рябинин собрался было вновь отплыть на свидание с Кисси, но остальные обитатели «Инессы» воспротивились, и ему пришлось повезти их на Продолговатый остров (Круглый остров, или остров Надежды, как его мысленно именовал адмирал, по официальной версии считался недоступным и опасным). Вместе с адмиралом поплыли Грымзин, Oтрадин и Егор. Серапионыч остался на яхте за старшего.

Вскоре шлюпка прибыла на остров, и люди, проведшие неделю на корабле, наконец-то смогли насладиться твердой почвой под ногами. Егор сразу отправился осматривать остров, а остальные расположились на берегу. Через пролив хорошо проглядывался пик Гераклова, а в бинокль адмирала можно было разглядеть даже знамя на кресте-самолете. Несколько минут все молчали, наконец, заговорил радист Oтрадин:

— Господа, надо решаться. Предлагаю завтра брать остров штурмом.

— Вы же все время были против штурма, — удивленно возразил Грымзин.

— Теперь обстоятельства нам благоприятствуют, — сказал Oтрадин. — Завтра утром Лукич со Степановной полезут в гору, а Серебряков будет меня ждать в рыбацком домике. Предполагается, что я привезу ему запас провизии, а вместо этого в лодке будут «наши люди». Я нейтрализую Ивана Петровича, потом мы освободим Гераклова, а затем поднимемся на гору и застанем врасплох штурмана с мотористкой.

— Идея, конечно, интересная, — ответил Грымзин, — но, извините, Андрей Владиславович, мы не можем вам полностью доверять. Вы вроде бы помогаете нам, но в то же время как будто сотрудничаете и с ними. A вдруг вы все это придумали для того, чтобы заманить нас на остров, в лапы к пиратам?

Oтрадин на минутку задумался:

— Да, вы имеете основания мне не доверять. Хорошо, нынче ночью я готов предоставить вам доказательства, что не имею никакого отношения к шайке Серебрякова.

Тут недалеко от острова появилась Кисси. Она подпрыгивала на легких волнах, явно стараясь обратить на себя внимание. Адмирал достал булку и начал ее подкармливать.

— И охота вам, Евтихий Федорович, переводить продукты? — недовольно проворчал Грымзин.

— Ничего, господин Грымзин, — ответил за адмирала радист. — Вспомните, что говорил Константин Филиппович: Кисси еще прославит нашу Кислоярскую Республику на весь мир. Представьте, приплывают участники международного симпозиума чудищеведов и спрашивают — что это, мол, за Грымзин, именем которого назван остров? Им отвечают — да это же тот самый, глава банка «ГРЫМЗЕКС». Банк становится известен во всем мире, открывается его филиал в Париже, в Лондоне, в Мехико, ну и так далее. A вы говорите — кусок хлеба.

— Да я ничего и не говорю, — смутился банкир. — Разве мне жалко?

Ни Грымзин, ни Oтрадин и не догадывались, что в одном из кусочков булки была спрятана записка: «Наденька, сегодня не вышло. Но завтра, надеюсь, мы обязательно встретимся. Ваш Д.»

— Ну, кажется, пора назад, — сказал адмирал, кинув Кисси последний кусок. — Уже скоро стемнеет. Егор, где ты? Егор!

Вскоре шлюпка уже возвращалась на «Инессу», и Кисси, плывя в некотором отдалении, сопровождала ее небыстрый путь.

* * *

Вечером, вернувшись после очередных безрезультатных раскопок в рыбацкий домик, Степановна и Лукич перенесли колченогий столик и несколько стульев в затхлый подвал, где по-прежнему томился политик Гераклов. В десять часов стол уже ломился от яств, приготовленных за день коком Серебряковым-Разбойниковым, а посередине стола, между бутылкой водки и салатом, наложенным из-за отсутствия посуды прямо на газету, красовалась старенькая «Спидола». Пираты торжественно расселись за столом, и Разбойников включил приемник. Несмотря на шипение и прочие помехи, можно было понять, что настроен он на Кислоярское государственное радио и что идет прямой репортаж из Центризбиркома.

— Сегодня решалась судьба Кислоярской Республики, — взволнованным голосом говорил диктор. — Нам с вами предстояло избрать нового главу государства. Напомню, что на этот ответственный пост баллотировалось пять кандидатов, и двое основных — нынешний Президент господин Яйцын и лидер Союза левых сил товарищ Зюпилов. Кроме них, в избирательные бюллетени были также внесены фамилии аптекаря Бряцалова, предпринимателя Вакуума и профессионального патриота Волоскова, но, согласно последним социологическим опросам, у них нет никакого шанса оказать серьезное влияние на итоги выборов.

— Какая мерзость! — сказал штурман Лукич, нарезая колбасу своим знаменитым ножом.

— Ничего, — благодушно откликнулся Разбойников, — скоро мы весь этот балаган прикроем. A то развели тут разных президентов, губернаторов, мэров, сэров, пэров, херов всяких. Выборы устраивают, как в растленной Америке!.. Да вы закусывайте, товарищи, еды много. A не хватит, так сплаваем на яхту, Грымзин еще даст. Правда, товарищ Гераклов?

— Тамбовский волк тебе товарищ! — огрызнулся Константин Филиппович. Он со связанными ногами лежал в углу на полусгнившей соломе.

— По крайней мере, тамбовский волк не оскверняет красные знамена, — не остался в долгу Разбойников.

A тем временем голос из приемника продолжал:

— Дополнительную интригу в предвыборный расклад внес майор Cелезень, рейтинг которого по социологическим опросам уверенно выходил на третье место. Две недели назад он снял свою кандидатуру и призвал голосовать за ныне действующего Президента Кирилла Аркадьевича Яйцына, а в обмен за это Президент назначил майора на должность старшего помощника. Теперь исход выборов во многом зависит от того, последует ли электорат Селезня его призывам.

— Что еще за «электорат»! — презрительно фыркнула Степановна. — Чего они там, нормальные слова забыли?

— Ничего, — весело откликнулся Петрович, — вот возьмем власть, и не будет никаких электоратов да рейтингов. Наш народ вновь станет избирать тех, кого надо, и результат будет как положено — девяносто девять целых и девяносто девять сотых!..

Внезапно Разбойников прервал пламенную речь, так как диктор начал сообщать нечто важное:

— К нам в избирком поступили первые предварительные данные. В Пустопорожненской волости, где в голосовании приняли участие чуть больше двух третей избирателей, лидирует Зюпилов — 57 % голосов. За Яйцына проголосовали 36 %, остальные кандидаты получили совсем по чуть-чуть.

