Женщина в зеркале

Абашели Александр

Александр Виссарионович Абашели (1884–1954) — один из лучших мастеров современной грузинской поэзии. Он был художником повседневно обогащавшим свое творчество чутким восприятием нашей современности, он был прежде всего поэтом-мыслителем, вникающим в жизнь, воспринимающим ее «глазами разума».

Его роман «Женщина в зеркале» является первой попыткой в грузинской литературе создать значительное произведение научно— фантастического жанра.

В некоторые теоретические положения и технические расчеты легшие в основу романа А. Абашели, написанного более четверти века назад, наука сегодня, естественно, внесла коррективы. Многие предвидения писателя — в наши годы в эпоху использования атомной энергии и полетов в космос — уже перестали быть фантастикой. Но роман А. В. Абашели по-прежнему звучит очень современно, он будит мысль и проникнут верой в неограниченные возможности человеческого разума.

Книга рассчитана на широкие круги читателей, на юное поколение и взрослых.

 

Рисунки в тексте и обложка

художника А. Бандзеладзе

Перед вами — огромное, во всю стену, зеркало. Изумленный, вы всматриваетесь в него. Ваше имя — Гурген, фамилия — Камарели.

Инженер Гурген Камарели.

Вы молоды.

Вы хороший знаток своего дела. Любите физику и с успехом прокладываете новые пути в науке. Вы чуточку поэт (ибо вы — грузин) и безмерно увлечены изучением космоса.

Вы поглощены разработкой электронной теории. В сердце вашем горит светоч философии, и он ярко освещает даже самые узкие тропы, которые ведут ко все более глубокому познанию мира. К тому же. вы умеете точно различать крохотные одноцветные, почти одинаковые кирпичики, из которых-то и сложен этот многокрасочный необъятный мир.

И вот стоите вы перед огромным зеркалом и с изумлением глядите в него. Вы немало удивлены, увидев в зеркале вместо столь хорошо знакомого вам носа с горбинкой прекрасное лицо совершенно незнакомой женщины.

Я, к сожалению, пока не могу сказать вам, кто она, — вы сами должны будете раскрыть эту тайну.

Есть в нашем повествовании еще и другое действующее лицо: инженер Густав Вайсман.

Кажется, он немец. Но почему же тогда он говорит по-английски?.. Глаза свои он прикрывает, словно маской, большими черными очками.

Откровенно говоря, я не люблю черные очки: человек в черных очках заглядывает вам в глаза, а его глаз вы не видите, не знаете, улыбаются ли они вам или угрожают. Быть может, он даже заберется ночью в ваш дом, ограбит и уйдет. А во дворе снимет очки, выбросит их в мусорный ящик и исчезнет во мраке ночи. И у него будет уже совсем другое лицо…

А может быть, напротив, обладатель черных очков окажется очень полезным для вас человеком.

Посмотрим.

А пока вы, Гурген Камарели, должны благодарить меня за то, что я отвел вам почетное место в романе. Ведь мог же я забросить вас в какой-нибудь закоулок сюжета? Но я поставил вас перед волшебным зеркалом, я зажег ваши глаза, как рассветным лучом, огнем творчества. Я наделил вас такой силой, что побледневшая луна в страхе взирает на вас из-за клочковатых туч и не знает, куда ей спрятаться.

Впрочем, вся эта история, конечно, — фантазия от начала до конца.

И все же это — чистая правда.

Потому что повествует она о событиях завтрашнего дня. А это — большая реальность, нежели события, уже прошедшие.

Потому что вчерашнее было и исчезло. А завтрашнее грядет…

Мне очень приятна беседа с вами, но… я слышу за окном уверенные шаги инженера Густава Вайсмана.

Сейчас же отправляйтесь в свой кабинет, Гурген Камарели, и ждите: он идет к вам.

 

Глава первая

ИНЖЕНЕР ВАЙСМАН

— До десяти не пускайте ко мне никого.

— Слушаюсь.

Инженер Гурген Камарели входит в свой рабочий кабинет и, распахнув окно, садится за письменный стол. Вынимает из портфеля бумаги.

Вместе с шелестом едва распустившейся изумрудной листвы в комнату из небольшого дворика врывается солнечное тбилисское утро.

Найдя нужную бумагу, Камарели откладывает портфель в сторону, разворачивает вчетверо сложенный блестящий листок и кладет его перед собой.

Английский текст, отпечатанный на пишущей машинке, гласит:

«Заведующему электростанциями Грузинской ССР инженеру Камарели.
Инженер Густав Вайсман,

В журнале „Electricity“ я читал о Вашем труде. Так как я тоже работаю в этой области и интересуюсь затронутой Вами проблемой, прошу Вас ознакомиться с моими наблюдениями и теми скромными выводами, к которым я пришел.
член Чикагской Ассоциации электроинженеров.

Затем — приписка:

«Уже неделя, как я в Тбилиси, приехал в составе делегации американских инженеров. Рассчитываю на встречу у Вас в доме 14 апреля в 10 часов утра».

Камарели смотрит на перекидной календарь.

14 апреля, вторник.

Смотрит на ручные часы: без двадцати девять.

В половине десятого он должен был осмотреть Дидубийский трансформатор, но теперь поездку придется отложить: он не успеет вовремя вернуться.

— Интересно, кто он, этот Вайсман? — размышляет Камарели, потирая пальцами лоб. — Голова болит от бессонной ночи — до 6 часов утра он работал в лаборатории. Камарели слегка откидывается на мягкую покатую спинку кресла и, закрыв глаза, задумывается.

Вайсман!.. Безусловно, он молод. Это имя Камарели ни разу не встречал в научной литературе. Что ж, он с удовольствием выслушает то, чем Вайсман найдет нужным поделиться…

Но, как знать, может быть… «Timeo Danaos et alona ferentes».

Да, необходима осторожность!

Теплый весенний воздух наполняет комнату, со двора доносится отдаленное жужжание золотистых шмелей, словно чьи-то невидимые пальцы перебирают струны чонгури… Камарели подают визитную карточку:

Gustav Weismann, MEEA. Engineer, Chikago

— Просите.

В кабинет входит невысокий худощавый человек. Серый френч плотно облегает его маленькую фигуру. Почти половину лица закрывают черные очки.

— Вайсман. Очень рад знакомству с вами, — низким голосом со странным акцентом произносит он по-английски.

«Какое неприятное лицо», — думает Камарели, любезно приветствуя гостя.

Оба садятся.

— Я — ваш неизвестный ученик, — продолжает по-английски иностранец. — Ваше исследование о материальности эфира произвело на меня колоссальное впечатление. Ведь оно указывает путь к новым открытиям в области изучения электромагнитных волн. Мне известна также ваша смелая гипотеза о движении комет. Но должен признаться, что совершенно изумила меня ваша теория беспроводного освещения.

— Мне чрезвычайно приятно познакомиться с вами, — произносит Камарели.

— Вы не должны удивляться моему приезду. Я, конечно, мог бы работать и в Америке, но предпочитаю сотрудничать с вами.

После непродолжительной паузы иностранец продолжает:

— Конечно, все, что мы делаем, будет направлено на благо человечества, а потому мы не должны и не будем оглядываться на золотое мерило, которым ныне измеряется все — и научное, и поэтическое вдохновение. В нашей лаборатории не должно быть места золотому божку.

Иностранец умолк.

Камарели ощущает необъяснимую тяжесть, в глубине сердца чувствуя, что этими словами иностранец прикрывает самое главное, сокровенное. К чему все эти экивоки? Пусть говорит прямо: товарищ, я социалист, сочувствую стране социализма, хочу работать в Грузинской Социалистической Республике.

— В Грузинской Социалистической Республике, — неожиданно прорезает тишину голос Вайсмана, словно подслушивавшего мысли Камарели, — положение совершенно иное. Кроме того, вы — мой учитель, и мне хочется внести и свою лепту в наш общий труд. Надеюсь, что смогу оказать некоторую помощь в достижении ваших больших целей.

— Мне будет крайне приятно работать с вами, — словно про себя говорит Камарели. — Наша страна стоит на пороге великих свершений. Сделать предстоит многое, но и препятствия придется преодолеть немалые. Что и говорить, двери для верных друзей и хороших работников всегда, а в такое время в особенности, открыты широко…

Иностранец, неподвижно сидя в кресле и не отрывая взгляда от плиток паркета, внимательно слушает Камарели.

— Я читал вашу диссертацию «Об изменяемости электрической энергии», опубликованную в Бельгии, — внезапно поднимает он голову, обратив на Камарели два большие черные блюдца своих очков. — Французский я знаю слабо, поэтому я читал вашу работу в английском переводе, который тогда же вышел в Нью-Йорке. Вайсман добавляет с улыбкой: — Правда, по-английски я говорю тоже не блестяще, но в этом уж повинно мое немецкое происхождение… Меня заинтересовала ваша теория, и с тех пор — это было год назад — я работаю в намеченном вами направлении. Я должен вас поблагодарить — ваша книга навела меня на верный путь, ей я обязан своими скромными достижениями. И я просто считаю себя обязанным поделиться прежде всего с вами всеми моими выводами и заключениями.

Упоминание о диссертации явно смягчило Камарели, и он уже более любезно, почти дружески обращается к гостю:

— С моей стороны было бы неблагодарностью не оценить ваш благородный шаг. Вы найдете во мне радушного хозяина и признательного сотрудника. Мы не избалованы бескорыстным отношением иностранных специалистов, а потому ваше предложение особенно ценно.

— Я хотел бы поселиться у вас и работать под вашим руководством, — говорит Вайсман. — В настоящее время я проживаю в «Орианте», но для работы мне необходима лаборатория. Выдвинутая вами проблема беспроводного освещения. мне кажется, достаточно разработана теоретически. У меня есть лишь незначительные коррективы, которые нуждаются в проверке лабораторными опытами.

Когда беседа, обретя конкретные рамки, коснулась последнего открытия Камарели, в нем проснулся ученый-энтузиаст, безмерно увлеченный своей новой идеей, такой близкой, что, кажется, ее можно коснуться рукой, а она все не дается, ускользает.

Камарели резко поднялся с кресла и принялся расхаживать по комнате.

— Теоретически обосновав свой метод, я пока не смог претворить его на практике. Для применения беспроводного освещения необходим приемный аппарат столь сложного устройства, что это практически обесценивает значение моего открытия. Принцип радио здесь неприложим: чтобы достичь каких-то незначительных результатов, нужно было бы потратить колоссальное количество энергии. Сейчас я ставлю задачей передачу энергии не волнообразно, а прерывистым пучком.

— Вот-вот, именно сюда я вношу коррективы, — оживился иностранец. — Именно для практического применения необходимо передавать энергию, подобно радиоволнам, чтобы иметь возможность сконцентрировать ее в определенной зоне.

— Это было бы бесполезным опытом обогревания неопределенного пространства, — возразил Камарели.

— Вам хорошо известно, — спокойно развивает гость свою мысль, — что теория распространения электромагнитных волн господствовала в науке давно. Но после Максвелла и Фарадея она была видоизменена. Оба ученых установили, что свойства электромагнитной волны определяются той средой, в которой распространяются волны. От плотности распределения силовых линий электромагнитного поля зависит и энергия этого поля, которая в конечном счете и обусловливает притяжение и отталкивание тел.

— Совершенно верно, — подтверждает Камарели.

— Прибавьте к этому, — продолжает гость, — открытый Лоренцем закон деления линий спектра, который связан с величиной напряженности магнитного поля, и аномальную дисперсию электромагнитных волн. Согласно природе электромагнитных волн, источником света являются заключенные в атоме свободные электроны. Как вам известно, электрические и магнитные поля находятся в определенной взаимосвязи. Но здесь совершенно неожиданно обнаружился новый закон, который был открыт опять-таки благодаря вашей теории: нет кажущейся деградации движения электронных волн.

Камарели, слегка побледнев, с безграничным удивлением слушает гостя. Ему кажется, что иностранец невидимым скальпелем вскрывает каждый атом его мозга и с поразительной четкостью освещает таящиеся в подсознании идеи.

— Согласно этому закону, — звучит голос Вайсмана, — электрическая волна проявляет в магнитном поле удивительное свойство: она переходит в невидимую энергию. Я долго работал в этом направлении и получил формулу, которая дает возможность концентрировать электромагнитную энергию в пространстве светопроводного эфира определенного радиуса. Эти волны пребывают в эфире в нейтральном состоянии и не склонны распространяться вне того пространства, куда они направлены. В пассивном состоянии эта энергия совершенно незаметна. Запас ее всегда инертен — до тех пор, пока специальный аппарат не приведет ее в направленное движение.

— А как вы получаете эту энергию? — прервал его Камарели.

— Энергию дают обыкновенная электростанция и присоединенная к ней машина магнитного бассейна. Эта машина собирает распыленные в атмосфере запасы энергии и концентрирует их в бассейне, где создается, так сказать, консервированная молния. Электростанция может прекратить работу, а эта, собранная в эфире, энергия будет действовать, пока полностью не истощится ее запас. Это — радикальное решение выдвинутой вами проблемы беспроводного освещения. Центральная электростанция снабжает энергией определенное пространство. Специальным электрометром измеряется интенсивность и радиус насыщения эфира энергией. Всякие непредвиденные повреждения, которые являются бичом всех современных электростанций, здесь не представляют никакой опасности. Станция может работать и не работать, главное, чтобы в эфире был потенциальный запас энергии. Совершенно безвредная и незаметная, так сказать, «спящая» электроэнергия может быть переведена в кинетическую форму только при помощи специального аппарата. Этот аппарат очень прост и сконструировать его легко.

— То, что мне неопределенно и расплывчато рисовалось лишь в мечтах, вы сделали совершенной явью! — восклицает потрясенный Камарели.

— Дело в том, что в силу одного оригинального свойства магнитной ассимиляции, о котором я вам расскажу позднее, «спящая» энергия теряет направленность движения. В таком состоянии она абсолютно нейтральна. Но едва лишь энергия соприкоснется с электрическим сигналом, вызывающим направленность движения, вся она устремляется в заданном направлении. Аппарат может иметь различные размеры и формы — все зависит от рода работы, которую он должен производить: освещение ли, отопление или движение. В частности, для освещения достаточно каждую осветительную точку снабдить маленьким аппаратом, величиной с ручные часы. Можно поступить и иначе: для освещения всего дома или даже целого города изготовить один большой аппарат. Но в таком случае аппарат должен быть соединен проводкой со всеми осветительными точками.

Камарели, искренне восхищенный, стоит перед иностранцем. Ведь то, о чем так просто рассказывает этот человек, — потрясающее открытие, возвещающее величайшую революцию не только в технике, но и во взаимоотношениях людей всего мира. Это было лишь предметом мечтаний Камарели, казалось делом грядущих поколений. Да, его собственная работа над проблемой беспроводного освещения робкие, неуверенные шаги ребенка по сравнению с тем гигантским скачком, который сулит науке Вайсман.

— Вы понимаете, сколько возможностей таит в себе ваше открытие? спрашивает Камарели. Его возбужденное лицо бледно, глаза ярко горят.

— Все, о чем я говорю, уже есть в вашей книге, — невозмутимо отвечает Вайсман и добавляет:

— Если можно без проводки передавать энергию в безвоздушном пространстве для освещения, то почему нельзя использовать ту же энергию для движения?

— Если ваша формула оправдает себя… это потрясет мир…

Камарели восторженными глазами смотрит на иностранца и вдруг замечает, что кожа на лице его гостя удивительно гладкая, без следа волос, хотя по виду ему нельзя дать меньше двадцати пяти лет.

— Я не сомневаюсь в правильности формулы, — уверенно говорит Вайсман. Правда, опыты еще не проводились, но надеюсь, что под вашим руководством они увенчаются успехом.

Камарели удивлен и озадачен необычайной вежливостью гостя, его неслыханным пренебрежением к собственным заслугам. Во имя чего так щедро дарит он советскому инженеру приоритет счастливой догадки? Не скрывается ли завеем этим какой-нибудь тщательно продуманный коварный план?

Но Камарели не неопытный юнец, обманчивым блеском ложного честолюбия его не ослепишь. Его научное мышление весьма остро и целенаправлено. Да и охватить мысленным взором невидимые силы природы трудно лишь в первый раз, лишь в первый раз трудно приподнять темный полог над неизвестными закоулками мироздания, но если счастливый случай поможет разглядеть тайный шов этого полога, то его легко сорвать…

Иностранец не лжет. «Спящая» энергия — это то же, что и дремлющая в камне потенциальная энергия, что заключенный в атоме ураган… Нужно лишь пробудить, оживить ее. Взаимозависимость между массой тела и содержащейся в нем полной энергией подчеркнул и Эйнштейн…

— Гениальная идея Эйнштейна, — вновь подхватил его мысль иностранец, — о взаимозависимости массы и движения…

«Да он читает мои мысли!» — мелькает в сознании Камарели.

— …полностью совпадает с моей формулой. Магнитный бассейн, через который должна пройти на своем пути в эфир электроэнергия, наделяет ее способностью «дремать», а это ведь и необходимо для ее сохранения. Вы, безусловно, знаете, что «уснувшая» энергия пребывает, говоря условно, в состоянии летаргии до тех пор, пока та же магнитная молния не выведет ее из подобного состояния.

Камарели садится к столу.

— Это сулит тысячи возможностей, — мечтает он вслух. — Одна большая электростанция… Или комбинация нескольких электростанций, наполняющих все просторы республики «спящей» энергией…

Во всем мире курсируют самолеты, пароходы, мчатся экспрессы, автомобили, работают фабрики, заводы, гудят тракторы на полях… Не нужно никакого топлива… Самолет, если это понадобится, может годами находиться в воздухе… Преобразится вся жизнь человечества…

— Я рад, — говорит иностранец, — что это открытие будет принадлежать стране социализма.

— И в том будет ваша личная заслуга перед человечеством, — заключает Камарели, протягивая гостю руку.

— В награду за заслугу, — вкрадчиво продолжает иностранец, не выпуская руки Камарели, — я попрошу, если вы не будете возражать, об одном небольшом одолжении.

— Слушаю вас!

— Все, что будет сделано нами, вы должны взять на себя, мое имя не должно фигурировать нигде.

Камарели молчит. Он не знает, что думать и что отвечать.

— Нет, я не могу принять ваше условие, — произносит он наконец и шутливо добавляет: — Я не привык к плагиату.

— Плагиат был бы в том случае, если бы вы без моего ведома и согласия просто присвоили бы мои труды. А здесь положение иное: во-первых, вся моя работа теоретически вытекает из вашего открытия, и, по существу, вы являетесь автором всех опирающихся на него изобретений; во-вторых, — если и есть в этой работе что-то мое собственное, какие-то мои идеи, то я по собственной воле передаю их вам. Где же здесь плагиат? К тому же, должен вам сказать, что просить вас об этой услуге меня вынуждают вполне определенные обстоятельства. Придет время, и они станут вам понятны. Только, поверьте, здесь нет ничего недостойного.

Камарели все больше кажется, что иностранец является какой-то загадкой во плоти, что его окутанный тайной визит — лишь вступление к необыкновенной истории, которую невозможно предугадать. Он уступает гостю, соглашается исполнить его просьбу.

— Но при одном условии, — добавляет он в свою очередь, — когда отпадут эти «особые» обстоятельства, то должна быть исправлена несправедливость, которую вы вынудили меня совершить.

— Если мы сочтем это необходимым, — иностранец, кажется, улыбается, но глаза его скрыты от собеседника за черными стеклами, и поэтому улыбка какая-то странная: змеей скользнув по губам, она застывает где-то у крыльев небольшого прямого носа.

 

Глава вторая

«ЛЕТАРГИН»

Инженер Вайсман переселился к Камарели, в тихую квартиру на Трибунальной улице, где ему была отведена под лабораторию просторная светлая комната.

Перенеся сюда весь свой багаж, он в течение двух недель работал с тремя инженерами, рекомендованными Камарели. В лабораторию от центральной магистрали Загэса провели электролинию. По чертежам Вайсмана Камарели заказал множество различных инструментов и машин. Во дворе вырыли глубокий колодец, в который Вайсман опустил какую-то медную трубку, наполненную темной вязкой жидкостью. Из лаборатории к трубке протянули покрытую свинцом серебряную проволоку. На крыше дома соорудили семиметровую башню, увенчанную объективом телескопа.

Спустя две недели Вайсман отпустил инженеров и принялся за оборудование лаборатории.

15 мая все было готово. В 11 часов утра Вайсман пригласил Камарели. Войдя в лабораторию, Камарели сначала ничего не мог разглядеть: в комнате было темно, как в рентгеновском кабинете. Но постепенно он освоился с темнотой и увидел в углу комнаты Вайсмана, перед которым стояла лампа, прикрытая абажуром и отбрасывавшая маленький кружок фиолетового света.

— Пожалуйте! — пригласил его Вайсман, и комната вдруг озарилась неизвестно откуда хлынувшим дневным сиянием.

Камарели обратил внимание на то, что в комнате не было окон: там, где прежде выходили в сад два окна, теперь была глухая стена, а на ней — громадная черная, хорошо отполированная доска.

Камарели осмотрелся, пытаясь найти источник света, но так и не смог понять, откуда он лился.

— Для лаборатории непригоден ни солнечный свет, ни обыкновенное электрическое освещение, — любезно начал объяснять Вайсман. — Пожалуйста, присаживайтесь, приступим к работе. Прежде всего, мы должны остановиться на одном до сих пор незамеченном свойстве дисперсии электромагнитных волн…

В два часа дня лаборатория была полностью подготовлена. Камарели уже детально ознакомился с формулой Вайсмана и теперь с нескрываемым нетерпением ждал результатов опыта.

