Лашарела

Абашидзе Григол

Книгу известного грузинского писателя Григола Абашидзе составили исторические романы «Лашарела», «Долгая ночь» и «Цотнэ, или Падение и возвышение грузин», объединенные в своеобразную грузинскую хронику XIII века.

В своих романах Г. Абашидзе воскрешает яркую и трагическую историю Грузии, борьбу грузинского народа за независимость, создает запоминающиеся масштабные образы.

 

Грузинская хроника XIII века

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Толпа молящихся, стоявших всенощную, всколыхнулась: все бросились к церковной ограде — на взгорье въезжали всадники. Впереди — царь на сером жеребце.

— Лаша! Лаша! — раздались голоса.

Уставшим от ночного бдения и молитв людям казалось, что перед ними само победоносное божество Лашари. Глядя на царя, скачущего на коне с развевающейся по ветру гривой, они благоговейным шепотом повторяли имя могучего бога — покровителя горцев.

Между тем всадники поднялись на взгорье. Царь спешился у ограды Пховского храма. Вслед за ним сошли с коней сопровождавшие его князья и вельможи.

Толпа расступилась. Из храма вышел хевисбери, торжественно неся в руках зажженные свечи. Приблизившись к царю, он о чем-то спросил его и, когда тот кивнул, дал знак служкам.

Те сорвались с места. В толпе послышались возгласы:

— Дорогу!.. Дорогу!

В ограду ввели бычка с колокольцем на шее. К рогам его были прикреплены горящие свечи. Четверо дюжих молодцов подтащили бычка к краю вырытой для жертвоприношения ямы, едва удерживая ревущее животное на туго натянутых цепях.

Бычок упал на передние ноги и пригнул к земле крепкую шею. Хевисбери подпалил свечой шерсть меж рогов жертвы и снял колокольчик. Молодой царь, не сводя глаз с хевисбери как завороженный, приступил к обряду. Сверкнул клинок, и голова бычка упала на землю.

Священный обряд был окончен. Старший в свите царя — Шалва Ахалцихели, поднял руку, призывая народ к молчанию. Царь Грузии Георгий IV Лаша выступил вперед и заговорил глубоким звучным голосом.

Он напомнил о благодеяниях своей покойной матери, великой царицы Тамар, выразил сожаление, что во времена ее царствования пховцы отступились от престола и церкви, но осудил и слишком суровую расправу с повстанцами, возложив вину за это на своевольных князей. Веру пховцев он назвал истинной и обещал защищать и укреплять ее.

Горцы внимательно слушали молодого царя. Когда в конце своей речи Георгий объявил, что жертвует Лашарской святыне большие земельные наделы и богатые дары, по толпе прошел радостный гул, раздались крики благодарности.

Хевисбери и старейшины приблизились к царю, чтобы коснуться края его одежды. За ними потянулись остальные. Толпа заволновалась, — всем хотелось пробраться поближе к царю. Матери высоко поднимали детей, калеки и немощные упорно прокладывали себе дорогу к царю в надежде на исцеление.

— Лаша! Лашарела! — гремело кругом.

Особенно настойчиво пробиралась вперед немолодая женщина, подталкивая девушку лет пятнадцати, ошеломленную шумом и давкой и растерянно оглядывавшуюся по сторонам. Вдруг взгляд девушки остановился на юноше богатырского сложения, на целую голову возвышавшемся над толпой. Юноша тоже не сводил с нее взгляда, и девушка вовсе смешалась. Она попыталась было выбраться из толпы, но твердая рука матери упорно толкала ее вперед, туда, где стоял царь.

Они подошли совсем близко. Девушка привстала на носки, чтобы лучше видеть царя, и едва слышно произнесла:

— Боже, как он красив!

Всего несколько человек отделяло ее от Георгия, когда она вдруг почувствовала, что мать убрала с ее плеча руку. Она обернулась. Прикрыв лицо платком, словно боясь быть узнанной, мать выбиралась из толпы. Девушка проводила ее удивленным взглядом, но, поддавшись безотчетному страху, поспешила вслед за нею.

Около полудня было позволено приступить к трапезе. Пологие склоны холма покрылись белыми и синими скатертями.

Богомольцы, собравшиеся со всех уголков Пхови, а также пховцы, приехавшие из Кахети, куда их переселили совсем недавно, расположились группами.

Пахучий пар, словно туман, курился над огромными котлами, тугие бурдюки валились набок, как пьяные дэвы, оседая и съеживаясь по мере того, как иссякали в них кахетинское вино, горское пиво и крепкая водка.

Царь и его свита — Шалва Ахалцихели и Торгва Панкели, Турман Торели и Гварам Маргведи, Мемни Боцосдзе и Библа Гуркели — вместе с пховскими старейшинами и хевисбери сидели за отдельной скатертью, накрытой на самой вершине холма.

Отсюда все было видно как на ладони: там и сям стояли распряженные арбы с навесами, валялись пестрые хурджини со снедью, от одной группы к другой бродили подвыпившие горцы в одежде, расшитой яркими узорами.

Беспорядочный гомон мешался с песнями. Кругом царило буйное веселье, и только за царским столом соблюдался строгий порядок. Тамадой здесь был Торгва Панкели, человек, близкий к пховцам.

У Торгвы Панкели было легко на душе. Сбылась его давнишняя мечта: он добился прочного, как ему казалось, примирения пховцев с грузинским престолом. Произнеся очередную здравицу, тамада передавал хевисбери огромный турий рог с отменным кахетинским вином.

В спокойной задумчивости сидел за столом богатырь Шалва Ахалцихели. Старший в царской свите, знаменитый военачальник, герой Шамхорской битвы, Шалва был немногословен. Он поднимался неторопливо, с завидной легкостью осушал рог с вином и снова опускался на свое место, погружаясь в прежнюю задумчивость. Время от времени, когда кто-нибудь затягивал песню, он, как бы очнувшись, вторил поющим своим низким басом.

Из общего хора выделялся мелодичный мягкий голос придворного стихотворца Турмана Торели. Вот кто веселился от всей души! Стоило где-нибудь забренчать пандури, как он был уже там и внимательно слушал пховских певцов-сказителей.

Вот он снова исчез куда-то и вернулся к столу, ведя за собой слепого пандуриста-хевсура. За ними шел еще какой-то старец, судя по одежде хевисбери. Торели подал слепцу рог с вином:

— Выпей за здоровье царя, а потом спой нам что-нибудь.

Слепой отложил пандури, взял обеими руками рог и произнес здравицу в честь царя.

— Будь здоров и ты, хевсур! — ответил Георгий. — А теперь садись с нами, послушаем песни твои!

Осушив рог и утерев губы, хевсур стал искать пандури, беспомощно шаря руками.

Торели подал ему пандури и усадил рядом с собой.

— Эх, что же спеть мне, чтобы угодить царю и не разгневать придворных! — Улыбка сомнения прошла по лицу слепого. Не дожидаясь ответа, он тронул струны.

Я сложу тебе крылатый Стих, родившийся в огне, Коль умру, живых порадуй, Им напомни обо мне. Под пандури напевая, Люди вспомнят песнь мою. Будет мир цвести, играя, Я в сырой земле сгнию.

Пандурист тихо перебирал струны маленького горского пандури, и голос его был проникнут печалью. Казалось, поет он о своей тоске, о несбывшихся надеждах, о жажде славы и бессмертия. Лицо его, обращенное к царю, становилось то багровым от приливавшей крови, то мертвенно-бледным.

Лишь бы в будущие годы Эта песня донеслась, Лишь бы в памяти народа Эта песня прижилась. Лишь бы дерн моей могилы Цвел веселым цветником, И вдова бы не забыла, И не рушился бы дом.

Плакали слепые очи хевсура, плакали, ибо он, и незрячий, видел свою горькую судьбу, судьбу бедняка, забытого родней, друзьями и сверстниками. Еще молодой и полный сил, но погруженный в вечную тьму, он пел о быстротечной жизни, сетовал на время, предающее забвению славу и подвиги отважных витязей…

Жалобным стоном прозвучали последние слова песни, замер последний аккорд пандури. Но казалось, еще звенит в воздухе печальный голос слепца.

Все молчали. Лицо слепого было бледно от волнения: пришлось ли царю по душе его пение? Никто не смел нарушить тишину. Тогда хевсур отложил пандури и громко кашлянул. Словно очнувшись от волшебного сна, зашумели присутствовавшие, раздались возгласы горячего одобрения. Радостная улыбка озарила лицо слепого, он понял, что покорил сердца слушателей.

Царь в знак благодарности пожаловал певцу золотой. А тот, обрадованный и осмелевший, снова настроил пандури.

— Чалхия, а что, если спеть про атабека? — обратился он к старцу в одежде хевисбери, который пришел с ним.

Тот вопросительно взглянул на царя. Царь улыбнулся и кивком дал согласие.

— Пой! — сказал певцу Чалхия, и струны пандури зазвенели снова.

От гнева позабыв себя, К нам в горы ринулся Мхаргрдзели, Детей и женщин убивал Из пховских гор, долин, ущелий. Кахети, Картли в страхе ждут, Имеретины оробели. А если к нам он повернет, Нам не увидеть здесь веселья.

Песню подхватили пховцы и хевсуры, сидевшие вблизи и поодаль, а допев ее, завели другую, полную негодования против атабека, разорившего горские племена.

Наконец-то пховцы отвели душу!

Слепой снова ударил по струнам. И Лаша услышал хорошо знакомые слова:

Как быстротечен этот мир И как обманчив солнца свет! Он меркнет, меркнет с каждым днем Весь мир туманами одет. И много ль стоит эта жизнь? Она, что птица — есть и нет! Умрем — обрушится наш дом, Травою зарастет наш след!

Это была любимая песня царя, и написал ее придворный поэт Турман Торели. Не раз, чтобы разогнать тоску, Лаша упрашивал своего неразлучного друга спеть именно эту песню.

Царь взглянул на Торели. Тот опустил глаза и покраснел, в радостном смущении от того, что стихи его известны в народе.

— Все эти песни ты сам сочинил? — спросил царь, когда слепец кончил петь.

— Моя только первая, — отвечал хевсур, ладонью накрывая струны.

— А песня о Мхаргрдзели?

— Ее Шота сочинил, Руставели.

— А это, последняя, чья? — допытывался царь, с улыбкой взглядывая на Торели.

— Ее тоже Шота написал, чьей же ей быть еще! — недоуменно вскричал певец, сдвигая густые брови над незрячими глазами.

Только теперь поднял голову Турман Торели и широко улыбнулся царю:

— У царей и поэтов схожая судьба, государь! После царицы Тамар сколько ни возводи крепостей, сколько ни проводи каналов, народ все припишет ей, и сколько ни сочиняй стихов после Руставели, народ все отдаст ему.

Тамада встал, чтобы произнести новый тост, и за столом снова стало тихо.

Пиршество продолжалось.

Вначале царю нравился этот шумный народный праздник. Но когда к его столу отовсюду потянулись изрядно захмелевшие пховцы, хевсуры и тушины, настроение Георгия изменилось. Какой-то горец нагнал на царя тоску длиннющей здравицей, другой хрипло затянул песню, третий, согнувшись в почтительном поклоне, просил о чем-то. А самые хмельные лезли целоваться вымазанными жиром губами.

Запах водки, чеснока и овчины донимал изнеженного, привыкшего к благовониям царя, и он с трудом удерживался, чтобы не уйти.

Вдруг до слуха его донеслись воинственные выкрики и звон мечей.

Неподалеку от царского стола рослый, широкоплечий кахетинец отбивался от трех хевсуров.

Задорные, как петухи, хевсуры, обнажив мечи, окружили юношу.

Но огромный, на первый взгляд неповоротливый, молодец с удивительным проворством отражал удары вражьих франгули, с молниеносной быстротой оборачивался он в ту сторону, откуда грозила опасность, и разил без промаха своим гвелиспирули. Искусно прикрываясь щитом, он удачным ударом обкорнал у одного противника ухо и выбил меч у другого.

Оступившись, он едва не упал. Хевсуры оправились, воспрянули духом и снова стали наседать на богатыря. Они все больше теснили смельчака, который медленно отступал, прикрываясь щитом и не переставая размахивать мечом.

Вокруг сражавшихся сгрудились любопытные.

Царь восхищенным взором следил за богатырем, с таким мужеством и ловкостью отражавшим атаку трех горцев.

— В присутствии царя драться не след. Вели, государь, прекратить… шепнул царю Ахалцихели, но Георгий только отмахнулся от него.

Сам же боец ничего не видел вокруг себя, кроме противников своих, только раз, повинуясь какому-то странному чувству, он глянул в сторону. И взгляд его встретился с глазами молодой девушки в голубом платье, напряженно следившей за поединком. Она нервно теребила концы платка, накинутого на плечи, словно повторяя движения юноши, то нападавшего, то отступавшего.

Мать девушки, стоявшая рядом с ней, только изредка взглядывала на сражавшихся, глаза ее были устремлены на царя.

Как ни был увлечен сечей юный витязь, он узнал обеих женщин, и память подсказала ему, что утром они пробирались сквозь толпу, чтобы увидеть царя.

Почувствовав необыкновенный прилив отваги под пристальным взглядом восторженно горящих глаз девушки, кахетинец с силой замахнулся мечом на отступавшего хевсура, у которого из уха сочилась кровь, но тот ловко отразил удар своим франгули, и все услышали, как задребезжал сломанный клинок. В руках у богатыря осталась одна лишь рукоять меча.

Он еще не успел осознать происшедшего, как вдруг с плеч девушки сорвался платок и, затрепетав птицей в воздухе, опустился между сражавшимися.

Руки с занесенными мечами медленно опустились — по обычаю горцев, женский платок, брошенный между противниками, прекращает поединок.

Толпа заволновалась. К бойцам подходил царь, на ходу отстегивая меч, сверкающий драгоценными камнями. Он обнял богатыря, похвалил его за храбрость и протянул ему свой меч.

— Ты заслужил его. Защищай этим мечом царя и отечество! — проговорил Лаша, похлопывая юношу по плечу.

Тот стоял, застыв от радости и неожиданности, держа в руках драгоценный дар. На рукояти царского меча было вытиснено изображение святого Георгия. Покровитель земли грузинской был облачен в белые одежды и сидел на белом коне. В самое сердце дракона, распростертого под копытами коня, вонзал свое копье Победоносец.

Наконец награжденный пришел в себя и поднес меч к губам, опустившись на колени перед царем. Царь ласково велел ему подняться и спросил:

— Как тебя зовут, храбрец?

— Я из рода Мигриаули, зовусь Лухуми, — ответил богатырь.

— Из-за чего вы повздорили? — Царь перевел взгляд на стоявших в стороне хевсуров.

Они все еще держали в руках обнаженные мечи, и, в бессильном гневе воткнув клинки в землю, глазами пожирали счастливца.

— Они хотели отомстить мне за кровь, пролитую моим отцом. Мы отсюда родом. Их отец не поладил с моим отцом и пал от его руки. Чтобы спастись от кровной мести, отец переселился в Кахети. Его давно нет в живых, а я первый раз пришел из Велисцихе поклониться нашей Лашарской святыне. Кровники узнали мою мать и напали на меня…

— Хочешь стать моим телохранителем? — спросил Георгий.

— Если сочтешь меня достойным, государь… — Лухуми, не в силах продолжать от радости, бросился в ноги царю.

Царь поднял своего нового слугу, позвал его противников и пригласил всех четверых к столу. Им поднесли турьи роги, наполненные вином:

— Пусть не будет отныне меж вами крови и вражды, — сказал Георгий, обнимитесь и поцелуйтесь!

Когда стемнело, пир стал совсем уж шумным и беспорядочным.

К царю подошел пховский хевисбери Чалхия и тихонько спросил, не желает ли он отойти ко сну.

Георгий встал, дал знак Ахалцихели, Маргвели и Торели следовать за ним и незаметно удалился. Только Лухуми видел, как они скрылись меж крытых коврами арб.

Образ девушки в голубом, которая спасла его от верной гибели, неотступно стоял перед глазами Лухуми. После ухода царя он решил, что теперь и ему позволительно уйти, и неприметно спустился вниз, туда, где пировал простой люд.

Еще издали он заметил велисцихцев, освещенных факелами. Там, наверное, была и его мать, но сердце тянуло его в другую сторону, и он направился к шатру тушинов.

У шатра, перед скатертью, разостланной прямо на траве, сидели незнакомые Лухуми тушины. Захмелевшим гулякам не по душе пришлось появление незваного гостя. Они поглядели на него косо, но обычая гостеприимства не нарушили — протянули пришельцу полный турий рог.

Лухуми принял рог, все еще беспокойно оглядываясь по сторонам.

— Кого ты там ищешь, пей! — сверкнул на него глазами тушин, стоявший на коленях у скатерти.

Лухуми поднял рог и только приник к нему, как услышал голос матери:

— Это мой Лухуми, ищет меня, верно!

Мигриаули осушил рог и, удивленный, оглянулся на шатер: у входа стояла девушка в голубом. А ее мать рука об руку с его матерью приближались к нему. Мать девушки на этот раз не закрывалась платком, приветливая улыбка озаряла ее все еще красивое лицо.

— Пожалуй к нам, Лухуми! Кетеван — наша гостья, и ты заходи! — ласково проговорила она.

Лухуми с изумлением глядел на женщин, не в силах двинуться с места.

— Хорошо, что ты нашел меня, сынок. Я просила наших передать тебе, что буду у Цицино. — Кетеван с любовью улыбнулась сыну.

Она взяла его за руку и повела за собой в шатер.

Лухуми жизни бы не пожалел, лишь бы очутиться в этом шатре, но ноги не повиновались ему, он едва ковылял, спотыкался на каждом шагу, и обе женщины чуть ли не силой тянули его.

— Лилэ, дочка, поди сюда — принимай гостя! — окликнула Цицино дочь.

Смущенная девушка стояла, низко опустив голову.

Лухуми тоже понурился и стоял, огромный, плечистый, неловкий, даже не догадываясь поздороваться с девушкой. Не вымолвив ни слова, опустился он на скамью.

Женщины завели беседу, но им не удалось вовлечь в нее Лухуми, он словно онемел от смущения.

— Твоему сыну скучно с нами, Кетеван! Ему, конечно, будет веселее с мужчинами, — обратилась наконец Цицино к матери Лухуми.

Она встала, выглянула из шатра и окликнула одного из тушинов:

— Утурга! К нам в гости пожаловал Лухуми Мигриаули — телохранитель царя. Примите его и попотчуйте по достоинству!

От группы пирующих отделился тот самый молодец, что давеча так грозно глядел на Лухуми, вразвалку подошел к шатру, взял гостя за руку и повел его к своим сотрапезникам.

Только глубокой ночью затихла Лашарская гора. Богомольцы спустились в лесок и расположились там на ночлег.

Было далеко за полночь, когда Ахалцихели, Маргвели и Чалхия Пховец поднялись на плоскую крышу пховского дома, отведенного под ночлег царю, разделись и легли, но ни один из них не мог уснуть. Они глядели в звездное небо и молчали, каждый уйдя в свои мысли.

Лашарский хевисбери Чалхия при жизни царицы Тамар был одним из самых близких к царю людей.

Безусым отроком покинул он родные места и обошел чуть ли не весь свет. Получив образование у философов Антиохии и Константинополя, Пховец долго проповедовал потом в грузинском монастыре на горе Синай. Его свободомыслие и смелые речи привлекали множество слушателей из разных стран, во всей Передней Азии появились у него ученики и последователи.

Для строгих ревнителей православия деятельность пховского мудреца не осталась незамеченной. Они запретили ему проповедовать, отлучили от церкви и, предав анафеме, изгнали из лавры.

С тех пор Чалхия не задерживался долго на одном месте. Он странствовал по большим городам Магриба и Машрика, сходясь с близкими ему по воззрениям людьми, преследуемый отцами церкви. Но шло время, и тоска по далекой родине поселилась в сердце Чалхии, — утомленный странствиями, он вернулся в Грузию.

Царица Тамар, чьей поддержкой и покровительством пользовались многие образованные и просвещенные люди страны, с радостью приняла уже забытого церковниками мудреца, пожаловала ему звание придворного врача и допустила его к воспитанию наследника престола.

Новый наставник покорил сердце царевича своим рыцарским благородством и обширными знаниями. Он увлекательно рассказывал о дальних странах и их истории, о самоотверженных героях, сложивших головы во имя счастья отчизны, о принявших мученичество за веру, о великих ученых и философах древности, о безграничности вселенной. С одинаковым вдохновением рассказывал он тянувшемуся к знаниям наследнику о сущности буддизма и христианства, о мудрости Платона и Аристотеля, о полной опасности жизни Юлия Цезаря и Александра Македонского, об их великой славе и победоносных походах.

Он внушал будущему царю Грузии веротерпимость и критическое отношение к догмам и канонам. Он же раскрыл ему красоту мифов и легенд, поэзию языческих верований, еще бытовавших в народе.