— Так выпьем за победу истинных патриотов! — провозгласил повеселевший Разбойников и разлил водку по бумажным стаканчикам. — Гераклов, а ты не хочешь выпить за наш успех?

— Не хочу! — отрезал Гераклов.

— Ну, не хочешь — как хочешь… Ух, хорошо пошла! — Петрович закусил колбасой, подпер руками голову и вдохновенно запел фальшивящим козлетоном:

— Пятнадцать демократов на сундук мертвеца, Йо-хо-хо и бутылка водки!

Лукич со Степановной подхватили:

— Пей, и Сталин тебя довезет до конца, Йо-хо-хо и кусок селедки!

* * *

В это же время на «Инессе», в радиорубке у Oтрадина, звучал голос ведущего частной станции «Икс-игрек-зет плюс» Яши Кулькова. Ему жадно внимали банкир Грымзин и доктор Серапионыч.

— Да, зря я не перевел капиталы в Швейцарию, — помрачнел Грымзин, когда Кульков обнародовал результаты по Пустопорожненской волости.

— … Ну вот подошли и другие новости — свеженькие, пухленькие, тепленькие и мягонькие. — Публика насторожилась. — В деревне Мымрино уже подсчитали все голоса, и там уверенно лидирует нынешний президент. У него 55,4 %, а у Зюпилова 39,3 %. Температура у Зюпилова явно нездоровая. Я бы ему порекомендовал попить импортного пивка и сходить по девочкам. По себе знаю — помогает от всех болезней.

— Нет-нет, с этим я решительно не согласен, — покачал головой Серапионыч.

— C чем вы не согласны? — взвился Грымзин. — Результаты вам не нравятся?

— C пивом я не согласен, — поправил пенсне Серапионыч. — Какие после пива девочки? После пива только в туалет. Лучше уж выпить водочки.

— Да, по такому случаю и водочки выпить можно, — подумав, согласился Грымзин. A Кульков все продолжал вещать:

— Вот еще новостишки подошли. Уже не белые и пушистые, а скорее красные и заскорузлые, как та штука, что я сейчас держу в руках. То есть микрофон. Короче говоря, в Зареченском избирательном участке, в районе, известном своими питейными традициями, явно лидирует Зюпилов. У него 53, а у Яйцына 42 процента. A у остальных, как всегда, такая мелочевка, что об этом даже и говорить неудобно.

— Хороший был у меня банк… — вздохнул Грымзин. A Кульков продолжал:

— A вот и с избирательного участка на Ипподроме новостишки подошли. Кстати, с того самого ипподрома, на котором супруга аптекаря Бряцалова демонстрировала свой круп. Да, я сам видел — задница что надо. Ну и ее благоверный то же самое. Кстати, в этом районе находится его фармацевтическая фабрика «KALSEX», и вы думаете, это ему помогло? Так вот — нет. Правда, три процента он набрал, но для него это потолок. На Ипподромном участке выиграл Яйцын — у него 58 %, а у его главного соперника — 36 с половиной. И еще по поводу Бряцалова. Как говаривал Тарас Бульба, «ну что, сынок, помогли тебе твои ляхи?».

— Aй-яй-яй, боже мой… — схватился за голову Серапионыч.

— Ну и что вас опять не устраивает? — обернулся к нему вновь повеселевший Грымзин.

— Гоголь-то ему чем насолил?! — тяжко вздохнул доктор.

— Какой Гоголь? Не помню такого в списке, — насупился Грымзин. — Вы, наверно, имели в виду — Cелезень?

— Да нет, я говорю — Гоголь, в смысле «Мертвые души»…

— Как, вы хотите сказать, что они там в избиркоме еще и приписками занимаются?!

— Тише, господа, — обернулся к ним Oтрадин. — Тут интересные вещи…

— A к нам тут как раз зашел такой большой, крутой — ну, в общем, майор Cелезень, — объявил Кульков. — Александр Иваныч, кстати, можно, если я буду вас называть просто Сашулей?

— Нет, — кратко пробасил майор.

— A, понятно. Александр Иваныч, ну как ваша семейная жизнь, как там то да се?

— Порядок.

— Не могли бы вы пояснить поподробней? — допытывался ведущий.

— Могу. Полный порядок. — И тут неожиданно майор толкнул целую речь: — Я настоящий мужик, и во всей Кислоярской Республике тоже наведу порядок.

— Но ведь у Кирилла Аркадьича до вас было много помощников, и у них что-то не очень получалось, — вкрадчивым голосом возразил ведущий. — Они хотели, но у них не получалось.

— Если у кого-то проблемы с потенцией, то это еще не значит, что надо запрещать половую жизнь, — афористично ответил майор.

— Это мудрая мысль, я ее обязательно должен записать, — пробормотал Кульков. — A скажите, Александр Иваныч…

— Хватит говорить, — перебил Cелезень. — A то я нынче всю ночь болтаю и болтаю, как Цицерон. Дело делать надо.

— Ну хорошо, спасибо за содержательное интервью. Я бы и сам сходил куда-нибудь, какое-то дело поделал, радиослушатели меня поймут, но долг обязывает. A тут вот еще одна сводочка подошла. В деревне Елкино с небольшим отрывом победил Зюпилов — 51 на 46. Как говорил наш замечательный поэт Эполетов, «Ты такая же сука, только очень горда». Это, конечно, не по теме, но уж больно стишки красивые. «Ты — как чешское пиво, если наше — вода». Но я лично вам рекомендую «Левенбрей». Это такая сука…

* * *

Застолье в подполье продолжалось. Настроение застольщиков менялось, как полоски на зебре. Стоящая среди полупустых бутылок, обкусанных кусков колбасы и консервных банок «Спидола» продолжала хрипло поливать новостями из Центризбиркома:

— Пришли результаты с Краснорыбинской водокачки. Яйцын — 57, Зюпилов — 41. A ведь водокачка считалась вотчиной Зюпилова. Кстати, у нас тут случился предводитель Кислоярских пионеров Витя Зюпилов. Ну как вам, Витенька, результаты вашего дедушки?

— Отвратительные результаты. И сами выборы омерзительные. И помои по телевиденью на патриотов… Дед мне обещал отдать местное телевидение после победы на выборах, а сам, старый дурень, сделал все возможное, чтобы на них проиграть. A почему, вы спрашиваете, ну, не спрашиваете, ладно, но я вам все равно отвечу — он отошел от линии партии.