Впрочем, несмотря на то, что Камарели был всецело поглощен предстоящим исследованием, он не мог не заметить странного поведения Вайсмана: объясняя каждую часть формулы, он все время стремился к тому, чтобы заключение, окончательный вывод был бы сделан Камарели. Получалось, что не Вайсман раскрывал формулу, а он, Камарели. Подлинный же автор формулы лишь задавал вопросы, но так, что Камарели тотчас же находил нужный ответ, — словно это была его собственная формула.

Заработал маленький мотор, который должен был заполнить «спящей» энергией — летаргином — пространство радиусом в 10 метров. На столе в углу лаборатории стояла маленькая лампа без проводов, с необходимым оборудованием.

В три часа электрометр показал достаточное насыщение эфира.

Мотор остановился.

Камарели подсел к лампе. Вайсман погасил в комнате свет. Лаборатория погрузилась в полный мрак.

Камарели нажал на включатель, и лампа загорелась белым светом….

Затем он передвинул рычаг стоящего там же маленького двигателя, и тотчас же бесшумно заработал мотор, завертелось колесо. Опыт завершился полным успехом. Камарели. вскочил со стула, крепко обнял Вайсмана.

На следующий день Камарели выступил с докладом в Академии наук Грузинской ССР. Академия поручила ему без промедления провести все необходимые для подготовки опытов работы.

Грузинское телеграфное агентство известило весь мир о новом научном открытии.

Для опытов Камарели был выделен один из генераторов Загэса. Неподалеку от генератора вскоре появилось каменное здание в виде башни и магнитный бассейн. Башня соединялась с магистралью генератора. Между башней и генератором поставили трансформатор, где электрический ток подвергался необходимым изменениям. Выходящий из магнитной башни ток посылался в особый аппарат, где и происходила реализация формулы Вайсмана. Этот аппарат находился рядом с главным зданием Загэса, в особом тоннеле, совершенно неприметном для непосвященного глаза. Отсюда к главному зданию протянули медный провод, который шел на крышу и соединялся там с высокой мачтой. Мачта посылала в пространство летаргин.

Камарели заказал семь двигателей для самолетов и десять — для автомобилей. Для проведения показательных опытов беспроводного освещения решили соорудить от Загэса до Тбилиси, да и в самом городе, вплоть до Навтлуги, 1.500 лампионов, каждый мощностью в 10.000 ватт.

К пятому июня были готовы один самолет, один автомобиль и три лампиона. Назначили демонстрацию опыта для узкого круга специалистов. Были приглашены три английских инженера, которые только накануне прибыли в Тбилиси в составе делегации манчестерских текстильщиков.

В 12 часов дня специалисты осмотрели двигатели машин и лампионы. Объяснения давал инженер Камарели.

В половине первого в кабину самолета поднялся Вайсман. Он взял с собой трех пассажиров, в том числе одного англичанина. В автомобиле, вмешавшем пять человек, уселись два других англичанина. Камарели подал знак-самолет плавно и бесшумно поднялся в воздух, а автомобиль покатил по шоссе. Ярким заревом зажглись лампионы. Их сияние спорило с солнечным светом. Удивлению — и восторгу присутствующих не было конца.

Грянул оркестр, раздались крики «ура!», рукоплескания.

Самолет, покружив над окрестностями Тбилиси, вернулся к Загэсу и начал медленно приземляться.

Вскоре на шоссе показался и автомобиль.

Вечером в Академии наук состоялось совещание, на котором было принято решение — в день празднования четырехлетия со дня пуска Загэса провести публичную демонстрацию летаргина.

Камарели и Вайсман работали без устали. Дел было по горло.

На правом берегу Куры, рядом с Загэсом расчищали просторную посадочную площадку. Вдоль Дидубийской долины от Загэса до самого Тбилиси протянули навесы от солнца, поставили скамьи для многочисленных зрителей, палатки с прохладительными напитками и закусками.

Во всех тбилисских гостиницах были заблаговременно подготовлены лучшие номера для приглашенных на торжество гостей.

Сообщение Грузтага о результатах опыта произвело в Европе и Америке подлинную сенсацию. Правда, некоторые ученые капиталистических стран, скептически настроенные, сомневались в достоверности этого сообщения, но их неверие разбивали телеграммы и письма трех англичан, присутствовавших на демонстрации опыта и подробнейшим образом описывавших замечательную победу ученых.

В Тбилиси прибыли гости-представители различных научных ассоциаций, делегаты от рабочих организаций. На следующий день съехались представители всех научных и промышленных центров Союза.

Тбилиси был полон гостей.

В день праздника уже с утра к Загэсу стал стекаться народ, Все дороги были запружены.

На новом аэродроме Загэса выстроились семь черных самолетов и десять красных автомобилей.

По распоряжению Камарели, в присутствии иностранных специалистов были тщательно проверены моторы самолетов, автомобилей и электрометр.

В 12 часов дня пушечный залп возвестил о начале торжества.

На высокой мачте над Загэсом взвилось алое знамя, зазвучала мелодия «Интернационала». С первыми же звуками музыки в синеву неба черным орлом взвился самолет, за ним второй, третий — и через несколько минут к Тбилиси журавлиной стаей устремились семь металлических птиц. Не слышно было привычного шума моторов, самолеты парили неудержимо и бесшумно. Через несколько минут по серому асфальту шоссе пронеслись красные автомобили. Крики восхищения, удивления, восторга многотысячной толпы, звуки музыки, мощный пушечный залп содрогали воздух.

Когда самолеты описали круг над Тбилиси, в небо поднялся громадный белый аэростат с развевающимся алым знаменем. Казалось, в синеву вместе со знаменем взмыла вершина Мкинвари.

Когда аэростат поднялся на достаточную высоту, с ним поравнялся один из самолетов, и громадный шар, как заранее было задумано, опадая белым пятном, лег на черное тело самолета.

Тридцатиметровое красное знамя развевалось над ним. За знаменосцем в два ряда следовали остальные шесть самолетов.

Наконец они плавно опустились на загэсовском аэродроме.

Председатель правительства Грузинской Социалистической Республики открыл митинг. В своем выступлении он подчеркнул, что нынешний день знаменует новую эру в развитии мировой науки.

Затем выступил инженер Камарели. Его встретили громом аплодисментов.

Камарели был очень смущен и взволнован. Он поблагодарил присутствующих и добавил, что своим открытием он во многом обязан помощнику, которого он может назвать пока только счастливым случаем.

Публика, тронутая скромностью инженера, устроила ему овацию. Вслед за Камарели на трибуну один за другим поднимались делегаты разных стран. Небольшую, но взволнованную речь произнес представитель журнала «Electropower». Митинг закончился в три часа дня. Но и вечером в Тбилиси, залитом огнями иллюминации, продолжалось торжество. Ровно в 10 часов на несколько мгновений в городе погас электрический свет, и оживленные улицы Тбилиси объял полный мрак. Но еще мгновение… — и, казалось, на ночном небе взошло солнце — высоко на столбах одновременно загорелись, ослепительным огнем бесчисленные фонари Ровный и яркий дневной свет разлился по городу и его окрестностям.

Весть об удивительном техническом открытии, продемонстрированном советским инженером в Тбилиси, быстро облетела весь мир. В физических лабораториях Европы и Америки началась напряженная работа: ученые стремились приподнять завесу над тайной советского инженера. Но все усилия были тщетны.

Забила тревогу зарубежная пресса. Либерально настроенные газеты требовали от своих правительств срочно начать переговоры с Советским Союзом. Сторонники «жесткой» политики требовали отказа со стороны Советского Союза от этого «опасного» открытия.

«Где гарантия того, что Москва, — писала парижская газета „Matin“, — не использует это открытие в целях усиления своей военной мощи? Никто не знает, каким сюрпризом обернется оно в военной технике».

Некий американский инженер опубликовал статью «Чего мы должны ждать?», в которой пугал, что Москва может производить обстрел чужой территории летаргиновыми бомбами и снарядами на большом расстоянии. «Ужас в том, что против таких бомб ничего нельзя будет предпринять. Это будут искусственные метеориты, во сто крат более опасные, нежели падающие с неба камни».

 

Глава третья

НЕОЖИДАННОЕ ОТКРЫТИЕ

Весь август Камарели провел в Москве. Официальная сторона дела. то есть утверждение и принятие его изобретения рядом вышестоящих органов, потребовала многих хлопот.

Первого сентября, за день до отъезда, он получил из Тбилиси телеграмму:

«Второго сентября выезжаю в Ростов заказывать трансформаторы. Вернусь десятого. Если приедете раньше, в лаборатории найдете пять регуляторов. Двенадцать заказано тбилисским заводам.
Вайсман».

Пять месяцев, прошедшие со дня знакомства с Вайсманом, промчались для Камарели необыкновенно быстро. Все это заполненное удивительными событиями время он был так занят, что не мог даже выкроить несколько минут, чтобы поразмыслить над многими странностями своего сотрудника. Вайсман по-прежнему был для него трудной загадкой, но водоворот событий кружил его, не давая возможности разобраться в собственных чувствах.

Телеграмма вновь вызвала в его воображении образ Вайсмана, и всю дорогу от Москвы до Тбилиси — его томило какое-то неясное, глухое беспокойство.

Пятого сентября Камарели был дома. Первым делом он направился в лабораторию. Охваченный смутной тревогой, взволнованный, переступил он порог комнаты, где, впрочем, он и прежде всегда испытывал необъяснимое волнение. Теперь же, когда Вайсмана здесь не было, к обычному волнению добавилось чувство подавленности и томительного ожидания.

Он осветил комнату.

На столе в углу поблескивали пять регуляторов.

Блестящая доска на стене была занавешена черным бархатом.

Камарели подошел к ней и дернул за шнур. Занавес начал медленно раздвигаться.

Показалась черная, отполированная, как зеркало, доска, которую Камарели видел уже не один раз.

В углу, на высоте человеческого роста, темнел маленький ящичек. Это было что-то новое.

Камарели открыл крышку ящика. Внутри лежал какой-то аппарат, похожий на барометр, с колесиком, звонком и короткой, не более пяти сантиметров, металлической ручкой. Он осторожно потянул за ручку. Колесико завертелось, и в тот же миг зазвонил звонок. От ящика вверх была протянута проволока, она шла вдоль экрана, переходила на противоположную стену и там подсоединялась к маленькому четырехугольному аппарату, напоминающему электросчетчик.

Минуты две Камарели рассматривал все это сооружение, стараясь постигнуть его смысл и назначение.

Внезапно за его спиной вновь раздался звонок.

Камарели обернулся и замер от изумления.

С доски, теперь ярко освещенной, удивленно смотрела на Камарели молодая незнакомая женщина.

Камарели невольно оглянулся, словно надеясь увидеть в комнате отраженную в зеркале женщину, но убедился, что в лаборатории никого нет.

И вдруг Камарели осенила догадка: перед ним телеэкран. Он немного пришел в себя от изумления. По-видимому, здесь и следует искать ключ к тайне Вайсмана.

В этот момент женщина повернулась и притворила дверь. Камарели только сейчас заметил, что на экране совершенно незнакомая комната: глухие стены без окон разрисованы странными цветами и листьями; в центре комнаты — маленький треугольный столик, три изящных деревянных стула с высокими спинками и необычной формы длинный диван.

На женщине было какое-то легкое прозрачное одеяние, оно все струилось, переливалось. Женщину словно окутывало пламя. Пламенем горели и ее волосы, а голову, как на древней фреске, венцом окружало сияние.

Женщина прошла несколько шагов, присела на диван и подала знак Камарели, приглашая сесть и его.

Он, как пол гипнозом, придвинул стул ближе к экрану.

Женщина, не мигая, смотрела ему в глаза. Взгляд этот лишал его способности двигаться, думать, проникал в душу.

Камарели казалось, что постепенно все существо его наполняется странным сиянием, и чем дольше смотрел он в ее удивительные лучистые глаза, тем глубже погружался в их неведомые глубины.

Трудно было уловить черты ее лица. Глаза, как два чудесных светоча, горели на ее лице. Осененные длинными, влажными ресницами, они то говорили о невыразимой скорби, то светились безграничной радостью.

Как завороженный, неподвижно сидел Камарели перед экраном. Прошло несколько бесконечно длинных минут.

Стряхнув с себя оцепенение, он попытался трезво разобраться в происходившем.

Да, безусловно, это — тайна Вайсмана. Но кто эта женщина? Из какой она страны? Где нашел ее экран инженера-чародея?

Вдруг его осенило: он вскочил, подбежал к столу, написал на листке бумаги по-английски, по-французски и по-немецки: «Откуда вы? На каком языке говорите?» и протянул его женщине.

Она улыбнулась. Затем встала, взяла со стола маленький черный кубик, напоминавший игральные кости, положила его в широкую черную коробку-камеру и протянула Камарели.

На черной стенке коробки возникла белая надпись. Но сколько ни старался Камарели, ему не удалось разобрать ни одной буквы.

Тогда он, жестикулируя, постарался дать ей понять, что не разобрал написанного. Женщина положила камеру на стол и в свою очередь принялась что-то объяснять Камарели: сначала сложила два пальца крестом, потом подняла правую руку к потолку, а другой указала на заднюю стену комнаты. Наконец, подойдя к стене, прислонилась к ней спиной. Неожиданно стена раздвинулась, как занавес на сцене, и показался сад. Оранжевым пламенем горела в лучах солнца листва.

Камарели взглянул на часы: было 11 часов утра. Он стал напряженно прикидывать, в какой стране сейчас ярко светит солнце. Восход — в Африке и на западе Советского Союза… Закат — на Тихом океане… Но осенний пожар в садах ранней весной?.. Вероятнее всего, что это в Африке.

Женщина повернулась и, сделав Камарели какой-то знак, улыбнулась, подняла руки, взмахнула ими, как крыльями. Стена опять сомкнулась. Женщина потянула за черную ручку в углу экрана.

Вдруг все исчезло — и женщина, и комната, и сад за стеной. Перед Камарели лишь холодным блеском отсвечивала черная полированная доска.

Он постоял несколько секунд перед экраном, потом опустил крышку ящичка и, задвинув занавес, нервно зашагал по лаборатории.

Да, он прикоснулся к тайне Вайсмана, но от этого она стала только еще более непостижимой, необъяснимой. Какие отношения между Вайсманом и этой женщиной? Где она теперь находится и кто она?! Уж не пленил ли этот современный маг прелестную незнакомку, чтобы получить сказочный выкуп от ее прежнего владельца? Что за глупости! Или, может быть, неразделенная любовь настолько ожесточила сердце могущественного ученого, что он заточил эту необыкновенную красавицу, отвергшую его, на каком-нибудь затерянном в океане необитаемом острове и оставил ей этот экран — единственное окно в мир, чтобы никто, кроме разгневанного возлюбленного, не мог ее видеть…

Долго размышлял Камарели, находил и отвергал всевозможные объяснения увиденному, но так и не сумел проникнуть в тайну Вайсмана.

«Необходимо хоть немного успокоиться, чтобы разобраться во всем происходящем», — решил он наконец. Погасив свет и заперев лабораторию, он вернулся к себе. Но не стал ни читать, ни работать — переоделся и вышел из дому.

Свежий воздух приветствия знакомых, привычный гомон тбилисских улиц постепенно помогли ему обрести спокойствие.

Он спустился по улице Чавчавадзе и, не торопясь, пошел по проспекту Руставели.

Смятение улеглось, но лицо женщины, столь неожиданно возникшей в зеркале, все еще стояло перед его глазами.

Постепенно в сознании начало созревать решение удивительной загадки. «Вайсман — выдающийся ученый. Что же удивительного, если он так блестяще разрешил проблему передачи изображения на дальние расстояния? А разве его летаргин — меньшее чудо, менее гениальное изобретение? Да, все это так».

И все же где-то в самых дальних тайниках сердца у Камарели что-то дрогнуло. Изобретением Вайсмана или прекрасным лицом незнакомки вызвано это волнение?

Камарели усмехнулся: недоставало только влюбиться в видение. Приближаясь к Дворцу правительства, он уже окончательно справился со своим волнением. Впечатлительный от природы, он умел контролировать свои чувства.

Легко и весело взбежал Камарели по ступеням широкой лестницы Дворца правительства.

Камарели вернулся домой глубокой ночью. Весь день он работал много и плодотворно, и сейчас был доволен собой. Как здоровому ребенку, присуща потребность двигаться, играть, шалить, так и Камарели необходимо было работать, трудиться, созидать, находить все новое применение своей бурной, кипучей энергии, — это была его стихия, воздух, которым он дышал.

И сегодня он с обычным увлечением занимался любимым делом. Но к привычному чувству радости прибавилось что-то новое: в тайниках сердца продолжал жить чарующий образ незнакомой женщины.

В самый разгар работы, в момент ожесточенного спора или спокойной беседы с друзьями перед внутренним взором Камарели возникали полыхающие огнем глаза, волосы, и. незримые крылья надежды переносили его в таинственный, неведомый мир. Ему удавалось иногда совершенно отрешиться от видения, и тогда ясные глаза его по-прежнему горели уверенностью и энергией.

Камарели разделся. Выключил свет. Лег. С удовольствием потянулся на широкой постели. Усталое тело жаждало тишины и спокойствия.

И вдруг в темноте ярко вспыхнул экран и заискрились удивительные глаза незнакомой женщины.

Резко приподнявшись, Камарели нащупал на стене выключатель.

Видение исчезло, но душу Камарели охватило смятение: значит, обретенное сегодня спокойствие было лишь внешней видимостью, обманом. Внезапная вспышка только обнажила истину, которую он пытался от себя скрыть. Им опять овладело чувство смутной тревоги и волнующего ожидания; по жилам, казалось, побежал огонь.

Он встал, накинул халат, отворил окно.

Высоко горели звезды. Над Тбилиси стояла умиротворяющая ночная тишина. Только где-то вдали слышалось позвякивание одинокого трамвая. С Мтацминды потянуло легким ветерком.

Камарели облокотился на подоконник и, уже не сопротивляясь, отдался стремительному потоку неизведанных дотоле чувств:

Сверкнуло зеркало Неведомая женщина в саду. Ее глаза — две яркие свечи. Ей сладок неразгаданный огонь Минувших человеческих дерзаний, Ее влечет далекий жизни сон. Таинственная быль веков угасших. В ее руке — неведомая книга. Мерцает на развернутой странице Заглавие прочитанных стихов: «Виденье в зеркале». [11]

Камарели минуло тридцать лет. После окончания школы и физико-математического факультета университета он два года успешно работал в одном из научно-исследовательских институтов Москвы. В Грузию, где в то время развернулась напряженная работа по электрификации республики, он вернулся уже опытным специалистом.

Камарели был холост. Женитьба как-то не занимала его мыслей. Всякий раз, когда знакомство с женщиной могло перейти границы простой дружеской близости и способно было увлечь его в область более серьезных отношений, возникали совершенно непредвиденные обстоятельства, избавлявшие его от принятия серьезных решений. Камарели был уверен, что этот вопрос никогда не вызовет осложнений в его жизни и не станет предметом его серьезных раздумий. Всем существом своим он отдался науке, творчеству, и ему казалось, что семья только помешает его плодотворной, всепоглощающей работе. И вот в жизнь этого человека ураганом ворвался образ женщины с таинственного экрана. Она распахнула перед ним окно в неведомый доселе мир, заворожила прекрасным видением.

Восход солнца невольно напомнил Камарели увиденную вчера на экране картину: разлив солнечных лучей, необычное одеяние женщины, странное убранство ее комнаты… Кто она? Уроженка какой страны?! Он должен успеть до возвращения Вайсмана выяснить все это, чтобы встретиться с ним во всеоружии…

В половине десятого он вошел в лабораторию. Раздвинул занавес, открыл ящичек в углу экрана, повернул ручку аппарата. Раздался звонок, и после нескольких томительных минут ожидания, когда сердце Камарели то начинало гулко биться, то совершенно замирало, прозвучал ответ. В тот же миг на экране возникло изображение.

Женщина стояла в углу, протянув руку к аппарату. Она улыбнулась Камарели, взмахнув руками, как крыльями. Взгляд ее странно сверкающих глаз приковал его к месту. И в этот миг Камарели с необычайной ясностью осознал, что ночное видение и вся его вчерашняя борьба с самим собой были не просто какой-то малозначительной случайностью, но что отныне его судьба навеки переплетена с судьбой этой женщины.

Он опустился на стул, не в силах оторвать от нее восторженного взгляда.

Женщина на экране удобно расположилась в кресле.

Безмолвно, неподвижно сидели они друг против друга, и только глаза их говорили на своем, понятном во всей Вселенной, языке.

Казалось, прошла вечность. Женщина поднялась, поднесла руки к глазам, а затем простерла их к Камарели. Улыбнулась. Камарели тоже, почти машинально, протянул к ней руки и кивнул головой; странный жест ее он понял, как знак нерушимой любви. Он встал, отошел назад, указал на противоположную экрану стену лаборатории и сделал руками движение, словно раздвигает ее.

Женщина поняла и тотчас исполнила его просьбу.

Показался залитый солнцем пурпурный сад.

Камарели попытался жестами выяснить: восход это или закат.

И она ответила: солнце садится.

Камарели не мог поверить: солнце садится сейчас только на Тихом океане, но на том меридиане нет ни одного островка!

Женщина сделала шаг вперед и принялась что-то объяснять. Он догадался, о чем идет речь: она куда-то уходит, и в течение двух, трех, пяти дней он не увидит ее. Но потом она, кажется, обещает что-то радостное: приложила руки к ушам и зашевелила губами. Видимо, что-то сказала ему… А может быть, она уже догадалась, где он находится, и просто собирается прийти к нему? За пять дней она преодолеет неведомый путь и далекое видение воплотится в живое существо.