Тайком водил он переодетого в простое платье Лашу на языческие праздники — лампроба и лазареоба, на престольные праздники Илорского и Алавердского храмов, на торжества Гуданской и Лашарской святынь. Он объяснял царевичу, что христианство заимствовало у язычества много обрядов и традиций, без которых оно не могло бы укрепиться.

Себя Чалхия называл слугой и данником Гуданской и Лашарской святынь, и, невзирая на то что в горах у него не было ни дома, ни родни, пховцев он считал своими родичами, тайно и явно пекся о них.

Пховцы же слагали сотни сказаний о придворном лекаре царицы Тамар.

— Чалхия, — говорили горцы о своем соотечественнике, — был еще младенцем, когда его похитили злые духи — каджи. Жизнь в плену так опостылела ему, что он решил умереть. Увидел он раз, как каджи варят себе на обед змей. Дай, думает, съем змеиное мясо и умру. Но мало того что жив остался, — отведав змеиного мяса, научился понимать язык птиц и трав, великим мудрецом стал Чалхия…

Пховцы прозвали Чалхию змееедом и искренне верили в то, что он научился от каджей всяческим премудростям и искусству врачевания.

При дворе на Чалхию поглядывали косо. Вельможам не нравилось, что он подолгу просиживает один в башне звездочетов, редко ходит в церковь, водится с бродячими дервишами и принимает у себя пховских хевисбери. Он прослыл колдуном и чревовещателем, его тайно обвиняли в отречении от бога и в поклонении дьяволу.

Пастыри церкви и князья завидовали влиянию Чалхии при дворе. Не имея явных улик, они не осмеливались открыто выступать против любимого воспитателя царевича и искусного лекаря, но усиленно интриговали против него, внушали царице недоверие к нему.

А дело шло к тому, что после воцарения Георгия Лаши Чалхия Пховец несомненно занял бы место первого советника, если бы не важные события, происшедшие как в государстве, так и в личной жизни Пховца.

В последние годы царствования Тамар восстали горные области — Пхови, Мтиулети и Дидоэти.

До поры до времени жадные руки феодалов не дотягивались до отдаленных горных уголков, где ютилось бедное население. Занимаясь охотой и скотоводством, горцы кормились кое-как, потуже затягивая пояса и исправно платили подати. На них-то и позарился кахетинский эристави. Лелея мечту превратить свободолюбивых горцев в своих крепостных, он сначала пытался привлечь их уговорами и лживыми посулами. Когда эти попытки не увенчались успехом, эристави прибег к насилию. Начались набеги на селения горцев.

Пховцы, мтиульцы и дидойцы поднялись на борьбу, устраивали засады в ущельях и теснинах и, не ограничиваясь обороной, сами стали нападать на кахетинские села. В дело вмешалась царица Тамар: обуздав зарвавшегося эристави, она принудила его отказаться от мысли распространить свое господство на жителей гор. Но ущемила она и горцев: увеличила подати, стала преследовать пережитки древней языческой религии и силою насаждать христианство.

Царские зодчие начали строить церкви там, где раньше были языческие капища и молельни. Доставлять камень и возводить храмы обязаны были сами горцы.

Строительство каменных церквей в недоступных горах и ущельях, требовавшее огромных средств и множества рабочих рук, тяжелым бременем легло на плечи и без того бедствовавшего населения. Все это было не под силу истощенным, обнищавшим горцам. Насильственное обращение в христианство переполнило чашу терпения.

В горах вспыхнуло восстание.

Чалхия, находясь в столице, употребил все свое влияние, чтобы защитить горцев от притеснений кахетинского эристави. И в этом он преуспел. Но когда было решено обложить племена дополнительной данью и обратить их в христианство, Чалхия оказался бессилен. Визири даже не допускали его к царице. Убедившись, что он ничем не может помочь восставшим, находясь при дворе, Чалхия ушел в горы и стал во главе непокорных, обнажив меч за свободу и исконную веру горцев.

В открытую и тайком, днем и ночью повстанцы преследовали, уничтожали и захватывали в плен проповедников христианства, сборщиков податей и других царских посланцев.

Восстание разрасталось, охватывая все новые и новые области и принимая опасный характер.

Царица Тамар обратилась за помощью к оставшимся верными трону горским племенам, вместе с тем она бросила против ослушников крупные отряды, командование которыми было поручено Иванэ Мхаргрдзели.

Мхаргрдзели поступил хитро: он не пошел прямо на повстанцев, засевших в неприступных теснинах, а обошел их с тыла, поднявшись на вершину Хади, возвышавшуюся над пховскими и дидойскими горами.

Все лето царские войска совершали набеги на горские селения: сжигали и опустошали дома, безжалостно истребляли жителей. Силы были неравны, и наконец упорство повстанцев было сломлено. Горцы, зажатые со всех сторон, выдали атабеку заложников, обещали повиноваться, хранить верность престолу, платить подати и исполнять все повинности.

Самым важным заложником был Чалхия.

Атабек готовил суровую кару вдохновителю и вождю повстанцев. Однако снисходительность Тамар и заступничество царевича спасли его от казни. Тем более что, находясь в темнице, Чалхия выразил желание постричься в монахи. Пострижение состоялось в монастыре Джручи.

Но не долго удержался Чалхия в слугах Христовых. Не по вкусу пришлась ему монастырская жизнь. Он бежал в горы. Пховцы с радостью и великими почестями приняли «змеееда», не покидавшего их ни в горе, ни в радости, и возвели его в хевисбери Лашарской святыни. Теперь, когда горцы верно служили трону и держались в повиновении, судьба постриженного в монахи и, как все думали, окончательно сокрушенного Чалхии никого не трогала.

Никто не вспоминал о нем до тех пор, пока Тамар была здорова и благополучно управляла царством. Но шло время, и неведомый недуг поразил царицу. Знаменитые лекари Востока и Запада были приглашены в столицу для излечения Тамар. Из разных стран доставлялись всевозможные снадобья и лекарства. Но все было тщетно. Государыня угасала.

Тогда ее приближенные и члены царской семьи, а в первую очередь царевич Лаша, вспомнили о Чалхии Пховце, придворном лекаре, постриженном в монахи.

Мхаргрдзели не желал допускать во дворец «колдуна» и бывшего главаря бунтовщиков, но, когда последняя надежда на спасение царицы была потеряна и оставалось только служить молебны, атабек не мог более препятствовать воле царевича.

Сам Георгий Лаша в сопровождении Шалвы Ахалцихели и Турмана Торели поехал в горы за Лашарским хевисбери.

Нелегко было Чалхии идти во дворец, но, видя горе воспитанника, он без колебаний последовал за ним.

Едва вступив в опочивальню царицы, Чалхия понял, что его искусство бессильно. Он опоздал, Тамар находилась уже во власти смерти. Бывший главарь повстанцев пал на колени перед ее ложем и попросил прощения.

— Да простит тебя бог! — прошептала Тамар. Она хотела перекрестить повергнутого ниц Пховца, но рука ее, бледная, словно воск, безжизненно упала на постель.

Тамар дала знак приблизиться детям — Лаше, с трудом удерживавшему слезы, и заплаканной Русудан.

Ошеломленный Чалхия, едва держась на ногах, вышел из покоев царицы.

Тамар окружили вельможи. Слабеющим голосом продиктовала она завещание, причастилась и опочила вечным сном.

Как только жизнь царицы оборвалась, Чалхия покинул дворец, не дожидаясь погребения.

— Спишь, Чалхия? — нарушил молчание Ахалцихели.

— Не до сна мне. Думы одолели.

— О чем же твои думы, Пховец?

— Я сегодня гадал на песке и по звездам: тревожные времена ждут страну нашу.

— Что ж, царь наш любит беспокойную жизнь.

— Тогда отчего же не стремится он к бранной славе и войнам?

— Он-то стремится, да власти у него маловато.

— Это как же?

— А так. Ты, брат, давно в Тбилиси не был, не знаешь, что происходит. Иванэ Мхаргрдзели еще при жизни Тамар достались и должность амирспасалара, и звание атабека. У наследника не осталось почти никакой власти. Он и хотел бы действовать, но не может самолично объявить войну и управлять государством. Иванэ же будет воевать только тогда, когда это прославит его имя. При деятельном царе он будет бездеятелен, ибо успех царя ничего ему не принесет. Вот когда все будут знать, что это он, атабек, добился новых успехов, он пойдет на войну.

— Какие же доводы он выдвигает, чтобы оправдать свое бездействие?

— Атабек так заявил царю и дарбази: нельзя непрестанно гнуть лук и натягивать тетиву — в нужную минуту они могут отказать.

— Да разве не знает атабек, какими соседями окружена Грузия? Они только того и ждут, чтобы мечи наши заржавели в ножнах. Пусть ты храбрец и богатырь, но, когда ты спишь, тебя одолевает и бессильный трус. Не дело отвыкать нам от бранной доблести, не время забывать меч и копье.

По лестнице неслышно поднялся Георгий Лаша. Он был утомлен долгим и шумным днем. Услышав голоса, он насторожился и тихо опустился на ступеньку.

— Атабек считает, что Грузии сейчас никто не грозит, ни с запада, ни с востока, — отвечал Ахалцихели. — Почему бы нам не отдохнуть, говорит он, не насладиться плодами наших побед.

— Да, хорошо, если соседи наши рассуждают так же. Но дадут ли они нам спокойно пожинать плоды победоносных войн? Будут ли данники платить нам дань, когда увидят, что богатырь погрузился в глубокий сон?

— Атабек говорит, что у нас достаточно неприступных крепостей и дозорных башен на границах — враг не застанет нас врасплох.

— Много стран видел я на своем веку, любезный Шалва, бывал на Востоке и на Западе, и знаю, что не крепостями и башнями сильны царства. В странах слабых в самом деле всегда много крепостей и замков. Но они не спасают от вторжения сильного неприятеля, не уберегают народ от разорения. Если я не прав, пусть меня поправит Маргвели. Много стран объездил он, будучи послом грузинского царя, лучше нас знает, на чем мир держится.

— Правда твоя, Чалхия, — подтвердил молчавший до сих пор Гварам Маргвели. — Больше двадцати лет езжу я по белу свету. И не видел я крепостей в расцветающих государствах, ибо, могучие и грозные, они сами наводят страх на соседей. А вот в слабых странах — крепости на каждом шагу, да что в них толку! От вторжения мощного войска не уберегут ни крепости, ни стены неприступные!

— Вот еще о чем говорил Мхаргрдзели, — продолжал Шалва, — нас, грузин, мало, а вокруг великое множество иноверных, и нам со всеми не справиться. Если, мол, мы хотим одолеть их, вам нужна мирная жизнь, дабы население увеличилось, и тогда мы сможем закрепить за собой покоренные страны, распространяя веру Христову, превращая инородцев в подданных Грузинского царства.

— Не так уж нас мало, — возразил Чалхия. — С тех пор, как большая часть армян с нами, подчинены горские племена, Трапезундская империя зависит от нас, Ширван — наш данник, Адарбадаган, Хлат и Арзрум исправно платят нам дань, — не назовешь Грузию маленьким государством! А мир, о котором говорит атабек, очень скоро придется защищать с мечом в руке. Наш царь станет непобедимым, и дела его пребудут в веках, если он сумеет поставить перед всей страной, ее союзниками и данниками великую цель, если он вселит во всех единую волю, единую мысль, единое стремление.

— Как же может свершить все это наш царь! — вскричал Ахалцихели. — Он ведь не властью владеет, а лишь троном да венцом. Вельможи, а особенно атабек, чрезмерно возгордились. Я бы сказал, что они стали выше самого царя и не подчиняются царскому слову и царской воле.

— И самые непокорные покоряются сильному, могучая десница повергает всякого врага. Мне думается, что у моего воспитанника хватит сил, чтобы взять в свои руки управление страной. Помни, Шалва, всего важнее для царя — ясный разум и живая мысль.

Чалхия и Ахалцихели умолкли, погрузившись в раздумья.

Георгий жадно ловил каждое слово. Его тронули рассуждения о высоком призвании и долге государя.

— С той поры, как Иванэ Мхаргрдзели стал амирспасаларом и получил звание атабека, — снова заговорил Ахалцихели, — он роздал все важные должности своим родственникам и приближенным. Он отобрал верховную власть у мцигнобартухуцеси, лишил его сана первого визиря страны и отстранил от дел.

— Величайшее бедствие для государства, когда один властолюбец распоряжается десятью делами, а десяток честных людей стоит в стороне от управления. За время болезни Тамар Мхаргрдзели удалось забрать большую власть в свои руки, теперь будет нелегко его обуздать.

— Твои мудрые советы и твоя поддержка, Чалхия, были бы очень полезны юному царю. Думаю, ты не захочешь остаться в стороне от той борьбы, которая разгорается между Георгием и вельможами. Если бы ты стал мцигнобартухуцеси, ты бы возвысил и укрепил власть первого визиря страны, как это было в царствование нашего великого Давида Строителя или при Георгии Третьем.

— Меня не привлекает жизнь при дворе, да и силы у меня уж не те, чтобы бороться с сильными мира сего. На своем долгом веку я изведал и славу и унижение. Теперь мне вконец опостылел двор с его церемониями, все эти козни и интриги, чуткий, тревожный сон… Я вернулся к своему народу, полюбил первозданную чистоту, трудолюбие и простодушие. Я не променяю пховскую одежду не то что на наряд визиря, но и на царскую порфиру. Что принесла мне близость к трону? Только лишь горечь. Я понял теперь одно: хотя разумный царь и должен собирать вокруг себя мудрецов, мудрецу должно избегать царей. Лучший из царей тот, кто ищет общества мудрецов, но худший из мудрецов тот, кто стремится все время быть на виду у царя. Я уже немолод, в таком возрасте трудно прельститься роскошью и богатством, они только умножают заботы и связывают крылья. Пусть я нынче беден, но я ближе к родной земле, а от нее и до неба недалеко. Хоть и летаю невысоко, да вижу далеко. Заботы мои невелики, да крылья широки и крепки.

— Счастливец ты, Чалхия! — вздохнул Ахалцихели и, отвернувшись к стене, сомкнул отяжелевшие веки.

«И ты счастливец», — мысленно произнес Лаша. Он осторожно поднялся по лестнице, подошел к приготовленному для него ложу, разделся и лег. Утомленный впечатлениями дня, Георгий тотчас уснул.

Утром, когда солнце стояло уже высоко, царь со свитой тронулись в путь.

Кетеван прижала к груди своего сына Лухуми, свою единственную отраду. Со слезами радости и сожаления провожала она его. Впервые покидал он родительский очаг и ступал на путь славы и величия или, кто знает, быть может, на путь опасностей и испытаний.

Лилэ с Лашарской горы смотрела на едущего впереди свиты царя. Не только взгляд, но и сердце ее устремлялось вслед за всадником, чье величие и блеск околдовали ее. О нем промечтала она ночь напролет, первую в жизни ночь, когда девушка почувствовала себя взрослой.

Толпа людей — конных и пеших — провожала царскую свиту. Песня в честь Лашарской святыни гремела в ущелье и гулким эхом отдавалась в горах.

Помчался Лашарелы конь, Тряхнув своею черной гривой. И облака над головой Сопровождают бег ретивый. Пусть сердце верных день и ночь Надеждой полнится счастливой.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Визири и царедворцы встретили царя у северных ворот столицы. Толпы горожан, вышедших встречать царя, стояли по обеим сторонам дороги. Ветви деревьев были унизаны детворой, глазевшей на пышную свиту. Матери высоко поднимали младенцев и с волнением ожидали появления царя.

Заиграли трубы, и в ворота въехал царь на сером жеребце. В солнечных лучах ослепительно сверкали доспехи Георгия. Жеребец шел рысью, грива его развевалась, и ветер срывал пену с закушенных удил.

Поравнявшись с придворными, царь придержал коня.

Лухуми, ехавший за Лашой, окинул взглядом встречающих и вдруг почувствовал, что кто-то пристально на него глядит. Царский телохранитель обернулся и встретил взор двух горящих глаз. Эти глаза так глядели из-под черных ресниц, словно собирались поглотить юношу. На левой щеке красавицы темнела родинка.

Не выдержав вызывающего взгляда, Лухуми опустил голову и, чтобы не свалиться с коня, схватился за луку седла.

Серый жеребец царя шел медленно. Понурившись, ехал за царем Мигриаули. Когда он наконец поднял голову, то увидел группу знатных горожан, направляющихся с подношениями к царю.

Лухуми поглядел на Шалву Ахалцихели. Тот понял немой вопрос телохранителя, кивком головы позволил допустить горожан и шепотом пояснил:

— Царю подносят дары богатейшие купцы города. Тот, что впереди, купеческий старейшина Шио Кацитаисдзе.

Купцы опустились на колени перед царем. Кацитаисдзе поднес ему драгоценный подарок, поздравил с благополучным возвращением и склонился, чтобы приложиться к полам царской одежды. Георгий подобрал поводья, собираясь спешиться. Лухуми молнией слетел с коня, чтобы поддержать стремя. Но, опустившись на землю, он почувствовал, что наступил кому-то на ноги и испуганно отскочил в сторону.

За его спиной кто-то охнул. Лухуми обернулся и увидел ту самую женщину, которая давеча привлекла его внимание. Вымученная улыбка блеснула на ее побледневшем от боли лице.

— Чуть не раздавил меня, медведь! — прошептала она едва слышно.

В этих словах Лухуми почувствовал больше ласки, чем упрека. Растерявшись, он не сумел даже извиниться — ринулся к царскому коню и схватился за стремя.

Георгий неторопливо спешился, с улыбкой приветствовал вельмож и горожан, приветил каждого, как то подобало его сану, обласкал детей. Затем вновь сел на коня и, миновав городские ворота, направился ко дворцу.

Проехав немного, Лухуми оглянулся. За царской свитой следовали купцы. Взгляд Мигрпаули снова встретился с горящим взглядом черных глаз. Красавица, сидевшая в седле боком, по-женски, ехала рядом с купеческим старейшиной и все так же вызывающе улыбалась Лухуми.

Торели, заметив смущение новичка, чуть отстал от Георгия и, поравнявшись с Мигриаули, прошептал ему на ухо:

— Эта женщина, которую ты едва не раздавил, жена Шио Кацитаисдзе, дочь персидского купца. Она известна не только своей красотой. От отца ей досталось большое наследство, и муженек обязан ей своим богатством.

Католикос в неистовстве терзал свою бороду, меряя быстрыми шагами большую приемную палату Мхаргрдзели.

Еще вчера он получил подробные сведения о том, что происходило на Лашарской горе. Католикос пребывал в ярости. По его мнению, юный царь своим поведением оскорблял христианскую церковь. Поездка на праздник Лашарской святыни, да еще свершение обряда жертвоприношения — это ли не поощрение язычества!

Еще больше возмущало католикоса пожалование Лашарской святыне новых угодий. И это в то время, когда царь не только не жаловал земель церкви, но сильно урезывал ее владения! Пример царя мог отвратить от церкви и народ, влияние христианства могло уменьшиться, а язычество, еще жившее в народе, могло усилиться и начать новую борьбу против истинной веры. Раскол грозил упадком могущества церкви, ослаблением государства.

Католикос, убежденный ревнитель христианства, не страшился схватки за веру даже с самим царем. Осторожный и предусмотрительный, кормчий церкви хорошо понимал, какого сильного союзника приобретало в лице Георгия язычество.

Тревога охватила и Иванэ Мхаргрдзели.

Молодой государь отошел от атабека, окружил себя его недругами, действовал вопреки советам и намерениям многоопытного визиря.

Поездку царя на лашарское торжество Иванэ расценивал как открытое выступление против него самого. Еще бы! Ведь совсем недавно атабек лично расправился с восставшими, примерно наказал мятежников и полностью подчинил их трону.

Великая Тамар по достоинству оценила преданность Мхаргрдзели, осыпала его милостями и благодеяниями. Вся страна, казалось, восхваляла амирспасалара за его искусные действия и военные успехи.

Но нет конца злобе и зависти в этом мире! До слуха атабека уже доходили язвительные насмешки: что-де, вместо того чтобы миром привлечь горцев на сторону царской власти, объединить все грузинские земли и совместно противостоять внешнему врагу, он, Мхаргрдзели, проявил доблесть в избиении своих соотечественников.

На злые наветы атабек не обращал внимания до тех пор, пока его враги — Шалва Ахалцихели и Цотнэ Дадиани, Торгва Панкели и Кваркварэ Цихисджварели — не осмеливались высказывать свои мысли вслух.

Теперь же, когда на грузинский престол вступил Георгий Лаша, все изменилось. Царь приблизил явных противников своего бывшего воспитателя и сделал их своими советниками. Правда, он не мог отнять у атабека его громадную власть — царь для этого был слишком слаб, — но кто мог поручиться за то, что произойдет впоследствии, когда Георгий укрепится?

Лаша с детства отличался упрямством и своенравием. Избалованный родителями, он привык своевольничать и не считаться ни с чьим мнением. Невзлюбив кого-нибудь, он упорствовал в своей неприязни. Но, доверившись кому-нибудь однажды, он полагался на него во всем.