— Ну, это уж вы преувеличиваете…

— Нисколько! Знаете, что я нашел у нас дома на книжной полке за Собранием сочинений Сталина?

— Неужели порнуху?

— Какое там — бутылку «SMIRNOFF»! Вот откуда весь его ревизионизм и низкопоклонство перед Западом. И вообще, когда я у него папироску «Герцеговина Флор» стащил, он мне уши надрал, частный собственник!

— Ну и как вы прогнозируете результаты выборов?

— A-а-а, результаты все заранее сфальсифицированы.

— Витенька, почему ты так думаешь?

— A они мне не нравятся!

Разбойников торжественно стукнул костылем об пол, как Иван Грозный посохом:

— Вот она, наша смена! Вот с кем мы будем строить светлое будущее!.. Ну, для кого светлое, а для кого и не очень, — добавил Петрович, мрачно глянув в тот угол, где томился Гераклов. — A дедуля-то Витенькин действительно ревизионист. Ну ничего, придет время, мы его отрехтуем, отрехтуем, — ехидно потер руки Разбойников. — A то целуется с банкирами. Леонид Ильич, тот хоть с настоящими мужиками взасос целовался — с Фиделем, с Чаушеску. A этот — тьфу, — смачно сплюнул Разбойников, при этом угодив в стакан к Степановне. — У так называемых бизнесменов брал деньги на предвыборную компанию. Да я бы ему их в задницу засунул!

Вновь забурчало радио:

— К сожалению, табло с результатами вышло из строя — его, уходя, подбил из рогатки Витек Зюпилов. Очевидно, ему не понравились последние предварительные итоги. A, вот сейчас на сцену вышел Председатель Избиркома господин Ананасов-Рябчиков. Интересно, что он сообщит? Ага, обобщенные результаты по тем округам, где подсчет закончился. Пока что Яйцын и Зюпилов идут ноздря в ноздрю.

Степановна приглушила радио, увидев, что Петрович заснул лицом в салат. A Петровичу снился удивительный сон.

 

СОН ПЕТРОВИЧА

Петровичу приснилась его разлюбезная супруга Алевтина Ивановна. A точнее, последняя с ней встреча, которую его товарищи организовали между побегом из тюрьмы и новым ответственным заданием — ночным визитом к генералу Курскому, стоившим Петровичу нижней конечности.

Местом встречи было избрано вегетарианское кафе «На слонике в сказку» при Кислоярском храме кришнаитов. Ровно в полдень одетый в белый балахон Александр Петрович переступил порог этого заведения, представлявшего собой обширный зал со стенами, пестро расписанными портретами Кришны и прочей экзотикой из Индийской жизни. Взяв кичари, сабджи и баджо, лидер коммунистов уселся за дальним столиком и стал с любопытством оглядывать место, в котором волею судьбы очутился. За столиками сидели люди, одетые в самую обычную одежду, так что Петрович, надеявшийся при помощи балахона затеряться среди завсегдатаев «Слоника», гляделся там как белая ворона. Задумчиво уплетая овощную кашку, Петрович рассматривал стенную роспись и огромный плакат «НE КУШAЙТE ЖИВOТНЫX — ЛЮБИТE ИX!», однако время от времени косил взором на вход, откуда должна была появиться Алевтина Ивановна.

Приятный запах благовоний и неповторимая музыка из кинофильма «Индийская гробница» создавали в помещении атмосферу сладкой истомы, так что Петрович слегка «прибалдел», как выразилась бы Степановна. Его глаза закрылись, и перед мысленным взором поплыли яркие картины. Петрович увидел себя в образе великого Будды, торжественно въезжающего в Кислоярск на белом слоне. Вот он едет по проспекту Кислоярской свободы, а вот народ, одетый в белые одежды, приветствует его, маша оливковыми ветками и красными флажками…

В этот миг Петрович почувствовал на себе чей-то цепкий взгляд. Очнувшись от приятных видений, он едва не обмер — прямо перед Петровичем маячила физиономия его смертельного врага господина Гераклова. Петрович уткнулся лицом в тарелку, но Гераклов глядел вовсе не на него, а на недоеденный яблочный пирожок посреди стола. Краем глаза Петрович узрел, как Гераклов хватил пирожок, сунул его в карман кожаной куртки и степенно отошел к соседнему столику.

Но тут Петрович забыл и про Гераклова, и вообще про все на свете — в кафе вошла Алевтина Ивановна, одетая в пестрое сари. У Петровича дрогнуло сердце — он узнал материал, из которого были сделаны занавески в его квартире…

Алевтина Ивановна непринужденно села за столик в другом конце зала, и супруги вперили друг в друга полные любви и нежности взоры. Как раз в этот миг музыка из «Индийской гробницы» смолкла, и зазвучал неповторимый голос великого буддолюба и кришноведа Бориса Гребенщикова: «Харе Кришна, Харе Рама, Харе Рама, Харе Кришна…»

* * *

Ровно в полночь Oтрадин «вырубил» Яшу Кулькова и поставил устройство на передачу.

— Помните, я вам давеча обещал представить доказательства? — пояснил радист. — Сейчас вы их получите… Буревестник, это я, Чайка. Перехожу на прием.

— Чайка, слышу вас хорошо, — отозвался «Буревестник» приятным низким голосом. — Как дела?

— Все идет своим чередом, — ответил радист. — Хотел спросить вашего разрешения, чтобы приступать к решительным действиям.

— Могли и не спрашивать. Ведь вы знаете, что я сторонник самых решительных действий, так что смело приступайте к зачистке.

— Но если я не вернусь…

— Уверен, что вернетесь. A если что случится, то Отечество вас не забудет.

— Благодарю на добром слове, — усмехнулся Oтрадин и отключил рацию. — Надеюсь, вы узнали этот голос? — обернулся он к Грымзину и Cерапионычу. Те молчали, но их лица изображали «немую сцену» из «Ревизора». — Ну что, господа, будем производить «зачистку», или как?

— A нельзя ли как-нибудь без этого самого?.. — заосторожничал Грымзин.

— Нет, похоже, здесь терапии маловато будет, — выдал диагноз Серапионыч. — Тут без хирургического вмешательства не обойдешься. Тем более, что если победит Зюпилов, то они там на острове просто охамеют, а если верх возьмет Яйцын — озвереют.

— Ну что ж, — вздохнул Грымзин, — «зачистка», так «зачистка». Я согласен.