Пока он раздумывал, женщина сделала ему прощальный знак, и экран погас.

До приезда Вайсмана Камарели провел пять длинных, томительных дней. Каждое утро он приходил в лабораторию, раздвигал черный бархатный занавес, звонил, ждал часами — но ответа не было. Это убедило его в том, что он верно понял знак женщины. Он лишь опасался, как бы она не приехала вместе с Вайсманом.

Десятого сентября из Ростова вернулся инженер Густав Вайсман.

Вопросы, которые Камарели обдумал тысячу раз и собирался задать иностранцу, почему-то не шли с языка. Весь день он так и не решился заговорить об экране. Неизвестно, как воспримет Вайсман его вопросы, кто знает, какие отношения связывают его с той женщиной? Быть может, что-то вынуждает его скрывать от всего мира любимую, и бесцеремонное вмешательство в его тайну повлечет за собой страшные для Камарели последствия: иностранец просто снимет экран и перенесет его в другое, никому не известное место. Тогда Камарели лишится и последнего утешения — хоть издали видеть любимое лицо! С другой стороны, пять дней, о которых, по-видимому, говорила женщина, на исходе, и, значит, каждую минуту можно ждать разгадки тайны.

Вайсман всю ночь проработал в лаборатории.

Утром за завтраком он как бы невзначай спросил утомленного бессонной ночью и тревожными думами Камарели.

— Вы видели мой экран?

Выстрелом прозвучали эти слова для Камарели.

Он побледнел и лишь огромным усилием воли овладел собой, улыбнулся и произнес:

— Да, правда, я совершенно случайно обнаружил его, когда…

— Я приношу извинения, — прервал его Вайсман, — что не сообщил о своем новом изобретении. Но опыты еще не завершены, а мне хотелось сделать вам сюрприз. Знайте, — с улыбкой продолжал он, — что и это изобретение — очередное подтверждение вашей смелой гипотезы о сверхдальнем распространении электромагнитных волн.

— Действительно, я связывал проблему телевидения с моей гипотезой, — как бы оправдываясь, отвечал Камарели, — хоть и не занимался специально этим вопросом, и ваша новая победа — величайшая радость для меня.

— С экраном соединена женщина, — по своему обыкновению, Вайсман словно ответил на его самые сокровенные мысли, — но я еще не знаю, кто она и где она находится.

Камарели бросило в жар от этих слов.

— Я попрошу вас только об одном, — доверительным тоном продолжал Вайсман, вперив в собеседника непроницаемо-черные стекла своих очков, — несколько дней, пока я не закончу опыты, ничего не спрашивайте меня об экране!

Камарели был поражен — Вайсман не знает, кто эта женщина и откуда она! Так кто же построил ей такой же экран, как и в лаборатории? Нет, иностранец лжет, он хочет выиграть время, чтобы избавиться от не в меру любопытного сотрудника и сохранить свою тайну. Иностранец начинает борьбу с Камарели, и ему не остается ничего другого, как принять его вызов.

— Хорошо, ваша лаборатория по-прежнему в вашем распоряжении, — с подчеркнутой вежливостью ответил он Вайсману. Но Вайсман даже не обратил внимания на его учтиво-холодный тон и не придал значения обиде Камарели; он, кивнув головой, непринужденно сказал:

— Наш союз, друг мой, сулит много новых побед. Ну, а теперь — идемте, нас ждут дела!

— Вам, кажется, нужно быть на заводе? — спросил его Камарели.

— Совершенно верно.

Камарели взглянул на часы.

— Без двадцати час. Меня ждут в правлении. — И, взяв портфель, он последовал за Вайсманом.

Идти с Вайсманом Камарели не хотелось. Но и оставаться дома после неприятного разговора было как-то неловко, поэтому он просто выдумал несуществующее дело в правлении.

Дойдя до угла. они разошлись в разные стороны. Камарели, пройдя один квартал, тут же свернул в переулок и через десять минут был дома.

Он стремительно вбежал в кабинет, бросил на стол портфель, шляпу и заспешил в лабораторию.

В мгновение он обдумал все: между Вайсманом и неизвестной женщиной не может быть согласия. Она любит его, Камарели, только его. Ничем иным он не может сейчас объяснить ее поведение. Во всяком случае, в борьбе с Вайсманом женщина будет его союзницей. Необходимо только как можно скорее увидеть ее, постараться объяснить ей, в чем дело.

Камарели позвонил. Красные круги плыли перед его глазами. Неужели и сегодня она не откликнется на его зов?

Но раздался звонок оттуда — экран засветился, появилась незнакомка. Сегодня она была одета еще ослепительнее. Чудесная радуга окутывала ее, переливаясь и сверкая при каждом движении.

Она смеялась и плавно, словно в танце, взмахивала руками, — видимо, приветствовала Камарели. Затем сняла со стены какой-то аппарат, похожий на радионаушники, и одела его. Камарели посмотрел в ту сторону, куда она протянула руку, и увидел на рамке экрана такой же аппарат, как и в комнате женщины. Он торопливо приложил его к ушам и тотчас услышал мелодичный голос: женщина говорила. Но речь ее была непонятна: «Sanor den Obra. Wen, gara, obran sanoren largo». Лицо ее сияло, светилось искренней радостью.

Когда заговорил Камарели, женщина вся обратилась в слух. Однако он умолк, а с лица ее долго еще не сходило выражение внимания и ожидания — она ничего не поняла.

Тогда Камарели снял наушники, кинулся к шкафу, схватил стоящий на нем глобус и поднес к экрану: «Укажите место, где вы находитесь».

Камарели медленно поворачивал глобус. Но женщина, внимательно вглядываясь в него, лишь недоуменно пожимала плечами. Отойдя от экрана, она вышла в смежную комнату и тотчас же вернулась с глобусом в руках.

Черный, испещренный желтыми и белыми полосами глобус медленно вращался перед глазами Камарели, но и он ничего не мог понять.

Он поднял взгляд на женщину, как бы ища у нее разъяснения…

А она стояла в своем радужном наряде, глядя на него большими, странно лучистыми глазами.

Глобус медленно вращался. И когда взгляд Камарели пал на Северный полярный круг, сознание пронзила догадка — Марс!

И в один миг все стало ясным и понятным: он разговаривал с марсианкой, с женщиной, отдаленной от него сотнями миллионов километров: безграничность этой черной пропасти убила в нем всякую надежду, его любовь теряла смысл, оказавшись за рамками реальности.

Лицо Камарели покрылось мертвенной бледностью. Безжизненным, потухшим взором еще раз окинул он незнакомку и как подкошенный упал перед экраном.

Очнулся Камарели в постели, подле него сидел врач и держал его за кисть, следя за пульсом по своим круглым карманным часам.

Потом Камарели увидел Вайсмана. Иностранец неподвижно стоял у окна.

 

Глава четвертая

ПРОЧИТАННЫЕ ЗНАКИ

Камарели, перенесший тяжелую болезнь, в середине октября, по настоянию врачей, поехал в санаторий на Черноморское побережье.

В конце ноября его навестил Вайсман.

Мучимый угрызениями совести, Камарели чувствовал себя при встрече неловко: как мог он заподозрить этого человека в каких-то недостойных помыслах. Теперь Вайсман представлялся ему самоотверженным ученым и замечательным другом. Надо было во что бы то ни стало искупить свою вину перед ним и заслужить его дружбу и доверие.

Встреча с Вайсманом была первой после долгого перерыва — врачи очень неохотно разрешали навещать больного. Теперь, правда. Камарели окончательно поправился, и только бледное осунувшееся лицо говорило о перенесенной болезни.

— Вы, конечно, сердитесь на меня, — усаживаясь в кресло, обратился к Камарели Вайсман. — Я не до конца был откровенен с вами, но, надеюсь, вы поймете, что причиной этому была лишь наша профессиональная осторожность. Мне хотелось подытожить все опыты, чтобы самому исправить возможные ошибки.

— Напротив, — смущенно потупив голову, отвечал Камарели, — это я должен извиниться перед вами за свое ребяческое поведение. Я поддался внезапному порыву, помешал вам и готов теперь принять любое наказание.

— Я очень рад, что вы уже здоровы и, вероятно, скоро сможете приступить к работе, — не обращая внимания на его покаянный тон, ответил Вайсман.

— Через две недели надеюсь быть в Тбилиси. Я и здесь уже понемногу начинаю работать, — Камарели указал на тетради, лежащие на столе.

— Поэтому-то, наверно, меня и пропустили сюда, что вам уже разрешено заниматься. Экран почти готов, и я ожидал лишь вас, чтобы вынести ему окончательный приговор.

— Знаете, меня больше всего занимает вопрос: каким образом на Марсе оборудовали точно такой же экран, как и в нашей лаборатории? — не отвечая ему, продолжал Камарели.

Вайсман отозвался не сразу.

— На объяснения потребуется очень много времени, боюсь утомить вас, проговорил он после паузы.

— Неужели я так уж плох?

— Значит, вы разрешаете?

— Я весь — внимание.

Вайсман вынул из портфеля, который он принес с собой, несколько книг и тетрадей, разложил их на столе и, закинув ногу на ногу, обратил на Камарели сверкающие стекла очков.

— Ваша гипотеза о прямолинейном излучении электромагнитных волн навела меня на мысль, что проблема телевидения между двумя планетами может быть разрешена с большим успехом, нежели даже между двумя точками земного шара. Прямолинейное движение лучей затрудняет их использование для телевидения на Земле. Поэтому я построил свою работу по иному принципу. Как известно, расстояние между Землей и Марсом сокращается часто весьма значительно. Именно в это время, не теряя своей первоначальной силы, пучок параллельных лучей с Земли легко дойдет до Марса. Но, чтобы уловить эти лучи, необходимый передатчик и приемник.

— В этом-то все дело! — оживившись, воскликнул Камарели.

— Я ни на минуту не сомневался в том, — продолжал Вайсман, — что на Марсе есть жизнь. Действительно, как можно думать, что в необозримом просторе Вселенной, в мире стольких небесных систем, бесчисленных планет, среди которых, безусловно, есть сходные с Землей по своим химико-физическим свойствам, — как можно думать, повторяю я, что во всей Вселенной жизнь ограничена только Землей, что только Земля является каким-то необыкновенным феноменом? Больше того, ученые давно уже пришли к выводу, что среди многих планет нашей солнечной системы именно на Марсе существуют наилучшие условия для развития жизни.

— Да, наши ученые уже не первый год бьются над изучением Марса, но, к сожалению, практические результаты пока не очень велики, — прервал его Камарели. — Ну, а в последнее время… — Он махнул рукой — Вы помните, в августе 1924 гола, когда Марс приблизился на расстояние пятидесяти пяти миллионов километров и телескопы всех обсерваторий мира тщательно ощупывали каждую складку марсианского рельефа, им не только не удалось обнаружить ничего нового, но вдруг исчезли и те удивительные каналы, которые прежде были видны даже на большом расстоянии.

— Вот, вот, именно об этом я и хотел с вами посоветоваться, — оживился Вайсман. — Поразительно: на протяжении многих десятилетий линии этих каналов были отчетливо видны с помощью куда более примитивных телескопов и на гораздо большем расстоянии, нежели в 1924 году, когда крупнейшие и сложнейшие объективы современных телескопов не смогли обнаружить и следа каналов.

— Откровенно говоря, и я был поражен! — признался Камарели.

— Да, это заставило меня призадуматься, — продолжал Вайсман, — и с того времени я начал изучать каналы, вернее сами загадочные линии по старым картам и фотографиям. Я не сомневался в действительном существовании линий Оно подтверждено учеными многих эпох, рисунками и фотоснимками. Для меня ясно, что стройная, графически четкая система линий не могла явиться отражением происходящих на Марсе природных процессов. Значит, напрашивалось объяснение линии проведены разумными существами с какой-то определенной целью. Наиболее убедительной, на первый взгляд, казалась гипотеза каналов. Убедительной, если забыть об их ширине: ведь они достигали от 60 до 300 километров! С нашей точки зрения технически невозможно проведение системы каналов подобной ширины от одного до другого полюса планеты, причем, заметьте, — каналы расположены в определенном порядке: параллельно и треугольниками. Добавьте сюда еще одно странное обстоятельство: в некоторых местах линии вдруг исчезали на несколько недель или дней, и тогда менялась вся система каналов.

— Да, это действительно очень странно! — подтвердил Камарели.

— Когда я стал изучать фотоснимки поверхности Марса, — продолжал Вайсман, раскрывая одну из своих тетрадок, — мое внимание привлекли результаты наблюдений Скиапарелли. Зарисовав один и тот же участок Марса сначала в 1884 году, затем в 1886 году, он обнаружил совершенно непонятное и необъяснимое явление: за два года направление каналов не изменилось, но отдельные линии кое-где исчезли, а кое-где появились новые; изменилась и комбинация углов, — с этими словами Вайсман протянул Камарели фотокопию одного из рисунков.

— Этот рисунок 1884 года. Взгляните внимательно на всю систему, особенно на среднюю ее часть, и сравните вот с этим. — Вайсман указал на рисунок 1886 года. — Это та же система два года спустя. Как видите, параллели и треугольники так изменили свое расположение, что гипотеза каналов вообще теряет всякий смысл.

— Но существует еще и другая версия, — возразил Камарели, внимательно разглядывая второй рисунок, — эти черные линии могут представлять собой берега каналов, покрытые растительностью. Сами каналы не видны, но заросли растений, занимающие большие пространства, как тени, тянутся вдоль каналов.

— А почему некоторые линии порой исчезают? — спросил Вайсман.

— Осенью опадают листья, и линии пропадают, кажется, так это объясняют.

— А ну-ка, взгляните на оба рисунка: территория одна и та же, а линии разные. Листопадом подобное явление никак нельзя объяснить. Ведь тогда линии не изменялись бы, а вовсе исчезали в определенное время года. Нет, нет, листопад — не объяснение. Выдвигался, правда, и еще один. скажу прямо, смехотворный вариант: якобы линии эти — дороги, по которым время от времени передвигаются колоссальные стада животных.

Вайсман придвинул к себе оба рисунка и задумался.

— Когда в 1924 году вдруг сразу исчезли все линии, — заговорил он после короткой паузы, — я сначала растерялся. Если на таком близком расстоянии мы ничего не можем разглядеть, то не являются ли эти загадочные линии просто зрительным обманом? Но хрустальные объективы — чрезвычайно объективны и не допускают галлюцинаций. Я продолжал изучение фотографий и обнаружил одну очень интересную подробность: число и характер параллелей менялись всегда в определенной последовательности. Я много думал над этим, и однажды меня осенило предположение: не являются ли черные линии сигналами, которые Марс упорно шлет Земле?! Со светлой поверхности планеты, — невозмутимо продолжал Вайсман, — невозможна сигнализация лучами. Они затеряются, сольются со светом Марса. А теневые полосы видны хорошо.

— Удивительно, — воскликнул Камарели, — что такая простая мысль никому, кроме вас, не пришла в голову!

— Правда, удивительно, — согласился Вайсман. — Тем более что марсиане прибегли к чрезвычайно остроумному средству: они совершенно прекратили подачу сигналов, надеясь, что с Земли обратят на это внимание и, наконец, поймут, в чем дело.

— Мысль, сбившаяся с верного пути, долго бродит по закоулкам, пока не выберется на дорогу, — задумчиво проговорил Камарели.

— Нить была найдена, — с увлечением продолжал Вайсман, — и потянулся весь клубок. Ведь на Земле ожидали сигналы с Марса? Ожидали. Но задумался ли кто-нибудь об их возможном характере?

— Мне помнится, что тогда по радио слышались какие-то шумы, — ответил Камарели.

— Я знаю о них, но ведь это могло быть простым недоразумением. во всяком случае, шумы не повторялись. — Вайсман потянулся к портфелю, достал небольшую газетную вырезку и прочел ее вслух:

«23 августа 1924 года. Британский радиотелеграф сообщает из Канады: сегодня утром работники одной из радио станций приняли неизвестные сигналы: странный комплекс звуков, не зафиксированный ни в одном радиокоде».

— Возможно, сигналы были поданы с Марса? — спросил Камарели.

— Конечно. Но я ставлю вопрос несколько иначе: на каком языке могут объясняться жители двух планет? Ведь применение сигналов, изобретенных на Земле, возможно только в пределах нашей планеты. Межпланетная же сигнализация должна быть основана на общих и понятных для всей Вселенной знаках.

— Но где такие знаки?

— Эти знаки-пути движения лучей и планет! — произнес Вайсман к в упор посмотрел на Камарели. — Параллели, круги, треугольники, вообще все геометрические фигуры — поистине универсальны, они основаны на общих законах движения энергии и веществ. Если где-то во Вселенной существуют разумные существа, подобные людям, то законы движения, несомненно, будут им так же понятны; как и человеку; лучи во всей Вселенной распространяются одинаково С таких позиций я и стал рассматривать загадочные линии на Марсе. Мое внимание привлекло постоянство суммы параллелей и треугольников. Тщательные наблюдения привели к окончательному выводу: фотографические карты показывали три различных цикла расположения параллелей и треугольников (циклы с удивительной точностью сменялись на протяжении ста лет). Каждый цикл состоял из двенадцати фигур. Заменив фигуры на математические знаки, я получил исходную формулу для постройки экрана.

— Ура, друг мой! — воскликнул восхищенный Камарели, загоревшимися глазами глядя на Вайсмана.

— Я соорудил экран и в течение трех месяцев посылал на северную полусферу Марса невидимые лучи. Наконец, пучок лучей наткнулся, как на удочку, на приемный аппарат Марса, и мой экран слабо засветился. Все время совершенствуя экран, я сумел принять сигналы марсиан. Затем выяснилось, что углы наклонения осей Земли и Марса так противопоставляют северные сферы обеих планет, что лучше всего расположить экран в зоне между 40 и 43 градусами северной широты. Как вам известно, Тбилиси находится именно в этой зоне. Вот и объяснение моего приезда к вам.

Камарели впервые с открытым сердцем протянул Вайсману руку.

— Ну, надо полагать, пришло время воздать кесарево кесарю, — сказал он, радостно улыбаясь.

— То есть? — не понял Вайсман.

— То есть назвать настоящего изобретателя летаргина.

— О, зачем так спешить! — с оттенком неудовольствия ответил Вайсман. Меня беспокоит теперь совершенно другая загадка. Если вы не протестуете, я расскажу о ней в Тбилиси.

— Она связана с экраном? — осведомился Камарели, и вдруг перед глазами его возникло уже забытое (как ему казалось) лучезарные лицо марсианки. Что-то кольнуло в сердце.

Неужели сознание его вновь охвачено мечтой, воплотившейся в реальность благодаря величайшему техническому изобретению?

— Нет. — Ровный голос Вайсмана набатным звоном отдался в ушах Камарели. Загадка родилась совершенно неожиданно. Я столкнулся с ней, наблюдая за путями движения светил, во время изучения формулы экрана. Но — об этом после! Вечером, перед отъездом, я еще раз повидаюсь с вами.

И, пожав Камарели руку, он вышел из комнаты.

Еще одна новая тайна!.. Только бы не была она связана с экраном, а уж все другое он одолеет, выдержит. Только бы избавиться от неизвестности! Неужто предстоит ему самое худшее: видеть в зеркале любимую, слышать ее голос, и, как ночная бабочка, биться о стекло, ломать крылья, но так и не преодолеть преграду; надеяться, что достаточно отворить дверь, чтобы прижать к груди любимую, коснуться ее светлого лица, услышать биение ее сердца, ощутить ее дыхание… и знать, что в действительности вас разделяют сотни миллионов километров и никогда-никогда ты не сможешь приблизиться к ней: знать — за экраном не эта комната, не эта женщина, а леденящая душу черная бездна глядит суровыми глазами вечности.

 

Глава пятая

КОМЕТА БИЭЛЫ

В комнате постепенно темнеет. Вайсман в глубокой задумчивости сидит у открытого окна. На вечернем небе четко вырисовываются черные верхушки кипарисов.

Солнце уже скрылось, но розовато-сиреневая вуаль заката еще окутывает вдали облака и горы. Звезды, как белые цветы, белые пышные хризантемы, падают, осыпаются.

И среди них — кроваво-красный цветок…

Серебристый декабрьский мороз заглядывает в распахнутое окно, но Вайсман не чувствует холода. Он смотрит на красную хризантему. В руках его — огромные черные очки. Он ритмично постукивает пальцами по черным стеклам, и этот несложный аккомпанемент сопровождает вихрь его мыслей.

На мгновение вихрь затихает, и тогда в сердце его просыпаются тревожные воспоминания.

* * *

— Каро! Тебя посылают! — слышит он радостный шепот.

— Решилось?

— Почти единогласно! — Лба его коснулись нежные бархатистые волосы Геды.

— Ты должен осуществить задуманное, чего бы это ни стоило!

Его согревает горячее дыхание женщины, но в сердце маячит черная тень. И тень эта вопрошает: «Для кого, для кого горят эти глаза?»

— Я исполню все.

Она дрожит, как пойманный в силок дрозд.

— Ты слишком волнуешься, Геда, — ласково говорит он. — У тебя жар. Тебе нужен отдых. Верь мне, я выполню все. Хоть и знаю, куда устремлены твои мечты. Геда, зачем ты губишь себя?

— Каро, мой Каро! — шепчет женщина. — Да, я перед пропастью, но далеко-далеко я вижу счастливую звезду и слышу зов несказанного, жгучего счастья…

— Я выполню все, — повторяет он, пристально глядя в ее глаза. — Но если погибнет мечта? Если манящая издали Обра вдруг обернется зверем?

— Тогда погибну и я, — едва слышно шепчет женщина.