Царевичу шел пятый год, когда Иванэ Мхаргрдзели прибыл к царице в Гегути, где она проводила зиму.

Иванэ пользовался правом входить к царице без доклада. Как раз в момент его прихода Давид Сослан, супруг Тамар, играл с сыном. Став на четвереньки, он изображал коня, а Лаша, усевшись ему на спину, погонял его длинной плетью.

Царь смутился, что Мхаргрдзели застал его за таким занятием. Быстро поднявшись, он взял сына на руки и шагнул навстречу гостю.

Мальчик, разозлившись на пришельца, помешавшего забаве, вцепился ему в бороду.

Несмышленое дитя нанесло жестокое оскорбление герою Басиани, Ниали, Шамхора. Иванэ страшно обиделся, но сдержался и только улыбнулся, беспомощно разведя руками.

Давид с трудом оторвал от него царевича. Избалованный мальчик ревел и снова тянулся к длинной бороде царедворца.

На плач наследника сбежались няньки и мамки; они выхватили Лашу из рук отца и унесли прочь.

Мхаргрдзели, оглаживая растрепанную бороду, успокаивал смущенного Сослана: ребенку-де все простительно.

Тем временем вошла Тамар. Обеспокоенная происшедшим, она усадила визиря рядом с собой и стала извиняться перед ним за сына, чрезмерно избалованного Давидом. Под ласковым взглядом царицы растаяла обида Мхаргрдзели, растворилась боль. Он весь так и просиял.

Какими чарами владела царица Тамар? Один ее взгляд, ласковое слово проливали бальзам на душу этого сурового воина и безжалостного правителя. Иванэ и сам не понимал, в чем причина его безграничной преданности государыне. Может быть, в любви? Но Мхаргрдзели не признавался в этом даже самому себе.

…Тамар вовлекла атабека в любезную беседу, и он перестал чувствовать под ногами землю, витал где-то в облаках. Односложно отвечал царице, не в силах поднять на нее глаза.

Вдруг из соседней комнаты донесся детский плач. Сердце Давида Сослана не выдержало. Даже не извинившись перед посетителем, он сорвался с места и вышел.

Иванэ про себя осудил такую несдержанность, но ничем не выдал своего раздражения. Только пальцы нервно застучали по спинке стула.

Тамар с улыбкой поглядела вслед супругу, который не мог скрыть безграничной привязанности к своему наследнику, и проговорила негромким мелодичным голосом:

— Царь теряет рассудок от любви к сыну… Плач Георгия лишает его покоя, заставляет обо всем забыть.

Иванэ хотел было ответить, что это свойственно всем мужчинам, поздно ставшим отцами, но промолчал и только тихонько, незаметно для царицы, вздохнул.

…Много времени прошло со дня неудачной встречи царевича с атабеком. Лаша подрастал на глазах у Иванэ, и наконец царская чета полностью доверила Мхаргрдзели воспитание наследника. Но ни лаской, ни забавами, ни подарками, ни баловством не смог он снискать любви и доверия своего подопечного.

Царевич с годами все более неприязненно относился к своему наставнику. Внешне он держался с ним очень вежливо. Но за показной любезностью проглядывала враждебность.

Иванэ видел всю тщету своих стараний и побаивался, что может утратить свое влияние при дворе и не осуществить далеко идущих планов усиления своего могущества.

Отчаявшись завоевать сердце наследника, Мхаргрдзели перенес свои честолюбивые надежды на дочь — красавицу Тамту.

Чего же недоставало Иванэ Мхаргрдзели — первому вельможе двора, некоронованному правителю страны? Может, он стремился к царскому венцу?

Красота дочери заронила ему в душу надежду, что он может породниться с царской семьей. Тамта была необычайно красивой, и это в сочетании с добрым нравом и поистине царским воспитанием, а также богатством и всесилием отца позволяло мечтать о том, что корона Багратионов увенчает ее прелестную головку.

Тамта и Лаша росли вместе. Они были очень привязаны друг к другу, но отношения их не походили на любовь. Тогда Иванэ обратил свои взоры на сестру Лаши — Русудан. Если дочь Мхаргрдзели не удостоилась чести занять трон грузинской царицы, то, может, царевна из рода Багратидов станет женой его сына? А там будет видно, как повернется дело. Отчего невестке атабека не ступить на престол своей матери — великой Тамар?

Но и этой мечте не суждено было осуществиться.

Аваг, первенец Иванэ, больше всего на свете любил поесть и выпить. Женщины его не интересовали. К трону и власти он не тянулся. Аваг держался в стороне от дворцовых интриг и укрывался в отцовском поместье от суеты придворной жизни. Да и у Русудан не лежало сердце к сыну атабека. Ей казалось, что ленивый увалень Аваг начисто лишен мужества, и она могла представить его кем угодно, только не своим суженым.

В конце концов Иванэ понял, что и Аваг не принесет величия его дому.

Отказавшись от мысли пристроить дочь и сына, он решил сосредоточить свои силы на том, чтобы укрепить свое влияние на Русудан. Она могла помочь ему удержать в руках кормило власти.

Лаша был неоспоримым и законным наследником престола. Тамар сделала его соправителем сразу после смерти Давида Сослана. Наследник был храбр, крепок духом, хорошо образован, искусен в воинском деле. Но ведь ни один смертный, думал Мхаргрдзели, включая царей, не огражден в этом мире от опасностей. Все может быть… Но желанный случай все не представлялся, а атабек старел, враги его множились, объединялись вокруг царя и уже не стеснялись открытых выпадов против Иванэ.

Мхаргрдзели видел, как юный царь изо дня в день старается принизить его, отстранить от власти, но молча, с напускной покорностью переносил обиды, исподволь готовясь к решающей схватке.

Он знал, что в случае открытого разрыва с царем тот не ограничится лишь отстранением его от государственных дел и изгнанием его из дворца. Враги постараются уговорить царя наложить руку на его владения и огромные богатства.

Лаша был упрям, но как у всякого правителя, выросшего в неге и холе, настойчивости его хватало ненадолго. Случалось, что перед грозящей опасностью он внезапно отступал. Поэтому уверенный в конечной победе атабек терпеливо дожидался решающей схватки.

Он был спокоен и, хотя чувствовал себя оскорбленным больше, чем католикос, внешне не проявлял особого волнения.

…Мхаргрдзели поглубже уселся в кресло и, откинувшись на спинку, чуть прищуренными глазами смотрел куда-то вдаль. Едва заметная насмешливая улыбка играла на его губах.

Католикос неистовствовал.

Он несколько раз во всех подробностях, сильно преувеличивая, пересказывал атабеку то, что происходило на лашарском празднике, но ему не удавалось вывести Мхаргрдзели из равновесия. Под конец он решился прибегнуть к последнему средству.

— Не хотелось мне говорить тебе об этом, — обратился он к честолюбивому вельможе, — но, оказывается, они громогласно распевали песню, сложенную о тебе Руставели, и смеялись над тобой, потешая народ.

Иванэ изменился в лице. Как ни старался, он не смог скрыть волнения.

— Какую песню? Какого Руставели?

Атабек знал, о чем идет речь, но не желал подать и виду, будто ему что-нибудь известно.

— Гм! Какого Руставели? — горько улыбнулся католикос. — Того самого, Шота, стихотворца из Месхети, Христом проклятого! — Не спуская с Иванэ глаз, католикос прочитал:

От гнева позабыв себя, К нам в горы ринулся Мхаргрдзели, Детей и женщин убивал Из пховских гор, долин, ущелий. Кахети, Картли в страхе ждут. Имеретины оробели, А если к нам он повернет, Нам не увидеть здесь веселья…

Как волк, ощетинился Иванэ, в глазах его сверкнул гнев. Католикос прикусил язык: он выдал себя, показал, что даже глава грузинской церкви знает эту ужасную песню.

Мхаргрдзели и сам слышал ее не в первый раз, но его возмутило, что сам католикос не погнушался повторить эти богомерзкие слова. Какую же известность приобрела эта гнусная песня, если проникла в высочайшие сферы, в святейший храм, врата которого извечно закрыты для грязной болтовни!

Дрожа от гнева и не зная, на ком его сорвать, атабек схватил подвернувшуюся ему под руку дорогую фаянсовую чашку и с силой швырнул ее об стену.

Вдруг с улицы в окна ворвался веселый гомон толпы и звуки бубнов.

Мхаргрдзели кинулся к окну и отодвинул занавеску. По улице проезжал царь со свитой.

Помчался Лашарелы конь, Тряхнув своею черной гривой. И облака над головой Сопровождают бег ретивый. Пусть сердце верных день и ночь Надеждой полнится счастливой.

Когда царь со свитой поравнялись с дворцом атабека, Ахалцихели подтолкнул локтем Торгву Панкели и проговорил:

— У него хоромы пышнее царских! Только трона и недостает, а властью и силой он и так превосходит царя!

Между тем католикос тоже поспешил к окну и, приподняв другой край занавески, выглянул на улицу.

— Се грядет Юлиан, царь языческий! — проговорил он злобно, провожая взглядом Георгия, едущего впереди блестящей свиты.

Проезжая мимо дворца, царь невольно вскинул глаза на окна, и взгляд его встретился со взглядом атабека. Заметил он и католикоса.

Оба отпрянули от окна.

— Юлиан Отступник! — скрежеща зубами, процедил католикос.

— Гром небесный поразит его! — гневно отчеканил Мхаргрдзели и, смутившись, что невольно выдал свою тайну, пристально взглянул в глаза католикосу.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Придворные и дворцовая прислуга вышли к воротам встречать царя.

Двое молодцов схватили царского коня под уздцы, и Георгий легко соскочил с седла.

Свита спешилась и последовала за ним во дворец.

Двор был вымощен разноцветными мраморными плитами. Отполированные и блестящие, они в первое мгновение ослепили Лухуми. В страхе, как бы не поскользнуться, он осторожно переставлял ноги.

Дворец поразил его своим великолепием. Высокие колонны и порталы, причудливая резьба орнаментов, крытая золочеными дощечками крыша — все приковывало к себе его взгляд, удивляло изысканностью и богатством.

Внутреннее убранство дворца было еще красивее. И Мигриаули словно зачарованный следовал за царской свитой, потрясенный и ослепленный.

В простенке, между колоннами, на позолоченном фоне сверкала мозаика работы искусных мастеров. Мозаика изображала сцены из царствования царицы Тамар, рассказывала о победоносных войнах, о неустанных трудах правительницы. Мраморная мозаика пола показывала богатство и красоту природы Грузии.

Больше всего поразило деревенского парня обилие золота и серебра во дворце. Стены и потолки, пол и колонны во многих палатах казались выкованными из чистого золота и серебра.

Георгий и его приближенные легко и бесшумно ступали по дорогим коврам, устилавшим пол.

У каждой двери, у каждого поворота и прохода стояли тяжело вооруженные исполины.

В приемном зале сопровождавшая царя знать откланялась ему, и все разошлись по разным залам.

Лаша направился к спальным покоям, двери которых тотчас распахнулись перед ним. Лухуми последовал за ним. Царь приказал ему охранять вход в опочивальню и никого не пропускать.

Мигриаули застыл у дверей, окованных золотом, крепко сжимая в руках меч и копье.

Женский смех вывел его из оцепенения. К нему приближались три молодые девушки.

Самая красивая и нарядная из них с громким смехом направилась прямо к царской опочивальне. Подойдя вплотную к дверям, она остановилась, ожидая, что телохранитель распахнет их перед нею. Но могучий страж не шелохнулся. Лицо девушки выразило удивление. Она смерила Лухуми надменным взглядом, и глаза ее на миг задержались на его пестрых ноговицах. На минуту она замерла в недоумении и вдруг звонко расхохоталась.

Богатырь смутился, неуклюже подался вперед и уставился на свои ноги.

Перестав смеяться, девушка потянулась к ручке. Лухуми выпрямился во весь свой гигантский рост и загородил вход.

— Посторонись! — презрительно бросила девушка.

Телохранитель царя даже бровью не повел.

— Говорят тебе, пропусти! — уже сердито проговорила девушка, дернув его за рукав.

Лухуми продолжал стоять, как каменное изваяние.

— Как ты смеешь меня задерживать? Отойди с дороги, не то… вскричала она гневно, топая ногами.

Тут дверь распахнулась, и на пороге появился царь.

Девушка в это время стояла отвернувшись и не заметила появления Георгия.

Царь улыбнулся, незаметно подкрался к ней сзади и прикрыл ей ладонями глаза.

— Это еще что такое! Пустите! Лаша! Лаша, на помощь! — испуганно воскликнула девушка и разрыдалась.

— Да это я и есть!

Лаша опустил руки, повернул ее лицом к себе и заключил в объятия. Мигриаули был ошеломлен неожиданным оборотом дела. Он быстро отошел от двери и опустился на колени, пропуская мимо себя царя.

— Это моя сестра, царевна Русудан. Она может входить ко мне в любое время, — пояснил на ходу Лаша и увлек сестру за собой.

Пристыженный Лухуми с трудом поднялся с колен и, борясь с головокружением, застыл перед дверью.

Смутное томление теснило ему грудь. Перед глазами стоял образ царевны с гордо закинутой головой и прикушенными губами. Как же он так оплошал не узнал сестру царя! Опозорился в первый же день! Что подумает царь?! Что скажут придворные, слуги, стражники!..

Мысли Лухуми унеслись далеко, на Лашарскую гору, и в памяти возникла девушка в голубом… Лилэ… А что сказала бы Лилэ и где она теперь? Как не похожа скромная и застенчивая тушинка на своевольную и решительную Русудан. А кто из них все же красивее: Лилэ или Русудан? Эта мысль невольно запала в голову Лухуми, и он начал сравнивать обеих девушек. Лилэ тоненькая, стройная, а Русудан больше похожа на зрелую женщину. Лилэ смуглая, черноглазая, Русудан белокожая, с голубыми глазами. Лилэ застенчива, Русудан — гордая, смелая…

Дверь вновь отворилась. Прислонившийся к ней Лухуми покачнулся и едва не упал. Он вздрогнул, словно боясь, что в его мысли кто-нибудь проникнет, и, опустив глаза, почтительно склонился перед Лашой и Русудан.

Царевна успела позабыть о своем огорчении и опять была весела. Поравнявшись с Лухуми, она задержалась на миг и проговорила:

— Царю так понравилась твоя родина, пховец! Ты тоже поклоняешься Лашарской святыне?

Лухуми молчал, не зная, что ответить.

— Как могуч твой телохранитель, Лаша! Гляди, какие у него богатырские плечи, я даже с места не смогла его сдвинуть! — снова защебетала Русудан.

— Он просто герой, Русудан. Ты бы видела, как он сражался один против трех хевсуров! — похвалил Георгий юношу, покрасневшего то ли от радости, то ли от смущения.

Лукавая улыбка пробежала по лицу Русудан.

— А ты должен знать, что во дворце не носят мужицкую одежду! Смени это тряпье! — бросила она Лухуми.

Царь кивком головы подтвердил повеление сестры.

Дворцовые слуги накормили Лухуми, потом повели его в баню и сдали с рук на руки терщику. Лухуми опасливо переставлял свои огромные босые ступни по разноцветным плитам пола. Блаженно растянувшись в мраморном бассейне, наполненном теплой водой, он с любопытством принялся разглядывать узорчатые стены бани.

Когда он распарился, снова вошел терщик и, остановившись у порога, кашлянул, давая о себе знать. Хриплый кашель гулко отозвался под сводчатым потолком.

Терщик велел Лухуми лечь на гладко отполированную скамью, а сам бесцеремонно вскочил ему на спину и принялся растирать его разгоряченное тело.

Сначала Мигриаули стало не по себе от такого непочтительного обращения, но позже он почувствовал приятную истому во всем теле.

— Ты грузин? — спросил он, улыбнувшись, терщика, который, словно черт, восседал на его спине.

— Не знай! — коротко отрезал тот.

Странный ответ удивил Мигриаули.

— Почему ты такой худой? — снова задал он вопрос.

— От баня! — так же коротко отозвался терщик. Было очевидно, что он не расположен к беседе с царским телохранителем.

Лухуми замолчал, но одна мысль все же донимала его.

— Уж если слуги моются в таких банях, в каких же должны мыться цари! — обратился он опять к неразговорчивому банщику.

— Не знай! — резко прозвучало в ответ. Шлепнув Мигриаули по спине, терщик велел ему спуститься в бассейн.

— Давно не мылся? — спросил он.

— В реке нашей каждый день купался, — смущенно ответил Лухуми.

— Река — вода холодный, грязь не отмоешь.

Наконец терщик закончил возиться с Лухуми и, буркнув что-то вроде «на здоровье!», покашливая и постукивая деревянными сандалиями, вышел из бани.

Вместо него тотчас же появился какой-то юноша. Брови его были тонко подведены, словно у женщины, и шел он странной кокетливой походкой. В руках он держал какие-то шкатулки и баночки. С предупредительной улыбкой юноша опустился на скамью рядом с Лухуми. Открыв свои коробочки, он растер на ладони благовония и стал умащивать ими нагое тело Мигриаули. Тому не очень понравился одуряющий запах мазей, но, решив, что, вероятно, так принято во дворце, он покорился.

Когда дело дошло до волос, Лухуми запротестовал.

— Такой приказ! — коротко пояснил прислужник, смазывая жесткие, как щетина, волосы Лухуми. Потом накинул на него дорогой восточный халат и потушил свечи.

— Почему тушишь? — удивился Лухуми.

— Следуй за мной, — прошептал незнакомец и взял Лухуми за руку.

Лухуми недоверчиво пошел за ним. Они долго шли в темноте. Вот проводник провел богатыря за занавес и, отпустив его руку, исчез.

— Куда ты, братец? — окликнул его Мигриаули, шаря руками по стене.

— Сюда, Лухуми! — услышал он женский голос.

Лухуми прислушался — голос казался знакомым.

— Не бойся, иди сюда, — вновь услышал он шепот.

— Кто ты? — воскликнул удивленный Лухуми и осторожно двинулся в ту сторону, откуда раздавался призыв.

Сделав несколько шагов, он наткнулся на кого-то. Лица и фигуры в темноте нельзя было разглядеть, и только по прикосновению нежных длинных пальцев, он почувствовал, что это женщина. Лухуми во мраке последовал за незнакомкой. Вот она остановилась и нагнулась, — очевидно, села.

— Присаживайся, — услыхал Лухуми.

Он опустился на тахту и вдруг вспомнил, что он почти не одет, а рядом — незнакомая женщина. Лухуми поежился от смущения.

— Научи меня вашим ласкам — цацлоба, — прошептала женщина и приникла к мочке уха Лухуми страстным поцелуем.

У Лухуми потемнело в глазах, он обнял и притянул к себе женщину.

— Тише… Осторожно… Поломаешь мне ребра, медведь! — шептала она, обвивая руками шею Лухуми.

«Медведь!» Не в первый раз за сегодняшний день слышал он это слово и этот голос. Но где? Впрочем, сейчас было не до воспоминаний.

Лухуми весь дрожал. Незнакомка немного отстранилась от него.

— Не надо… Не надо… Научи меня вашим ласкам… — шептала она.

Он знал, что, по обычаю, ласка — цацлоба не разрешает большего, но, не в силах владеть собой, крепко поцеловал женщину, вскочил, подхватил ее на руки, однако поскользнулся, и оба упали на мраморный пол.

— Ой, рука… — Слабый стон донесся до слуха смущенного Лухуми. — Что ты наделал, медведь… Руку мне вывихнул… Как я теперь людям покажусь!.. — всхлипнула женщина и исчезла в темноте.

Лухуми голос ее опять показался знакомым, особенно когда она вскрикнула от боли. Он нахмурился.

— Неужели?.. Неужели это была она? Не может быть того! — Он потер рукой лоб, чтобы отделаться от навязчивой мысли, и встал.

Вновь послышался шум шагов.

Кто-то взял его за руку, и он опять услышал голос того самого человека, который привел его сюда:

— Ступай за мной!

Они шли во тьме еще дольше, чем в первый раз, и, наконец, очутились перед какой-то дверью.

— Одевайся и иди во дворец! — приказал незнакомец и исчез.

Устав от стольких неожиданностей, Лухуми осторожно приоткрыл дверь. Глаза не сразу привыкли к свету свечей.

Он находился в маленькой комнате. На тахте была расстелена новая одежда, точно такая, какую носила дворцовая стража. Он сел и, ошеломленный приключениями, стал одеваться.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

При жизни царицы Тамар Георгий Лаша, в четырнадцать лет объявленный соправителем матери, не вмешивался в государственные дела. Он увлекался охотой, верховой ездой, путешествовал по Грузии и вассальным странам.

Наследник престола не замечал, как умный царедворец Мхаргрдзели ловко прибирает к рукам власть, заранее лишая будущего царя влияния на дела государства.

Тамар благоволила и к Иванэ, и к его брату Захарии — амирспасалару грузинского войска, осыпала обоих своими милостями.

Бесстрашный и неутомимый рубака, искусный полководец, Захария был прост правом, искренен и бескорыстен.