— Тогда мы должны обговорить план во всех подробностях, — сказал радист. — Но только слово «зачистка» мне не нравится, непоэтичное оно какое-то. Предлагаю назвать ее операцией «Троянский конь». И прежде всего надо решить, кто поплывет на остров. Ясно, что нам втроем не справиться, нужно искать союзников…

* * *

Когда Серебряков очнулся от сладостного сна, «Спидола» выдавала очередную сводку по выборам:

— Подсчитано около трех четвертей бюллетеней, и пока что с очень небольшим перевесом лидирует нынешний Президент. Похоже, сбывается прогноз, что исход голосования может решить голос каждого избирателя.

— Все равно сфальсифицируют, — презрительно бросила Степановна.

— Будем брать власть силой оружия! — заявил Лукич.

— Вперрред, на борррьбу! — высказался и Гриша.

— Тише, товарищи, — попросил Петрович. — Тут новые данные.

— Подсчитаны голоса в неперспективной деревне Кукушкино, — продолжало радио. — Голоса трех пенсионерок, жительниц этого населенного пункта, разделились поровну…

— Как это, поровну? — удивился из своего угла Гераклов.

— Один голос получил Яйцын, один — Зюпилов, а третий бюллетень был признан недействительным, — невозмутимо ответил диктор. — Избирательница, вместо того, чтобы отметить кандидата, написала нецензурное слово…

— Интересно, какое? — сказал Петрович. — Неужели «демократия»?

— Дерррьмокррратия! — безапелляционно прокаркал ворон Гриша.

— A я верю в победу демократии! — с пафосом заявил Гераклов, но Петрович его не услышал — его голова вновь уронилась в салат.

 

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ — ПОНЕДЕЛЬНИК

Утром в понедельник Лукич со Степановной, прихватив лопаты, отправились на пик Гераклова копать в том месте, где им указал Петрович в соответствии с пятой отметкой на «липовой» карте. Сам же мятежный кок остался в рыбацком домике — сторожить заложника Гераклова и дожидаться радиста Oтрадина. И действительно, едва только штурман и мотористка достигли подножия горы, от «Инессы» отчалила шлюпка, ведомая Андреем Владиславовичем. Плыла она медленно — очевидно, из-за обильного провианта, который радист вез пиратам на остров.

Пришвартовав лодку, Oтрадин поспешил к домику, где его на пороге встречал Серебряков с Гришей на плече.

— A, Андрюша, как хорошо, я тебя так ждал!

— Чего так? — удивился радист. — Или у вас вся еда уже вышла?

— Да нет, дело не в еде. Я тут, понимаешь ли, ночью заснул, не дождавшись результатов, а к утру батарейки совсем сели…

— Если вы имеете в виду результаты выборов, то официальные пока не объявлены, а неофициально победил Яйцын, хотя и с однопроцентным отрывом.

— Позоррр! — завопил Гриша.

— Да? — Петрович, кажется, вовсе не был удивлен или разочарован. — Ну что ж, может быть, оно и к лучшему… Теперь мы продолжим борьбу другими средствами. — Кок сел на колченогий табурет и взял с шатающегося столика мелко исписанную ученическую тетрадку. При этом он неудачно провел рукой, и костыль, прислоненный к столу, с грохотом упал. — Вот здесь текст для передачи, в те же часы и на тех же волнах… A сейчас давай перенесем провизию.

— Вам помочь, Александр Петрович? — участливо спросил радист.

— Иван Петрович, — поправил кок. — Да, подай, пожалуйста, костыль.

— Сейчас. — Oтрадин поднял с пола костыль, но вместо того чтобы протянуть его Петровичу, со всей силы огрел его по голове. Тихо охнув, кок свалился на пол. — Говори, где Гераклов! — наклонившись к Петровичу, прошипел радист. Петрович молчал, с ненавистью глядя на Oтрадина. «И ты, Брут!», казалось, говорил его взор.

— Здесь я, здесь! — раздался приглушенный голос Константина Филипповича. Швырнув костыль в окно, радист бросился к середине комнаты, откинул половичок и нырнул в погреб.

* * *

Лукич и Степановна взобрались на гору Гераклова (или пик Повелителя Мух, как его именовали пираты), но не на самый верх, а остановились на уступе склона, где накануне Петрович, сверившись со своей картой, вбил колышек. Внизу расстилался остров, а вверху высился мрачный крест с трепещущим на ветру знаменем.

— Ну, поехали, — сказал Лукич, втыкая заступ в землю. Степановна подобрала юбку и присоединилась к своему коллеге.

— Как думаешь, найдем? — спросила мотористка.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — загадочно ответил штурман.

— A я вот тут ночью не спала, думала: ну, откопаем мы эти сокровища, а что дальше?

— И что же?

— И ничего! Петрович, конечно же, накупит оружия, знамен, и опять полезет на баррикады. A у самого и одеть нечего.

— К чему ты клонишь, Степановна? — Лукич отложил лопату и пристально глянул на мотористку.

— Я говорю — серьезная революция так не делается. A Петрович со своим волюнтаризмом кончит тем, что снова загремит в тюрьму, да еще и нас за собой потащит.

— И что ты предлагаешь?

— Выкопаем сокровища, купим белый мерседес и отправимся в Швейцарию, — Степановна ухмыльнулась, — издавать революционную газету. Так сказать, по следам классиков.

— A Петрович согласится? — с сомнением пожал плечами Лукич. — Он ведь все хочет здесь и сразу.

— A что нам Петрович? — с жаром воскликнула Степановна. — Он ведь и сам завалится, и нас завалит. Жалкая, ничтожная личность, хотя и великий революционер, этого уж никак не отнимешь.

— Вот ты поди и скажи все это самому Петровичу, — усмехнулся Лукич.

— A что Петрович? — все более увлекаясь, продолжала Степановна. — Петровича побоку, нам же больше достанется. Я куплю себе новое платье от Кардена, ты — галстук от Версаче…

— Галстук от Версаче — это хорошо, — задумчиво ответил штурман. — A белый мерседес — еще лучше… Но вот с Петровичем-то, с Петровичем что будем делать?

— A что? Петрович сбежал из тюряги, милиция его ищет. Может, найдет, — Степановна противно захихикала, — а может, и нет.

Лукич еще пристальнее взглянул на Степановну:

— К чему ты клонишь?

— A то сам не догадываешься?

— Ну что ж, можно и так. Лопатой по башке, и в яму…

— Ну и как? — Степановна напряженно глядела на Лукича.

— Что ж, если ради дела… — колебался штурман.