* * *

В дверь постучали.

Вайсман надел очки, закрыл окно и включил свет.

— Войдите!

Пришел Камарели.

— Я заставил вас ждать?

— Нет, нет, я как раз отдыхал. У меня сегодня свободный вечер. — Вайсман разложил на столе книги, бумаги.

Камарели сел против него.

— Я хочу побеседовать с вами об одной комете, — заговорил иностранец, раскрывая толстую книгу.

— Появилась новая комета? — поинтересовался Камарели.

— Нет, комета старая, комета Биэлы.

— Мне известна ее история.

— И все же я попрошу вас внимательно выслушать то, что я расскажу. Вайсман, казалось, был несколько взволнован.

— Кое-что о комете Биэлы я должен прочесть вам из книг, — продолжал он.

— Все, что вы сейчас услышите, вам, конечно, давно знакомо, но думаю, конец моего повествования вас удивит.

Камарели насторожился.

— Я слушаю вас с величайшим вниманием.

— Комета Биэла была открыта в 1772 году; затем, 10 ноября 1805 года, она была обнаружена вторично. — Вайсман торопливо перелистал книгу и, найдя нужную страницу, начал читать. «Бессель и Гаусс вычислили по Понсу ее орбиту и период обращения, который оказался равным шести с половиной годам. Комета должна была вновь вернуться к Солнцу 1826 году. Зная об этом, чешский астроном Биэла, находившийся в Богемии и внимательно следивший за движением кометы, 27 февраля 1828 года сумел засечь ее появление. Поэтому комета была впоследствии названа его именем. В 1832 году комета появилась снова, в точно предсказанный срок; однако на этот раз ее появление вызвало панический страх, так как, по расчетам астрономов, орбита кометы пересекала орбиту Земли. Считали, что стоило комете и Земле одновременно пройти точку пересечения их орбит, как катастрофа была бы неизбежна. Встревожился весь мир. Особенно волновался Париж. Достаточно сказать, что в Академии отменили публичную лекцию известного астронома Лаланда, когда распространился слух, что Лаланд якобы предвещал гибель мира».

Вайсман принялся листать вторую книгу.

— А вот, что пишет астроном Вольф: «Слухи породили страшную панику. Весь Париж с ужасом ожидал судного дня. Резко участились случаи нервных заболеваний. Этим пользовались бесчестные служители церкви, которые за неслыханно большую мзду обещали отпущение грехов обезумевшим от страха людям».

— Знаменитый геометр Лаплас, — обратился Вайсман к выдержке из третьей книги, — так описывал возможную катастрофу: «Среди множества комет солнечной системы может появиться и такая, которая столкнется с нашей планетой Результаты подобного столкновения не трудно себе представить. Изменится характер вращения Земли, изменится угол наклонения ее оси. Моря и океаны покинут свои ложа и устремятся к экватору; люди и животные все равно погибнут во всемирном потопе, даже если они уцелеют при страшном толчке в момент столкновения Земли с кометой. Погибнут все народы, погибнет все, созданное человеческим разумом и трудом…»

— Паника, как видите, была вызвана отнюдь не суеверием! — сказал Вайсман, откладывая книгу. — Ведь несущееся со скоростью нескольких километров в секунду, даже сравнительно небольшое, скажем, радиусом в 500 метров, небесное тело, столкнувшись с Землей, способно вызвать опасные последствия.

— Но опасения оказались беспочвенными, — заметил Камарели, — комета, как известно, прошла своим путем, а мы остались целы и невредимы.

— Действительно, — подхватил Вайсман. — страх оказался напрасным, и директор Венской обсерватории Литтров тогда же весьма справедливо указал на причину ошибки перепуганных ученых: «Хотя Земля и будет проходить точку пересечения с орбитой кометы Биэлы, столкновение между ними возможно лишь в том случае, если комета окажется в перигелии 25 ноября. А такой случай, как показывают точные расчеты, возможен только один раз в 2500 лет».

— Отсюда и начинается то «новое», о чем я должен вам поведать, — и Вайсман снова взялся за книгу. — Литтров пошел дальше: он вычислил, что столкновение можно ожидать в 1933 году. Что вы скажете на это?

— Расчеты его были верны, — подтвердил Камарели, — но в 1872 году с кометой что-то произошло: она исчезла. 27 ноября, когда Земля миновала точку пересечения орбит, появился целый караван метеоритов. Ученые сочли их осколками погибшей кометы.

— И это была ошибка, какие мало помнит история науки, — прервал его Вайсман, откидываясь на спинку кресла. — Да, 27 ноября 1872 года Земля прошла точку пересечения орбит, но где тогда должна была находиться комета? Когда она должна была пройти точку пересечения? Расчеты показывают, что комета прошла ее 16 сентября. Значит, к 27 ноября комета уже обошла Солнце и со страшной скоростью мчалась к орбите Юпитера. Что же касается дождя метеоритов, который разразился в атмосфере Земли 27 ноября, то это была всего лишь обычная «ноябрьская группа» метеоритов, так называемые «Леониды». Ни о каких остатках кометы Биэлы, даже если с ней и произошла катастрофа, в данном случае говорить не приходится.

— Но куда же исчезла комета?

— Комета не исчезала. Она продолжает двигаться по своей обычной орбите и, по вычислениям гениального Литтрова, пересечет орбиту Земли 25 ноября 1933 года.

Камарели в упор посмотрел на Вайсмана.

— И в это время Земля будет как раз в точке пересечения орбит, — розным голосом закончил Вайсман.

— Итак?

— Итак. столкновение неизбежно.

— Нужны более веские доказательства, — возразил Камарели.

— Извольте, — Вайсман вновь придвинул к себе бумаги. — Орбита кометы Биэлы, пересекающая орбиту Земли, в свою очередь, пересекается орбитой соседней кометы. Она известна под названием Энке. — Вайсман развернул звездную карту и протянул ее собеседнику.

— Вот положение орбит Земли, Биэлы и Энке: а, в, сорбита Земли; а, е, g орбита Биэлы, d, е, f — орбита Энке. Как видите, сперва пересекаются орбиты Биэлы и Энке, а потом уже Биэла вторгается в орбиту Земли. По моим вычислениям Биэла и Энке 2 августа 1872 года прошли очень близко друг от друга. Но столкновения не произошло. Энке только погасила сверкающую оболочку Биэлы, и погасшая Биэла не видена в телескоп. — С этими словами Вайсман протянул Камарели испещренный формулами и цифрами листок.

Камарели начал спокойно разбирать вычисления Вайсмана. Но чем дальше он углублялся в лабиринт цифр, тем больше росла тревога в его душе. Наконец он отодвинул листок, поднялся и зашагал по комнате.

— Вы правы, — после продолжительного молчания произнес он, — ваш расчет абсолютно верен. К сожалению, когда не было никаких оснований для опасений, люди метались, как перед разверзшейся пропастью, а теперь, когда опасность реальна, никто ничего не подозревает.

— Необходимо предупредить мир, — спокойно сказал Вайсман.

Камарели удивился.

— Какой в этом смысл?

— Наука должна выполнить свой долг!

Камарели снова подсел к столу. Перед глазами его вдруг возник прекрасный образ марсианки, словно вдохнувший в него новую надежду.

— Да, вы правы, — сказал он, наконец, Вайсману, — человечество, конечно, должно знать, что его ожидает.

На следующий день Камарели отправил телеграмму директору Пулковской обсерватории:

«Есть основания считать, что комета Биэлы приближается к Земле. Необходимо тщательно проверить звездные фотокарты, чтобы удостовериться, прошла ли комета критическую точку 17 октября 1920 года и 21 апреля 1927 года».

Спустя три дня пришел ответ. В фотокартах Пулковской обсерватории комета не значилась, но директор послал запросы в крупнейшие обсерватории мира. Помимо нескольких советских, ответили также две иностранные обсерватории: Гамильтоновская (Калифорния, США) и Бойден-Стейшн (Перу). Сотрудникам их, находящимся в наиболее благоприятных атмосферных условиях, удалось обнаружить неясную тень погасшей кометы. Но как сообщал директор Пулковской обсерватории, на тень кометы никто не обратил внимания и, конечно, появление Биэлы произвело бы сенсацию.

Камарели этого было достаточно.

Он решил выступить с докладом в Академии наук.

Камарели читал доклад спокойным, размеренным тоном, чтобы с самого же начала не создавать тревожной атмосферы. О главном он сказал очень осторожно, полунамеками, скрывая под расчетами и цифрами грозящую опасность.

Однако доклад не произвел почти никакого впечатления!

Общее молчание.

Безмолвие нарушил председатель:

— У кого есть вопросы?

— Разрешите? — поднялся молодой ученый-физик.

— Пожалуйста.

— По вычислениям докладчика, ожидается столкновение кометы с Землей. Как полагает докладчик, какими для нашей планеты могут быть результаты столкновения?

Аудитория насторожилась.

— У кого еще вопросы?

Молчание.

Что еще спрашивать? Главное — это.

— В настоящее время, — вновь взял слово Камарели, — я вычисляю массу кометы. Столкновение не повлечет серьезных последствий, если масса кометы не очень велика, но если ее масса и объем остались прежними, то Земле грозит значительная опасность.

— Что могло вызвать уменьшение объема и массы кометы? — снова спрашивает молодой ученый.

— Я уже говорил, что в 1872 году комета Биэлы столкнулась с другой, которая погасила ее оболочку.

— Насколько реальна опасность? Известны ли науке подобные случаи? Земля существует столько тысячелетий, и если ничего не случилось с ней за это время, почему мы должны ожидать гибель в ближайшем будущем?

В зале вздохнули с облегчением.

Камарели отпил воды из стакана.

— Науке известны подобные случаи во Вселенной, — прозвучал его голос. Вот что говорит Фогель: «В 1892 году была обнаружена новая звезда „Nova Aurigae“. До 2 ноября 1891 года она принадлежала к звездам тринадцатой величины, совершенно незначительным и малозаметным. В первых числах декабря того же года она выросла до размеров седьмой величины. 7 декабря она достигла шестой величины. 20 декабря она сияла, как светило четвертой величины, а питом постепенно стала уменьшаться и в апреле 1892 года погасла совсем. Возникает вопрос, как мы должны объяснить все эти факты, совершающиеся в космосе? Я думаю, что мы были свидетелями величайшей космической катастрофы. Огромное тело с потрясающей быстротой вторглось в систему нескольких планет и внезапно нарушило ее стройный порядок. Избежав столкновения с центральным светилом этой системы, которое мы должны считать уже почти остывшим, оно пронеслось так близко от него, что сила притяжения, которой обладает тело, вызвала волнение жидкого вещества светила, оболочка его треснула, и воспламенившаяся лава хлынула в небесное пространство в виде протуберанцев».

Такое же мнение высказывает Майер:

«Если сопоставить все факты и гипотезы, становится ясно, что происхождение новых и переменных звезд носит катастрофический характер: эти внезапно вспыхнувшие звезды являются осколками погибших миров».

Да и в нашей солнечной системе имелись такие случаи. Как известно, расположение планет вокруг Солнца подчинено определенным законам. По этим законам, между Марсом и Юпитером должна быть еще одна планета. Когда астрономы начали ее поиски, то там, где предполагалось ее местонахождение, обнаружили лишь скопление астероидов. Ученые пришли к заключению, что это остатки планеты. Без сомнения, здесь произошла космическая катастрофа: столкновение кометы с планетой.

Воцарилось молчание.

Поначалу спокойное научное заседание принимало совершенно иной характер.

— Еще один вопрос! — раздался вдруг чей-то голос. Это был известный профессор математики.

— Пожалуйста!

— Могло ли столкновение 1872 года изменить, вернее, уменьшить массу кометы? И если комета потеряла массу, могла ли она продолжать вращаться по своей орбите, сохранив прежний период вращения?

Камарели понял, что скрывать истину дальше нельзя.

— Комета не изменила орбиту и период вращения, так что, надо полагать, масса ее тоже не изменилась.

— Таким образом, исходя из фактов, опасность очень велика?

— Безусловно! — ответил Камарели.

Стало так тихо, будто разом опустел весь зал. Только назойливо жужжала и билась об оконное стекло большая муха.

Кто-то встал и вышел из зала.

— Располагает ли современная наука средствами предотвратить столкновение? — прорезал тишину, наконец, чей-то голос.

— Человечество научится изменять или приостанавливать ход космических процессов, — глухо прозвучал ответ.

И опять тишина. Лишь кто-то скрипит стулом.

Поднялся юноша; видимо, молодой ученый. Попросил слова.

— Я хочу сказать… что… — начал он срывающимся от волнения голосом.

— Как я понял из доклада, комета Биэлы и Земля должны раз в 2.500 лет встречаться в точке пересечения орбит. Но Земля существует уже много миллионов лет. Почему же не произошло столкновения еще в первые тысячелетия ее жизни? И если этого не случилось тогда, почему же должно произойти сейчас?

— Я уже говорил об этом вкратце, но если кому-нибудь неясно, могу объяснить более подробно, — ответил Камарели. — Кометы отнюдь не исконные члены семьи нашей солнечной системы. Они приходят к нам из космических пространств и, испытав притяжение Солнца, устремляются к нему с удвоенной скоростью, а уже затем, по инерции, переходят на другую сторону параболы и снова исчезают в космосе. Но комета может прийти так близко от какой-нибудь планеты, что последняя изменит ее направление и удержит в своей семье. Так, Юпитер пленил уже 23 кометы. Колоссальная сила притяжения Юпитера превращает параболические орбиты комет в эллипсоидальные, и кометы становятся его спутниками. Биэла как раз и относится к семейству комет Юпитера. Мне думается даже, что она уже трижды встречалась Землей и. возможно, что некоторые крупные земные катаклизмы — последствия этих встреч. Предстоящая теперь четвертая встреча произойдет в наиболее критической точке. Поэтому на этот раз Земле угрожает особенно серьезная опасность.

Незнакомое чувство ожидания чего-то неведомого овладело присутствующими.

И вдруг резким диссонансом тишине, воцарившейся в зале, ворвался с улицы беззаботно-веселый, тенор мальчишки-газетчика: «Комунисти»! «Заря»!

Улица пока ничего не знала.

 

Глава шестая

ПАНИКА

На другой же день советское телеграфное агентство передало в эфир сообщение о докладе в Академии наук. И тотчас же посыпались вопросы ученых всего мира. В ответ был опубликован полный текст доклада Камарели.

Семнадцать европейских и американских обсерваторий подтвердили правильность его заключений. А некоторые американские ученые принялись даже вычислять размеры катастрофы. И что же? «Масса кометы, — по утверждению одного из них, — столь велика, что при столкновении Земля должна воспламениться. В таком состоянии она будет с утроенной скоростью вращаться вокруг своей оси, пока, наконец, не расколется по линии одного из меридианов. Затем обе половины, приняв сферическую форму, отдалятся друг от друга на пятьдесят тысяч километров и устремятся в космос. Это произойдет 25 ноября 1933 года в 6 часов 43 минуты вечера по Гринвичу».

Подобные известия были сразу же подхвачены иностранной прессой, радио. Капиталистический мир ответил на них небывалой паникой на бирже. В течение трех дней от многих крупнейших финансовых трестов остались только жалкие обломки. Монополиям не помогали бесчисленные призывы и увещевания, что жизнь общества не должна преждевременно оборваться, что есть еще «кое-какая надежда».

Английское правительство опубликовало даже специальное воззвание. Его примеру последовали руководители многих других капиталистических государств. Но ничего не помогало. Весть о конце света летучей мышью билась над их странами.

И только на одной шестой части земного шара жизнь текла по обычному руслу.

Наступил январь 1932 года.

Капиталистический мир, за короткий срок окончательно изменивший свое лицо, жил лихорадочной жизнью обреченного на смерть и отчаявшегося человека.

11 января в Риме состоялся всемирный собор католического духовенства. В порядке дня стоял один-единственный вопрос: «Второе пришествие и тактика духовенства».

Собор именем святейшего папы открыл главный епископ города Рима.

— Мир погубило неверие, — сказал он, — человечество забыло имя божье и поклоняется всякой нечисти. Кровью ядом и ненавистью наполнен ныне сосуд любви и кротости. И вот грядет кара господня. Помолимся же всевышнему; чтобы он обратил к детям своим милостивый лик и утвердил нас в вере.

Вслед за ним на кафедру поднялся отец Бенедикт, почтенный прелат, и начал проповедь:

— Братья во Христе, достойные отцы! Свершается завет господа нашего Иисуса Христа. Сказал он: восстанет царство на царство, и будут землетрясения по местам, и будут глады и смятения… И сказал он далее, что предаст брат брата на смерть, и отец детей, и восстанут дети на родителей, и умертвят их… И в те дни будет такая скорбь, какой ней было от начала творения, которое сотворил бог, даже доныне, и не будет…

И сказал он далее:

— В те дни, после скорби той, Солнце померкнет, и Луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. И тогда увидят сына человеческого, грядущего на облаках с сплою многою и славою.

Первый делегат (с места): Знаем, отче, наизусть знаем! Поведай нам лучше — сын божий — грядет или сатана, богом проклятый?

Председатель: Кто этот несчастный, прерывающий слово почтенного оратора?

Первый делегат: Смертная скорбь объяла меня, отец мой, и жду я слова светлого и ясного, чтобы разогнало туман, помутивший мой разум.

Отец Бенедикт (продолжает): И тогда он пошлет ангелов своих и соберет избранных своих от четырех ветров от края земли до края неба… И вознесся дым фимиама с молитвами святых от руки ангела, пред богом стоящего. И взял ангел кадильницу и наполнил ее огнем жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса, и громы, и молнии, и землетрясение. И седмь ангелов, имеющие седмь труб, приготовились трубить. Первый ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю…

Второй делегат: Мы пришли сюда не затем, чтобы слушать священное писание, отче! Скажи, как быть нам?

Председатель: Закон божий — светоч наш. Возымейте терпение — и все познаете.

Отец Бенедикт: Второй ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море. И вострубил третий ангел, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и стала на третью часть реки и на источники вод.

Председатель: Слышите? Упала с неба звезда!.. Все, что должно свершиться, все нам наперед сказано!

Отец Бенедикт: Четвертый ангел вострубил, и поражена третья часть Солнца, и третья часть Луны. и третья часть звезд… И видел я и слышал одного ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на Земле…

Первый делегат: Горе нам, горе, ибо не ведаем, где искать прибежища и спасения!

Отец Бенедикт: Пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, упавшую с неба на Землю. И дан ей ключ от кладезя бездны. Она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как из большой печи, и помрачились солнце и воздух от дыма из кладезя.

Третий делегат (кричит): Не нужно нам панихиду, отче, скажи лучше — второе ли пришествие грядет, или же воистину гибнет мир, отринутый богом?

Председатель звонит в колокольчик.

Отец Бенедикт: И из дыма вышла саранча на землю. И по виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну, и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее, как лица человеческие. И волосы у нее, как волосы у женщин, а зубы у нее были, как клыки у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее, как стук от колесниц, когда множество коней бежит на воину. У ней были хвосты, как у скорпионов, н в хвостах ее были жала…

Второй делегат: Не хотим мы такого доклада! Не смеешься ли ты над нами, святой отец! К нам приходят сотни верующих и спрашивают: почему бог отвернулся от нас и почему хочет покарать нас, верующих, за грехи неверующих? Что должны мы сказать им, чем утешить?

Отец Бенедикт: И видел я другого ангела, сильного и сходящего с тьмы тем; и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные: головы у коней, как головы у львов, и изо рта их выходит огонь, дым и сера. Хвосты были подобны змеям, и имели головы, и ими они вредили…

В зале поднялся невероятный шум.

Первый делегат (к председателю): Ваше преосвященство! Мы не в силах более слушать все это! Видимо, глубокоуважаемый прелат, отец Бенедикт, не представляет всей тягости нашего положения. К чему нам слушать все то, что нам давно известно? Скажите нам, что угрожает Земле — второе пришествие или небывалое стихийное бедствие? И если это — второе пришествие, то почему молчат столпы церкви, почему провозвещают его недостойные и нечестивые?

Отец Бенедикт: И видел я другого ангела, сильного и сходящего с неба, облеченного облаком; над головою его была радуга…

Возгласы возмущения прервали речь оратора. Какой-то священник ринулся к кафедре и вырвал из рук прелата книгу, по которой он читал. Прелат, что-то бурча себе под нос. торопливо сошел с кафедры. А колокольчик председателя безудержно заливался, захлебывался звоном.

На кафедру поднялся второй делегат.

— Испокон века нам ведомо: верховный ангел возгласит трубным гласом о втором пришествии господа нашего Иисуса Христа… И что же мы видим? Вместо проповедей в храмах божьих, вопият богохульники-астрономы, ссылаясь на свои дьявольские машины… Где папа наш, наместник бога на Земле? Почему не выйдет он к нам и не возвестит волю божию?

Председатель: Никому не ведома воля господня. Ибо завещал он: о дне же том, или часе никто не знает. Ни ангелы небесные, ни сын, но только отец. Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время.

Ропот в зале, волнение.

Чей-то голос: Никому не ведома воля господня? Но откуда же узнали ее ученые?

Второй делегат: Я предлагаю пригласить на собрание папу.

— Папу! Папу! — подхватили десятки голосов.

— Пригласим папу!

Собрание постановляет направить к папе делегацию.

И вот делегаты прибыли в Ватикан. Четыре часа продержали их в большой приемной папского дворца, и только после этого к ним, наконец, соизволил выйти кардинал.

Глава делегации, парижский аббат де Брийон, доложил ему о цели прихода и потребовал проводить их к его святейшеству.

— Папа не может принять вас сегодня, — равнодушно ответил кардинал.