Зато его младший брат был хитер и дальновиден, скрытен и расчетлив.

Братья Мхаргрдзели бессменно состояли визирями царицы и немало сделали для преуспеяния и возвеличения Грузинского царства.

Все походы и крупные сражения, прославившие грузин как непобедимых воинов на всем Востоке и Западе, совершались под руководством Захарии.

Будучи мсахуртухуцсси — главным управителем двора, Иванэ принимал участие во всех битвах и сражался плечом к плечу с братом. Он прекрасно понимал, что подлинным правителем страны, располагающей многочисленным войском, может быть лишь человек, за которым это войско пойдет. Поэтому Иванэ ничего не жалел, чтобы завоевать любовь воинов. Он щедро награждал мелких и крупных военачальников, содействовал их продвижению по службе, открыто покровительствовал им.

Иванэ Мхаргрдзели надеялся занять место амирспасалара после смерти Захарии. А между тем у войска был свой избранник, более молодой, чем Иванэ, но имевший больше военных заслуг. Героем этим был Шалва Ахалцихели. С юности закалившийся в военных походах, Шалва не имел себе равных во владении мечом, стрельбе из лука и верховой езде.

Захария давно заметил и оценил способность этого прирожденного полководца, в котором осторожность счастливо сочеталась с отвагой. В битвах амирспасалар часто направлял его туда, где дело бывало самым жарким, где решался исход сражения, и успех никогда не изменял юному воину. С поля брани Шалва всегда возвращался победителем.

Впервые Ахалцихели обратил на себя внимание в Шамхорской битве.

Он возглавлял тогда передовой отряд. Основные силы, предводительствуемые самим Давидом Сосланом и братьями Мхаргрдзели, задержались в пути, и натиск вражеских полчищ принял на себя отряд Ахалцихели.

Под Шалвой убили коня, дружина его была изрядно помята, но он не обратился в бегство. Дождавшись прибытия главных сил, он вместе со всеми перешел в наступление и в кровопролитной схватке захватил у персов знамя, которое прислал халиф, чтобы воодушевить мусульманских бойцов.

После сражения все приходили смотреть на это знамя. С ним предстал Ахалцихели и перед самой царицей Тамар. С того дня слава о нем разнеслась по всей стране и имя его произносили с уважением и гордостью.

Ратные подвиги Шалвы Ахалцихели умножались день ото дня. Многие думали, что он будет преемником престарелого Захарии Мхаргрдзели. Однако после смерти Захарии амирспасаларом стал все же Иванэ Мхаргрдзели.

Своей преданностью трону Иванэ полностью завоевал расположение царицы и в последние годы ее царствования пользовался почти неограниченной властью.

Не довольствуясь достигнутым, Иванэ добился от царицы сана атабека.

На Востоке атабеками называли воспитателей наследников престола, величали их отцами царей. Многие из них становились наместниками правителей в завоеванных областях, а иногда и сами садились на престол.

Царица Тамар без колебаний даровала своему верному слуге этот высший после царского титул. Став атабеком, Мхаргрдзели не покинул поста амирспасалара; больше того — он незаметно отстранил от дел мцигнобартухуцеси, захватив власть первого визиря страны, и таким образом сосредоточил в своих руках военную и гражданскую власть.

На пост главного дворецкого он поставил вместо себя своего двоюродного брата, младшего из рода Мхаргрдзели, Варама Гагели.

Затем, чтобы отразить нападки недругов и прекратить толки, возникшие в народе, Иванэ испросил у царицы назначения Шалвы Ахалцихели мечурчлетухуцеси — главным придворным казначеем.

Тамар удивило желание атабека отозвать ко двору Ахалцихели, постоянного участника всех походов, прославленного в сечах героя.

Но, зная, что титул визиря — большая честь и желанная награда, царица решила оказать милость знаменитому воину.

Назначение Ахалцихели визирем было на руку Иванэ: этим он утверждал за собой славу справедливого человека, а из войска удалял опасного соперника.

Мхаргрдзели рассчитывал также, что воин, проведший всю жизнь в походах, не справится с управлением казной. Шалва очень скоро, думалось Иванэ, обнаружит перед всеми свою явную неспособность к делам государственным, и тогда будет легко вовсе устранить его с пути.

Однако надежды Мхаргрдзели не оправдались: Шалва с большим рвением и тщанием взялся за непривычное и как будто чуждое ему дело.

Он собрал вокруг себя преданных и знающих людей и с их помощью стал весьма успешно править государственную казну.

Влияние Ахалцихели при дворе особенно упрочилось после воцарения Георгия Лаши.

Царица перед смертью взяла с вельмож клятву сохранять верность царевичу и единство в управлении царством. Сыну же она говорила: «До тех пор, пока Мхаргрдзели и Ахалцихели, эти два столпа Грузии, будут верны тебе, управлять царством будет не трудно и Грузии не будут страшны никакие угрозы. Поддерживай согласие между ними, ибо распри поколеблют твое могущество и приведут к гибели государство».

Но согласие между двумя великими мужами оказалось невозможным, и с воцарением Лаши это стало очевидно для всех.

Наследовав престол, Георгий, если он хотел обладать действительной, а не призрачной властью, должен был повести за нее борьбу с атабеком, и главной его опорой в этой борьбе стал Шалва Ахалцихели.

У Шалвы были свои счеты с Иванэ Мхаргрдзели. Будучи с юных лет неизменным участником битв и походов, он был глубоко предан братьям Мхаргрдзели. Для него они были олицетворением государственной мудрости и военной доблести. Самая незначительная встреча или беседа с Иванэ вселяла в молодого воина спокойствие и бодрость духа.

Да и атабек любил Шалву. Он ценил в нем отвагу и силу, быстрый ум, достоинство и благородство, с которым всегда держался Ахалцихели.

Но денно и нощно пекущийся о собственном возвеличении царедворец был дальновиден и осторожен. Он старался держать подальше от двора Шалву и его брата Иванэ Ахалцихели, чтобы приостановить рост их влияния на царское окружение. Вот почему Иванэ Ахалцихели в свое время был назначен эмиром только что присоединенной провинции. Занятый непрерывными стычками с турками на границе, он не мог часто бывать при дворе. А Шалва, вечно находясь в походах, подолгу не навещал столицу. Случалось поэтому, что награды за одерживаемые им победы доставались не ему, а тем, кто находился поближе к царю. Но Шалва Ахалцихели не обращал внимания на придворные козни, не жаловался, что владения его не растут, не слушал наговоров завистников и шептунов. Он продолжал любить и почитать Иванэ Мхаргрдзели, как родного отца. Причину такой глубокой преданности он тщательно скрывал и никому не открывал ее. Причиной этой была любовь к Тамте — прекрасной дочери атабека. Эта любовь, давняя и тайная, делала Ахалцихели слепым ко всем проискам управителя дворца. Он не ведал о том, что честолюбивый Иванэ мечтает о царском престоле для своей дочери. Заметив зарождавшееся между молодыми людьми чувство, Мхаргрдзели заспешил с осуществлением своих планов.

Убедившись, что Тамте не суждено стать грузинской царицей, Иванэ обратил взор свой за пределы страны, выбирая достойного зятя среди царей и султанов близлежащих государств.

Молва о несравненной красоте Тамты давно разнеслась по свету и лишила сна многих венценосцев. Иванэ взвешивал силу и богатство каждого, сравнивал одного с другим и для окончательного выбора ждал только подходящего случая.

И случай не заставил себя ждать.

Однажды братья Мхаргрдзели осадили крепость Хлат, где находился и сам хлатский мелик Аухад, сын египетского султана.

Граждане Хлата, в большинстве ремесленники и мастеровые, не хотели сдаваться врагу и самоотверженно переносили все трудности осады.

Мелик же Аухад, малодушный и трусливый, часами просиживал перед портретом Тамты, покуривая кальян. Если бы не страх перед подданными, обезумевший от любви правитель давно бы сдался в плен грузинам, только бы увидеть прелестную дочь Мхаргрдзели.

Но провидению было угодно иначе.

Как-то раз под вечер Иванэ, будучи несколько навеселе, задумал объехать осажденную крепость в сопровождении десятка всадников. Дорога шла через мостик, который осажденные подрубили и замаскировали соломой. Как только лошадь атабека ступила на мост, она провалилась в ров вместе с седоком. Пока сопровождавшие Иванэ воины помогали своему начальнику выбраться, осажденные заметили их со стен крепости. Они выслали за ограду крупный отряд до зубов вооруженных всадников, которые захватили Иванэ в плен.

Потерявший было всякую надежду мелик ликовал. Он не сомневался, что грузины не оставят своего военачальника в беде и ничего не пожалеют, чтобы выкупить его.

У мелика Аухада появилась возможность не только выиграть войну без сражения, но и добиться исполнения своей давнишней мечты — получить в жены красавицу Тамту.

Разъяренный пленением брата, Захария Мхаргрдзели вначале решил сровнять с землей Хлат. Он был в силах привести в исполнение свою угрозу, но боязнь за жизнь Иванэ умерила его пыл. И он вступил в переговоры с меликом. Тот потребовал за своего пленника немало: свободы для находившихся в грузинском плену пяти тысяч своих соотечественников, уплаты десяти тысяч динаров выкупа и руки дочери атабека.

Вчерашние враги породнились.

Аухад был безмерно счастлив неожиданным поворотом дела — заветная мечта его осуществилась. Честолюбец Иванэ в конечном счете тоже остался доволен — он породнился с могущественным султаном Египта, а его дочь сделалась царицей Хлата.

Да и в Грузии все были довольны приобретением нового союзника и счастливой судьбой Тамты.

Одна только Тамта, отныне царица хлатская, не считала себя счастливой. Ее навсегда разлучили с избранником сердца и лишили любимой родины. Ее не привлекало ни высокое родство, ни честь быть женой мелика, ни власть над Хлатом, прославленным своим богатством.

Нескончаемым пирам в пышных садах на берегах Ванского озера предпочла бы она жизнь в маленькой деревушке Тори — на родине Шалвы, не столь роскошную, но исполненную счастья разделенной любви. Там не было бы у нее царского трона, не окружали бы ее дочери знатных вельмож, не услаждали бы ее слух певцы и музыканты, но, преклонив голову на грудь любимого, она бы безмятежно засыпала даже на жестком ложе и была бы счастливее всех венценосных женщин на земле.

Нежной, любящей Тамте, лишенной отцовского тщеславия и честолюбия, не нужно было иного счастья, кроме права назвать себя супругой славного витязя Шалвы Ахалцихели.

Тамта понимала, что отец желал ей добра и брак с хлатским меликом почитал за великое для нее счастье, но знала она и то, что этим браком он купил себе жизнь и свободу. Мысль эта жгла ей грудь, разрывала сердце, сердце любящей дочери.

В то самое время, когда Шалва Ахалцихели проводил бессонные ночи под стенами хлатской крепости, обдумывая, как бы ворваться в цитадель и освободить отца прекрасной Тамты, Иванэ торговался с хлатским меликом, продавая любимую дочь.

Как был рад Ахалцихели, когда атабек вернулся целым и невредимым из вражеской крепости! Он не сожалел об огромном выкупе. Шалва был готов погибнуть под Хлатом, лишь бы освободить Мхаргрдзели.

О главном условии перемирия Шалве не было известно. Он узнал о нем лишь по возвращении в Грузию, слишком поздно для того, чтобы можно было спасти Тамту. Караван с приданым уже потянулся к хлатским степям, а впереди, под роскошным балдахином, сидела, поникнув в безысходной печали, Тамта.

Обезумев от горя, Шалва покинул двор и, как подобало миджнуру, укрылся в диких лесах и жил в пещере до тех пор, пока друзья-побратимы не уговорили его вернуться. Они старались развлечь несчастного влюбленного охотой и пирами, и, казалось, он несколько утешился в своей потере.

После долгих усилий Вараму Гагели удалось примирить его со своим именитым дядюшкой. Но примирение это было чисто внешним, ибо Шалва не мог испытывать приязни к Иванэ Мхаргрдзели, раскусив, насколько тот был тщеславен и корыстолюбив. Будь я побогаче и познатнее, думал Ахалцихели, атабек сам бы сватал за меня Тамту.

Верой и правдой служил Шалва Ахалцихели родине и трону, немало крови пролил в сражениях, а наградами избалован не был. Как говорили при дворе, царской щедрости едва хватало на то, чтоб удовлетворить алчность Мхаргрдзели, и другим перепадало немного.

Раз Шалва не удержался и высказал свои мысли рачинскому эристави и мегрельскому князю Дадиани. А те словно только того и ждали, чтобы раскрыть глаза доверчивому воину, не искушенному в дворцовых интригах.

— Кто они такие, эти Мхаргрдзели! — кричали, перебивая друг друга, эристави и мегрельский правитель. — Никому не известно, откуда они ведут свой род: то ли от курдов, то ли от персов. Сначала они служили армянским Багратидам, крестились там по армянскому обычаю, богатство нажили, а после, когда Грузия усилилась, а династия армянских царей угасла, переметнулись к нам.

Прежде Ахалцихели не задумывался над тем, какого происхождения Мхаргрдзели, но теперь его неприязнь к Иванэ была так велика, что он закрывал глаза на все добрые деяния братьев Мхаргрдзели и видел только корысть и двоедушие в поведении уважаемого им прежде вельможи.

Уверившись в своей правоте, Ахалцихели вступил с атабеком в открытую борьбу. В этой борьбе он мог опереться на юного царя и на мелких князей, ненавидевших хитрого визиря, торговцев, ремесленников и ратников из низшего сословия. Все эти люди отстаивали свои интересы: мелкие князья видели единственную возможность для собственного преуспеяния в ослаблении именитых вельмож, дружинники из простолюдинов непосредственно на себе испытывали гнет правителей, преграждавших им путь к наградам и богатству. Торговцы же и ремесленники питали к атабеку особенную вражду, ибо он, не довольствуясь доходами со своих огромных поместий, стремился прибрать к рукам и торговлю.

При таком разделении сил в стране завещание царицы Тамар крепить согласие между Ахалцихели и Мхаргрдзели становилось невыполнимым.

Грузинское царство находилось на вершине своего величия и славы. Ослабление и разобщенность мусульманских государств, падение Константинополя и расчленение Византии открыли Грузии путь к дальнейшему усилению и возвышению. Грузины предпринимали далекие походы как вдоль берегов Черного моря, так и в глубь Ирана, брали крепости, облагали данью захваченные страны и возвращались с добычей. Не довольствуясь этим, они вмешивались во внутренние дела соседних держав, их междоусобные распри и борьбу за власть использовали для усиления своего влияния.

Восшествие на престол юного наследника, сильного и отважного Георгия Лаши, сулило Грузинскому царству еще больший расцвет и усиление могущества.

Грузины нашли новое объяснение своим походам на страны, расположенные к югу от Грузии. При восшествии на трон Георгий во всеуслышание объявил завещание великой Тамар — перенести ее прах в Иерусалим. И юный царь главной задачей своего царствования объявил выполнение последней воли матери.

После неудачи четвертого крестового похода западные христиане и их духовный пастырь папа римский стали готовиться к новому походу. Не видя свежих надежных сил, они обратили свои взоры на юного царя грузин, «равного по могуществу и силе Александру Македонскому».

Пекущийся о славе и могуществе Грузии Иванэ Мхаргрдзели был приверженцем идеи покорения новых стран и расширения влияния Грузинского царства. Но у него были и свои расчеты. В походах на Багдад и Иерусалим он хотел быть не только военачальником, подчиненным юного государя, выполняющим послушно его волю. Для возгордившегося, не уступающего по могуществу самому царю, влиятельного царедворца такой поход был бы выгодным только в том случае, если бы он был предпринят по его плану и под его началом. Так бывало до воцарения Лаши. Братья Мхаргрдзели именем грузинского царя вели войны в Иране и Византии, полностью отвечая за вооружение и подготовку войска.

А новый государь не особенно считался с заслугами атабека, не признавал его права на управление войском. Вот почему Иванэ Мхаргрдзели не очень-то было по душе начинать большую войну и предпринимать дальний поход. Он всячески тянул и предполагал начать активные действия тогда, когда упрямый и своевольный царь наконец будет сломлен, признает его права и свыкнется с тем, что надо во всем подчиняться своему воспитателю.

Для того чтобы Георгий убедился в собственном бессилии и убоялся непреодолимых преград, нужно было время. А о создании этих препятствий позаботился сам Мхаргрдзели. Неприметно, но неуклонно и последовательно предстояло ему сломить волю упрямца царя.

Разногласия обнаружились на первом же заседании царского совета дарбази.

Георгий Лаша потребовал исполнения воли матери — перенесения ее праха в Иерусалим.

Атабек похвалил царя за его уважение к памяти царицы, по заявил, что сейчас обстоятельства не благоприятствуют столь дальнему походу.

— Что же нам все-таки мешает? — нетерпеливо прервал его царь.

— Войско не готово к такому трудному переходу, государь, — ответил атабек.

— О войске позабочусь я сам! — отрезал Лаша.

— Забота о войске лежит на амирспасаларе. Царица Тамар изволила возвести меня в этот высокий сан при поддержке и согласии дарбази, твердо проговорил Мхаргрдзели.

— Я царь и глава над всеми визирями, мне и ведать делами страны и войска.

— Хоть ты и царь, но не превзошел еще великой Тамар, милостиво снисходившей к намерениям нашим. Ты еще молод, государь, и для блага страны и твоего собственного тебе лучше обратить слух свой к советам тех, кто опытен в управлении государством.

— Не бывать тому, чтобы Багратиды склонялись перед своими слугами и отстранялись от государственных дел. Я сам призван исполнить волю моей матери, государыни всея Грузии и величайшей из царей! — запальчиво выкрикнул Лаша.

Атабек понял, что Георгий не собирается поступаться своими правами и удовлетворяться положением некоторых восточных правителей, которые три дня в неделю занимались раздачей даров и пребывали в блаженстве и отдохновении, другие три дня проводили в пирах и утехах и только по воскресеньям вершили дела государственные.

Георгий, уже с юных лет обнаруживший честолюбие и стремление к власти, не изменился, вступив на престол. Безмерно избалованный родителями, он готов был умереть, но добиться исполнения малейшего желания своего.

Атабеку стало ясно, что царь постарается ограничить его власть и прежде всего, очевидно, захочет взять в свои руки управление войском, а после доберется и до остального.

Могущественный вельможа, Мхаргрдзели обладал достаточными средствами для борьбы с кем угодно и даже с самим царем, но сейчас выступление против Георгия он считал преждевременным.

Сама причина разногласий с государем — отказ исполнить завещание царицы Тамар — могла скомпрометировать атабека в глазах народа и войска, тогда как Лаша выглядел бы любящим сыном, свято чтящим заветы матери. Вот почему Мхаргрдзели постарался убедить царя и дарбази отказаться от намеченного похода в Иерусалим.

Крестовый поход европейского рыцарства на Восток к этому времени закончился почти полной неудачей, и мусульманский мир располагал достаточными силами, чтобы выставить против грузин многочисленное, закаленное в боях войско. А в тылу у грузин находились враждебно настроенный владетель византийской Азии Ласкарь и султан Рума. Следовало также опасаться нападения со стороны Адарбадагана и Ирана.

Мхаргрдзели говорил, что теперь главное — закрепить за собой присоединенные территории, приобщить их население к христианству, укрепить рубежи страны, расположить в завоеванных городах хорошо вооруженные дружины.

— Народ и воины наши утомились от сражений и походов, им пора, наконец, вкусить плоды побед, они хотят отдыха и мира. Нельзя до отказа сгибать лук и натягивать тетиву, — заключил Мхаргрдзели.

Против атабека выступил Ахалцихели. Он стоял за продолжение того пути, по которому шли Давид Строитель и его преемники и который привел Грузию к богатству и процветанию. Не об отдыхе и наживе следует сейчас думать, а о том, чтобы предупредить нападение врага. Отовсюду грозят нам вражеские мечи и копья, и только в единении и постоянной готовности к борьбе можно найти спасение.

Дарбази разошелся, так и не приняв определенного решения ни о переносе праха царицы Тамар в Иерусалим, ни о военных действиях.

Одно стало ясно царю: сила атабека не в несметных богатствах, которыми он владеет, не в том, что у него много сторонников, а в том, что ему подчинены войска. Георгия приводило в негодование положение, при котором даже его, царя, личная гвардия, состоящая всего лишь из двухсот человек, подчинялась не ему, а Иванэ Мхаргрдзели.

Надо, значит, либо забрать в свои руки начало над войском, либо противопоставить ему силу, еще более могучую.

Юный царь и Шалва Ахалцихели решили добиться того и другого.

Ведя борьбу со знатными феодалами, Георгий всегда имел перед глазами пример своего великого предка Давида Строителя.

Для осуществления своей цели — обуздания непокорных вассалов и усиления военной мощи страны — он помышлял, по примеру Давида Строителя, завести наемное кипчакское войско. Это намерение разделял и Ахалцихели. Вскоре царь начал через грузинских и русских купцов тайные переговоры с кипчакским ханом Котяном. В то же время он постепенно заменял военачальников в постоянном грузинском войске своими людьми.