— Конечно, только и единственно ради дела! — искушала мотористка. — Подумай, ну кто он такой, наш Петрович: шут гороховый, путчист-неудачник. A мы превратим его светлый образ в настоящее оружие новых поколений борцов за наши великие идеалы! Представь только — он погибает, завещав нам с тобой продолжить его дело. Мы едем в Швейцарию, покупаем шале высоко в горах, открываем там типографию и первым же делом издаем биографию Петровича и собрание его сочинений… Он и в могиле послужит нашему великому и благородному делу!

— Ну ладно, уговорила. — Штурман вновь взялся за лопату. — Только не будем спешить и пороть горячку…

* * *

Вскоре из подвального люка вылез Oтрадин и помог выйти Гераклову. Бравый политик потирал затекшие ноги и щурил отвыкшие от дневного света глаза.

— Сиди здесь и не смей никуда высовываться! — велел радист Петровичу. Тот, извиваясь на полу, шипел, как змея. Увидев Гераклова, он попытался укусить его за ногу, но тут же чувствительно получил по зубам.

Подойдя к окну, Oтрадин что-то свистнул азбукой Морзе, и из шлюпки начали выходить троянские пассажиры. Это были банкир Грымзин, адмирал Рябинин и Вероника Николаевна Курская, которую взяли на остров по предложению адмирала. (Доктор Серапионыч и Егор остались на яхте, равно как и репортер Ибикусов, которого в план операции «Троянская лошадь» решили не посвящать).

— Первая часть операции выполнена, — отрапортовал радист, — главарь обезврежен, заложник освобожден. Теперь предстоит зачистка острова от остальных пиратствующих элементов.

— A что если устроить засаду прямо в доме? — осторожно предложил Грымзин.

— Нет, будем брать сразу! — заявил Гераклов. — У меня просто зубы чешутся набить им морду.

— Только без рукоприкладства! — предупредил Oтрадин. — Будем действовать строго в рамках Конституции.

— Ах, какая мудрая мысль! — как бы вслух подумала Вероника, не то всерьез, не то с долей иронии. A адмирал прибавил:

— Совершенно с вами согласен, Андрей Владиславович: когда сомневаешься, всегда действуй в рамках законности.

— Ну так вот, — продолжал радист, — мы должны подойти к ним с тыла, незаметно. Они сейчас копают на западном склоне холма, а мы подберемся с восточного. Сначала пройдем вдоль берега, потом поднимемся на самый верх, к самолету…

— И сорвем, наконец, эту мерзкую тряпку! — воскликнул Гераклов.

— Насрывались уж, и не надоело? — проворчал Грымзин.

— Сорвем, но позже, — примирительно сказал Oтрадин. — Для начала установим за ними наблюдение, а в решающий момент будем брать. Так что предлагаю не откладывая двигаться в путь.

* * *

— Да существует ли он вообще в природе, этот клад? — задался вопросом Лукич, когда была вырыта яма диаметром в три, а глубиной в полтора метра.

— Петрович уверен, что существует, — откликнулась Степановна. — Раз есть карта, значит, должен быть и клад.

— A если все эти карты и указатели — фуфло?

— Ну что ты, ведь их составляли солидные люди, в Москве к тому же. Не зря ведь Кузьмич дуба дал, едва мы к нему заявились…

Штурман отложил заступ:

— Слушай, Степановна, в тюрьме Матисса библиотека есть?

— Есть, а то как же.

— Ну вот, просто Петрович за эти годы книжек начитался, вроде «Золотого жука», и крыша у него поехала.

— Не думаю, — покачала головой Степановна, — не такой человек наш Петрович.

— Ну, тогда давай копать дальше. — Лукич с силой вонзил лопату в сырую землю, и она наткнулась на что-то твердое.

* * *

Прячась за густым кустарником, пять человек прошли вдоль берега, а затем поднялись на пик Гераклова. Как раз у подножия креста-самолета обнаружилась песчаная площадка, где они решили расположиться. Вероника Николаевна сладостно вздохнула, вспомнив, как пыталась здесь склонить Егора к любви. Жаль, что Кисси помешала… Гераклов же, напротив, кидал свирепые взоры наверх, на красное знамя, представляя, как он будет рвать его на мелкие кусочки. Кстати, именно теперь он получил возможность рассмотреть его вблизи и убедиться, что похожий на паука значок внутри белого круга представлял собой не то, что он думал раньше, а серп и молот. Грымзин, оглядывая остров своего имени, прикидывал, где построит отель «У тети Кисси», а где — филиал «ГРЫМЗЕКС» a. Лишь радист с адмиралом, чередуясь, разглядывали в бинокль небольшой уступ на склоне горы, где в яме копошились Лукич и Степановна.

— Что за черт! — не удержался от восклицания радист, увидев, как штурман и мотористка выволакивают из ямы огромный железный сундук. Степановна резко обернулась, но Oтрадин успел прижаться к земле.

— Ну вот и сбылась «мечта идиота», — усмехнулся Лукич, присев на сундук. — Что делать будем?

— Как что? Вскрывать! — с энтузиазмом заявила Степановна. Она со знанием дела обошла вокруг заветного сундука и потрогала огромный ржавый замок. — Так его не откроешь, будем ломать.

— Внимание, господа, будьте готовы, — шепотом предупредил Oтрадин своих спутников.

— Всегда готовы! — один за всех ответил Грымзин.

Лукич и Степановна взяли лопаты и принялись поддевать крышку сундука. В это время их соперники начали по знаку Oтрадина медленно ползти вниз и вскоре оказались за спиной у заговорщиков.

В тот миг, когда амбарный замок слетел и крышка медленно, со скрипом начала открываться, Oтрадин и его спутники набросились на пиратов: радист и политик схватили Степановну, а банкир и адмирал — Лукича. Вероника с вожделением смотрела на сундук, не решаясь подойти поближе — будто из него исходила какая-то зараза. Мотористка и штурман бешено дергались, пытаясь вырваться, но перевес был явно не на их стороне.

Когда пираты поняли тщету своих усилий и затихли, слово взял Oтрадин. Еще тяжело дыша после потасовки, он резко выплевывал каждое слово, отчего они падали на головы присутствующих, как тяжелые камни:

— Господа, я должен предупредить вас — и тех, и других, что содержимое данного сундука является собственностью Кислоярской Республики и что самое большее, на что вы можете рассчитывать — это на двадцать пять процентов стоимости. Разумеется, если будете себя хорошо вести.

— A ты кто такой?! — прорычал Лукич.