— Почему? — удивился де Брийон.

— Он занят.

— Могут ли быть у римского папы дела важнее тех, которые привели нас сюда? — с жаром произнес де Брийон.

— Разговоры излишни, папа не может вас принять, — невозмутимо ответил кардинал и, резко повернувшись, вышел из приемной.

Самолюбивый и гордый де Брийон был так возмущен оказанным приемом, что, позабыв все правила этикета, ринулся вслед за кардиналом во внутренние покои дворца. Но кардинал исчез в лабиринте комнат. Везде было пусто, безлюдно. Наконец в одном из залов де Брийон заметил человека в рясе, склонившегося над раскрытым чемоданом. Уложив в чемодан какой-то сверток, он захлопнул крышку и воровски, на цыпочках, скользнул в боковую дверь. Де Брийона он не заметил, и тот последовал за ним по темным коридорам, лестницам и переходам папского дворца. Наконец они очутились во дворе.

И вдруг человек в рясе исчез, словно в землю провалился. Аббат, сделав еще несколько шагов, обнаружил люк и уходящую в землю лестницу. Он спустился по ней и очутился в узком полутемном коридоре. Аббат шел почти вслепую — лишь кое-где тускло мерцали фонари. За коридором вскоре показалась винтовая железная лестница, обрывавшаяся, казалось, в самой преисподней. Потом — снова коридор, и вдруг аббат уперся в широкую одностворчатую дверь. Он толкнул ее и очутился в большой комнате с низким сводчатым потолком. Здесь было много людей и все суетились над какими-то узлами, ящиками. Но папы среди них не было. Де Брийон разглядел и того священника, который, сам того не ведая, оказался его проводником. Священник, подняв тяжелый чемодан, отворил дверь налево, и на мгновение яркий свет ослепил де Брийона. Дверь тотчас захлопнулось. Де Брийон поспешил за священником и очутился в ярко освещенной просторной комнате. Посередине, в деревянном кресле с высокой спинкой, ссутулясь, сидел седовласый тщедушный старец в белом одеянии. Руки его с тонкими, по-стариковски сухими пальцами, неподвижно лежали на подлокотниках кресла. Безжизненным казалось лицо его с закрытыми глазами, и весь он, словно застыв в этом жестком деревянном кресле, напоминал каменное изваяние.

«Вот он, его святейшество, папа римский…»

Священник торопливо втискивал в шкаф принесенный чемодан. В углу три человека в черных сутанах стучали молотками.

Вдруг папа приоткрыл глаза.

— Кто этот человек? — слабым, надтреснутым голосом спросил он, воззрившись на аббата.

Священник обернулся. Увидев незнакомца, кинулся к нему.

— Кто вы? Как вы сюда проникли?

— Я глава делегации всехристианского церковного собора аббат Жуан де Брийон, — твердо ответил аббат и шагнул вперед, приближаясь к папскому креслу. — Мне поручено передать его святейшеству просьбу собора.

— Пусть говорит! — обратился папа к священнику.

— Четыре часа мы ждем вас, ваше святейшество! Именем вашим в Риме был созван всемирный церковный собор, чтобы обсудить, как быть церкви перед концом света. И вот, отцы церкви, объятые страхом и смятением, ждут вашего животворящего слова, ждут, когда, сообщите вы волю господа нашего Иисуса Христа…

— Я сам ничего не знаю! Что я могу им сказать? — резким, визгливым голосом — воскликнул вдруг папа. Тонкая сеть морщин, как паутина от ветра, заиграла на доселе неподвижном лице его. — Христос здесь ни при чем… Сатана губит мир, сатана! Слышишь ты? Сатана!.. Меня же оставьте в покое!

— Но что нам делать? — вспыхнул аббат. — К нам взывают, нас вопрошают тысячи и тысячи верующих, а у нас нет слов, чтобы утешить, ободрить их!

Папа молчал. Наконец, после долгой паузы, промолвил упавшим голосом:

— Ты прав, сын мой. Но ты ведь видишь, как я готовлюсь к судному дню?! Делайте и вы то же самое.

— Я не понимаю вас, ваше святейшество…

— Так слушай. — У папы тряслись руки, голова; глаза его лихорадочно бегали. — Никому неведомо, что будет с нашей планетой. Ученым доверять нельзя. Быть может, разрушатся города, дома, огонь охватит всю землю, моря затопят сушу… Но после всего этого с божьей помощью усмирятся стихии и мир примет свой прежний облик…И, кто знает, если мы как-нибудь избегнем гибели в тот страшный час, может быть, спасемся…

— Чего же ждать нам — потопа или второго пришествия? — спросил аббат, взволнованный сумбурной речью палы.

— Это — тайна и для меня, господь не признал меня достойным… — Папа воздел руки, обратив потухшие глаза к низкому потолку. — Но сказано, — он возвысил голос: — произошло великое землетрясение, и Солнце стало мрачно, как власяница, и Луна сделалась, как кровь, и звезды небесные упали на Землю, как смоковница, сотрясаемая ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись, как свиток, и всякая гора и остров сдвинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры ив ущелья гор. Так сказано в писании, сын мой… И вот я скрываюсь, готовлю себе убежище под землей. Бетонные своды и стены… Пищи и кислорода хватит на два месяца… Другого пути я не знаю… Я ничего уже не знаю!..

 

Глава седьмая

МАСКА

Десять часов утра.

Инженер Гурген Камарели сидит перед распахнутым окном в своем рабочем кабинете и разбирает бумаги.

С шелестом едва распустившейся изумрудной листвы в комнату врывается солнечное тбилисское утро. Камарели смотрит на календарь: 14 апреля, четверг.

Ровно год назад, в этот же час его впервые посетил Вайсман, так изменивший жизнь и его и всего мира. Камарели хорошо помнит: 14 апреля, только не четверг, а вторник. Столько переживаний за один год! Столько побед — и неожиданно это последнее открытие, потрясшее весь мир!

Все это очень похоже на сон. И особенно остро переживает он прошлое именно сегодня, в годовщину странного визита. Сколько надежд и стремлений пробудил в нем тот день, безмятежный и мятежный апрельский день!..

В дверь постучали.

— Войдите!

На пороге показался Вайсман.

— Я как раз думал о вас! — Камарели поднялся, приветствуя иностранца. Присаживайтесь, где вам удобнее.

Вайсман расположился на диване.

— Сегодня ровно год, как вы впервые переступили порог этой комнаты. Камарели взглянул на часы. — И, если память мне не изменяет, тогда тоже было десять часов утра.

— О, первая годовщина должна быть чем-то ознаменована, — отозвался Вайсман.

Камарели горько улыбнулся:

— Эта роковая дата будет торжественно отмечена 25 ноября 1933 года.

— Кажется, вы становитесь прорицателем: день 25 ноября 1933 года действительно будет праздником для человечества.

— Да, и этот беспримерный праздник устроит человечеству невидимый режиссер слепых сил природы.

— Нужно оторвать режиссера от слепых сил, — очень серьезно ответил Вайсман.

— Но кто может это сделать?

— Человек! — черные стекла сверкнули голубоватой молнией.

— Мечта! Но мечта, в которую я тоже не могу не верить!

— Весь мир объят паническим страхом, — проговорил Вайсман. — Страх может размыть фундамент всей человеческий цивилизации подобно тому, как волны реки размывают крутой берег. Если так будет долго продолжаться, человеческое общество погибнет и без вмешательства космических сил.

Камарели сосредоточенно слушал Вайсмана.

— Люди во многих странах смирились с судьбой. Но разве можно сдаваться, даже не попытавшись бороться? — Вайсман выжидающе замолчал. Черные стекла его очков не отрывались от лица Камарели.

— Мы допустили ошибку. Человечество не должно было ничего знать о грозящей ему опасности, — с трудом выговаривая слова, возразил Камарели. — Наше предупреждение принесло только вред.

— Нет, нет, вы убедитесь, что я был прав, — прозвучал спокойный голос Вайсмана. — Известить человечество о том, — что ждет его, было совершенно необходимо. Правда, я надеялся, что в этот критический момент люди во всех концах земного шара напрягут все силы своего разума, чтобы найти выход; но моя надежда не оправдалась, и теперь я вижу, что миру необходима помощь.

— Но кто может здесь помочь? — с нескрываемым удивлением воскликнул Камарели. — Ведь не бог же?!

— Бога создали мы, люди, и мы же свергли его с престола. Человек должен заново воздвигнуть этот престол.

— Для нового бога?!

— Для единственного бога, который только и может существовать на свете.

Камарели вдруг ощутил необычайную усталость. Неужели перед лицом смертельной опасности меркнет и такой яркий ум?

— А я-то думал, — произнес он с плохо скрытой насмешкой, — что мы похоронили последнего бога. Оказывается, есть еще один. Как же он называется, этот ваш бог?

— Человеческий разум. Он должен подняться на такую вершину, с которой можно единым взором окинуть всю природу.

— К сожалению, человек еще только у подножия этой вершины.

— Он должен ее достигнуть, если хочет победить. Пропасть видна только с высокой вершины, — возразил Вайсман. — И я хочу, чтоб вы поднялись на нее.

— Что ж, я готов.

— Время не терпит, друг мой. Мы должны действовать.

— Действовать или мечтать? — улыбнулся Камарели.

— Я знаю, вы сочли фантазией мою мысль об уничтожении невидимого режиссера. Я хочу ее научно аргументировать. Прошу вас слушать меня очень внимательно.

Камарели насторожился: «Опять иностранец драпируется в мефистофельский плащ!»

— Земля и Биэла должны столкнуться. Возможно ли предотвратить встречу? Мы говорим — невозможно, так как здесь действуют силы, нам не подчиняющиеся. Верно это?

— Мне кажется, в этом не приходится сомневаться, — заметил Камарели.

— Да, верно, но лишь отчасти: из двух сил только одна не подвластна нам, а именно — комета. Но зато на Земле-то носителями высшей силы являемся мы, люди?

— Конечно, не нужно отрываться от реальных масштабов.

Вайсман повелительно поднял руку:

— О масштабах после. Допустим, что мы в состоянии управлять движением Земли так, как машинист — движением паровоза. Чтобы избегнуть столкновения. Земля и комета должны пройти точку пересечения орбит в разное время. Но мы не властны изменить скорость или направление движения кометы. Значит, необходимо изменить скорость движения Земли, чтобы она обогнала комету или пропустила ее раньше себя.

— Да, это очевидно, — подхватил Камарели. — Но кто может взять на себя миссию машиниста?

— Мы. И хотя наш разговор, конечно, очень условен, — добавил Вайсман, все же надо решить, какой вариант более приемлем: первый или второй?

— То есть?

— То есть, обогнать нам комету или пропустить ее вперед?

— Это нетрудно рассчитать. Ясно, что в первом случае машинисту придется затратить значительно большую энергию. Ведь, чтобы обогнать комету и избежать всех неприятных последствий, Земля должна отдалиться от точки пересечения орбит приблизительно на 400000 километров. Иначе вместо нашей планеты в опасной зоне окажется Луна, удаленная от Земли всего на 380000 километров.

Во втором же случае Земле нужно так снизить скорость, чтобы быть удаленной от точки пересечения на 10.000 километров. Тогда она избегнет неприятной встречи, 10.000 километров Земля преодолеет за шесть минут (как вам известно, она проходит в секунду 30 километров — 30 Х 60 Х 6 = 10800).

Камарели замолк. Сжимая подлокотники кресла и наклонившись всем телом вперед, он сверкающими глазами смотрел на бесстрастное лицо иностранца, на блестящие черные стекла, за которыми таились бог знает какие мысли и чувства.

— Итак, — размеренно заговорил Вайсман, — все дело решает торможение.

— Да, но какая сила в состоянии затормозить движение Земли? — спросил Камарели.

— До момента столкновения остался год и семь месяцев. Для намеченного опоздания Земля должна в течение года замедлять свое движение, и это обеспечит успех. В нашем распоряжении семь месяцев для сооружения тормозов.

— Вы уверены, что подобная задача под силу современной технике? Ведь Земля — не необъезженный конь, которого можно укротить стальными удилами!

— Мы обязаны чуть-чуть осалить нашу планету, если хотим избежать серьезных неприятностей.

— Но как вы себе это практически представляете?

— Я подсчитал почти все. Принимая во внимание массу Земли и скорость ее движения, необходимо, чтобы ежесекундно полусфере ее противодействовала мощность, равная трем миллиардам атмосферного давления.

— Во-первых, современная техника пока не в состоянии обеспечить нас таким колоссальным запасом мощности, во-вторых, как вы намерены противопоставить эту силу Земле? — спросил совершенно озадаченный Камарели.

— Мы говорим о торможении Земли, — поспешно ответил Вайсман, — так что нет необходимости заботиться о противодействии извне. Наиболее приемлемо для нас, пожалуй, устройство современных ракетных машин. Наука не сомневается в том, что ими возможно будет управлять в безвоздушном пространстве. А между Землей и ракетными машинами нет принципиальной разницы.

— Совершенно верно! — подтвердил Камарели.

— Что же касается необычайного запаса мощности, который нужен для достижения желаемого эффекта, современная наука и техника уже сегодня почти готовы оказать нам помощь.

— Вы имеете в виду атомную энергию?

— Да, высвобожденная атомная энергия будет мотором Земли. Нам понадобится энергия всего-навсего семнадцати килограммов урана.

— Допустим, все это реально и возможно, — раздумчиво заговорил Камарели. Но вы же сами говорите, что современная наука стоит пока у порога великой тайны! Какое у вас основание полагать, что за семь месяцев наука сделает такой скачок? Тем более теперь, когда невозможно рассчитывать на помощь всего мира.

Вайсман молчал. Поднялся, медленно прошелся по комнате. Пальцы его сцепленных за спиной рук нервно сжимались и разжимались.

— Вы правы. Но человечество не одиноко. Оно может рассчитывать на помощь извне.

Камарели готов был услышать от Вайсмана все, что угодно, но это… Помощь извне?

— Я вас не совсем понял: вы сказали, что человечество может рассчитывать на помощь извне? — почти шепотом спросил он. Вайсман смотрел в окно, стоя спиной к Камарели. Внезапно он обернулся, закинул голову, назад, словно желая из-под очков взглянуть на собеседника. Молчал несколько секунд. Наконец, отчеканивая каждое слово, произнес:

— Земля нуждается в помощи внешних сил.

Камарели прикрыл глаза рукой, как от яркого света. Он не ослышался? Казалось, в комнате не хватает воздуха, — он задыхался…

Снова перед глазами засветился экран, лишь недавно изгнанный из памяти огромным напряжением воли, и на экране ее глаза, ее лицо…

Поразительно, как не испепелилось сердце от этого тайно тлеющего огня!

…После рокового дня Камарели ни разу не подходил к экрану, стремясь отогнать от себя обманчивое видение неосуществимой мечты. Но к чему было притворяться, когда он знал, что мечта ли это, видение или мираж — что бы это ни было — навсегда, завладело его сердцем.

Как наивна, порой, человеческая психика! Ведь если бы он с самого начала знал, что с экрана глядит на него не земная женщина, а марсианка, разум его восстал бы против сердца, в зародыше убив это удивительное чувство, называемое любовью. Но он узнал правду, когда было уже поздно. И кто знает, сумел бы он хоть на время заглушить в себе мучительную боль, если б не новое, невероятное открытие Вайсмана, потрясшее весь мир! Но теперь, когда Вайсман снова заставил его взглянуть в неведомые дали, все существо его охватила безудержная радость. Значит, можно рассчитывать на помощь извне… при посредстве экрана? Да, ведь Вайсман получал инструкции оттуда… но… если это произойдет… тогда тлеющие в золе уголья вспыхнут ярким огнем, тогда с еще большей силой зазвенит почти замершая песнь его сердца… тогда…

— О чем вы задумались?

Камарели вздрогнул, протер глаза, как после долгого сна.

— Я совершенно забыл о вашем экране, — произнес он хрипло.

— А я хорошо знаю, почему вы о нем забыли.

Камарели не отозвался.

— Но, уверяю вас, для этого нет никаких оснований. Завтра вы убедитесь в моей правоте. Я ухожу теперь и жду вас у экрана в 10 часов утра.

Вайсман вышел из комнаты.

Камарели стоял как оглушенный. Порыв ветра, ворвавшись в окно, играл страницами раскрытой книги, шелестел листами исписанной его крупным, угловатым почерком бумаги. Камарели ничего не замечал. Резкий и настойчивый телефонный звонок несколько отрезвил его, но пока он поднял трубку, на другом конце провода уже устали ждать. Камарели рассеянно положил трубку на рычаг.

Весь вечер он рассеянно бродил по улицам и только за полночь вернулся домой.

«Завтра вы убедитесь в моей правоте!..» Какое новое чудо ожидает его у озаренного далеким светом экрана?

Тысячи мыслей, сменяя друг друга, проносятся в сознании Камарели. Теперь уже ничто не может сдержать его чувство. Так бывает, когда река прорывает плотину.

Но Камарели все же, в который раз, пытается доказать себе всю нелепость своего поведения. Ведь он не ребенок, не какой-нибудь фантазер! Что сулят ему эта любовь? И как можно любить отражение, тень? Да, может быть, когда-нибудь разрешится проблема межпланетных сообщений. Но сегодня их — его и эту женщину — разделяет мрачная бездна, через которую пока невозможно перекинуть мост. И, наконец, он должен помнить о своем долге ученого перед миром, особенно теперь, в это тяжелое время.

Да, Камарели вырвет сердце из груди, если оно будет мешать ему, но выполнит свой гражданский долг.

Постепенно утихает буря в его душе. Он откидывает голову на мягкую спинку глубокого кресла, закрывает глаза, и незаметно дрема охватывает его. Только где-то вдалеке маячит освещенный экран, и чуть слышно звучит мелодичная речь: «norden Obra, ven gara Obran, Sanoren larg».

Камарели проспал в кресле всю ночь. Наутро он проснулся в отличном расположении духа, бодрый, энергичный, как всегда. Он вышел победителем из вчерашней борьбы, и теперь ему казалось, словно с глаз его упала пелена тумана, и он, впервые за семь месяцев, ясным взором глядит на мир.

Лучи солнца, льющиеся в окна, ласкали лицо, смеясь, заглядывали в глаза.

До десяти часов оставалось еще много времени. Камарели не спеша с аппетитом позавтракал и вышел из дому.

У подъезда его ждал черный сверкающий автомобиль.

— В Дидубе, — с улыбкой сказал он шоферу, усаживаясь поудобнее. Заряженный летаргином автомобиль бесшумно мчался по веселым тбилисским улицам. Взад и вперед сновали по мостовым трамваи, автобусы, автомобили. И нигде не было слышно грохота моторов. Летаргии окончательно. вытеснил все другие виды энергии. Не видать было электрических столбов, бесконечных проводов, еще совсем недавно густой сетью покрывавших улицы. По Куре скользили пассажирские и грузовые лодки, без весел, без парусов. У Верийского моста, там, где прежде высилось здание теплостанции, строился большой пятиэтажный дом.

В Дидубе Камарели осмотрел новый аэродром. Дня два назад были получены части огромного воздушного корабля новой конструкции, и теперь здесь, в одном из специальных ангаров, велись монтажные работы.

На белом поле борта самолета Камарели еще издали заметил черную надпись «Геда». Это название дал самолету Вайсман. Он так осторожно, робко попросил об этом Камарели, что отказать ему было невозможно, — хоть вначале н думали назвать самолет иначе. Больше того, Камарели даже не спросил, что означает это имя, интуитивно чувствуя, что Вайсману не хочется об этом говорить.

Воздушный гигант имел пятнадцать пропеллеров: девять на горизонтальных осях, расположенных в три ряда, и шесть — на вертикальных, в два ряда.

Двигатели работали на летаргине.

Корабль, сконструированный Камарели, почти полностью разрешал сложную проблему воздушных сообщений. «Геда» могла взлететь по вертикали и приземлиться на любой скорости, могла надолго застыть в воздухе на любой высоте.

Около самолета Камарели встретил молодой инженер-пилот Бакур Шеварднадзе, который руководил сборочными работами.

— Ну, сокол! Когда собираешься лететь? — с улыбкой приветствовал его Камарели.

— «Геда» пока еще птенец, вот через месяц у нее вырастут крылья, тогда и полетим, — в тон ему ответил Шеварднадзе и с любовью посмотрел на белый корпус самолета.

Смуглое, обветренное лицо Бакура с прямым носом и чуть покатым лбом, голубые глаза его, как два осколка безоблачного южного неба. дышали волей, энергией и мужеством. Казалось. Бакур был рожден только для того, чтобы в стремительном полете рассекать небесную голубизну.

Камарели нравился этот парень, и он, как будущий капитан «Геды», выбрал его в помощники среди многих претендентов.

Вдвоем проверяли они ход монтажа внутреннего оборудования воздушного корабля. Сточетырехместный салон был почти совсем готов Кухня и ванная пока еще оборудовались.

— В каком состоянии монтаж рабочей части? — осведомился Камарели.

— Завершим через неделю, — ответил Бакур, входя вслед за Камарели в пилотскую рубку со стенами из хрусталя. Слева и справа поблескивали глубокие ниши, где должны были быть размешены различные приборы.

— Правда, они похожи на огромные глаза? — обратился Бакур к Камарели, указывая на ниши. — Я представляю, как будут они сиять, когда «Геда» подымется в воздух.

Камарели, спохватившись, взглянул на часы: было без десяти десять.

— Нет, Бакур, Земля должна по-прежнему вращаться вокруг своей оси. А вместе с ней, конечно, и наша «Геда», — произнес Камарели.

— Как? — удивился Бакур.

— Да, луч надежды сверкает всё ярче.