Прежде всего Георгий постарался обновить свою личную гвардию, чтобы лишить Мхаргрдзели возможности быть осведомленным о каждом шаге царя. Двести отобранных самим атабеком телохранителей он заменил преданными ему воинами. Во главе этого небольшого отряда он поставил бывшего раба, своего телохранителя еще с отроческих лет, Эгарслана.

Самозабвенно преданный государю, Эгарслан был надменен и горд. Ради Георгия он пошел бы в огонь и воду, но из всех вельмож он никого не считал выше и достойнее себя. Втайне Эгарслан мечтал о падении двоедушных царедворцев и о собственном возвеличении.

Внешне Эгарслан как будто подчинялся Мхаргрдзели, но без ведома царя не делал ни одного шага. Не считаясь с желаниями амирспасалара, он действовал зачастую по собственному усмотрению. Дружина царя постепенно становилась независимой, высвобождалась из-под надзора атабека.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Уже много дией жил Лухуми во дворце, и все это время он как тень повсюду следовал за царем.

Почти каждую ночь Лаша уезжал в загородные сады развлекаться, и Лухуми неизменно сопровождал его. Он становился на страже у двери, за которой скрывался царь, но сам ни разу не переступал порога таинственной комнаты. За полночь, а часто и до утра оставался Георгий за охраняемой Лухуми дверью, а Мигриаули и понятия не имел, что за ней происходит. Лишь иногда долетали до его слуха песни и женский смех.

Расхаживая взад и вперед у дверей царской опочивальни, Лухуми предавался размышлениям… Да и что оставалось ему еще делать, как не обозревать мысленно по нескольку раз на день свое дорогое Кахети, не заглядывать в Пхови, родину предков, и, наконец, не следовать за своей мечтой по горным тропинкам в Тушети, где жила его ненаглядная Лилэ.

Сегодня с самого рассвета Лухуми был не в духе, какое-то дурное предчувствие томило его. Облачившись в новую кольчугу, надев на голову сверкающий шлем и вооружившись огромным мечом и щитом, Мигриаули вытянулся у царской двери. И вдруг мимо него проскользнула она… Жена купеческого старейшины… Увидев Лухуми, она зарделась, растерялась и прошла мимо, низко опустив голову. Мигриаули, скользнув по ней взглядом, приметил, что правая рука у нее перевязана. Тотчас же он вспомнил первый вечер во дворце, и от смущения только крепче вцепился в копье.

«Неужели это была она? Неужели?..»

Царю доносили: по всей Грузии священники престольных храмов и сельских церквушек ведут яростное наступление на язычество. Говорили ему и о том, что, не смея вслух называть его имя, служители божьи обвиняют его в пособничестве идолопоклонству.

Церковники распускали в народе слухи, будто царь воздвиг в Лашарском капище идола в своем обличье, а теперь начал восстанавливать также кумирни в Армази и Зедазени, разрушенные еще крестительницей Грузии святой Нино.

Встав утром пораньше, Георгий облачился в парадное платье. Царь торопился к началу обедни, ее служил сам католикос.

Над толпой, набившейся в Сионский собор, на целую голову возвышался велисцихский телохранитель царя. Зоркими серыми глазами разглядывал он присутствующих.

Впереди всех по одну сторону амвона стоял царь. Там же находились Варам Гагели и братья Ахалцихели. По другую сторону стоял Иванэ Мхаргрдзели и сестра царя Русудан.

Лухуми во все глаза рассматривал немолодого, но все еще крепкого, рослого и широкого в плечах атабека. Седина придавала внушительность его суровому, испещренному шрамами лицу.

Русудан доверчиво прислонилась к плечу своего воспитателя. Рука Иванэ лежала на плече его любимицы, и оба они с благоговением взирали на высокий свод храма, где были изображены парящие ангелы.

Вот Шалва Ахалцихели на миг поднял голову и, заметив в толпе нового царского телохранителя, приветливо ему улыбнулся.

Лухуми просиял. Из всех придворных по душе ему пришелся один Ахалцихели.

Искренний и прямодушный, Шалва умел враждовать с врагом и дружить с другом. Он любил Георгия и считал своим долгом ценить преданных царю людей. Статный, с могучим разворотом плеч, Шалва выделялся из толпы. Густые сросшиеся брови хмуро нависали над его большими черными глазами и орлиным носом, на левой щеке оставил глубокую борозду вражеский меч, но шрам этот не портил его, придавая лишь выражение некоторой суровости лицу, всегда готовому расплыться в доброй улыбке. Однако при малейшем волнении шрам начинал подергиваться, искажая всю левую половину лица. Вот и сейчас, когда Ахалцихели взглянул в сторону атабека, лицо его искривилось.

Вот так же стоял совсем недавно перед амвоном Мхаргрдзели спокойный, степенный. Но тогда рядом с ним стояла его дочь, красавица Тамта.

Безжалостно оторвал от сердца родную дочь честолюбивый Иванэ и забросил ее далеко к берегам Ванского озера. Отдав дочь в руки нечестивого мусульманина, он погубил ее душу навеки.

Время от времени до Грузии доходили слухи, будто мелик Аухад обожает свою молодую супругу, и Тамта имеет безграничное влияние на него и на все государственные дела. Жители Хлата слагают хвалебные гимны и стихи в честь прекрасной грузинки. К числу ее поклонников прибавился и младший брат мелика — царевич Ашраф, мечтавший о смерти Аухада, чтобы заполучить его красавицу жену.

Шалва верил слухам, ибо лучше других знал ум и красоту Тамты. Но не мог он поверить, что так быстро угасла в ее нежном сердце любовь к нему.

Даже здесь, в святом храме, воспоминания одолевали Шалву. Но вот грянул церковный хор, и он очнулся от своих мыслей.

На амвон поднялся католикос. В храме воцарилась мертвая тишина. Католикос трижды осенил собравшихся крестным знамением.

Атабек перекрестился и, уподобляясь святым мученикам, сложил на груди руки. Шалва глядел на него, погруженного в религиозный экстаз, и думал о его «самоотверженной преданности вере».

Легко отказавшись от армянской веры, Мхаргрдзели принял крещение по грузинскому обычаю. И все это так просто, без колебаний, словно одежду переменил.

Не раз вспоминал Шалва, что брат атабека Захария, мужественный амирспасалар грузинского войска, с резкостью и прямотой воина заявил царю, что не переменит вероисповедания, и, презрев выгоды вступления под эгиду новой церкви, остался верен прежней религии.

Католикос постепенно возвышал голос, он громил язычников и проклинал их.

Он приводил верующим примеры из Ветхого завета, говорил о том, как были повержены перед истинной верой ложные кумиры и идолы.

Царь с удивлением наблюдал обуреваемого яростью престарелого католикоса и не мог согнать с лица насмешливой улыбки.

Лаша, воспитанный на учении византийских и грузинских неоплатоников, считал религиозный фанатизм корыстолюбивых епископов и монахов лишь ловко носимой маской.

Юный царь, любивший веселье и пиры, не находил ничего привлекательного в христианской проповеди умерщвления плоти. Перед ним, ценителем мужества и красоты, язычество со своими наивными аллегориями, пышными празднествами, торжеством плотской силы и мощи представало в романтическом ореоле. Георгий называл язычество религией героев, а христианство он считал прибежищем немощных духом и рабов. Царь с болью в душе замечал, как под натиском православия гибнет культ рыцарства и геройства. В низменных районах Грузии язычество было уже почти истреблено, и только в горах население сохраняло некоторые пережитки древних суеверий. Но и там язычество применялось к новым условиям. Языческие празднества, посвященные солнцу и луне, справлялись теперь в честь святого Георгия и богоматери, и священники часто отправляли церковную службу рядом с хевисбери и провидцами.

Лаша хорошо видел отрицательные стороны христианства.

Когда-то поборник новизны, христианская церковь теперь сама боролась со всем новым и передовым. Ее служители проповедовали аскетизм и покорность богу, а сами соперничали в роскоши с вельможами и купцами.

Царь не выносил нескончаемых споров между церковниками, их нетерпимости в вопросах веры.

Сам он принимал участие не только в языческих празднествах, таких, как лашароба и лампроба, но также любил посещать армянские богослужения и мусульманские мечети. Во всех этих — то занимательных, то скучных ритуалах его привлекала внешняя сторона.

Георгий потешался над долгими спорами между сектантами и догматиками. Сам Лаша не придерживался твердо ни одной из религий. Всякая новая вера легко увлекала его вначале, но так же быстро надоедала ему. Увлеченный неоплатонизмом, он одно время сблизился с суфиями — мусульманскими мистиками, но вскоре отошел от их аскетизма, так же как раньше отошел от аскетизма христианского. Молодого государя, привыкшего проводить время на охоте и пирах, готового за один взгляд красавицы отдать целый мир, стихи Омара Хайяма привлекали куда больше, чем Коран и Евангелие, а чтение Гомера и Горация услаждало несравненно сильнее, чем заучивание христианских догм.

Католикос все больше распалялся. Посрамив ересь, он принялся рассказывать историю византийского кесаря Юлиана, прозванного Отступником. Его возвращение к язычеству он заклеймил как неразумную попытку возврата к варварству.

Рассказ католикоса напомнил царю о том, что он читал о Юлиане. Георгий ясно представлял себе Юлиана, гонимого своим же двоюродным братом Констанцием. Просвещенный и отважный Юлиан был поднят на щит легионерами и провозглашен императором.

Ученик философов Ливания и Эдессия, Юлиан смело повел борьбу с ненавистным ему христианством и начал восстанавливать прекрасную эллинскую веру. Но поэтически настроенный кесарь оказался слишком оторванным от действительности и сложил голову в благородной, но неравной борьбе.

Лаша Георгий понимал всю безнадежность попытки Юлиана, и все же у него щемило сердце, когда он думал о печальной судьбе императора, пытавшегося повернуть вспять колесо истории.

Сам он не помышлял о восстановлении грузинского язычества, не обладавшего даже такой силой, как эллинская вера при Юлиане. Но он не мог до конца примириться с самовластием и жестокостью Христова воинства.

Между тем католикос, увлекшись собственным красноречием, живо рисовал перед слушателями образ Юлиана Отступника. Он изображал его вздорным, необузданным человеком; язвительно говорил пастырь грузинской церкви о нраве и повадках язычника-императора, о его внешности и образе жизни. И Лаша вдруг понял, что католикос рисует пастве образ грузинского царя.

Многие из присутствующих тоже понимали, куда клонит католикос, и исподтишка следили за выражением лица Георгия.

А он стоял, гордо откинув голову, и внимательно слушал проповедь, словно речь шла вовсе не о нем. С насмешливой улыбкой беспечно глядел он на распаленного гневом, взлохмаченного старца.

Католикос открыто вызывал на бой того, кто был облечен властью и возгордился чрезмерно, кто позабыл, что власть земная преходяща и что над всеми владыка — всевидящий, безначальный и бесконечный бог. Католикос грозил геенной огненной и адским пламенем.

— Отступника от веры Христовой да поразит стрела небесная! — провозгласил он, с грозной торжественностью воздев руки кверху.

И внезапно в угрюмой тишине громко прозвучало в ответ:

— Не дай, господи!

Католикос умолк, мертвенная бледность разлилась по его высохшему лицу, он обратил взор в ту сторону, откуда раздался возглас, и при виде атабека, упавшего на колени, замер от неожиданности.

— Не дай, господи! Не обрушивай гнева своего на Грузию, спаси и помилуй царя нашего Георгия!

Молящиеся все, как один, опустились на колени и с благоговением повторили молитву, возносимую атабеком:

— Не дай, господи! Не обрушивай гнева своего на Грузию, спаси и помилуй царя нашего Георгия!

Только двое в храме остались стоять на ногах — царь и католикос. Георгий почувствовал себя в ловушке. Молитва атабека сняла покров со скрытого смысла проповеди католикоса, притча раскрылась, и грузинский царь, отвернувшийся от веры Христовой, был обличен перед всем народом.

Двое стояли на ногах — юный царь и католикос. Дрожащий от волнения старец глядел на царя, словно наседка на грозного ястреба.

Заколебался Лаша, хотел было повернуться спиной к католикосу и покинуть храм, но вокруг него, благоговейно опустившись на колени, стоял народ, его друзья и приближенные. Они горячо молились за него. И он замер на месте. Его уход был бы только на руку католикосу, Мхаргрдзели и их приспешникам. Лаша едва держался на ногах, он мог бы упасть от малейшего толчка и готов был по-детски разрыдаться, когда вдруг почувствовал, как склонившийся перед ним Ахалцихели незаметно для других обвил руками его ослабевшие колени и мягко потянул вниз. Царь тяжело опустился рядом с ним. Когда он поднял голову, католикоса уже не было на амвоне.

С безграничной благодарностью смотрел на царя Шалва, да разве только он один, — все, кто находился в храме, поняли смысл этой краткой, но смертельной схватки между царем и его недругами и пережили ее вместе с ним.

Один лишь атабек был по-прежнему спокоен и безмятежен. Своим холодным и бесстрастным видом он резко выделялся среди всех, словно где-то далеко от него и помимо его воли произошли события, минуту назад бушевавшие в церкви.

Желающие причаститься святых даров подходили к католикосу. Последним подошел к нему Лухуми Мигриаули. И только тогда пастырь опомнился и обвел глазами церковь. Вид царского телохранителя напомнил ему о Лаше.

Но царя уже не было в церкви. Он ушел, не причастившись и не приложившись к руке католикоса.

В то время как глаза старца тщетно искали царя, Лаша упивался ласками своей возлюбленной — Хатуны, жены гробовщика Хамадавла, и, вместо того чтобы целовать сморщенную руку старого католикоса, ласкал нежную грудь прославленной на весь город красавицы.

Царь со смехом рассказывал, как он досадил священнослужителю, сбежав от причастия и благословения, и целовал родинку, украшавшую верхнюю губку красавицы.

— Нет, сначала изволь приложиться к моей руке, царь-государь, только к руке! — шутливо повторяла Хатуна. — И целуй не как безумный, а спокойно, с благоговением, будто я католикос!

Лаша взял ее ручку в свою, полюбовался нежными точеными пальцами и приник к ним страстным поцелуем.

Гробовщик Хамадавл со своей женой появился в Тбилиси всего несколько месяцев назад.

Сначала он открыл торговлю мебелью прямо напротив царского дворца, на другой стороне Куры.

Царь и его придворные долго не обращали на новую лавку никакого внимания. Лавка как лавка. Заходили горожане, покупали столы, стулья, тахты. Однако среди покупателей почему-то преобладали молодые люди. Подъедет на коне какой-нибудь юноша, торопливо спешится, скроется за дверью, и долго потом дожидается своего седока понурая лошадь, привязанная к столбу у входа.

Лавка, возможно, так и осталась бы не замеченной царем, если бы не один случай. Как-то поутру, когда Лаша со своим почетным гостем ширваншахом стоял у открытого окна и обсуждал план очередной увеселительной поездки, он обратил внимание на лавку, расположенную прямо напротив дворца, уставленную гробами. Царь побледнел от гнева и, чтобы не оскорбить гостя подобным зрелищем, отошел от окна и увлек его за собой.

Спустя некоторое время, оставшись один, Георгий вызвал мандатуртухуцеси и, указывая на лавку с гробами, спросил строго:

— Что это значит?

— В городе вспыхнула чума, государь, — хмуро доложил тот.

— Когда? И почему мне до сих пор об этом не доложили?

— Всего пять дней, как она началась. Лекари распознали не сразу. Болезнь охватила весь город, лечебницы переполнены. Мы сегодня собирались докладывать тебе.

Встревоженный царь прошелся по залу и вновь остановился у окна.

— Распорядись убрать отсюда эти гробы! — произнес он, не оборачиваясь. — Знаешь ведь, кто у нас гостит. Пошли ко мне придворного лекаря, я хочу посетить лечебницы.

Мандатуртухуцеси тотчас же послал к гробовщику слуг. Георгия, который не отходил от окна, удивило, что посланные так долго не возвращаются. Через некоторое время сам мандатуртухуцеси с золотым жезлом в руке подошел к лавке.

Но сам он тоже долго не выходил оттуда, а когда появился в дверях, его провожала женщина, которой он отвесил низкий поклон.

Гробы по-прежнему красовались вдоль стены, а женщина, проводив царского визиря, беззаботно уселась на тахту перед лавкой.

— Жена хозяина лавки просила передать, государь, чтобы ты сам пожаловал, иначе она не подчинится, ибо приказ исходит не из царских уст, — доложил по возвращении мандатуртухуцеси и загадочно улыбнулся.

Лаша нахмурился.

Царедворец низко поклонился, поднес к губам край царской одежды и тихо проговорил:

— В жизни не встречал я женщины подобной красоты, государь!

Глаза юного царя заблестели. Он не мешкая покинул дворец и направился к лавке гробовщика.

Тучный мандатуртухуцеси с трудом поспевал за ним.

Зачем понадобилось ему тащить царя к жене гробовщика? Ведь он мог бы послать слуг, и те в мгновение ока снесли бы с лица земли и гробы, и всю лавку. Однако, едва увидев хозяйку, хитрый царедворец сообразил, что может угодить Лаше, и теперь, сопровождая царя, то ликовал, то впадал в отчаяние при мысли, что женщина может не понравиться ему.

Подойдя к лавке, Георгий замедлил шаг и остановился изумленный.

Много красавиц видел он, но та, что с лукавой улыбкой на устах шла ему навстречу, затмила всех.

— Добро пожаловать, великий царь, благодарение богу, что мы удостоились чести лицезреть тебя! — произнесла женщина, и Лаша не посмел даже взглянуть ей в лицо, так прекрасна она была.

Хозяйка пригласила его во внутренние комнаты, и обычно смелый Лаша робко пошел за ней, не сводя глаз с ее стройного стана, едва покачивающегося при ходьбе.

В тот день царь долго не покидал лавки гробовщика, и отныне стал часто навещать ее. Пользуясь потайным ходом, он приходил ночью, а нередко и днем.

Ослепленный любовью, Георгий даже не замечал, что гробы не были убраны, как он велел, а напротив, число их росло, и лавка все расширялась, захватывала соседние лавчонки и стала занимать почти целый квартал.

Чума продолжала косить горожан. Хамадавл один снабжал гробами весь город. Превратившись в одного из богатейших купцов Грузии и занятый прибыльной торговлей, он как будто забыл о своей красавице жене.

Так, по крайней мере, думали его приказчики и подручные, но сам Хамадавл был не так наивен, чтобы не понимать истинной причины своих торговых успехов.

Высокий сан возлюбленного его жены делал его слепым и глухим. Больше того, он всячески способствовал сближению Хатуны с ее царственным покровителем.

Никто ничего не знал о прошлом гробовщика. Одни считали его персом, другие греком. Он объездил много стран, знал язык, нравы и обычаи многих народов.

Некрасивый лицом, Хамадавл был к тому же хром на одну ногу, и, когда он волочил ее за собой, проходя по улице, лопавшиеся от зависти купцы злобно хихикали ему вслед.

— Эта нога дана ему для того, чтобы загребать ею тысячи, — говорили они.

Многие завидовали его богатству, но еще больше было таких, кто не мог простить ему красивой жены. Все удивлялись, что могло заставить ее выйти замуж за такого урода.

Богатство? Но какой богач отказался бы назвать ее своей женой? Судили-рядили, а объяснения не находил никто, и в конце концов все сошлись на том, что, если кому что суждено, — тому и быть.

Многим казалось также странным, что Хамадавл открыл лавку как раз напротив царского дворца, где участок земли обходился много дороже.

И никто не знал, какие силки расставлены перед дворцом. Только когда Хамадавл превратился в одного из крупнейших купцов Грузии, когда шепотом заговорили о подлинных истоках его быстрого обогащения, стал ясен расчет гробовщика.

Когда царь впервые увидел супруга своей возлюбленной, ему едва не сделалось дурно. Представив себе, как ее чудная головка склоняется на впалую грудь этого калеки, он брезгливо отвернулся.

Целый день Лаша не мог прийти в себя, ужасался мысли, что любит женщину, которая принадлежит такому уроду. Но вечером его снова потянуло к дому гробовщика, и сияющая красота Хатуны заставила его забыть обо всем.

Безобразное видение иногда посещало его, и тогда он выходил из себя, предлагал возлюбленной освободить ее из этого ужасного плена, убрать из ее жизни Хамадавла так, что никто не узнает, куда и при каких обстоятельствах исчез гробовщик. Но, ласкаясь к нему, Хатуна просила со слезами на глазах:

— Не делай этого, милый! Если бы ты только знал, сколько добра сделал мне Хамадавл! Не думай о нем дурно, он заменяет мне отца, ибо слишком стар, чтобы быть мужем.

Мягкосердечный Лаша принимался успокаивать ее, и в дурмане ласк тонула безобразная тень гробовщика.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вдали на горизонте показался белый парус.

Венецианская армада приближалась к берегам Грузии.