— Кто я такой? — Продолжая одной рукой крепко держать свою возлюбленную Степановну, Oтрадин вытащил из внутреннего кармана «корочку» и продемонстрировал ее всем присутствующим.

— Вот это класс! — вырвалось у Степановны. На фотографии был изображен Андрей Владиславович, но в дамском платье и с дамской же прической. Если верить документу, то его предъявителя звали вовсе не Андрей Oтрадин, а Екатерина Кручинина. A верить поневоле приходилось, так как на удостоверении стояла печать Президентской канцелярии, а рядом с нею — размашистая подпись старшего помощника Президента майора Селезня.

— Ну и как же вас теперь называть? — вздохнул Гераклов.

— Можете звать по-старому, — беспечно ответил радист, пряча удостоверение в карман, — а можете просто — радистка Кэт.

— Да, против власти не попрешь, — пробормотал Грымзин. — Мы ведь все-таки законопослушные граждане. Не все, конечно, и не очень законопослушные…

— Вероника Николаевна, у вас руки свободные, посмотрите, что там в сундуке, — попросил Oтрадин.

Вероника с трудом откинула скрипучую крышку и не без наслаждения погрузила руки в сундук. Однако вместо вожделенных бриллиантов и золотых слитков нащупала какие-то шершавые бумаги.

— Ну, что там? — нетерпеливо вопросил Грымзин. — Не томите!

Курская вынула плотный листок, лежащий наверху, сдула с него пыль и зачитала:

— Почетная грамота. Выдана Кислоярскому отделению НКВД за успехи в деле борьбы с врагами народа (троцкисты, кулаки, космополиты, врачи-отравители — нужное подчеркнуть). Подпись — Л. П. Берия.

— И это все?! — удивился Гераклов.

— Нет, не все. — Вероника заглянула в ящик. — Там еще какие-то вымпелы, знамена и, — девушка чуть покраснела, — порнографические открытки…

— Мерзавец! Подонок!!! — вдруг завопила Степановна и истерически забилась в объятиях Гераклова и Отрадина-Кручининой.

— Кого вы имеете в виду? — поинтересовался радист, с трудом удерживая разбушевавшуюся мотористку. — Неужели меня?

— Петровича! — крикнула Степановна. — Встречу — убью! Говорил — куча золота, куча золота…

Когда она изнеможенно замолкла, слово взял банкир Грымзин:

— Я хочу сделать официальное заявление. Уважаемый Андрей Владисла… то есть уважаемая… ну, в общем, не буду говорить за всех присутствующих, но лично я отказываюсь от своей доли клада в пользу Кислоярской Республики, лояльным гражданином коей…

Однако докончить официальное заявление банкиру не удалось, так как в дюйме от виска Гераклова с реактивной скоростью пролетел какой-то снаряд и в нескольких метрах позади кладоискателей вонзился в землю. То был костыль кока Серебрякова.

Опешивший Грымзин на секунду ослабил хватку на Лукиче, но этого достало, чтобы штурман выхватил из кармана револьвер и произвел неприцельный выстрел. Черное платье и белое боа Вероники обагрились кровью. Однако выстрелить в другой раз Лукичу не удалось, так как адмирал внезапно укусил его за руку. Револьвер упал прямо в яму, а Лукич со Степановной, воспользовавшись всеобщим переполохом, бросились наутек. Но их никто преследовать не стал, ибо все кинулись к Веронике.

Первым опомнился адмирал:

— Они же сядут в лодку и возьмут «Инессу» на абордаж!

Радистка спрыгнула в яму за револьвером:

— Евтихий Федорович, мы с вами перегоним обе шлюпки сюда поближе, а вы быстрее несите к берегу Веронику Николаевну. Доктор окажет ей первую помощь! — C этими словами Кэт и адмирал резво побежали вниз по склону. При этом они едва не споткнулись о кока Петровича, который медленно, но упорно полз вверх, к сундуку с сокровищами. Верный Гриша сопровождал его.

Достигнув вожделенной цели, Петрович извлек из сундука переходящее красное знамя, аккуратно разложил на траве и благоговейно поцеловал его уголок.

— Александр Петрович, идемте, — поторопил кока Гераклов, протягивая ему костыль. — Ваша камера давно вас ждет.

— Я должен все это взять, — с тихой непреклонностью ответил Разбойников. — Это лучшая часть моего архива.

— Чего-чего? — не понял Гераклов.

— Паррртарррхив!!! — разъяснил Гриша.

— Только быстрее, дорога каждая минута! — Гераклов и Грымзин бережно подхватили истекающую кровью Веронику на руки и понесли вниз по склону.

— Ах, черт, совсем забыл сорвать эту мерзкую тряпку! — проворчал политик, бросив последний взор на верхушку холма. — Поторапливайтесь, Разбойников, никто вас ждать не будет!

Петрович проворно завернул все содержимое сундука в переходящее знамя и с этим увесистым тюком заковылял следом за Геракловым, Грымзиным и Вероникой.

* * *

Пока доктор Серапионыч колдовал над Вероникой, остальные обитатели «Инессы Арманд» собрались в кают-компании — разумеется, кроме Разбойникова, находившегося под «домашним арестом» в своей каюте.

— Никогда не прощу себе, что предложил взять на остров Веронику Николаевну! — казнился адмирал. — Не женское это занятие — искать сокровища.

— Но ведь Вероника Николаевна сама ввязалась в это дело, — возразил банкир Грымзин. — Скажите лучше, Евтихий Федорович, готова ли яхта к отплытию?

— Яхта-то готова, — с сомнением покачал головой адмирал, — только вот как мы поплывем — ума не приложу. Ведь мы остались без основных специалистов…

— Да какие они специалисты! — с усмешкой перебила адмирала радистка Кэт. — То есть специалисты, но уж точно не в морском деле.

— Как это?! — изумился Гераклов.

— Очень просто. Например, штурман Лукич — вовсе никакой не штурман, а… Предлагаю угадать с трех попыток.

— Неужели беглый каторжник, убийца, насильник, расчленитель трупов? — оживился доселе молчавший Ибикусов. Радистка покачала головой.

— A что если это бывший чекист Железякин? — смекнул Грымзин. — Газеты писали, что он как-то мгновенно и бесследно исчез…

— Уже теплее, — кивнула головой Кручинина. — Других версий нет? Ну ладно, не буду вас томить. Лукич — это ни кто иной как известный международный авантюрист и террорист полковник Вилмар Имантович Берзиньш.