— Эх, никак, и вы ожидаете чуда? — едко произнес Бакур.

— Чудо уже свершилось, парень, а через десять минут появится сам ангел. Я спешу к нему.

И Камарели, распрощавшись с Бакуром, счастливый, сияющий заспешил к своему черному автомобилю.

Бакур с недоумением смотрел ему вслед.

Через десять минут Камарели был дома.

Стараясь сдержать нетерпение, он заставил себя посидеть в комнате, просмотрел газеты.

Но с каждой минутой волнение его росло.

Он прилег на диван. Сердце гулко билось.

Вчерашние благие самообещания были сметены новым порывом душевной бури. Нет, он не в силах вырвать сердце из груди, не в силах проститься со своей мечтой…

Камарели поднялся, подошел к маленькому настенному зеркалу, оправил костюм и, глубоко вздохнув, вышел из комнаты.

В лаборатории было светло. Вайсман, сидя за столом, что-то писал.

— Наконец-то! — радостно воскликнул он. — Я уже было потерял надежду вас увидеть: жду целых полчаса. — Закрыв тетрадь, Вайсман положил ее в ящик стола.

Камарели невольно взглянул на часы: половина одиннадцатого. Удивительно! Неужели он пробыл в кабинете тридцать минут!

— Извините, Густав! Я был в Дидубе и вот задержался…

— Как поживает «Геда»? — прервал его Вайсман.

— Через месяц она будет совсем готова.

— Мы опоздали на целых три недели.

— Что вы имеете в виду?

— Я только что получил известие, что намечено открытие линии воздушного сообщения Москва-Тбилиси, а летаргиновые зоны еще не подготовлены.

— Да, с подготовкой зон мы несколько запоздали, — подтвердил Камарели.

— Но сборка «Геды» задерживается еще больше. Впрочем, ничего, мы быстро наверстаем потерянное время. — Вайсман дернул за шнур бархатного занавеса. Показался черный блестящий экран.

— Я вызываю теперь вашу приятельницу. Надеюсь, эта встреча будет более значительной, нежели предыдущие случайные свидания.

Камарели несколько удивил непривычный, покровительственный тон Вайсмана.

«Не случилось ли чего-нибудь до моего прихода? — подумал он, приближаясь к экрану. — Или, может быть, пришло время сбросить маску?..»

— Вы правы, — неожиданно прозвучал знакомый голос Вайсмана. — Маска более не нужна, но я хочу, чтобы при разоблачении присутствовала та далекая женщина. — С этими словами Вайсман открыл ящичек и повернул ручку.

Камарели вздрогнул. Как часто казалось ему, что Вайсман буквально угадывает его мысли, но так явно, бесцеремонно, как на этот раз, иностранец еще никогда не вторгался в его душу. Камарели не мог сдержать себя:

— Вы же читаете мои мысли! — возмущенно воскликнул он.

— Не удивляйтесь, — невозмутимо ответил Вайсман. — Мысль физически подчиняется почти тем же законам, что и электромагнитные излучения.

— Неужели вы всегда знали, о чем я думал? — продолжал Камарели, гневно глядя на собеседника.

— Когда я считал это необходимым.

Камарели вспыхнул:

— Я не знаю, кто вы и с какой целью обхаживаете меня. Но я должен вам сказать, что каждый интеллигентный и культурный человек сочтет недостойным для себя копаться в чужой душе.

Вайсман мягко ответил ему:

— Не обижайтесь. Я никогда не использовал эту свою способность в злых целях.

— Но и добра нельзя ждать от подобной бесцеремонности…

— Если бы я не узнал ваших сокровенных мыслей, — продолжал Вайсман, некому было бы вам помочь 11 сентября прошлого года, когда с вами произошел тот несчастный случай у экрана.

И доверительно добавил:

— А ваша приятельница была бы очень обеспокоена.

Камарели стало не по себе: целый год он, сам того не ведая, был пленником какого-то мага — каждая мысль его, каждое сокровенное движение сердца были известны иностранцу, как в открытой книге, читающему в его душе. Он почувствовал себя так, словно его, обнаженного, выставили перед толпой и всенародно в чем-то уличили.

Вайсман удобно расположился на диване.

— Присядьте, — так же мягко обратился он к Камарели. — Нам придется подождать, пока наша знакомая отворит свое окно.

Камарели взглянул на экран: черная доска поблескивала, как полированный гранит.

— Что ж, ничего не поделаешь! Но может быть, она и вовсе не появится?

Вайсман посмотрел на часы:

— Она появится через двадцать пять минут.

— Откуда вы это знаете?

— Я рассчитал время.

— Каким образом?

— Сейчас Марс очень отдален от Земли: он находится за Солнцем, на расстоянии 350 миллионов километров от нашей планеты. Луч света проходит это расстояние туда и обратно за тридцать девять минут. Четырнадцать минут назад я подал сигнал. Таким образом, спустя двадцать пять — распахнется окно.

Камарели задумался.

— Расчет точен, но окно все же может не распахнуться, — проговорил он тихо.

— Почему?

— Ведь не обязательно женщина должна быть сейчас у экрана?

— Непременно будет.

— Откуда вы знаете?

Вайсман чуть заметно улыбнулся.

— Мы условились заранее.

«О! Вот как!..»

— Как видно, вы часто назначаете свидания перед этим экраном! — усмехнулся Камарели.

— Два раза в неделю.

Камарели почувствовал что-то похожее на ревность, но тотчас одернул себя: неуместно и смешно. Смешно соперничество двух инженеров в любви к марсианке! Эта женщина равно недоступна и недостижима для обоих, она почти абстрактна, да, да, это чистая идея, абстракция!

— Надо думать, — почти язвительно обратился он к Вайсману, — что имелся достойный повод для ваших систематических встреч.

— Бесспорно, — подтвердил Вайсман.

— И хороший результат?

— Вы правы.

— Насколько я догадываюсь, этот же повод привел вас сюда и сейчас.

Вайсман в знак согласия кивнул головой.

— Итак, можно надеяться, что вы получили ответ на интересующий вас вопрос.

— Получил.

Камарели на миг показалось, что Вайсман издевается над ним.

— Так для чего же нужен сегодняшний сеанс? — спросил он резко.

— Чтоб вы сами услышали ответ.

— А вы не могли мне его передать?

— Я хочу, чтобы вы испили из той же чаши мудрости, что и я.

Воцарилось молчание. Вайсман, в своем неизменном сером френче, не отрывая взгляда от экрана, едва заметно покачивал головой, словно в такт музыке, и ритмично постукивал кончиками пальцев по металлической табакерке, лежащей на валике. Это только подчеркивало настороженную тишину, объявшую лабораторию.

Первым тишину ожидания нарушил Камарели.

— Вы сказали мне вчера: «Я хорошо знаю, почему вы забыли об экране». Что вы хотели этим сказать?

— Я знаю, что вы умышленно избегаете экрана.

— Видимо, вы знаете и причину этого?

— Знаю.

Камарели поспешил перевести беседу на другую тему.

— Скажите мне: действительно ли вы абсолютно уверены в том, что нам удастся избегнуть столкновения?

— А разве вам недостаточно экрана? — вопросом на вопрос ответил Вайсман.

— Экран для меня — еще непрочитанная книга, автором которой являетесь вы.

Вайсман не шевельнулся, только пальцы его перестали выбивать дробь.

— Настоящий автор экрана — вы.

— Почему? — резко повернулся к нему Камарели.

— Вы любите эту женщину.

Камарели словно обдали ледяной водой. У него перехватило дыхание. Ведь он же знал, что Вайсман читает его мысли! К чему же было задавать нелепые вопросы! Он связался с опасным человеком. Кто знает, можно ли вообще доверять его советам? Кто знает, какую цель он преследует, какой дьявольский план еще вынашивает этот злой дух!..

— Добрый дух! — неожиданно, как и всегда, ответил на его мысли Вайсман.

Камарели отер рукой вспотевший лоб. Что за дьявольщина? Куда скрыться от этого человека? И как?

— Добрый дух! — повторил Вайсман. — Какое вы имеете основание так плохо обо мне думать? Разве за время нашего знакомства вы не могли убедиться в моем бескорыстном, дружеском к вам отношении? Я пришел, исполненный добра, не отвергайте же того, что я принес к вам с открытым сердцем.

— К чему же тайна? — воскликнул Камарели. — Сорвите с нее последний покров!

— Не спешите! — сказал Вайсман. — Имейте терпение. С минуты на минуту позвонит ваша приятельница.

— Всему есть предел!..

— Нужно верить и ждать.

— Да, верить и бороться и знать, что борьба приближает победу!

— Любовь удесятерит ваши силы.

— Гм, любовь!.. Вы смеетесь надо мной. Моя любовь — мечта, призрачная греза, неосуществимая, недостижимая.

Вайсман взглянул на часы:

— Ну-ка, посмотрите на экран! Видите, как постепенно далеким сиянием освещается его мрачная поверхность? Это на крыльях Эроса летит к вам любимая. Ни один человек в мире не мчался на свидание с такой немыслимой скоростью! В девятнадцать минут она преодолела расстояние в 350 миллионов километров и вот-вот вторгнется в лазурную сферу Земли. Взгляните на края экрана! Они тонут в голубом сиянии. Это значит, что сейчас…

Звонок прервал речь Вайсмана. Экран ярко озарился голубоватым светом и в лучах его появилась женщина, далекая звезда Камарели! Вся в белом, лучезарная, с ясной улыбкой на прекрасном лице…

Камарели вскочил с места, подбежал к экрану и, оглянувшись, горящими глазами посмотрел на Вайсмана. Тот с непроницаемым лицом протягивал ему радионаушники.

Камарели почти машинально одел их и тотчас услышал знакомый голос. Но… что это? Женщина говорила по-английски!

— Гурген Камарели! Приветствую вас! Что же вы совсем забыли меня?

— Не знаю, слух или зрение обманывают меня? — только и сумел произнести изумленный Камарели.

— Чему вы удивляетесь? — донесся до него голос Вайсмана. — Я научил ее нескольким английским фразам. Ну, а грузинскому уж вы учите ее сами; прошу прощения, но грузинским я не владею.

— Но как вы ее научили? Разве вы знаете ее язык?

Вайсман, не отвечая на этот вопрос, продолжал:

— Разрешите представить вам: Геда Нуавэ, директор Центральной обсерватории Марса.

— Геда Нуавэ! — повторил Камарели.

— Она уже многое знает о вас: я рассказал ей все, что знал, остальное досказывайте сами, — заметил Вайсман.

— Геда Нуавэ! — опять повторил Камарели, словно наслаждаясь звучанием загадочного имени.

— Разрешите и мне представиться вам, — и Вайсман снял очки. — Вот и исчезла маска, так тяготившая вас, — усмехнувшись, добавил он.

Перед Камарели предстал совершенно другой человек. В нем было что-то и от прежнего Вайсмана, но что-то одновременно резко изменило его лицо. Камарели вдруг понял: глаза! Да, глаза меняли его. Они сияли, горели необыкновенным огнем, они напоминали что-то очень знакомое… Словно он когда-то, где-то видел эти глазка… Камарели взглянул на Геду Нуавэ. Неужели?.. Да, да, с экрана на него смотрели такие же необычайные, странно лучистые глаза! Камарели еще раз взглянул на Вайсмана, и потом — на марсианку. Нет никаких сомнений! Вайсман пришел оттуда, откуда глядела на него Геда Нуавэ!..

Мысли стаей вспугнутых птиц закружились в голове. Надежда, радость, восторг волной захлестнули его и умчали в неведомые дали мечты. Фантазия становилась реальностью, сновидение — явью… Лицо Камарели пылало, в ушах шумел эфир — или это кровь бушует и бьется, как морской прибой?.. И вдруг опять зазвучал голос, мелодичный, грудной голос Геды. Камарели никогда в жизни не слышал такую красивую английскую речь, никогда еще не пели так мягко, звонко и нежно тяжелые английские слова.

— Вайсман ушел вместе с черными очками, — говорила Геда. — Рядом с вами Ленгор Каро, марсианский инженер, организатор первой Обрайн-экспедиции.

— Ленгор Каро! — повторил Камарели, оборачиваясь к Вайсману.

Вайсман почтительно склонил голову, как это обычно принято при первом знакомстве.

— Теперь разрешите вас оставить, — с улыбкой сказал он. — Беседуйте без меня. — Вайсман подошел к столу, выдвинул ящик, вынул из него толстую синюю тетрадь. — Вы, безусловно, хотите получить объяснение всего происходящего. Вот мой дневник, — он указал на тетрадь. — Прочтите его — и с тайны упадет последний покров.

Когда Вайсман покинул лабораторию, Камарели снова обернулся к экрану. Оттуда ему улыбалась Геда Нуавэ.

— По-вашему было 11 сентября, — услышал он.

— Да, помню.

— Теперь вы хорошо себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо.

— Вас спасла диванная подушка, не то вы бы сильно ушибли голову. Я тогда очень испугалась. — Она вдруг смущенно потупила взгляд.

Камарели еще ближе подошел к экрану.

— Скажите мне, хотя бы в двух словах, с какой целью Каро был послан на Землю? — голос Камарели звучал умоляюще.

— Вы узнаете это из его дневника.

— Не со злым умыслом пришел он к нам?

— Прочтите его дневник.

— Ну, хорошо, скажите хоть, вернется ли Каро на Марс?

— Вернется.

— Когда? После 25 ноября 1933 года?

— Прочтите его дневник, и вы узнаете, что думают обо всем этом санорийцы.

— А кто такие санорийцы? — вопросам Камарели, каталось, не будет конца.

— Марсиане, обитатели Марса.

— Санор — это Марс?

— Да.

— А что такое Обра?

— Ваша планета, Земля.

— А обран?

— Обран — люди Земли.

Молчание.

— Кто вам Каро? — внезапно спросил Камарели.

— Я не понимаю вашего вопроса…

— Каро ваш брат, друг, коллега, — кто он вам?

— Прочтите дневник, — снова сказала Геда и улыбнулась.

Камарели тоже улыбнулся, глядя на нее счастливыми глазами.

— А кто я вам? — спросила в свою очередь Геда.

Ему хотелось сказать ей что-то очень значительное, важное, что-то такое, что сразу бы раскрыло перед ней его чувства, Он просто не понимал, как вмешало его сердце столько счастья. Но, казалось, он вдруг забыл все слова на свете.

— Геда Нуавэ!.. — только и смог произнести он.

— Гурген Камарели! — медленно, чуть нараспев, отвечала Геда.

— Геда! — шептал Камарели.

— Камарели!.. Что такое Камарели? — вдруг спросила.

— Фамилия.

— А что она значит?

— Ничего. А Нуавэ?

— По-вашему это — «девятиокая».

— Почему вас так называют?

— Прочтите дневник Каро, — последовал все тот же ответ.

Камарели хотелось сейчас же, не откладывая, прочесть этот таинственный дневник, но он никак не мог оторваться от экрана.

— Вы знаете, почему я потерял сознание тогда, 11 сентября? — спросил Камарели, и сердце его дрогнуло — столь многого ждал он от ее ответа.

— Знаю. — Геда с нежностью смотрела на него.

Казалось, их разделяет лишь это вот стекло, толщиной в десять сантиметров. Так ясно Камарели видел каждую черточку ее лица, так близко от него были эти яркие полные губы, эти полыхающие огнем глаза, тонкие брови и белый высокий лоб с пышными, темными с позолотой волосами. Трепетали ее черные ресницы, бились тонкие голубые жилки на висках… Камарели даже слышал ее дыхание.

Это было непостижимо — женщина, отдаленная от него миллионами километров, стояла сейчас так близко от него, что, казалось, протяни руку — и коснешься ее одежды, ее нежной белой кожи… Но ты ведь знаешь, хорошо знаешь, что ощутишь кончиками пальцев лишь холодную поверхность экрана.

Это было какое-то фантастическое свидание.

— Я люблю тебя, Геда! — неожиданно для самого себя произнес Камарели.

— Я люблю… тебя!.. — донеслось до него из эфира три самых великих слова, какие только создал человек. Внутренним взором увидел он бездну, разделяющую две планеты, но простор этот уже не поражал его, как обычно, — три слова вечной молодости, одинаково прекрасные на всех языках, одинаково сильные в устах юноши и в устах зрелого мужа, победили вечное безмолвие.

 

Глава восьмая

ГЕДА НУАВЭ

(Дневник Каро)

Дорогой Гурген! До того, как Вы начнете читать эту тетрадь, я хочу Вам кое-что объяснить. Конечно, я и не предполагал, что содержание ее станет кому-то известно, но поскольку познакомить Вас с дневником оказалось необходимым, я перевел его на английский язык.
К. R.

Кое-что пришлось мне выпустить, кое-что, наоборот, описать более подробно, снабдив необходимыми объяснениями и комментариями. К сожалению, я все же не вполне достиг цели: недостаточное знание языка порой ограничивало меня, и в моем дневнике, по-видимому, осталось еще немало туманных мест. Но, думаю, сплетение событий, которые привели меня в Вашу страну, будет Вам ясно и понятно.

P. S. Дневник датирован по марсианскому летосчислению. Но с момента моего переселения, на Землю я изменил летосчисление на земное. В некоторых случаях, когда это требовалось, марсианское и земное летосчисление приведены в соответствие.
К. R.

СД-17-9

Сегодня я снова встретился с ней. Потом читал очень древнюю книгу. Удивительно, как велика разница между старым и новым, и в то же время, как сохранились в нас некоторые черты старого.

Подожду еще. Где-то, пока неясно, мерцает свет…

Да, я подожду еще. Время даст мне ответ.

17–11

Встреча была как будто бы обычной, но наша беседа приобрела новый оттенок.

— Ты заметил, как прекрасна сегодня Обра? — спросила она меня, и радость звучала в ее голосе.

— Да, Обра приближается к нам.

— А я еще не совсем к этому готова.

— Чего же тебе не хватает? Ведь твой рефрактор действует отлично!

— Да, но я жду твоей помощи.

— Моей помощи? — удивился я.

— Твоей помощи. Сколько раз ты был на Эдоне?

— Трудно и сосчитать!

— А на Гуанэ?

— Тоже много раз.

— И каждый раз ты убеждался, что воздуха там нет?!

— К сожалению…

— Наоборот, к счастью.

— Я не понимаю тебя.

— Воздух мешает работе рефрактора.

Да, она была права: чем ближе небесное тело к телескопу, тем больше сказывается на нем отрицательное воздействие атмосферы. Если же удастся поместить телескоп на звезду, лишенную атмосферы, то изучать приближающуюся Обру будет намного легче.

— Да, ты права, — ответил я. — Но как ты собираешься оборудовать обсерваторию на безвоздушном небесном теле? Ведь с телескопом должен быть живой человек?

— С телескопом будем мы, — решительно произнесла она. — Конечно, если ты на это согласишься.

— Неужели и мои два глаза понадобились Нуавэ?

— Одиннадцать больше девяти, — улыбнулась она.

— Но как ты все-таки оборудуешь станцию на Гуане?

— Станцию мы соберем здесь, а потом уже перенесем на Гуану.

— Почему же на Гуану, а не на Эдон?

— Эдон, правда, ближе, но чрезмерно большая скорость его движения затруднит работу телескопа. Ведь Эдон в сутки совершает три оборота вокруг нашей планеты, а Гуана движется сравнительно медленно: период ее обращения равен тридцати часам.

— Так как же ты думаешь сооружать эту станцию? — повторил я свой вопрос.

— О, я уже давно обдумала один план, только вот не знаю, одобришь ли ты его.

— А ну-ка, расскажи!

— Боюсь, ты мне откажешь…

Геда смотрела на меня с мольбой, и я уже знал, что не в силах буду ей отказать, что бы она ни попросила.

— Я готов исполнить любую твою просьбу, если только это в моих силах.

— Станция должна быть сооружена на твоем рауните.

Я не стал долго раздумывать. План Нуавэ был прост и в то же время очень рационален.

— Согласен, — коротко ответил я. Она просияла. — С завтрашнего дня приступаю к необходимым приготовлениям.

Геда ушла счастливая, радостная.

И у меня было светло на душе оттого, что я смог ее порадовать.

17–25

Раунит превратился в маленькую обсерваторию. Нуавэ уверена, что первая движущаяся обсерватория откроет новый этап в изучении Вселенной. Я согласен с ней и очень рад, что победа будет связана с моим раунитом.

17–31

Завтра мы вылетаем.

Вчера вечером Нуавэ сфотографировала Обру. Она уверяет, что обнаружила новые линии и точки, которых не было на прежних снимках.

Я продолжаю отстаивать свое мнение.

На Гуане многое может выясниться, но я убежден, что чересчур оптимистические надежды Нуавэ во многом не оправдаются.

17–32

Период обращения Гуаны равен тридцати часам и восемнадцати минутам, а Эдона — семи часам и тридцати девяти минутам. Сутки Санора составляют двадцать четыре часа тридцать семь минут. Таким образом, Эдон в сутки почти трижды обходит вокруг нашей планеты. Но, кроме того, он восходит с запада и заходит на востоке. Гуана же движется медленнее Санора — она почти двое суток находится на небе. Потому-то Нуавэ и избрала именно Гуану для установки телескопа.

В четыре часа утра раунит был на полюсе.

В четыре двадцать одни мы покинули полюс.

Вылетели мы с таким расчетом, чтобы встретиться с Гуаной на девятом небесном меридиане (так было согласовано с директором Северной обсерватории).

Всю дорогу мы не выключали экран дальнего видения, который связывал нас с обсерваторией.

В намеченное время мы опустились на Гуану.

Часть небосклона Гуаны была подобна черному бархатному шатру, на котором сияли Аза и необычайно яркие звезды.