Одна за другой все новые и новые мачты вырисовывались на фоне неба. Будто гонимые ветром облака, приближались надутые паруса. И вскоре от них забелел весь небосклон.

Из гавани навстречу гостям двинулись грузинские корабли.

Лаша поднялся на возвышенность. Прекрасное зрелище раскрылось перед ним: огромные корабли плыли, строго соблюдая строй. Весла на галерах поднимались и опускались так равномерно, точно бесчисленные чайки дружно взмахивали крыльями.

Громадный венецианский флот словно поглотил приблизившиеся к нему для встречи корабли хозяев, которые тут же затерялись среди высоких мачт и парусов.

Лаша с интересом глядел на победоносную армаду западных властителей моря.

Вот, оказывается, кто разгромил столицу Византии! Да и какая сила могла противостоять столь могучему флоту, где каждый корабль снабжен камнеметными машинами и сам является неприступной крепостью, полной непобедимым войском.

Вот какие суда должна иметь Грузия, и тогда не будет у нее соперников не только на суше, но и на море. Тогда грузины превратили бы Черное море в собственное, грузинское море, подхватили бы знамя мирового господства, выпавшее из рук Византии, и пронесли бы его, одерживая все новые и новые победы.

Лаша закрыл глаза. Мечта унесла его далеко к берегам Египта и Италии. Но когда он очнулся, вид грозного венецианского флота опять смутил его.

Вот таким же дружеским визитом начала Венеция свои взаимоотношения с Византией. Западные крестоносцы собрались в Константинополе под предлогом освобождения гроба господня.

Византийская столица была богатейшим городом мира. Роскошь ее дворцов ослепила алчных крестоносцев, и вместо похода на Восток, который еще неизвестно чем мог закончиться, они предпочли овладеть Константинополем. Воспользовавшись внутренней смутой в Византии, они захватили столицу. И то, что не успели разграбить и унести, предали огню и уничтожению.

Быть может, с такими же намерениями вступают теперь венецианцы и в грузинское море?!

Они умеют показывать белые зубы в любезной улыбке, но, как только приспеет время, с такой же легкостью покажут они свое черное сердце. И если единоверие не спасло Византию, разве пощадят они Грузию!

Но нет! Грузия прочно стоит на земле.

Византия потеряла свою мощь на суше, потому и осилили ее с моря. Грузия крепка на суше, и, пока сила ее не поколеблена, с моря ее не взять.

От невеселых размышлений царя отвлекли крики и барабанный бой.

Флот гостей был уже в гавани.

Ступивших на грузинскую землю венецианских послов приветствовали царские вельможи под предводительством Гварама Маргвели.

Георгий, решив, что с его достоинством несовместимо встречать послов страны — «владычицы морей» в гавани, вернулся в Гегути.

Встреча и прием венецианцев осуществлялись по заранее продуманному плану. Грузины должны были продемонстрировать свое могущество покорителям Константинополя.

С этой целью западногрузинское войско в полной боевой готовности двигалось так, чтобы время от времени появляться на пути знатных гостей. У каждого горного перевала или моста через большую реку послов останавливали крупные отряды. Дорога закрывалась, гости и хозяева часами ожидали, пока пройдут войска.

Венецианцы оценивающе приглядывались к грузинским воинам, их оружию и доспехам, гладким коням и богатым обозам.

Вначале они не обратили особого внимания на это передвижение войск, но, когда задержки в пути стали часто повторяться, посол дожа с вкрадчивой улыбкой обратился к Маргвели:

— Не враг ли напал на вашу страну? Что-то слишком часто мы встречаем готовые к бою войска.

— Уже давно вражеская нога не ступала на землю Грузии. В окрестностях Карса и Арзрума наше войско проходит боевое учение, и эти отряды направляются для соединения с основными силами.

— Благоуханен воздух вашей страны. Только жаль, что, вкусив грузинского вина и яств, нам приходится глотать пыль, вздымаемую войсками, — с тонким упреком проговорил посол.

— Они и нас беспокоят, господин посол. Но это, верно, и у вас так: у воинов всегда свои планы, и они не спрашивают у нас, какое время им избрать и по какой дороге двигаться…

Первую аудиенцию послу царь дал в Гегути.

Посол передал Георгию послание дожа Венеции. Дож изъявлял желание установить дружеские взаимоотношения с единоверным государем, просил о разрешении свободного хождения по Черному морю и, со своей стороны, предлагал для продажи военные корабли, оружие и множество других товаров.

Царь выразил свое удовлетворение по поводу письма и добрых пожеланий дожа и обещал послу, что всячески будет помогать осуществлению благих намерений, содействовать торговле, и заявил, что готов к дружбе и союзу с Венецией.

После легкого завтрака гостей пригласили на ипподром. Начались скачки, называемые марула. Стрелой понеслись породистые скакуны, понукаемые грузинскими всадниками.

С каждым новым заездом расстояние увеличивалось и под конец так возросло, что часть коней сдавала уже на полпути. Победителем вышел чалый жеребец. Взмыленный конь потряхивал растрепавшейся гривой, из раздутых ноздрей вылетал горячий пар. Когда скачки подходили к концу, зрители как один вскочили с мест. Гул голосов и гром рукоплесканий огласили окрестности.

— Ва-шаа!

— Ва-шаа!

Царь на мгновение отвел взор от поля и поглядел на сидящего рядом гостя.

Венецианский посол ерзал на месте, и, видимо, ему стоило больших усилий не вскочить на ноги и не закричать вместе со всеми.

Взглянув на государя, он вновь принял безразличный вид и изобразил на лице спокойствие.

Марула закончилась. Началось кабахи.

На всем скаку всадники посылали издали стрелы в цель, укрепленную на высоком столбе. Они свешивались с мчащихся коней, повисали под брюхом скакунов, гарцевали, повернувшись лицом к хвосту.

Ловкость конников пленила венецианца.

— Отменные всадники у вас, государь. Мне не приходилось видеть таких, — вслух поделился посол своим восторгом.

— Да, грузины издревле отличные наездники. Наш предок, царь Фарсман, был большим другом римского императора Адриана. Император часто посылал Фарсману дорогие подарки. Однажды по просьбе императора царь посетил Рим. Фарсмана сопровождала большая свита. В знак особого уважения нашему царю разрешили принести жертву в Римском Капитолии.

Царь Фарсман и сопровождавшие его всадники-грузины, облаченные в тяжелые доспехи, показали римлянам военные упражнения и покорили зрителей. Адриан был восхищен, он приказал отлить конную статую грузинского царя и поставить ее в Риме, на Марсовом поле.

— Об этой статуе и я наслышан. Говорят, она отличалась редкой красотой. К сожалению, она не сохранилась до наших дней. Но у нас и сейчас воздвигают прекрасные памятники, и если царь Грузии пожелает посетить Венецию по приглашению дожа, то его изваяние украсит площадь святого Марка. — Посол почтительно и восторженно оглядел Георгия и с видимым воодушевлением добавил: — Римские императоры были ценителями всего прекрасного, но не думаю, чтобы друг Адриана, Фарсман, превосходил красотой и статью ныне царствующего государя.

На поле выехали тяжело вооруженные всадники, обнажили мечи и ринулись в бой.

Это было захватывающее зрелище! Воины сшибались конями, звенели щиты, булатные клинки рассыпали искры. Казалось, будто поле внезапно объяла буря, что пронзает лес стрелами молний и клонит к земле могучие деревья. Удивленные венецианцы глядели затаив дыхание. Маргвели наклонился к послу и негромко проговорил:

— Наш царь часто участвует в таких состязаниях, и, поверьте мне, я говорю не затем, чтобы польстить ему, всегда выходит победителем.

— Но перед иноземными гостями, согласно нашим правилам, царь может состязаться только с равным, — разъяснил Лаша. — Когда дож Венеции будет моим гостем, я с удовольствием обнажу меч для дружеского поединка.

Вечером во дворце был устроен роскошный пир. Венецианцам пришелся по вкусу грузинский стол. Они изрядно подвыпили и заметно повеселели.

На другой день, по приглашению настоятеля академии, царь и его гости отправились в Гелати.

Стоял солнечный, но нежаркий день, и путешествие было приятным.

Проезжая мимо утопающих в садах и виноградниках селений, немало повидавший на своем веку посол дивился множеству церквей и крепостей. На каждом холме стояла если не большая, то малая церковь, а на подступах к каждому селу и у входа в ущелье всадников встречала крепость.

Гористую и холмистую, изобилующую церквами и крепостями Умбрию напоминала Грузия венецианцам. Только на пригорках не росли миртовые деревья и не окружал их подернутый дымкой, слегка затуманенный воздух. Небо Грузии было чисто и прозрачно.

Гости проехали немало извилистых дорог, и наконец перед ними открылось изумительное зрелище. На плато меж поросших лесами скалистых гор возвышались величественные храмы.

Посол насчитал до пятнадцати церковных куполов. А вокруг храмов теснилось множество строений.

Все строения были обведены оградой из тесаного цветного камня.

Посол придержал коня. Окинул взором деревни, виноградники и сады, раскинувшиеся вокруг Гелати. На западе обширную равнину пересекала река. Вдали возвышались вечно снежные вершины Кавказа.

— Прекрасная, восхитительная местность! — вырвалось у посла, и он опять повернулся к Гелати.

— Это Гелатский монастырь и академия, именуемые Вторыми Афинами и Новым Иерусалимом. Отсюда растекается по всему миру мудрость и ученость грузинских богословов и философов, — разъяснил послу Маргвели.

— Большая часть Гелати построена нашим великим пращуром Давидом Строителем, — добавил Георгий, — после него каждый грузинский царь старался прибавить от себя новые строения, имения, дарил крепостных… Сам Давид похоронен здесь. Здесь же покоится наша блаженная мать, царица Тамар, и я, когда господь призовет меня к себе, опочию здесь.

— В Гелатской академии трудились знаменитые философы — Арсений Икалтоели, Иоанэ Петрици и ученик и соратник последователей Платона Иоанна Итала и Михаила Пселла. Их книги переведены на греческий и, если не ошибаюсь, на латинский языки, — сказал Маргвели.

На склонах холмов виднелись пчелиные ульи. В садах и виноградниках трудились одетые в черное монахи. Вокруг стояла удивительная тишина, и послу казалось, что он слышит, как заботливо и кропотливо трудится все сущее, начиная с ушедших в глубь земли корней, кончая реявшими в небе пернатыми.

Посол остановился и глубоко вдохнул чистый, живительный воздух.

Внезапно загудел басовитый колокол, и, словно дождавшись знака, оживленно затрезвонили несметные большие и малые колокола, вознося путешественников в недоступные для глаза выси, в непостижимое царство.

Священники и монахи вышли за ворота встречать гостей.

Епископы окропили путешественников святой водой, благословили и с песнопениями возглавили шествие. У ворот ограды их ждал настоятель.

Царь спешился, и все подошли под благословение настоятеля.

— Это глава Гелатской академии, или, как говорят греки, «дидаскалос тон дидаскалон» философ Антоний, — тихо сказал Маргвели послу, когда царь подошел под благословение Антония.

Настоятель громко приветствовал гостей по-грузински и по-латыни и повел к монастырю.

Внимание венецианцев обратили на себя железные ворота, пестревшие восточным орнаментом и арабскими надписями.

— Это ворота Гандзы, — объяснил Лаша послам. — Когда дед нашей матери, Деметре, взял Гандзу, он снял эти ворота и привез добычу в Гелати. Вот и надпись, повествующая об этом, — указал Лаша на надпись, выведенную древним заглавным письмом.

Сами монастырские ворота были похожи на небольшую церковь. У входа посол ступил на огромный могильный камень, но, взглянув под ноги, приостановился и отпрянул назад.

— Здесь покоится прах нашего великого пращура — царя Давида. Он завещал похоронить его у самого входа, дабы каждый входящий ступал по груди его. Об этом говорят и слова могильной надписи, которые он сам подобрал из псалма: «Се место моего отдохновения во веки веков утвердится здесь, ибо угодно это мне».

Царь прочел надпись по-грузински.

Настоятель перевел для гостей, и все продолжили путь.

Венецианцы загляделись на высокую трехэтажную колокольню, щедро украшенную орнаментом. Оттуда доносился мерный, тихий перезвон малых колоколов.

Среди церквей и других построек возвышался большой храм богородицы.

Туда и повел настоятель царя и гостей.

Служба подходила к концу. Пел хор монахинь, и время от времени раздавался голос священника, читающего молитву.

Как только царь со свитой вошел в храм, загудел бас Протодьякона. Глубокий мощный голос наполнял церковь до самого купола, заставляя звенеть стекла в узких оконцах.

Георгий и послы встали впереди, близ алтаря, перекрестились и стали тихо слушать.

С конхи алтарной апсиды слепящим столбом лился солнечный свет.

Взор венецианского посла приковала к себе мозаика, изображавшая богородицу с младенцем Христом.

Богородица была облачена в темно-синие одеяния. Благодаря чудесному подбору красок и непринужденной позе Марии, повернувшейся чуть вправо, изображение получилось удивительно живым и выразительным.

Посол тотчас подметил, что матерь божья с миндалевидными глазами, тонким носом, нежно обрисованным ртом и удлиненным овалом лица больше напоминала грузинских красавиц, которых он видел при дворе, нежели изображения богородиц с суровыми лицами, украшавших стены византийских храмов.

Знаток и любитель искусства, посол Венеции приметил также и то, что камешки гелатской мозаики были уложены плотнее, чем в мозаике константинопольского храма Софии.

Маргвели уловил, каким жадным взором окинул венецианец творения грузинского художника. Ему тотчас же пришел на память покоренный латинянами Константинополь.

Дож Венеции Дандоло заботливо грузил на корабли уцелевшие от пожаров и уничтожения памятники искусства и отправлял их в свою столицу. Мало что спаслось от разгрома, учиненного латинянами, еще более ужасного, чем набеги варваров. Среди похищенных сокровищ были замечательные кони Лизиппа — краса и гордость константинопольского ипподрома. А теперь они украшали вход в венецианский храм святого Марка.

В свое время Гварам Маргвели был грузинским послом при дворе великого Андроника. Он советовал императору воспользоваться помощью его могущественной родственницы, царицы Тамар. Но Андроник не спешил, не думал, что так скоро нагрянет беда.

Когда из Пафлагонии к Константинополю двинулись верные ему войска, он обратился за помощью и к Грузии, но было уже поздно. Не только грузины, но и верные ему пафлагонцы не застали в живых последнего великого венценосца Византийской империи. Столичная чернь растерзала боготворимого ею прежде императора. Грузинский посол успел лишь спасти малолетних наследников Андроника, увезя их в Грузию.

Через много лет Маргвели вновь попал в Константинополь. При виде разгромленной столицы взор грузинского вельможи затуманили слезы: краса всего Востока и Запада, прославленный сказочной роскошью и богатством Константинополь был разгромлен, разграблен, поруган.

После этого Маргвели с недоверием относился к добрым помыслам и намерениям латинян. Он и теперь видел, что этот льстивый посол, широко раскрытыми глазами глядя на Гелатскую божью матерь, не умилению предавался, а рассчитывал в уме, как бы купить ее у грузин подешевле и перевезти в Венецию.

Служба окончилась. Царь и его гости подошли под благословение, и настоятель повел их осматривать академию.

Выходя из храма богородицы, посол тихо спросил Маргвели:

— Эта замечательная мозаика не похожа на византийскую. Неужели это работа грузинского мастера?

— Да, она создана руками грузинского мастера, — подтвердил Маргвели.

— Дож Венеции был бы весьма благодарен царю Грузии, если б он на время уступил ему этого мастера. Создатель этой мозаики, несомненно, великий художник, и его творение украсило бы наш главный храм — храм святого Марка.

Миновав небольшую церковь, царская свита вошла в здание академии.

Настоятель открыл дверь одного из залов. Подростки в монашеских рясах, затаив дыхание, слушали наставника.

Наставник что-то чертил на доске.

— Здесь урок геометрии, — пояснил гостям настоятель и, махнув рукой, велел продолжать занятия. Прикрыв дверь, он повел посетителей дальше.

Так на короткое мгновение он приоткрывал двери в залы, где шли занятия по арифметике, риторике, грамматике, философии и астрономии.

Приблизившись к отдаленному от других помещений залу, расположенному в конце этажа, гости услышали пение.

Маргвели вслух прочел надпись, выведенную крупными буквами над высокой дверью.

«Блажен народ, умеющий петь, величать и славить».

Маргвели перевел надпись на латинский язык.

— Хорошо сказано! Чьи это слова? — спросил посол.

— Это из песнопения, сочиненного грузинским стихотворцем, — разъяснил настоятель.

— Эти слова подходят не только к грузинам, но вполне применимы и к итальянцам. Так же, как у вас, у нас поют все — от мала до велика, смеясь, сказал посол.

Настоятель ввел гостей в огромный сводчатый зал.

Вдоль стен стояли длинные каменные скамьи, покрытые коврами. На них расположились молодые монахи. Во всех четырех стенах были устроены ниши, уставленные книгами в кожаных переплетах.

Зал освещался большими арочными окнами.

На возвышении посреди зала стоял пожилой человек и громким, взволнованным голосом держал речь.

При появлении высоких гостей послушники встали. Настоятель знаком позволял им сесть. Он пригласил царя и его свиту к длинному мраморному столу. Когда все расселись, настоятель обратился к оратору:

— Продолжайте, только желательно было бы — на языке греков или латинян.

Оратор произнес небольшую хвалебную речь в честь государя по-грузински, а потом, извинившись перед иноземными гостями, продолжал на чистой латыни.

— Наши высокие гости присутствуют на уроке философии в Голатской академии, называемой Новым Иерусалимом и Вторыми Афинами. Для нас большая честь — посещение послов просвещенной Италии.

После того как Римская империя обосновалась в Греции, Европа стала нашей непосредственной соседкой.

Темой нашей сегодняшней беседы были старый и новый Рим. О старом Риме мы уже говорили, и повторение было бы скучным для наших гостей, ибо им прекрасно ведомо прошлое их страны. Теперь же мы хотим говорить о том, каким должно быть новому Риму и кому надлежит управлять в нем.

После падения старого Рима Византия стала новым Римом. Долгое время Константинополь был той столицей, откуда исходили не только обязательные для всех народов законы и указы, но и распространялся по всему миру свет ученья и мудрости. Он являлся оплотом христианской веры и вторым Иерусалимом. Отсюда распространялось учение Христа, обращая идолопоклонников в истинную веру; добрые семена рассеивались на юг и север, восток и запад.

Но шло время. Внутренние смуты и постоянные набеги варваров подорвали былую мощь Византии. Она одряхлела и ослабла. Из рук ее выпало знамя христианства, знамя первенства и мирового господства. Но знамя не остается без знаменосца, и мир — без предводителя.

Оратор чуть задержался и окинул взглядом гостей. Превратившись в слух, те не сводили с него глаз.

Посол Венеции, воспользовавшись паузой, шепотом спросил у Маргвели:

— Кто этот мудрец?

— Петрэ Гелатели, — так же шепотом ответил Гварам.

— Грузины — один из первых народов, принявших христианство, продолжал Гелатели. — Раньше многих других держав вступили они под сень веры Христовой. В боях против последователей магометанства — арабов, турок и персов — закалялись грузины и утверждались в истинной вере. Грузинское воинство, предводительствуемое крестом, охраняет и будет охранять христианство от неверных.

Нынешнему нашему царю его светлейшая мать великая царица Тамар завещала освободить гроб господень и святые места. Грузинские цари потомки царя Давида и Соломона. Они так и зовутся царями Давидова и Соломонова рода, их первейшая задача быть верными долгу, верными мечу Мессии.

Повсюду, в Палестине и Греции, Сирии и Болгарии, разбросаны грузинские очаги веры, в которых молитвы возносятся на грузинском языке.

Ныне Грузия крепка и могуча. Она может выставить большое и хорошо оснащенное войско. Предводителем непобедимого войска нашего является наш юный царь, силой и статью, умом и отвагой подобный Александру Македонскому. И мы готовы смести с лица земли своих противников, освободить гроб господень и предать погребению прах великой царицы Тамар в святой земле Иерусалима. Сближение с латинянами и дружба с Венецией «владычицей морей» будут полезны для грузин в достижении этой святой цели.

Долгое время воюют крестоносцы с сарацинами, много крови пролито в этой войне, и святой долг грузинского царя помочь единоверным. К этому призвал его сам господь бог. Недаром Багратиды Давидова и Соломонова рода с рождения несут на плечах своих знаки орла и креста…

Долго говорил Гелатели о готовности грузинского Христова воинства к священной войне и о верности царя Георгия своему долгу.

Послам Венеции проповедь гелатского философа помогла понять, какой великий подъем просвещения и патриотического движения переживала Грузия.

Выйдя из зала, посланники «владычицы морей» в глубокой задумчивости последовали за царем. Вдруг посол поднял голову. Рядом с царем стоял Мигриаули, одетый в пховскую одежду. В тот день царь пожелал, чтобы его телохранители были одеты каждый в одежду своего родного края. Кресты, вышитые на одежде пховца и украшавшие его щит и меч, показались венецианцу знакомыми, и он удивленно спросил Маргвели:

— Неужели, князь, царские служители уже стали крестоносцами?