— Эх, такую щуку упустили! — проворчал Гераклов, когда затих гул всеобщего изумления. — A ведь Владлен Серапионыч, выходит, был прав, когда истолковал пароль «Полкведим невинс нерокста» как намек на какого-то полковника.

— Ну так, может быть, и Степановна… — предположил Егор.

— Разумеется, — ответила радистка, — Степановна на самом деле никакая не Степановна, а очень даже…

Кэт не договорила, так как на пороге возник Серапионыч. На нем был белый халат с пятнами крови. Все, кто находился в кают-компании, с немой надеждой уставились на доктора.

— Все в воле Провидения, — сказал Серапионыч, присаживаясь на диванчик. — Я извлек пулю, к счастью, жизненно важные органы не задеты, но потеряно много крови.

— Скажите, она будет жить? — волнуясь, спросил адмирал.

— К сожалению, я здесь не располагаю всеми необходимыми препаратами и оборудованием, — ответил доктор, — надо поскорее доставить пациентку в город.

— Ну так поплыли скорее! — воскликнул Гераклов. Адмирал покачал головой:

— Кто бы ни были Лукич со Степановной, но они со своим делом более-менее справлялись. A теперь все пойдет значительно медленней. Сюда мы доплыли за четыре дня, а обратно — хорошо если за пять.

— Ну так поплывем прямо сейчас! — повторил свое предложение Гераклов.

— Отчаливаем завтра на рассвете, — немного подумав, принял решение адмирал. — За день пересечем Кислое море и войдем в Кислоярку, а дальше уже будет проще.

* * *

После обеда Oтрадин, вооружившись мегафоном системы «Матюгальник» и изъятым у пиратов револьвером, собрался на остров.

— Как представитель законных властей я обязан дать им возможность добровольно сдаться в руки правосудия, — пояснил радист. — Может, кто-нибудь из вас желает отправиться вместе со мной?

— Я желаю, — отважно вызвался Гераклов. — Заодно сорву эту проклятьем заклейменную тряпку!

— И снова попадете в лапы пиратов, — вздохнул Серапионыч.

— Предупреждаю, что на берег высаживаться мы не станем, а переговоры будут вестись прямо из лодки, — сказал Oтрадин. — Хотя особых иллюзий в их исходе я не лелею.

* * *

Остановив шлюпку в нескольких метрах от берега, Oтрадин достал «матюгальник»:

— Эй вы там, на острове! Даю вам последний шанс искупить свою вину и сдаться законным властям!

— По-моему, там кто-то есть, — сказал Гераклов, наблюдающий за рыбацким домиком.

— Пол часа на раздумья, — продолжал Oтрадин, — и отплываем. Тогда уж пеняйте на себя!

В этот момент из домика вышла Степановна.

— Андрюша, позвольте поговорить с вами наедине! — крикнула она.

— Константин Филиппович, гребите к берегу, — распорядился радист.

— A вдруг это ловушка? — забеспокоился политик.

— Вот вам револьвер, если что, стреляйте им прямо в ноги. — C этими словами Oтрадин спрыгнул на остров и тут же попал в могучие объятия мотористки.

— Ах, Андрюша! То есть, извините…

— Ничего, зовите меня по-прежнему, если вам так привычнее. Так вот, уважаемая Степановна, как официальный представитель Президента Яйцына и майора Селезня я предлагаю вам отправиться вместе с нами в Кислоярск. A как ваш друг я обещаю сделать все, чтобы по возможности облегчить вашу участь.

— Я люблю вас! — вырвалось у Степановны.

— Даже несмотря на то, что я оказался дамой? — усмехнулся радист.

— Какая разница — дама, не дама, — страстно зашептала Степановна, крепко обнимая и целуя Oтрадина. — Любовь выше половых различий!

— Но ведь когда одна женщина любит другую — это ведь, скажем так, не совсем естественно, — увещевал радист, пытаясь ослабить любовную хватку пиратки.

— Эх, дорогуша, знали бы вы, что я за женщина!.. — горестно воскликнула Степановна.

— Знаю, милая, знаю, — ответил Oтрадин.

— Как, знаете? — взвыла Степановна.

— Ну разумеется. Помните, когда я зашел к вам в машинное отделение читать сонет Шекспира? — Степановна закивала. — A потом закашлялся, и вы мне подали стакан воды. Так вот, стакан я взял с собой и идентифицировал ваши отпечатки пальцев с картотекой, которую прихватил с собой в плавание. То же самое и с вашими сообщниками… Ну так что, плывете с нами, или как?

— Нет, — скорбно покачала головой Степановна, — у меня другая дорога… A как жаль! — вдруг вырвалось у нее.

— Мне тоже, — сухо ответил радист. — Прощайте.

Oтрадин вернулся в лодку, и они с Геракловым быстро, не оборачиваясь, погребли к судну. A Степановна стояла на берегу и печально глядела им вослед.

— Я же говорил, пустое дело, — пробормотал Гераклов. — Кстати, вы давеча недосказали, кто же она на самом деле?

— A вы еще не догадались? — улыбнулась Кэт. — Это бывший прокурор Кислоярска Антон Степанович Рейкин. Находится в розыске после того, как вместе с Разбойниковым активно участвовал в последнем провалившемся перевороте. За прошедшие годы несколько раз «засвечивался» в дамских нарядах, но всякий раз ускользал.

— Так, может, надо было захватить ее… то есть его силой? — засомневался Гераклов.

— A зачем? — пожала плечами Кэт. — Мало нам с вами на корабле одного Разбойникова?

— Да, пожалуй, — вынужден был согласиться политик. — Но вот с одним никак не могу смириться — с тем, что на горе, носящей мое имя, до сих пор алеет это мерзкое знамя!

— Ничего, Константин Филиппович, — успокоила его Кэт, — скоро оно обветшает, сгниет и само собой свалится. — И, немного подумав, добавила: — В отличие от идей, которые символизирует…

* * *

Едва Гераклов и Андрюша-Кэт вернулись на «Инессу», в путь засобирался адмирал Рябинин:

— Хочу сплавать на Продолговатый остров, кажется, я там вчера фуражку посеял. Старость, знаете, не радость…

Однако высаживаться на Продолговатом острове адмирал, разумеется, не стал, а поплыл прямиком на Круглый остров, или остров Надежды. C собой он незаметно от спутников прихватил бутылочку «Сангрии» и кое-что из еды.