Передав обсерватории все наши наблюдения, мы выключили экран. Обра была видна с другой стороны Гуаны, и мы направились туда.

Постепенно исчезали и Санор и Аза.

Раунит поглотила вечная ночь Гуаны.

Вскоре вдали появилась Обра, окруженная своим голубым сиянием.

Нуавэ направила на нее телескоп и приступила к работе.

Установлено до двух тысяч экранов.

17–35

Приближается СД-18-27. Идут большие приготовления.

Нуавэ работает без передышки. Меня поражает ее энергия и энтузиазм. Вчера она показала мне заполненный на Гуане альбом фотокарт. Я тщательно просмотрел его, но не нашел ничего примечательного.

Она обиделась.

— Я не утверждаю, что на Обре невозможна жизнь, — попытался я объяснить свой скептицизм. — Но я сильно сомневаюсь в том, что форма ее схожа с нашей.

— Почему ты так думаешь?

— Во-первых, я не представляю себе существование высшей формы жизни на планете, где столько воды.

— Но разве там так уж мало суши?

— Сравни ее с водными просторами. Почти всю поверхность Обры покрывает вода и лишь кое-где — небольшие островки суши.

— Но на этих островках есть жизнь! — со страстной убежденностью воскликнула Нуавэ.

— Да, жизнь, возможно, и существует, но не на суше, а в воде — ведь на Обре господствует водная стихия. А в воде невозможна высшая форма жизни.

— Не забывай, что суша занимает на Обре все же значительное пространство, она равняется всей поверхности Санора, — все больше горячилась Нуавэ. — И если на Саноре так развилась жизнь, почему ты считаешь это невозможным на Обре?

— У нас совершенно иной климат, — возразил я, тоже увлекаясь спором. — А на Обре — вечные грозы, молнии, постоянно налетают ураганы. Атмосфера полна разрушительных сил. Высшая форма жизни не может утвердиться на такой неустойчивой и опасной почве…

Теперь, оставшись в одиночестве, я размышляю.

Почему я так разгорячился? Почему меня всегда так волнует в общем понятное увлечение Нуавэ этой планетой?

Где-то в тайниках моего сердца мерцает свет. Еще неясный, слабый.

Но я буду ждать.

Время даст ответ.

17–38

Вчера состоялось заседание Сигнальной секции. Утром, до заседания, позвонила Нуавэ.

— Ты будешь на секции?

— Да, буду.

— Я хочу тебя видеть. Подожди меня, пойдем вместе.

— С удовольствием.

Я не слышал, как она вошла. Я только увидел, что она сидит у окна. В руках ее был любимый суанэр.

Она, видимо, не хотела, чтоб я прочел ее чувства, и потому сидела, потупив глаза. Но радость была не только во взоре, — и она не могла ее скрыть.

— У тебя на душе что-то очень хорошее, — сказал я ей.

Медленно подняла она на меня свои глаза, и, казалось, можно было утонуть в том море счастья, какое излучал ее взгляд.

— Ты не веришь мне, но я все вижу.

— Что ты видишь, Геда?

— Я вижу, как борются на Обре подобные нам существа, как их высокий разум прокладывает путь к нам.

— Нужно, чтоб и мы это увидели.

Я старался говорить очень спокойно. Геда была необычайно взволнована.

— Ты помнишь, два месяца назад на Северном полюсе Обры были замечены какие-то огненные блики?

— Ну, и что же?

— Тогда мы сочли их за вулканические извержения. Но теперь мне открывается нечто иное.

Она встала, отдернула занавес на балконной двери. Яркие лучи Азы неудержимым потоком хлынули в комнату и окутали Геду своим теплым сиянием.

— Так что же тебе открывается?

— Это световые сигналы Обры, — медленно проговорила она и испытующе посмотрела мне в глаза. Я молчал. Но мне хотелось крикнуть ей: «Нет!»

Мы вышли на балкон. Аза поднялась высоко, и золото ее лучей жарким пламенем горело на пышной листве бимуду.

— Почему ты так решила? — спросил я.

Она опустилась на резной стульчик и, облокотившись правой рукой на перила, левую дружески протянула мне. Я взял эту тонкую, но сильную руку так бережно и нежно, словно маленькую трепетную птичку.

— Ты не веришь в мои выводы. И я знаю, что ты не разделишь и мою новую догадку.

— Но я хочу и стараюсь поверить. Ты просто не предлагаешь веских аргументов.

Она, словно не расслышав моих слов, продолжала:

— И все же я поделюсь с тобой догадкой, так как мне и здесь необходима твоя помощь.

— Я готов, как всегда.

— Из снимков, сделанных на Гуане, явствует, что Северный полюс Обры покрыт вечным льдом. — Грудной, красивый голос Геды звенел и чуть вибрировал от волнения. — Там — плоская равнина. На ней нет темных пятен, — а это ли не свидетельство того, что под слоем льда находится вода? Огненные вспышки были замечены именно в зоне вечных льдов. Поэтому они никак не могли быть вулканического происхождения, — торжествующе закончила Геда.

— Так, значит, ты думаешь, что это было искусственное излучение.

— Иное объяснение просто невозможно: следов действующих вулканов там не обнаружено. Кроме того, меня на эту мысль наводит симметричное расположение лучей, не характерное для вулкана.

— Как мне помнится, — сдержанно заметил я, — радиус излучения был довольно велик.

— Намного меньше, чем радиус нашей сигнализации. — Резко отняв свою руку, Геда гневно взглянула на меня.

— А что означают эти сигналы? — спросил я после паузы.

— Все дело в том, что они не поняли нашей сигнализации. Видимо, они сочли ее природной особенностью Санора может быть, приняли за реки или горные хребты.

— Не больно-то они догадливы! — иронически произнес я, и эта фраза снова вызвала ее возмущение.

— Мы не знаем, каким астрономическим оборудованием они располагают и насколько хорошо видна им наша планета. Поэтому лучше воздержаться от поспешных выводов.

Я отлично знал, чьи выводы были поспешны, но глубокая убежденность Геды была столь привлекательна, что я невольно склонился перед ней.

— Теперь я должна открыть тебе, для чего сейчас пришла сюда, — вновь заговорила Геда уже более спокойным тоном. По лицу ее пробежала улыбка. — Я собираюсь выдвинуть на сегодняшнем заседании проект, с которым предварительно хочу ознакомить тебя.

— Он касается нашей сигнализации?

— Да. Как я тебе уже сказала, есть основания предполагать, что на Обре не поняли наших сигналов. Возможно, это произошло из-за того, что теневые полосы, несмотря на изменяемость всей системы, постоянны: они ни разу не исчезали целиком. Отсюда могло возникнуть ошибочное мнение, что они являются своеобразными контурами органического строения планеты.

— С твоим предположением, безусловно, приходится считаться, — сказал я, но как ты думаешь поправить положение?

— Вот мы и подошли к главному. Я предлагаю следующее: к тому времени, когда Обра приблизится к Санору, мы должны в корне изменить метод сигнализации.

Она умолкла, словно желая дать мне возможность подготовиться. И — после паузы:

— Необходимо, чтобы наши сигналы производили впечатление ритмичного мерцания. Необходимо ежедневно на двенадцать часов выключать всю систему. Цикл фигур должен передаваться в двенадцать дней, по одной фигуре в день. По окончании цикла подача сигналов должна прекращаться вовсе. Если на Обре засекли линии и их расположение, то невозможно, чтобы не было замечено их полное исчезновение.

План Нуавэ мне понравился.

— Я вполне одобряю твой план и думаю, что секция примет его, только бы не возникли какие-нибудь препятствия с технической стороны.

— У меня уже был разговор с заведующим станцией прожекторов, — ответила она. — Технически мой план вполне приемлем.

— Тем лучше! — сказал я, подымаясь: пора было идти на заседание.

18-1

Работа на Гуане дала отличные результаты. Перед нами открылись грандиозные перспективы. Решено было оборудовать астрономические станции на обеих планетах. Инженер Гоу представил проект станций.

18–15

Сегодня мы начали сигнализацию по плану Нуавэ. Обра стремительно приближается. Сейчас она — самая яркая звезда на нашем небосводе.

18–27

Вчера был закончен цикл сигнализации.

Геда очень волнуется.

Сегодня Обра достигла ближайшей к нам точки.

Две тысячи экранов устремили свои опаловые очи на голубое светило, но увы! Ни один из них не отразил ничего нового и значительного.

18–28

Вот уже два дня мы работаем на Гуане.

Нуавэ заготовила целую серию снимков. Среди них много интересных.

Поражает обилие воды на Обре.

Оправдываются предположения ученых, считающих, что Обра является неисчерпаемым водным резервуаром, который может помочь напоить влагой иссушенную почву нашей планеты.

18–30

Существуют ли на Обре разумные существа?

Материал, накопленный за время наших наблюдений, не дает для решения данной проблемы ничего утешительного.

Если жизнь на Обре существует, то, конечно, только в простейших формах. Однако Нуавэ убеждена, что сигнализация не дала результатов по каким-то другим, непонятным для нас причинам. Она страстно верит, что на Обре живут подобные нам разумные существа.

— Разве ты не видишь эти светлые пятна? — спросила она вчера, когда мы рассматривали ее карты.

— Вижу, — ответил я, — но оазисы бывают в пустынях, а не на океанах.

— И все же это — обитаемое пространство Обры.

— Возможно.

— Ты должен отказаться от неверного в корне мнения, будто нам неизвестно, по какому пути развивается культура обран. Она идет тем же путем, что и наша культура.

— В этом отношении заблуждаемся мы оба, — возразил я, — так как и ты и я равно не знаем настоящего положения вещей. А не зная или не понимая явления, нельзя оценить его ни положительно, ни отрицательно.

— Ты не веришь мне, — обиделась Нуавэ, и лицо ее вмиг замкнулось, стало далеким и отчужденным.

Я поторопился смягчить свою резкость.

— Нет, дорогая, я не отрицаю очевидности существования жизни на Обре, я просто хочу понять, откуда черпаешь ты такую непоколебимую уверенность.

— В том-то и горе, что я пока не могу найти научных аргументов, но внутренне я верю в это так глубоко, что легкий намек, мельчайшая деталь говорят мне больше, чем тебе целый воз очевидных фактов, — сказала она, просветлев.

— К сожалению, в таком деле одной интуиции недостаточно, Геда, ты же сама это знаешь, — мягко возразил я.

— Но я ведь опираюсь не только на интуицию: возраст Обры, целый ряд ее физико-химических свойств — с одной стороны, и те признаки жизни, которые очевидны и для тебя, особенно — попытки световой сигнализации, — с другой, являются довольно веским основанием для моих предположений; они убеждают меня в том, что я не ошибаюсь.

— Сомневаюсь, действительно ли сияние было световой сигнализацией, — робко заметил я. — Если б это была сигнализация, то сейчас, когда Обра так близко от нас, мы бы ее отлично разглядели.

Геда опустила глаза, нервно сжала сплетенные пальцы, обеих рук.

— Повторяю, никто не отрицает самого факта существования жизни на Обре, добавил я поспешно, не желая огорчить ее. — Но, как я уже говорил, на Обре господствует водная стихия, и это заставляет меня сомневаться в верности многих твоих заключений.

— То есть? — настороженно спросила она.

— То есть, я хочу сказать, что твоя любимая Обра не может быть сестрой нашей планеты, — неожиданно резко вырвалось у меня.

Нуавэ вспыхнула, но не сказала мне ни слова и, гордо подняв голову, быстро вышла из комнаты.

19-7

Обра удаляется так же стремительно, как приближалась. Опубликовано огромное количество новых научных исследований, в том числе — составленные Нуавэ карты.

В комментариях к картам Геда делает ряд очень интересных замечаний, хоть они и основываются, главным образом, на гипотезах.

Я готовлю к печати свои работы, но — поразительно! — меня сдерживает мысль о Нуавэ.

Между нами борьба. И я чувствую, что она носит не только научный характер, что здесь есть что-то, стоящее вне науки и обостряющее борьбу. Конфликта все труднее избежать. Но я не хочу ссоры.

Поэтому я не подпишу свою статью!

19–12

Я утверждаю, что зоны G и D, где Нуавэ усматривает признаки жизнедеятельности, представляют собой небольшую часть коры Обры, изуродованную геологическими процессами. О наличии жизни в этих местах не может быть и речи. Что же касается зон В, С, K и R, особенно окрестностей K и R, то лишь с натяжкой можно предположить, что наблюдаемые нами изменения — следы деятельности живых существ.

Письмо подписал K-R.

19–14

Опубликован ответ на мою статью. Автор, некий G-D, энергично атакует мои выводы.

19–30

Спор разрастается. Большинство ученых поддерживает мои осторожные выводы.

За G-D пошла исключительно молодежь.

19–35

Утром раунит миновал Санор. В кабину вошла Нуавэ.

— Не помешала? — спросила она, извиняясь.

— Нисколько! Я изучаю составленные тобой карты, — ответил я. — Доводы G-D заставляют призадуматься, однако я твердо стою на своем.

— Значит, K-R это ты. — Нуавэ лукаво улыбнулась. — Я знала это давно.

— И для меня не секрет, кто укрывается под псевдонимом G-D. Ka-Ro! Ge-Da! — мне нравятся эти имена.

Неожиданно она спросила в упор:

— Каро, почему ты противишься, ведь в душе ты согласен со мной?

— Геда, разве не все равно, кто из нас окажется прав?

— Почему все равно? — удивилась она.

— Семена жизни рассыпаны по всей Вселенной. В одних местах уже зреют плоды на дереве жизни, в других — только наливаются почки. Жизнь есть повсюду, и разве имеет значение возраст обран?

Геда задумалась. Долго сидела она, опустив голову. Наконец с жаром заговорила:

— Для меня это не безразлично. Пойми, Каро, — Геда посмотрела на меня глазами, полными мольбы, — перед мысленным взором стоят образы неведомых друзей и зовут, зовут к себе. Словно попали они в беду и ждут руку помощи. Я же мечусь в четырех стенах, натыкаюсь на окна, стараюсь распахнуть их, но все напрасно. Чувствую, они видят меня во сне, тянутся ко мне Я слышу их зов, что, подобно весеннему грому, рассекает небеса, вижу, как сверкает в глазах их огонь молодости, дерзаний. А ты не веришь в их существование! — Голова Геды Нуавэ склонилась к столу.

— Успокойся, Геда. Наберись терпения. Со временем рассеется туман, все прояснится.

22-7

Сегодня имел беседу с управляющим водным хозяйством. Он спросил, когда наконец пошлем экспедицию на Обру.

— Техническая секция завершила свою часть работы, — ответил я, задерживают химики.

— Консервированный воздух… — покачал он головой.

— Да.

— Но ведь вопрос обеспечения сжатым кислородом давно разрешен, в чем же задержка?

— Сейчас ученые решают вопрос о заготовке нужного для межзвездных полетов количества воздуха. В процессе работы возникло множество непредвиденных затруднений.

— Но ведь мы летаем на Гуану?

— Запасы воздуха в аппарате нашей машины достаточны лишь для путешествий на ближние планеты. Для дальних рейсов аппарат пока не приспособлен. Опыты показали, что воздух, полученный искусственным путем, сохраняется до пяти месяцев. Затем по неизвестным причинам он постепенно становится вредным для организма.

— И специалисты не могут доискаться причин?

— Видите ли, пропорции составных частей воздуха остаются те же, а свойства его меняются. Объяснить это странное явление пока не удалось.

— Где проводятся испытания? — заинтересовался управляющий.

— На Эдоне, в безвоздушном пространстве. Специалисты бьются над разрешением загадки, и небезуспешно. Выдвинутая недавно гипотеза обещает помочь в решении проблемы длительного хранения воздуха.

— Что за гипотеза? Я не слыхал о ней!

— Как известно, безвоздушное пространство космоса: прорезает множество лучей, которые распространяются с огромной скоростью. Их называют «лучами смерти», так как для органических веществ действие их просто катастрофично. Нашу планету защищает от этих лучей воздушный покров. В космосе же им нет преграды, и все живое гибнет от них. Летающие машины, сконструированные нами, имеют, как вам известно, предохранительные хрустальные купола и двойные стенки. Однако и это не спасает дело — «луч смерти» умудряются проникнуть в кабину и отравить воздух.

— Все это интересно, — заметил управляющий, — однако не могу взять в толк, какая необходимость летать в машине с окнами? Не разумнее ли совершенно закрыть ее герметически.

— Для полета на дальние расстояния машина непременно должна иметь «глазок». Путешествие в закрытой машине чревато тысячью опасностей. На пути следования как бы расставлены «силки» — блуждающие в пространстве тела. Столкновение с ними сулит ощущения не из приятных.

— Но почему вы растягиваете необходимый срок действия аппарата до одного года? — не унимался управляющий. — Ведь Обру отделяет от нас сравнительно малый путь.

— Вы забываете, что пока не выяснено, насколько пригоден для нас воздух Обры. К тому же неизвестны формы проявления жизни на этой планете. В каких условиях мы окажемся там? Во всяком случае, надо исходить из срока не менее чем в один год.

— По-видимому, пока стоят перед нами эти трудности, — с грустью заключил управляющий, — нельзя рассчитывать на Обру как на источник воды.

— Ученые неустанно проводят опыты в лабораториях. Ничего, все равно своего добьемся, — постарался я рассеять дурное настроение управляющего.

23-4

Геда становится невыносимой.

С каждым днем все резче обозначается пропасть между нами.

В мечтах Геда уносится куда-то далеко. Обманывает себя… Но разве я могу помочь? Разве остановишь метеор в небе?

23–30

В окна раунита вставили новый хрусталь, скорее похожий на прозрачный металл, чем на обыкновенное стекло. Посмотрим, оградит ли нас новое изобретение от «лучей смерти»?

Испытание поручено мне.

— Опыт опять проведешь на Гуане? — будто невзначай, спросила Нуавэ.

— Нет, сейчас я обдумываю маршрут посложнее…

— А пока Обра уйдет так далеко, что станет недосягаемой, — раздосадованно перебила она.

— Мои опыты приурочены именно к тому моменту, когда Обра, совершив полный оборот, приблизится к нам. А тем временем я поброжу по планетам, для чего и составлю новый маршрут.

— Какой? — глаза Геды загорелись любопытством.

— Поищу в небе планету, способную снабдить нас хоть на время водой.

— Ты говоришь загадками!

— Нет, мне просто пришла идея полететь на планету Зер В 17.

— Меня удивляет твоя наивность. Ведь известно, что на Зере нет воды!

— Это еще не проверено, Геда. А последние наблюдения доказали наличие вокруг этой планеты атмосферы, что дает право предположить существование на ней и волы.

— Сомневаюсь! Не возлагай больших надежд, вот мой совет. Но предположим на минуту, что ты прав. Ведь план полета тобой уже выработан? Интересно, каким путем думаешь достичь Зера? Ведь он сейчас дальше от нас, чем Обра.

— С этим никто не спорит. Но на днях неподалёку промчится колесница, которая предоставит нам возможность прокатиться к окрестностям малых планет.

Геда глубоко, задумалась. И вдруг устремила на меня глаза, обжигающие, словно два ярких факела.

— Ногосу?

— Именно Ногосу, — подтвердил я и поспешно вышел. Но я чувствовал ее взгляд, полный укора.

Почему Геда смотрит на меня такими глазами? Что сделал я ей дурного? Уж если говорить правду, то скорей она виновата передо мной. Она, Геда Нуавэ, затоптала огонь, горящий в моей груди.

В коридоре меня догнал управляющий водами.

— Я случайно услышал вашу беседу, — смущенно сказал он, — и не могу понять, о какой колеснице вы говорили.

— Послезавтра Ногосу повернется к нам лицом. Вот я и решил использовать ее как транспорт.

— Но почему вы уклоняетесь от полета на Обру?

— Обра сейчас от нас далеко и с каждым днем отдаляется все больше. Кроме того, достоинства нового хрусталя еще не проверены.

— С этой точки зрения путешествие на Ногосу тоже не из безопасных. Ведь и там вы будете в безвоздушной среде.

— Разница большая. В направлении Обры пришлось бы лететь в машине с открытым глазком — и в случае непрочности хрусталя катастрофа окажется неизбежной.

— А у Ногосу какие преимущества?

— Да ведь Ногосу движется далеко не обыкновенно. Я хочу воспользоваться странностями ее полета. Как известно, орбиты нашей планеты и Ногосу переплетены между собой, подобно кольцам цепи. Поэтому Ногосу вторгается в сферу нашей планеты и проходит совсем близко от нашей орбиты. Перигелий ее лежит недалеко от Обры, а апогей — близ малых планет, в противоположной стороне. Сейчас она находится внутри нашей орбиты. Возвращаясь с границ Обры, она приближается к нам. Я собираюсь встретить ее в пути. Когда «поселю» мой раунит на Ногосу, смогу спокойно проверить качество хрусталя. Если замечу, что он не может надежно укрыть нас от космических лучей, тотчас закрою глаза и буду ждать возвращения на Санор. Только там подыму ресницы у раунита. Для преодоления сравнительно малого расстояния воздуха вполне достаточно.

— А вода? — обеспокоился управляющий.

— И воды мне хватит.

— Да я не о вас беспокоюсь, — запальчиво произнес управляющий, — вам, конечно, хватит, но Санор-то опять останется без воды?

— Во всяком случае, я разведаю на Зере. Может, найду хоть малые запасы. Тогда придется снарядить туда экспедицию, — заверил я его.

Управляющий остался доволен беседой.

Послезавтра отправляюсь в путь.

* * *

Ввиду того, что путешествие мое на Эрос не имеет прямого отношения к интересующим вас вопросам, я пропускаю то место дневника, где описаны связанные с полетом подробности.