— Нет, — улыбаясь, ответил Маргвели. — У наших горцев на одежде и оружии еще до рождества Христова существовали изображения креста.

«В этой стране воистину все поразительно», — подумал посол и, пожав плечами, продолжил свой путь.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вдове эристави Цицино было двадцать пять лет, когда ей с маленькой дочерью на руках пришлось покинуть родной дом и искать убежище в горной Тушети, у преданного их семье Зезвы Гаприндаули.

Ни она, ни Зезва никогда никому словом не обмолвились о том, кто она такая и откуда родом.

От могучего когда-то рода остались в живых два слабых существа Цицино и маленькая Лилэ. Муж Цицино и все его родственники были казнены за измену престолу. Цицино с ребенком в то время случайно не оказалось дома, и ее успели предупредить добрые люди. Она поспешила в горы.

С тех пор прошло пятнадцать лет. Цицино продолжала жить в Тушети и, как простая крестьянка, занималась хозяйством — сбивала масло, трепала шерсть. В семье Зезвы старались не допускать к тяжелой работе привыкшую к роскоши супругу родовитого эристави, но чем иным можно было заняться в этой глуши, оторванной от всего мира?

Долгие холодные ночи просиживала Цицино за веретеном и прялкой, вспоминая о счастье, оставшемся где-то далеко, за девятью горами, навсегда утраченном.

Из всей знатной и многочисленной родни волей судьбы осталась у нее одна Лилэ, названная так обожавшим ее отцом в честь древней богини солнца.

Девочка вместо пышного дворца жила в простой хижине и не изучала ни греческого, ни арабского языков, зато тушинский говор стал для нее родным — она владела им не хуже, чем грузинским.

Цицино по мере возможностей старалась дать дочери достойное ее происхождения воспитание. Лилэ научилась грамоте, выводя буквы на бычьей или оленьей лопатке, овладела мастерством рукоделия и, вняв внушениям матери, что знатной дворянке негоже равнять себя с другими, держалась в стороне от сверстниц. Только удачное замужество, по мнению Цицино, могло возродить угасший род. Твое призвание — говорила она Лилэ — стать царицей Грузии или, по крайней мере, супругой всесильного вельможи — эристави над эристави.

Доказательством благородного происхождения для Лилэ были лишь воспоминания ее бедной матери да чудом сохранившийся медальон с фамильным гербом — тонко выведенный по эмали конь, скачущий по клинку меча.

Этот герб когда-то украшал боевые знамена, стены соборов и крепостей, им скрепляли договоры и дарственные грамоты. Было время, когда он едва не утвердился даже на серебряных и медных монетах.

С гибелью знатного рода герб был стерт со стен храмов и крепостей. Сгорел вместе с преданными огню знаменами и грамотами.

От надменных и могучих воителей осталась лишь одна хрупкая девочка, а гордый конь, скачущий по клинку, скрылся в крохотном медальоне.

Когда Лилэ подросла, Цицино удвоила свои заботы. Во все глаза следила она за тем, чтобы дочь не увлеклась кем-нибудь из простых тушинских парней и не разрушила ее последнюю надежду на возрождение древнего рода.

Цицино помнила каждую букву завещания, оставленного мужем. Перед казнью эристави написал письмо, которое передал через Зезву.

«Поручаю тебе дочь мою Лилэ, чтобы уберегла ты ее от врагов. И так как нет у нас сына, то воспитай ее так, если будет на то воля божья, чтобы могла она управлять владениями моими, не дала погибнуть роду и славе моей…»

В родовых имениях мужа давно утвердились новые хозяева. О восстановлении прав на принадлежавшие ей самой земли Цицино и помышлять не могла, ибо это открыло бы тайну существования Лилэ, последнего отпрыска мятежного рода.

Единственное, что оставалось у Цицино, — это надежда на красоту дочери. Только она одна и могла еще помочь выполнить завещание. Выросшая в высшем свете вдова эристави отлично знала, что красивая внешность открывала путь к сердцу любого мужчины, стоила дороже любых богатств и ценилась пуще знатности.

Природа щедро одарила Лилэ. Высокая, стройная, с черными томными глазами, окруженными густыми ресницами, девушка служила вдохновением для певцов и поэтов Тушети. И песни в честь ее красоты распевали не только юноши, но и гордые тушинки.

Подобно тому как весеннее солнце, пригревая все жарче и жарче, пробуждает к движению все живое, так и расцветающая красота дочери вызвала Цицино из ее уединения. Она стала появляться с Лилэ на сельских сборищах в храмовых праздниках. Но все было тщетно. Кругом был тот же простой люд, те же полудикие горцы. Знать чуралась крестьянских празднеств, а если кто и появлялся, то это были мелкопоместные азнаури, мало отличавшиеся от простых мужиков.

А Цицино метила куда выше, мечты ее кружились у самого царского престола.

Когда она представляла себе Лилэ восседающей на троне царицы Тамар, ей казалось, что на скорбном лице казненного мужа играет улыбка и что стоны и проклятия безжалостно уничтоженной и неотмщенной родни его стихают в глубине могил.

Мечта увидеть Лилэ царицей Грузии стала для Цицино священным призванием, долгом перед погибшими. Только ради нее она и жила еще. А после… После она соединится со своим супругом, с которым в этом мире не прожила и года, предстанет перед ним с радостным светлым ликом, чтобы отныне насладиться с ним вечным райским блаженством.

Немало юных горцев заглядывалось на прекрасную Лилэ. Были среди них и такие, что владели большими отарами овец, отличались мужеством и отвагой, но Цицино и слушать ни о ком не хотела.

Она боялась только одного: как бы эти отчаянные сыны гор не похитили ее Лилэ. Она спала с дочерью на одной постели, не позволяла ей выходить одной на улицу, гулять отпускала только в сопровождении сыновей Зезвы.

Сыновьями Зезвы Гаприндаули кистинские женщины пугали детей, рассказывали им, что этих молодцов боятся даже олени в горах и орлы в поднебесье. Какой же парень посмел бы косо взглянуть на девушку, любимую ими пуще родной сестры. Разве какой-нибудь безумец, которому жить надоело!

Однажды в гости к Зезве прибыла Кетеван, его родственница из Кахети. Она сразу же приметила Лилэ, была с ней ласкова, а уезжая, сделала ей подарок.

Когда она приехала во второй раз, Цицино поняла причину такого внимания к ее дочери. На этот раз родственница Зезвы привезла с собой единственного сына, уже взрослого юношу Лухуми.

Нельзя было не обратить внимания на этого богатыря. Чтобы пройти в дверь, он согнулся чуть не вдвое, а его широкие плечи закрыли почти весь дверной проем.

Рука Цицино, протянутая для пожатия, утонула в его огромной ладони.

С открытым мужественным лицом, орлиным носом и пронзительным взором серо-зеленых глаз, он выглядел несколько сурово и в то же время как-то по-детски наивно и застенчиво.

С Лилэ он держался робко, краснел до ушей при каждом брошенном на нее взгляде, точно не знал, куда девать свои огромные руки и ноги.

Но стоило только Лилэ отвернуться, как он во все глаза начинал разглядывать ее.

Цицино несколько раз перехватывала этот взгляд, обращенный к ее единственной утехе, и ее охватывал страх.

Вскоре мать и сын уехали в Велисцихе, а осенью Кетеван прислала Цицино и ее дочери вина, фруктов и чурчхел, а в письме к Зезве просила передать Лилэ сердечный привет от Лухуми.

Такая дерзость со стороны простой крестьянки возмутила Цицино.

— Моя Лилэ не нуждается в милостыне, — заявила она и запретила девушке прикасаться к подаркам Мигриаули.

Потом надменная вдова стала упрашивать Зезву отослать подарки назад и передать Кетеван, чтобы ее неотесанный верзила-сын не смел даже произносить имени Лилэ.

Огорченный Зезва успокоил Цицино обещанием, что съездит в Кахетц и поговорит обо всем со своей родственницей.

С той поры Кетеван и Лухуми не приезжали больше к Зезве, не писали писем его заносчивой гостье.

Кетеван чувствовала себя оскорбленной, но скрывала от сына свой разговор с Зезвой. Она предала бы забвению все случившееся, если б не печальный вид Лухуми и овладевшая им любовная тоска.

С того дня, как Лухуми побывал в доме Зезвы, он потерял покой. Иной раз он так глубоко погружался в раздумья, что, забыв про еду, просиживал за столом, уставясь в одну точку.

Горько было смотреть на это Кетеван, тем более что она сама была виновницей печали сына, так неудачно затеяв сватовство. И еще горше было ей от сознания того, что теперь нельзя ничем помочь делу. Хотя Зезва ничего не объяснял Кетеван, она поняла все сама: сын ее был слишком беден и незнатен для Лилэ.

Муж Кетеван Мгелика Мигриаули, спасаясь от кровной мести, переселился в Кахети и занялся земледелием. Однако сердце воина не лежало к столь мирному занятию, и через некоторое время Мгелика сменил мотыгу на копье.

В те времена на границах Грузии то и дело вспыхивали войны, и Мигриаули легко нашел себе место в дружине братьев Мхаргрдзели. Он принимал участие в походах на Хлат и Иран, во взятии Арчеша и Ардебиля. Когда Иванэ и Захария Мхаргрдзели повели войска на Хорасан, Мгелика Мигриаули первым вступил в Маранд вместе с пятьюстами отборными воинами, которыми командовал Такаидин Тмогвели. Амирспасалар Захария приказал передовым отрядам не вступать в схватку с врагом до тех пор, пока не будут подтянуты основные силы. В случае же обнаружения крупных вражеских сил Такаидин должен был немедленно известить военачальника и действовать по его указанию.

Передовой отряд поднялся на холм перед Марандом и расположился лагерем в виду города. Марандцы, как сказано в летописи, «узрели малые вражеские дружины, вооружились и налетели на них с превеликой яростью, ибо малые силы тех не внушали страха».

Тмогвели со своими ратниками самоотверженно ринулся навстречу неприятелю и перебил почти весь отряд. Оставшиеся в живых бежали, преследуемые грузинами.

Захария Мхаргрдзели, подведя тем временем к городу основные силы, был изумлен представшим его взору зрелищем: лагерь на холме был пуст, а поле перед ним усеяно трупами марандцев. Убитых пересчитали. Их оказалось ровно пятьсот, и каждый был проткнут копьем.

Обеспокоенный бесследным исчезновением передового отряда, амирспасалар не знал уже, что думать.

Скоро, однако, со стороны города потянулись поодиночке грузины-дружинники. Собрались все пятьсот. Тмогвели в этом славном бою не потерял ни одного человека. Но вместо ожидаемой награды Такаидин получил суровый выговор за ослушание. Мхаргрдзели отчитал его перед всей дружиной, как мальчишку, за то, что он вступил в бой, не известив амирспасалара.

В наказание Захария разбил отряд: половину воинов оставил в Тавризе в качестве охранного гарнизона, а другую часть отослал в Мияну.

Сюда, в добровольно сдавшуюся Мияну, попал и Мгелика Мигриаули. Войска, продолжая свое победоносное шествие, углубились в страну, заняли Зинджан, разорили Казвин.

Но до миянского гарнизона эти известия не доходили. Кто-то распустил слух о поражении и гибели грузин. Вероломный мелик Мияны поверил ложным доносам, захватил грузинский гарнизон и повесил на столбах Мгелику Мигриаули и его товарищей.

Вскоре грузинское войско, забрав большое количество пленных и отягощенное богатой добычей, повернуло обратно и подошло к Мияне. Узнав о происшедших здесь событиях, Захария Мхаргрдзели рассвирепел. Он приказал казнить всех виновных. Мелика с семьей и единомышленниками повесили на минарете, а город сожгли и разграбили.

Вернувшийся на родину Такаидин Тмогвели считал себя виновным в бесславной гибели марандских героев. Поэтому часть своего имущества он роздал семьям погибших в Мияне воинов, а сам постригся в монахи.

На деньги, врученные ей Тмогвели, вдова Мгелики Мигриаули Кетеван приобрела клочок земли и заложила на нем виноградник. Этот маленький виноградник и был единственной наградой отцу Лухуми за далекий поход, за жестокие сражения и победы.

Мать и сын трудились не покладая рук, но крохотный участок земли не мог, конечно, приносить им такого дохода, чтобы Цицино, мечтавшая о царском троне для своей дочери, признала Лухуми Мигриаули достойным зятем.

Таковы были дела у Лухуми и его матери накануне лашарского праздника. Кетеван посетило видение: будто бы явился к ней сам Лашари и стал упрекать ее за то, что она совсем забыла о жертвоприношениях и дарах божеству, и велел посетить празднество.

Мигриаули снарядили крытую повозку, привязали к ней жертвенного бычка и, захватив вино и другие дары, двинулись в Пхови.

Первая их встреча с Лилэ и Цицино была нерадостной.

Своим надменным приветствием Цицино словно ледяной водой обдала бедную Кетеван, и та печально отошла к своей арбе. Лухуми же, как тень, повсюду следовал за гордячками. Мать с дочерью и глядеть не хотели на «назойливого простака», избегали его всячески, но Лухуми не отступался и не оставлял их одних ни на минуту. Тогда Цицино решила пожаловаться сыновьям Зезвы, но обстоятельства сложились так, что помощь их не понадобилась.

Хевсуры, кровные враги отца Лухуми, узнали вдову Мигриаули, порасспросили о ней и, выяснив все, что им было нужно, решили свести старые счеты.

Велисцихский богатырь, уныло понурясь, шел по взгорью в поисках Лилэ, когда трое хевсуров преградили ему путь и, грубо толкнув его, приготовились к драке. Лухуми, словно не замечая вызова, продолжал свой путь. Тогда один из хевсуров догнал его и, схватив за плечо, хотел силой повернуть к себе, но не смог даже сдвинуть великана с места. Лухуми остановился и, не поворачивая головы, спросил негромко:

— Чего тебе, братец?

— Братца ты себе в хлеву поищи! А сейчас доставай меч из ножен, если ты не трус! — вскричал хевсур, обнажив свой франгули.

Только когда мечи сверкнули в руках двух других противников, Лухуми пришел в себя, стремительно отскочил назад и стал обороняться.

Цицино не возлагала больших надежд на посещение лашарского праздника. Испытав разочарование на праздниках в Гудани и Аласерды, она не надеялась на интересную встречу.

Лилэ стала уже невестой, а желанного суженого все не было видно. Мать слабела под бременем непрестанных забот и болезней, с каждым днем ей все труднее становилось отваживать нежелательных сватов.

Едва ступив в пховское ущелье, Цицино узнала, что лашарское празднество собирается посетить сам Георгий, царь царей. Разные толки шли по этому поводу в народе. Говорили, что у царицы Тамар не было детей до тех пор, пока она со своим супругом Давидом Сосланом не пришла поклониться Лашарской святыне. После того как она принесла жертву и провела ночь в молитве и бдении, Лашари даровал ей наследника, которого назвали в честь божества Лашой, а при крещении нарекли Георгием.

Сам хевисбери Чалхия так объяснял происхождение царского имени: в старину божеством солнца у всех грузин почитался Лашари, ему поклонялись почти на всем Кавказе. В Абхазии до наших дней, говорил он, верят в Лашари (по-абхазски его называют Алашари), и это означает «льющий на землю свет». Однажды царская чета пребывала на отдыхе в местности, носящей имя Лашапша, что означает река Лаши. Там тоже есть молельня Лашари. Находясь в Абхазии, царица зачала, и после появления на свет младенца Давид Сослан пожелал назвать его Лашой в честь абхазской святыни.

Богомольцы говорили также, что царь назвал сына так, потому что Лашари почитается божеством у аланов — осетин и у касогов — черкесов.

Так или иначе, рождение царевича приписывали милости Лашарской святыни. От самого царя, воспитанного пховцем Чалхией, горцы ждали всяческих благодеяний и с радостью готовились к встрече с ним.

Волнение охватило Цицино при виде царя со свитой. Сама она старалась не попадаться на глаза приближенным Георгия, боясь быть узнанной, но зато дочь она подталкивала поближе к царю. Когда народ повалил прикладываться к царской одежде, Цицино с дочерью удалось пробраться почти к самому Лаше, но тут вдова увидела Шалву Ахалцихели, одного из тех, кто истребил род ее мужа. Он мог сразу узнать ее. Охваченная страхом, Цицино отступила назад и смешалась с толпой.

Когда царь, заинтересовавшись поединком Лухуми с хевсурами, покинув свиту, спустился с вершины холма, у нее опять мелькнула надежда. Боготворя дочь, она была уверена, что стоит только царю взглянуть на Лилэ, все пойдет так, как рисовалось ей в самых сладких мечтах. К несчастью, Георгий не отводил взора от сверкающих клинков, и красота Лилэ осталась не замеченной им.

Неожиданное возвышение Лухуми вызвало в голове Цицино сотни новых планов и соображений.

Она разыскала Кетеван и, обласкав ее, пригласила к себе в шатер.

Кетеван поняла, что царская милость открыла ее сыну путь к сердцу Лилэ.

По возвращении с лашарского праздника Цицино, немного времени спустя, не теряя ни минуты, направила Зезву в Велисцихе подробнее разузнать о положении дел. Зезва вернулся с хорошими вестями: Лухуми пользуется великими милостями царя, днем он не разлучается с ним, а ночи проводит на страже у царской опочивальни.

Больше всего интересовала Цицино именно близость Лухуми к царской особе. Она почти пропустила мимо ушей рассказ о ценных подарках, которые Лухуми часто присылает матери, о том, что Зезва с трудом узнал дом своей родственницы, разбогатевшей за последнее время.

Цицино задумалась над судьбой дочери. Теперь Лухуми не казался таким уж недостойным Лилэ. Лухуми стал уже богатым, в дальнейшем, очевидно, станет азнаури и еще более богатым, его ждет слава и богатство. А Лилэ, судя по всему, не суждено стать царицей. Сама Цицино чувствовала, что силы ее на исходе, она смутно ощущала, как неведомый недуг овладевает ею. Не сегодня-завтра она свалится, и Лилэ останется одна-одинешенька. А где взять зятя, лучшего, чем Мигриаули: он и обеспечен, и положение занимает высокое. Знала Цицино и то, что Лухуми самозабвенно любит ее дочь. И поскольку другого выбора не было, она решила не отказываться от счастья, ступившего на ее порог.

В скором времени она, захватив с собой дочь, как бы невзначай заехала в Велисцихе. После взаимных приветствий и осторожной поначалу беседы Кетеван и Цицино открылись друг другу в своих желаниях и решили при первом же приезде Лухуми обручить молодых.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Стояли последние солнечные дни осени. У царя гостил трапезундский кесарь, Алексей Комнин. Царь и его приближенные были заняты тем, как бы развлечь гостя и получше показать ему страну.

Последний отпрыск прославленного рода Комнинов, нынешний гость грузинского царя — Алексей Комнин сам воспитывался в Грузии. В дни гибели его деда, императора Андроника, свергнутого с византийского престола лет тридцать назад, послу грузинского царя, Маргвели, удалось спасти малолетних наследников Алексея и Давида и, преодолев множество трудностей и опасностей, привезти их ко двору царицы Тамар, приходившейся им теткой.

Тамар не признавала Ангелов, династию, похитившую у Комнинов венец, и была враждебно настроена к ней. Изгнанный в свое время из Грузии первый супруг Тамар — сын князя Андрея Боголюбского, Юрий, или Георгий Руси, как называли его в Грузии, дважды находил убежище при дворе Исаака Ангела и оба раза при военной поддержке Византии пытался вторгнуться в Грузию. Тамар не могла простить этого Ангелам и намеревалась посадить на византийский престол одного из внуков Андроника — Комнина.

Когда Алексей и Давид подросли, Тамар поставила их во главе грузинского войска и направила к берегам Черного моря. Поход был успешным: удалось занять почти все прибрежные владения Византии. Здесь и была основана новая Трапезундская империя, поставленная в вассальную зависимость от Грузии.

Для Алексея Комнина, нового кесаря, грузинский язык был родным. Одеждой, нравом и повадкой он больше походил на грузинского царевича, нежели на грека.

После смерти царицы Тамар на побережье Черного моря многое изменилось. С юга на Трапезунд давил Румский султанат, весьма усилившийся после падения Константинополя. Султанат давно бы поглотил приморскую империю, если бы за спиной Комнина не стояла могущественная Грузия. Главной целью приезда Комнина было желание показать врагам свою дружбу с грузинским царем.

Шалва и Иванэ Ахалцихели устроили для монархов смотр войск у юго-западных границ Грузии.

Отдыхая, государи развлекались игрой в човган и верховой ездой. После смотра, покуда не наступили холода, Комнин пожелал проехать в Эрети поохотиться на кабанов.

Эретские леса с могучими каштанами, ореховыми и гранатовыми деревьями были хорошо знакомы Комнину. Он часто охотился там еще юношей.