Когда адмиральская шлюпка проплывала мимо южного мыса Продолговатого острова, за ней увязалась Кисси. Она с радостной возбужденностью била зеленым хвостом об воду и временами даже подталкивала шлюпку вперед. Ничего удивительного, что с таким лоцманом-буксиром шлюпка доплыла до Круглого острова довольно быстро.

* * *

Посаженный под «домашний арест», Александр Петрович Разбойников с благоговением разбирал архив, найденный в пиратском сундуке.

— Вот оно, мое сокровище, — вдохновенно бормотал бывший кок, с любовью сдувая пылинки со всяческого старого хлама. — Я убежден, что все это раньше или позже займет свое скромное, но достойное место в Музее имени меня…

— Вперрред, на штурррм! — радостно кричал Гриша.

В это же время в кают-компании судьбу архива решали Гераклов, Грымзин, радистка Кэт и Серапионыч. Егор находился при Веронике, чтобы в случае чего позвать доктора.

— Итак, госпожа Кручинина, верно ли мы поняли, что государство в вашем лице окончательно отказывается от притязаний на содержимое сундука? — спросил банкир.

— Разумеется, — ответила радистка. — Государству это барахло и даром не нужно. Поступайте с ним, как знаете.

— Доктор, как вы считаете с высоты своего жизненного опыта, что нам с ним сделать? — спросил Гераклов.

— A? Что? — очнулся от своих раздумий Серапионыч. — Знаете, меня больше волнует состояние здоровья нашей пациентки, понимаете ли. Пойду посмотрю, как там она. — C этими словами доктор встал и нетвердыми шагами двинулся к выходу.

— A я так полагаю, что всю эту нечисть надо сжечь! — громогласно заявил Гераклов. — Сжечь, а пепел развеять по ветру. Этим торжественным и символическим актом мы вобьем последний кол… то есть последний гвоздь в прогнивший гроб тоталитаризма!

— Зачем сжигать то, что еще может принести пользу? — пожал плечами Грымзин.

— Пользу? Какую пользу?! — напустился на него Гераклов. — Я давно подозревал, что вы втайне симпатизируете левым патриотам!

— Левый банкир-патриот? Это же нонсенс, — возразила Кэт.

— Вам бы, Константин Филиппович, только ярлыки навешивать, — сказал Грымзин. — Я имею в виду продавать все эти вымпелы и значки интуристам за валюту, когда они нахлынут к нам посмотреть на Кисси. Они ведь на Западе почему-то неравнодушны к бывшей советской символике.

— A ведь вы правы! — охладил свой демократический пыл Гераклов. — Насчет ваших левых симпатий беру слова обратно.

* * *

Надежда Чаликова и Василий Дубов уютно сидели на пороге шалаша и сквозь густые еловые заросли наблюдали, как солнце медленно опускается в пучины Кислого моря. При этом они по очереди прикладывались то к бутылочке «Сангрии», то друг к другу, а в перерывах между этими невинными занятиями Василий Николаевич рассказывал о драматических событиях последних дней на «Инессе» и на острове.

— Но самое удивительное, Наденька, как это они ухитрились, обладая фальшивой картой, найти клад! — закончил свой рассказ Дубов. Чаликова обаятельно улыбнулась:

— A я так не вижу ничего удивительного. Помните, я вам в прошлый раз рассказывала о том, как я разгадала карту?

— Это в смысле, что клад зарыт в центре воображаемой окружности? — припомнил Василий.

— Ну да. Так вот, когда мы с Владленом Серапионычем рисовали ту карту, которую Егор передал генералу Курскому и которая в конце концов попала к пиратам, то случайно поставили одну из звездочек как раз в том самом месте — на склоне холма. Но тогда я, конечно, и понятия не имела, что звездочки на истинной карте — это лишь точки окружности.

— Ну и ну! — только и мог сказать сыщик и как бы невзначай дотронулся адмиральской бородой до кончика груди Чаликовой. Журналистка, сбросив по приплытии на остров шкуру Кисси, так и оставалась без ничего.

— Ах, Васенька! — воскликнула Надя и принялась расстегивать на нем адмиральский мундир…

— Однако уже начинает темнеть, — озабоченно сказал детектив пол часа спустя. Он лежал на траве и мечтательно глядел на небо. — Наденька, я так полагаю, что вам уже нет больше смысла изображать владычицу морей — грозную Кисси. Поплыли со мной на «Инессу», а?

— Нет, Вася, — покачала головой Чаликова. Она сидела рядом с Дубовым и задумчиво жевала бутерброд с сыром. — Не забывайте, что на острове остались два опасных преступника, и я должна какое-то время тут оставаться, чтобы не дать им выбраться на большую землю. A потом, я надеюсь, майор Cелезень позаботится об их окончательной поимке.

— Ну что ж, Наденька, мне пора. — Дубов вскочил с земли и стал быстро облачаться в мундир, вновь становясь героем Цусимы адмиралом Рябининым.

— Но мы скоро увидимся, — уверенно ответила Чаликова, привычно надевая на себя зеленую шкуру. Через несколько минут шлюпка уже двигалась в сгущающихся сумерках по Кислому морю, а чуть впереди, уверенно указуя путь к тому месту, где застыла на рейде «Инесса», плыла Кисси.

Неподалеку от яхты она в последний раз махнула хвостом и резко поворотила назад, а адмирал, помахав ей рукой, причалил к судну.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. PAЗДAЧA COКPOВИЩ

Темная ночь. Ветер, как голодный пес, завывает в верхушках старых сосен. По Матвеевскому кладбищу пробирается группа людей, которые в неверном свете керосиновых фонарей кажутся привидениями, восставшими из воровато перекопанных могил и теперь мыкающимися в поисках пристанища. Но вот, похоже, странные посетители нашли то, что искали — одну из немногих еще не раскопанных могил. Сначала с некоторой опаской, а затем все смелей заработали лопаты, нахально вламываясь в последнее пристанище бренного тела. Но чья же могила подверглась гнусному налету? Судя по надписи на откинутом в сторону обелиске, это могила Великого Сыщика Василия Дубова. И вот уже странные пришельцы извлекают покуроченный гроб и бесцеремонно взламывают крышку. Один из ночных археологов, доселе стоявший в стороне, подходит к открытому гробу и склоняется над обгоревшими останками. В желтом свете фонарей его хищное лицо напоминает гравюру средневекового алхимика. Его тонкие губы беззвучно шевелятся, как будто он заклинает духов ночи. Но вот он отстраняется и громко произносит:

— Да, скорее всего, это не Дубов. Хотя точнее я смогу вам ответить после полных лабораторных исследований.