Считаю нужным рассказать лишь об одном эпизоде, который дал толчок быстрому развитию событий.

Эрос оправдал мои надежды. Марс был уже совсем близко, но я не собирался возвращаться домой. Очень уж заманчиво было подлететь к Земле и осмотреть ее с близкого расстояния. Поэтому я решил не покидать Эрос и рассмотреть Землю, внимательно изучить районы, указанные на снимках Геды. Особенно любопытство мое привлекали те места, которые были обозначены нашими инициалами G-D, K-R.

Я поддерживал постоянную связь с обсерваторией на Марсе, и там великолепно знали малейшие подробности моего путешествия.

В одно прекрасное утро, когда я проверял хронометр, неожиданно раздался звонок. Через несколько секунд на экране появилась Нуавэ.

— Каро, ты летишь к Обре? — спросила она и, не дожидаясь ответа, быстро заговорила: — Я прошу тебя — измени маршрут.

— Что случилось? — спросил я.

— Ты необходим мне здесь. Скорее возвращайся.

Я заметил, что она очень взволнована.

— Я вернусь, раз ты просишь, но, ради бога, скажи, что произошло? настаивал я.

Лицо Нуавэ осветилось молнией радости.

— Вернешься? Так ты вернешься?! — воскликнула она, вскинув руки, как два крыла.

— Непременно!

— Как можно скорее! Сегодня же запусти раунит!

— Сейчас же оторвусь от планеты. Но почему ты скрываешь, что произошло? вновь переспросил я.

Геда склонила голову. Задумалась. Вдруг посмотрела на меня. С лица ее уже исчезли следы радости. Полные мольбы глаза горели черным пламенем.

— Никто мне не верит, — сказала она, — Гоу возьмет верх, если ты не поддержишь меня.

— Скажи, наконец, что случилось? — вышел я из терпения.

— Обре грозит космическая катастрофа, — отчетливо, почти по слогам, проговорила она. И зрачки ее глаз расширились, как у испуганного ребенка.

— Каким образом?

— К ней приближается комета С.

— Где доказательства?

— Это вычислил Гоу.

— Он не ошибся?

— Нет.

— И столкновение неминуемо?

— Да.

— Когда должна произойти катастрофа?

— 5-18 С.

— Еще есть время, — постарался я успокоить Геду.

— Приедешь и убедишься, что дело не терпит отлагательства.

— Хорошо, Геда, до свидания. Я вылетаю.

— Жду с нетерпением, — только успела она сказать, и экран погас.

Через час мой раунит бешено мчался к Марсу.

17-1

Сегодня в 10 часов утра я поставил раунит в гараж. Надо бы смыть с него желтый песок Ногосу и космическую пыль. Но я торопился к Нуавэ. Она, почти безошибочно вычислив время моего прибытия, немедля позвонила и через несколько минут была уже у меня.

Завтра Гоу читает лекцию на ученом совете о грозящей Обре катастрофе. Нуавэ возмущена тем, что Гоу слишком «хладнокровен», что его вовсе не беспокоит судьба соседней с нами планеты.

Геда горячо убеждает меня поддержать ее точку зрения, она уверена, что наш прямой долг прийти на помощь находящейся в опасности планете. Но ради чего мы должны рисковать?

Нуавэ по-прежнему верит в существование жизни на Обре.

Я же очень сомневаюсь. Но все же обещал ей свою поддержку.

— Хоть я и не уверен в правильности твоих утверждений, — сказал я, однако порыв твой настолько благороден, что я не могу стоять в стороне.

Нуавэ, поблагодарив меня, ушла.

Метеором мчится ее мысль к Обре.

Кто знает, что ждет Нуавэ? Может, подобно метеору, сгорит она в безжизненном небе Обры, влекомая светлым сном.

17-2

Заседание продолжалось до вечера.

Доклад Гоу вызвал оживленную полемику.

Докладчик утверждал, что это столкновение — редкое и даже неповторимое явление в нашей системе. А для решения целого ряда научных проблем оно будет иметь огромное значение.

Нуавэ с большой изобретательностью полемизировала с Гоу.

— Какое мы имеем право, — разжигала она пламенными словами огонь дискуссии, — смотреть издалека, со сложенными на груди руками, как гибнет населенная живыми существами планета, как слепые силы стихии стирают в порошок своеобразное проявление жизни. Разве для науки более важно наблюдение электромагнитных и геологических особенностей катастрофы, чем спасение новых и неизвестных нам форм жизни и затем ознакомление с ними? Многие могут не верить, что на Обре сейчас существуют высшие формы жизни. Однако кто осмелится утверждать, что Обра не представляет для нас просторного поля для наблюдения за неизвестными нам формами жизни? По сравнению с нами Обра — еще в юношеском возрасте. Но кто предугадает, что сулит Вселенной ее возмужание. Разве мыслимо превращать в лабораторию для изучения физических явлений величайшую трагедию мира? В нашем распоряжении мощные технические средства для спасения от гибели соседней планеты. Именем наивысшего закона жизни, именем нашего будущего я обращаюсь к вам с требованием протянуть руку помощи Обре и вызволить ее из когтей смертельной опасности.

Гоу спокойно, оперируя фактами, отстаивал свои заключения.

— Не понимаю, какая необходимость примешивать к вопросам сугубо научным романтические увлечения и аргументировать сантиментами? Кто сомневается, что жизнь возможна во многих местах? Но везде ли мы ее защищаем? Высшая форма жизни борется за существование и уничтожает низшие формы. На высшем пике жизни стоим мы — и нашей воле подчиняются все ее проявления. Что из себя представляет Обра? Заурядная планета. Подобных в нашей системе множество. Столько веков мы пытаемся наладить с ней связь, но из этого ничего не выходит. Ибо попытки односторонни: Обра глуха к нашему зову. Ожидаемая же катастрофа дает нашей науке такой обильный материал, что трудно переоценить его значение. На наших глазах произойдет столкновение двух небесных тел, которое повлечет за собой явления, проливающие свет на многие темные стороны происхождения и развития космоса. Разве наука не есть функция высшей формы жизни? А чего можно ожидать от спасения Обры? Я утверждаю, что гибелью от столкновения с другой планетой Обра сослужит большую пользу развитию жизни, чем бессмысленным делением первобытной протоплазмы.

— Наука не является самоцелью, — вспыхнула Нуавэ, — она лишь орудие жизни. Бросив же Обру на произвол судьбы, мы совершим преступление.

— Мы никого не убиваем, — ответил Гоу, — мы лишь не вмешиваемся в естественный ход космических процессов. Если Обра является носителем будущей жизни, то катастрофа не уничтожит навсегда этой возможности. Для вечности не имеет большого значения несколько миллионов лет.

— Если вы не хотите внять чувству долга, — еще более взволнованно заговорила Нуавэ, — то вспомните хоть о вашей собственной трагедии отсутствии воды. Какой неистощимый запас воды пропадет в результате катастрофы!

— Воду обнаружили и на Зере, — парировал докладчик, — да, наконец, существует еще больший, чем Обра, резервуар воды — планета Нир. Я глубоко убежден, что мы в скором будущем сможем доставлять оттуда воду, которой хватит нам на долгое время.

Затем выступил я.

Пришлось доказывать, что недопустима гибель такой значительной планеты ради разрешения научных проблем. Урегулировать вопрос доставки воды также будет нелегко. Зер — малая планета. Что касается Нира, то там, правда, воды достаточно, однако транспортировка ее очень сложна. Поэтому, сказал я в заключение, я поддерживаю предложение Нуавэ: послать на Обру экспедицию, которая в зависимости от создавшихся там условий сделает все для оказания помощи на месте.

После продолжительного спора совет принял предложение Нуавэ.

Но тут встал вопрос о главе экспедиции.

Нуавэ назвала меня.

Группа противников выдвинула кандидатуру Гоу. Оба кандидата покинули зал заседания.

Я вернулся домой.

Над городом стоял чудесный вечер. С открытого балкона моей квартиры четко вырисовывалась ослепительная Обра — прошел почти год после моего путешествия на Ногосу.

В голове роились тысячи мыслей. Я сидел на балконе и любовался светящейся голубым огнем Оброй.

— Каро, посылают тебя, — неожиданно услышал я радостный голос Геды.

— Решилось?

— Почти единогласно! — и моего лба коснулись бархатные струи ее волос.

— Ты должен любой ценой исполнить обещание.

— Исполню, — говорю я, а в груди между тем невидимое существо твердит: для кого, для кого зажжены эти глаза? Кто похитит это дыхание? Кто он, невидимый, неизвестный?..

— Каро, мой Каро, — шепчет Геда. — Вселенная огромна, однако я вижу дальние берега, слышу зов, возвещающий счастье…

— Исполню, — твердо повторяю я, ловя взгляд Геды. — А если мечты разобьются?

— Тогда я погибла, — еле слышно произносит Геда, роняя мне на плечо отяжелевшую голову.

Что ждет эту женщину?

Почему пытливо устремлены ее глаза на Обру? Кто связал ее сердце цепью чувств с дальней звездой?

17–20

Отправляюсь в путь. Меня провожают глаза, полные мольбы: «Не обрекай на гибель Обру, не дай исчезнуть жизни!»

Раунит мчится в безбрежном пространстве. Скорость достигает 50 километров в секунду.

Санор мерцает прекрасной звездой.

Прямо на меня несется красивейшее светило неба — Обра. Что сейчас — день или ночь? Скорее, день! Бесчисленное множество звезд искрится на полотне черного неба, а в середине — Аза.

Вечная ночь, застывшее пространство вокруг.

Мчится раунит, и Обра постепенно растет.

Уже виднеется маленькая Оре, что, подобно птенцу, по пятам следует за Оброй.

17–30

Раунит пролетел расстояние в 78 миллионов километров.

До Обры осталось всего 5 миллионов.

Машина уже вошла в сферу притяжения Обры.

Какой маленькой звездочкой кажется отсюда Санор!

Огромная Обра бросает голубоватый свет на раскаленный металл раунита. Направление — к Северному полюсу.

До свидания, Санор! Родной Санор!

17–40

Ледовый покров земли окутан туманом. Задыхающийся от стужи вихрь воет и швыряет осколки льда в подол взлохмаченных туч.

Рассматриваю карты, данные мне Нуавэ, и ищу помеченные на них места.

…Удивительно! Невообразимо!

Но подробней об этом, когда ближе со всем ознакомлюсь.

Уже оповестил Нуавэ о победе. Она очень рада. Как сверкали в экране ее глаза!

1928-27-XII

K-R оказалось средней частью Северной Америки. Я поселился в Чикаго. Усиленно изучаю английский.

1929-3-III

О столкновении комет никто не догадывается.

Действовать надо осторожно. Первым долгом надо снискать доверие.

10-V

Ищу союзника. Заинтересовался книгами инженера Камарели. Он работает в Советском Союзе.

1-Х

G-D — горы Кавкасиони, пролегшие меж двух морей.

10-XII

Мне мешает постоянное ношение очков. Быстро устаю.

Пишу книгу о земном шаре.

Думаю, Нуавэ останется довольна.

1930-21-XI

Удивительно сходство форм жизни во всей Вселенной!.. Внешний вид будто многообразен, но основа мира едина. Един и фундамент всех форм жизни.

23-XI

Закончил свою книгу. Я убежден, что ученые разделят мои выводы, и окончательно одержит верх политика Нуавэ в отношении Земли.

4-ХII

Инженер Камарели — грузин, он живет в районе G-D.

Надо сообщить Геде.

6-XII

Мою книгу пересняла по экрану Геда. Завтра представит на рассмотрение Ученого совета.

Геда торопит меня познакомиться с Камарели.

1931-15-1

В Грузию отправляется делегация инженеров. Я тоже записался.

Совет одобрил мою книгу.

25-III

Раунит спрятал надежно.

Сегодня в последний раз перед отъездом говорил с Гедой.

12-IV

Вот уже неделя, как я в Грузии.

Сегодня послал письмо Камарели.

14 апреля зайду к нему.

 

Глава девятая

ТОРМОЖЕНИЕ ЗЕМЛИ

Камарели опубликовал дневник Каро, снабдив его подробным предисловием. В другое время, может, не поверили бы в прибытие на Землю существа с Марса и объявили бы «дневник» фантастическим измышлением. Однако сейчас страницы газет всего мира заполнены всевозможными выдержками из дневника. Европу и Америку буквально наводнили фотографии Камарели и Каро.

В Грузию приехало великое множество делегаций. Все, кто имел возможность, пытались собственными глазами увидеть прибывшее с Марса удивительное существо…

Камарели и Каро разработали общий план действий.

20 мая в Тбилиси открылся всемирный конгресс, на котором присутствовали представители всех стран.

Конгресс открыл Камарели. Первые же его слова были встречены бурей аплодисментов. Камарели коротко доложил конгрессу историю вопроса и предоставил слово «инженеру-марсианину, нашему дорогому гостю, главе обрайн-экспедиции Ленгору Каро».

В зале вновь раздался гром аплодисментов. А когда на трибуне появился одетый в необычное платье сверкающий глазами Каро, делегаты конгресса были поражены.

В зале воцарилась тишина.

В наступившем безмолвии, словно в пустом сосуде, нагнеталось напряжение, и уже через секунду тишина взорвалась как бомба. Яростные аплодисменты и крики пятисот делегатов сотрясли здание. В зале делегаты всех стран и наций праздновали общую радость. И для них это было сейчас не простым проявлением солидарности, это было чем-то новым и никогда еще не испытанным. Это были первые проблески интерпланетного союза.

— Я — представитель Санора, или, как вы называете, Марса, — обратился к конгрессу Каро, когда шум спал. — Меня уполномочили передать привет представителям общественности планеты Обры.

В зале вновь поднялась волна аплодисментов.

— Меня послала к вам моя страна, — продолжал Каро, — для совместных действий в минуту опасности.

Каро говорил низким голосом, со странным акцентом. Делегаты затаив дыхание ловили каждое его слово.

Затем слово взял американский делегат банкир Дингвей.

— Вопрос ясен. Всей нашей жизнью, всем нашим добром мы обязаны блестящему представителю марсианской науки, — решительно заявил Дингвей. — Он может диктовать нам любые условия, мы согласны на все. Готовы подчиниться, стать рабами, лишь бы сохранить жизнь. На повестке дня самый серьезный вопрос истории — сможем ли мы избегнуть гибели, пусть даже ценой величайших жертв. И мы все в один голос заявляем посланцу Марса — делайте с нами, что хотите, но спасите, а тогда властвуйте. Не только водой, распоряжайтесь всеми богатствами нашей планеты, только вызвольте из беды. Считаю своим долгом выразить благодарность и тому государству, на земле которого происходит наше воскрешение из мертвых. Я говорю о Советском Союзе.

Заключительные слова Дингвея были встречены громом аплодисментов.

В поддержку американцу, словно соревнуясь, выступили представители «деловых кругов» Великобритании, Франции, Италии. Все они клялись в любви и верности Советскому Союзу.

Трудно было поверить в их искренность, и Камарели, глядя на эту демонстрацию, только удивлялся их лицемерию. Но сейчас надо было использовать все для создания могучего научного аппарата будущих работ.

Камарели коротко подвел итоги дискуссии, и предложил голосованием принять резолюцию.

Конгресс, по предложению Каро, единогласно избрал инженера Г. Камарели главным руководителем работ по торможению Земли и предоставил ему все права.

Заседание закрылось в 11 часов вечера. В это время над дворцом появился залитый светом воздушный корабль — «Геда». На темном полотне безлунной ночи он сверкал, как сказочная птица, и казался огненным узором, вытканным на черном бархате. Корабль плавно опустился и застыл в воздухе перед дворцом. На специальный трап вышел командир корабля Бакур Шеварднадзе и пригласил в машину двадцать руководителей делегаций. «Геда», словно ракета, взвилась в воздух.

Корабль взял курс на Москву.

 

Глава десятая

КАБИНЕТ КАМАРЕЛИ

— Разрешите вас побеспокоить? — в дверях появился Каро.

— Прошу.

— Вы сейчас диктатор. Не просить должны, а приказывать, — с улыбкой сказал Каро и разложил на столе чертежи и таблицы.

— Моя власть не распространяется на вас, — шуткой же ответил Камарели, вы подданный другой планеты.

— «Подданный» — слово, непонятное для марсиан, — заметил Каро.

— Извините, я хотел сказать — гражданин.

Камарели взял таблицу с рисунком и углубился в ее изучение: вокруг земного шара были нанесены пунктирные линии.

— Основные принципы плана воплощены в этой схеме, — сказал Каро и провел острием карандаша по одной из линий. — Это 60-я параллель северной широты. Она проходит через Ленинград. Все, что выше этой параллели, а также вся территория Земли от Южного полюса до 60-й южной параллели, нас не интересует. Между этими двумя линиями, то есть на 120+— в обе стороны от линии экватора, необходимо расположить могучее кольцо стальных установок для торможения.

— На какой наковальне можно выковать такой обруч?

— Да ведь он не будет сплошным! Надо изготовить сто шестьдесят восемь тормозов и прикрепить, как пуговицы, вокруг Земли. Посмотрите внимательно на эти меридианы. На двадцати четырех меридианах, подобно клиньям, надо вогнать эти тормоза, по семь на каждом меридиане. Один на той точке, где меридиан пересекает линию экватора, три — повыше, до 60-й параллели северной широты, и три — внизу, до 60-й параллели южной широты. Тормоза отдалены друг от друга на 20о.

— Тормоза будут, конечно, действовать по принципу реактивного двигателя, заметил Камарели.

— Вот именно. Тормоза будут глубоко вбиты в земную кору — и на суше и на дне океана-при помощи стальных свай. На верхних площадках тормозов установим башни, похожие на длинноствольные пушки, на каждом тормозе по двенадцать. Эти пушки будут заряжены не динамитом…

— Энергией атома, — вскрикнул Камарели.

— Освободив закованный в атоме ураган, мы получим огромную силу, которой можно будет взнуздать Землю или поднять ее на дыбы, — продолжал Каро. — Я должен извиниться перед вами, ибо не могу открыть секрет расщепления атома. Ученый совет моей страны решил пока принцип расщепления держать в тайне. Однако для вас это обстоятельство в данный момент не играет никакой роли: атомная энергия будет работать на вас так же, как если бы вы знали все ее секреты.

— От имени моей страны я искренне благодарю вас, — ответил Камарели. — Мы не будем злоупотреблять вашим расположением.

— Возможно, в недалеком будущем между нами установятся такие отношения, что и техника обеих планет составит одно целое. Пока же, говоря по-земному, это, вопрос большой политики. Но вернемся к плану. Система тормозов должна быть готова к ноябрю. Осталось всего пять месяцев. Необходимо вовлечь в это дело металлургию всех стран. Вот планы и задачи отдельно для каждой страны, с обозначением главных заводов, — Каро передал Камарели несколько листов бумаги, испещренных диаграммами и цифрами.

Камарели просмотрел бумаги. Некоторое время он сидел в задумчивости. Его смущало большое число подводных тормозов.

— Наземных семьдесят три, а подводных девяносто пять, — наконец нарушил молчание Камарели.

— Большое количество подводных тормозов, конечно немного осложняет дело, так как повышение давления на поверхности океана вызовет ужасные штормы. Однако мы примем меры, о которых я уже говорил в своем выступлении.

— Какие меры вы подразумеваете, я что-то не могу припомнить?

— Взбаламученную воду надо срочно отнять у океана, чтобы волнение спало.

— Понимаю, — воскликнул Камарели. — Но надеюсь, перевозкой ее заниматься будем не мы.

— Конечно, это мы берем на себя.

— Волнение на море, видно, все же будет чувствительным. — сказал Камарели, поворачивая к себе глобус, — возникнет необходимость своевременно принять меры предосторожности. Плавание судов в ту пору надо довести до минимума.

— Согласен.

— Необходимо также соорудить дамбы для городов, лежащих близ пологих берегов, иначе разъяренное море смоет их с лица Земли.

— Правильно.

— А каков будет эффект действующих на поверхности Земли тормозов?

— Можно ожидать возникновения зон землетрясения, — ответил Каро, — и потому было бы хорошо на время эвакуировать население из опасных районов.

— А вдруг под колоссальной тяжестью обрушится земная кора и наше лекарство убьет больного прежде, чем он станет жертвой естественной смерти?

— Больше веры в науку, друг мой! — горячо возразил Каро. — В период выработки плана была учтена прочность земной коры. Не случайно приняты столь медленные темпы торможения. Все данные тщательно проверены. К тому же вы допускаете одну ошибку: не все тормоза будут действовать одновременно. Хотя даже будь это так, и тогда ваши опасения необоснованны. Ибо действующая со всех сторон энергия не сможет повредить земную кору — вспомните хотя бы сжатое в кулаке яйцо. Работа тормозов будет, конечно, чувствительна для Земли, но не настолько, чтобы вызвать. серьезные последствия.

— Я полностью удовлетворен, — словно подытожил Камарели. — Расчеты и выводы безошибочны, весь план очень гармоничен и последователен.

На следующий день Камарели уже принялся за исполнение своих обязанностей. В индустриальных гигантах Советского Союза, на заводах всего мира запылал раскаленный металл, началась ковка цепи, призванной пленить Землю.

 

Глава одиннадцатая

В ОЖИДАНИИ КАТАСТРОФЫ

Пять месяцев воздушный и морской флот всего мира непрерывно доставлял в заранее определенные пункты уже готовые части тормозов. Тело Земли словно ощерилось железными пиками. В неприступных горах взрывался динамит. Завеса копоти, застилавшая новообразовавшиеся овраги, прорезывалась потоками электрических лучей. Бороздящие воды океанов корабли, приближаясь к незнакомым островам с ж