Эристави и князья соревновались друг с другом в гостеприимстве. Но больше всех старался эретский эристави, ибо леса принадлежали ему и венценосных охотников он считал своими гостями.

Стоило царям придержать коней, как под сенью ближайшего дерева раскидывалась скатерть. Подавалась в изобилии дичь, тончайшие вина.

Алексей Комнин, как и Георгий, не принадлежал к числу ревнителей церкви.

Иногда венценосным охотникам приходилось заезжать во встречавшиеся по дороге монастыри и отстаивать там торжественные молебны. Но чаще цари старались объехать стороной укрывавшиеся в зелени и садах храмы. Во всяком случае, они ни разу не задерживались там подолгу.

Проезжая Гомборский перевал, невдалеке от женского монастыря в Шуамта, цари услышали в тишине лесной чащи пение. Словно серебряные стрелы, рассыпались по лесу звонкие высокие голоса, стройно и торжественно лилась мелодия.

Всадники остановили коней, прислушиваясь.

Вскоре на тропинке показался настоятель монастыря в парадном облачении, сопровождаемый хором монахинь в белых одеяниях. Очарование рассеялось.

Податься было некуда, и цари вынуждены были покорно принять благословение и выслушать длинную проповедь. Смиренно опустив головы, они исподтишка поглядывали на молодых монахинь.

Вдруг царская свита заволновалась, расступилась, и к ногам Лаши бросилась женщина в разорванном платье, с распущенными волосами. За подол ее цеплялись пять ребятишек — один меньше другого.

Слуги кинулись к женщине, стараясь оттащить ее от царя.

— Не уйду! — кричала она. — Убейте на месте, не уйду! Я обо всем должна рассказать царю. Он один поможет мне. Он сын всеблагой царицы Тамар!..

Лаша взглядом остановил слуг и поднял коленопреклоненную женщину.

— Какое горе у тебя? Расскажи мне все.

— На тебя вся надежда моя, — лихорадочно-быстро заговорила просительница. — Наши господа принесли семью нашу в дар монастырю. Нам велено было ухаживать за монастырским источником. Вот и все наши повинности. И грамота у нас есть, в ней все сказано! — Женщина извлекла из-за пазухи обернутую в тряпье бумагу.

Царь развернул ее и начал читать:

«…Сие до скончания веков, твердо и неизменно и незыблемо, для всякого смертного обязательно. Сия грамота пожертвования писана нами для раба нашего хизани Хахиашвили. Жертвуем вас монастырю Шуамта для воздыхания и моления о нас и поминания душ усопших матери нашей и отца нашего. Из рода Хахиашвили по одному человеку должно обучаться мастерству украшения источника монастырского. И других повинностей вам не нести, и другого ничего от вас не требовать ни нам, ни монастырю…»

Георгий взглянул на женщину.

— И деды наши, и прадеды — все только эту службу и несли. А теперь монастырь берет с меня оброк, как с других крестьян, а я вдова, у меня пятеро сирот, где я возьму хлеб и вино, когда детей кормить нечем, голодные они у меня, раздетые и разутые… — запричитала она и снова бросилась в ноги царю.

Настоятель побледнел.

Лаша снова обратился к грамоте.

«Положено сие нами навсегда, и никто — ни родня, ни потомки наши не вправе нарушить или изменить волю нашу. А ежели кто попытается, смертный грех на душу возьмет…»

Царь громко прочитал последнюю фразу и сурово взглянул на настоятеля.

— Почему же ты нарушил эту дарственную, отец?

— Не знал я, царь-батюшка! Без моего ведома кто-то стал требовать с них оброк, — залепетал настоятель.

— Знает он, все знает! — закричала женщина. — Я хотела жаловаться епископу, так он не допустил…

— Отныне вдову Хахиашвили освобождаю от ухода за монастырским источником и от всяких иных повинностей. А настоятель ответит перед царем и католикосом за нарушение закона, а за то, что преступил волю покойных, пусть господь с него взыщет! — заключил Георгий, трогая коня.

— Да живет вечно наш царь! Бог вознаградит тебя за справедливость твою! — кричала ему вслед вдова.

Комнин бросил ребятишкам горсть монет и поехал вслед за Лашой.

Некоторое время они ехали молча.

Спутники царя громким шепотом одобряли царское решение. Особенно горячо выражал свою радость Лухуми. Он и раньше считал Георгия справедливым и добросердечным государем. А теперь царь показался ему истинным защитником бедных и угнетенных. Были в свите и недовольные, но они не решались выразить своего недовольства вслух.

Посрамленный настоятель сказался больным, и его отвезли в монастырь на арбе.

Между тем в хоре недосчитались двух монахинь. Подозревали, что их увез с собой кахетинский эристави, сопровождавший царя, но доложить об этом и без того разгневанному владыке не решались.

Главный егерь устроил в тот день большую охоту с множеством гончих и борзых.

Царский шатер раскинули на опушке леса под могучим дубом. И пока загонщики гнали зверя, цари развлекались игрой в шахматы.

За шатром стояли оседланные кони. Все были наготове в ожидании сигнала о том, что кабан поднят.

У входа в шатер, закованный в железные латы, стоял Лухуми.

Он весь обратился в зрение и слух. Вот уже третий раз появляется возле дуба паренек лет шестнадцати, одетый в лохмотья. Он внимательно разглядывает не то самого Лухуми, не то богато убранных царских коней и потом скрывается за деревьями.

Еще в Алазанской долине приметил Мигриаули этого парня. Он все время, не отставая, следовал в некотором отдалении за свитой.

Лухуми замечал, что при всяком удобном случае мальчик пытается подойти поближе к коню трапезундского кесаря. Караковый жеребец Комнина при этом ржал и бил копытами оземь. Паренек тотчас отходил и на некоторое время куда-то исчезал.

Поведение его, замеченное и другими слугами, не вызывало подозрений, ибо на коня, на котором гарцевал Комнин, заглядеться было не мудрено.

Стройный и поджарый, словно борзая, жеребец и впрямь выглядел красавцем. Пышный хвост ниспадал до самых щеток, густая грива волнами переливалась по крутой шее, а караковая шерсть блестела, как зеркало. Он выступал горделиво, медленно, высоко поднимал свои длинные ноги и почти незаметно и плавно набирал такую скорость, что казалось, летел по воздуху, не касаясь земли.

Мальчишка снова выглянул из-за деревьев и нерешительно направился к Лухуми. Тот, подняв с земли копье, шагнул ему навстречу. Паренек подошел поближе, с опаской оглядываясь по сторонам.

— Ты ведь дядя Лухуми? — шепотом спросил он.

— Да, Лухуми. А чего тебе?

— Я из Велисцихе, Карума Наскидашвили. — Мальчик улыбнулся сквозь слезы.

— Вон какой стал большой! Я и не узнал тебя! — похлопал его по плечу Лухуми. — Что же ты здесь делаешь?

— Помоги мне, дядя Лухуми! Одна надежда на тебя…

— А что с тобой стряслось?

— Вот этот жеребец… он мой, дядя Лухуми… — глотая слезы, проговорил Карума, указывая на коня Комнина.

— Что ты плетешь? Да знаешь ли ты, чей это конь?! — рассердился Мигриаули и опасливо огляделся. — Этого коня наш царь подарил кесарю…

— Мой это жеребец, честное слово! Я пять лет батраком работал у купца в Хорнабуджи. Все деньги, что заработал, отдал за него, он еще совсем маленький был тогда. Я его купал, как ребенка, кормил, насилу вырастил — и вот…

— Свихнулся ты, что ли, малый! — все больше сердился Лухуми.

— Нет, дядя Лухуми! Я правду тебе говорю. Две недели назад он у меня пропал. День и ночь ищу с тех пор, оборвался весь, изголодался. Дней десять тому, как сказали мне, что видели его в Алвани. Я и туда подался, да попусту. Он вот где оказался! Выходит, моего жеребца кахетинский эристави царю подарил.

— Замолчи! — Лухуми прикрыл своей широкой ладонью рот Каруме.

— Помоги мне, дядя Лухуми, рабом твоим стану…

— Как же я могу помочь тебе… — с сочувствием произнес Мигриаули.

— О, ты можешь! Ты все можешь! — воскликнул ободренный Карума и бросился в ноги царскому телохранителю. — Допусти меня до царя, я все ему расскажу, упрошу его… Он сжалится надо мной… — не унимался Карума.

— К царю тебя допустить не могу. — Лухуми старался высвободить ноги из цепких рук Карумы. — Надо что-нибудь другое придумать… Вставай, вставай же!

Карума поднялся и с надеждой взглянул на своего земляка.

— Вот что… Ты здесь больше не показывайся, ступай назад и дожидайся меня завтра на Алазани. Я постараюсь что-нибудь сделать, — нерешительно закончил Лухуми.

Карума собрался было уходить, но остановился и, переминаясь с ноги на ногу, спросил с тревогой:

— А коня мне отдадут? Отберут его у греческого царя?

Лухуми не знал, что ответить. В самом деле, как вернуть коня? Лаша скорее полцарства отдаст, чем возьмет обратно подарок.

— Знаешь… Может, так сделаем: ты вроде и не видел меня, я вскочу на моего каракового и был таков! — зашептал Карума.

— Выбрось это из головы!

— Почему, дядя Лухуми?

— Да убьют тебя на месте, вот и все! Вместе с конем твоим!

— Пускай убивают! — горячился Карума. — У всех людей есть на свете кто-нибудь, у меня одного никого нет, кроме этого коня. Без него мне не жить…

— Нет, это не дело! Ты ступай, а я что-нибудь придумаю… — в растерянности бормотал Лухуми, не очень представляя себе, как он может помочь Каруме.

Еще раз поглядел Карума на своего коня, беспечно похрустывающего овсом, и ласково окликнул его.

Конь насторожился, прислушался к знакомому зову, повел глазами и громко заржал.

— Ступай, говорю тебе, с глаз долой! — прикрикнул обеспокоенный Лухуми, с трудом сдвинув упрямца с места.

— Уйду, бегом побегу отсюда, только помоги мне! — С этими словами Карума Наскидашвили исчез в чаще.

Взволнованный Лухуми принялся вышагивать перед царским шатром. Чем помочь бедняге? У парня — ни кола ни двора. Сироту вырастили односельчане. Кетеван не раз зазывала его к себе: то накормит, то одежонку какую сунет. У самих ничего не было, так она одевала его кое-как, в обноски с него, с Лухуми. Мальчик рос шустрый, сметливый, старательный. В деревне его любили. Кому воды натаскает, кому скотину пасти возьмется. И никто не жалел для него куска хлеба.

Когда Карума подрос, нанялся к приезжему купцу в батраки и уехал.

Пять лет проработал он в Хорнабуджи, и вот, пожалуйте, все заработанные деньги ухлопал на этого коня. Кто надоумил на это бездомного сироту? Купить коня, да еще такого, на которого все заглядываются. Разве убережешь жеребца, достойного царской конюшни! Но, с другой стороны, Карума ведь тоже человек. Он так же, как другие, может привязаться и полюбить. И разве царь и его закон не должны одинаково охранять всех от несправедливости и произвола?

Размышляя таким образом, Лухуми заглянул в шатер. Цари сидели за шахматной доской. Как далеки были они от забот Карумы, от тягостных мыслей Лухуми!

Лаша сделал хитрый ход. Комнин задумался. Георгий считал попытку гостя спасти своего короля безнадежной и привольно развалился на подушках, не интересуясь более игрой. Взгляд его упал на Мигриаули, расхаживающего у входа. Он подмигнул своему телохранителю, указывая на задумавшегося Комнина, и, радуясь победе, по-детски простодушно улыбнулся ему.

Улыбка царя, как это всегда бывало, развеяла мрачные думы Лухуми.

«Не знает он, ничего не знает о том, какая несправедливость творится вокруг него. Если сказать ему про недостойный поступок кахетинского эристави, он накажет его по заслугам и вернет коня обездоленному сироте. Ведь наказал же он настоятеля монастыря и заступился за вдову и сирот. Обязательно расскажу, в какую беду попал Карума Наскидашвиди. Выберу только время — и пусть тогда своевольный эристави держит ответ за то, что грабит крестьян», — думал Лухуми и, уверившись в благополучном исходе дела, совсем успокоился.

В это время раздались звуки охотничьего рога и лай собак. Из чащи выскочил преследуемый гоном кабан и закружился у шатра. Лаша и Алексей Комнин, схватив копья, вскочили на коней.

Первым метнул копье Комнин, но промахнулся.

Кабан подпрыгнул на месте, затем стремительно кинулся на коня трапезундского кесаря и полоснул его клыком. Конь свалился на землю, увлекая за собой седока. Пока Комнин пытался высвободиться из-под раненного насмерть жеребца, кабан разбежался и снова кинулся на своего врага. И конец бы пришел Комнину, если бы не копье Мигриаули. Оно вонзилось глубоко в бок кабану. Тот повалился на сторону. Вторым ударом Лухуми добил зверя.

Все бросились к кесарю.

Осторожно высвободив его из стремени, подняли и внесли в шатер. Правый бок и нога у него оказались изрядно помятыми, и при малейшем движении он чувствовал резкую боль.

Лухуми остался один возле издыхающего коня. В ушах у него звучали слова горемычного Карумы: «У всех людей есть на свете кто-нибудь, у меня же никого нет, кроме этого коня…»

Печально окончился этот день.

Комнин лежал в шатре, окруженный лекарями. Лаша не отходил от него.

Когда боль немного утихла, кесарь попросил привести к нему царского телохранителя.

— Чем отблагодарить тебя за то, что ты спас мне жизнь? — торжественно обратился он к входящему Лухуми. — Из великого рода Комнинов после смерти моего брата Давида остался только я один, — продолжал он взволнованно. Византия ждет, когда я верну ей былое величие и блеск. Я не могу умереть, пока не буду венчан на престол в городе святого Константина. Грешно мне было бы умереть так глупо. — Комнин немного помолчал, привстал, опершись на локоть, и заговорил еще более напыщенно: — Провидению было угодно, чтобы я остался жить и ты стал его орудием, спас от гибели надежду ромеев, последнего отпрыска прославленного рода Комнинов. Когда я взойду на престол, велю поставить тебе памятник на главной площади. А пока проси у меня, чего захочешь!

Лухуми стоял не шевелясь и молчал. Еще совсем недавно у него могла быть просьба к кесарю Трапезунда — вернуть каракового жеребца крестьянскому парню Каруме Наскидашвили. Но теперь жеребец был мертв. О чем же просить кесаря? Ничего путного не приходило в голову Лухуми, и он стоял по-прежнему молча, нахмурив густые брови.

— Ну, говори же, Мигриаули, чем пожаловать тебя? — повторил вопрос Комнин.

— По милости нашего царя, у меня есть все. Мне не о чем просить, государь! — произнес наконец Лухуми.

Ответ телохранителя понравился Георгию и его приближенным.

— Ну, тогда возьми пока хоть это, — Комнин взял из рук визиря кисет, набитый золотом, и протянул его Лухуми, — и знай, что наследник престола византийского будет помнить о твоей услуге…

Лухуми не двинулся с места. Рука с кисетом повисла в воздухе.

Стоявшие вокруг визири перешептывались, дивясь глупости и заносчивости царского телохранителя. Что ж он не падает на колени перед кесарем, не целует руку, не благодарит за оказанную милость?

Комнин решил, что Лухуми не берет денег, не получив на то разрешения своего государя, и выразительно поглядел на Лашу: дескать, прикажи взять награду.

— Возьми, Лухуми! Не обижай кесаря, нашего гостя… — приказал Лаша. — А я к тому еще жалую тебе звание азнаури да землю с крестьянами. Если у тебя будет какая-нибудь просьба, ты поведай мне, я не откажу.

Эристави и визири наклонили головы в знак согласия и одобрения, но на новоиспеченного азнаури поглядывали хмуро.

Лухуми принял кисет из рук Комнина, и опять ему вспомнился горько плачущий Карума. При последних словах царя Лухуми вскинул голову и глянул прямо в глаза стоявшему напротив него кахетинскому эристави.

Какая еще может быть просьба у Лухуми, как не о Каруме Наскидашвили! «Как только останусь с глазу на глаз с царем, расскажу ему всю правду, и тогда зарвавшийся эристави не избегнет справедливого гнева!»

Подумав об этом, Мигриаули пал на колени перед обоими государями.

В тот же вечер охотники из Курмухи рассказали Лухуми, что едва они подтащили задранного кабаном коня к пропасти, как из лесу выскочил какой-то оборванец, кинулся к коню, обхватил руками его голову, целовал мертвые глаза… От трупа его оттащили с трудом. Парень ничего не отвечал на расспросы и только просил не бросать коня на съедение воронью. Он сам взялся вырыть яму. Охотники согласились, помогли ему вырыть могилу и засыпать коня землей. Когда они уходили, незнакомец еще оставался сидеть у свеженасыпанного холмика.

Мигриаули слушал этот рассказ, едва сдерживая слезы.

— Не в своем уме, должно, парень, — заключили охотники.

Охота расстроилась. Георгий велел возвращаться в Тбилиси.

Лухуми отпросился на несколько дней у царя и поехал в Велисцихе.

У переправы через Адазани его дожидался Карума Наскидашвили. Мигриаули сошел с коня и молча подал ему руку.

— Если бы кабан не задрал твоего коня, я бы обязательно выпросил его у царя, — проговорил Лухуми. — Но что поделаешь! Мне посчастливилось спасти жизнь греческому кесарю, он наградил меня. Вот они, эти деньги, я взял их только для тебя. Возьми, на них ты сможешь купить целый табун коней, Карума! — Он протянул парню кисет с золотом. Рука Лухуми застыла в воздухе. Карума отвел глаза в сторону.

— А ты рассказал царю о моей беде? — спросил он, не глядя на Лухуми.

— Я не успел… Но непременно расскажу, как только останусь с ним наедине.

— Не надо… — почти со злобой проговорил Карума. — Я сам найду дорогу к правде! — Нахмурившись, он отошел от ошеломленного Мигриаули.

— Постой, Карума… Куда ты?

— Я и сам не знаю, — обернулся Карума. — Идти-то некуда… — махнул он рукой.

— Пошли ко мне, будешь у меня жить…

— Надоело мне по чужим людям мыкаться, не маленький я уже! Сам знаю, куда пойти! — с угрозой в голосе воскликнул Карума и решительно зашагал прочь.

— Постой, парень… Послушай! Не делай глупости… — кричал ему вдогонку Лухуми.

Но Карума Наскидашвили не слушал и удалялся быстрым и твердым шагом.

Получив дворянское звание, Мигриаули приобрел просторный каменный дом и женился на Лилэ.

Лилэ покорно, словно ягненок, следовала материнской воле. Она немногое понимала из того, что происходит вокруг нее. Лухуми был храбр, а теперь и богат, даже ее гордая мать уважала его, хотя сам он по-прежнему краснел и смущался перед невестой.

Лухуми подарил Лилэ много красивых нарядов и драгоценностей.

Разодетая в шелк и парчу, Лилэ стала еще прекраснее. Когда она стояла под венцом, вокруг завистливо шептались: «Повезло парню — какая красавица досталась ему!» Нежная, как цветок, головка невесты едва доставала до плеча жениха-великана. Во время венчания и Лилэ и Лухуми находились словно в каком-то тумане: один от безмерного счастья, другая — от томительного ожидания чего-то неведомого.

Цицино и Кетеван смотрели с балкона нового дома на подъезжавшую свадебную процессию.

Цицино провела эту ночь без сна, в думах о судьбе дочери. Ей казалось, что новоиспеченный дворянин Лухуми мало отличается от прочих низкородных людишек, которые, словно мухи, роились вокруг Лилэ и которых она считала недостойными даже прислуживать ей. По мнению Цицино, единственным преимуществом Лухуми было то, что дочь будет жить во дворце и получит возможность встретиться с царем… Сегодняшний азнаури завтра может стать эристави, а может, и больше. Наследники Лилэ и Лухуми будут всесильны и богаты, и кто знает, может, им суждено осуществить мечту Цицино, и продолжатели истребленного было Багратидами рода взойдут на грузинский престол. Ну, а что, если этот бесхитростный мужик Мигриаули по наивности своей вовсе и не стремится к возвышению и бедняжка Лилэ навечно останется женой простого азнаури? Эта мысль не давала Цицино покоя. Голова ее горела, в ушах стоял звон, словно тысячи молотков стучали в виски. Утро застало вдову эристави совсем разбитой. Она приписала это бессонной ночи и, превозмогая себя, с трудом оделась. Сначала взялась за свадебные приготовления, потом пошла помогать дочери наряжаться под венец.

Она проводила Лилэ в церковь и, когда вернулась, почувствовала себя совсем плохо. В изнеможении Цицино прилегла на тахту. Сильный жар сразу же охватил ее, глаза заволокло пеленой. Она поняла, что заболела, но решила держаться до конца свадьбы. Когда послышался веселый шум свадебного шествия и раздались песни дружек, Цицино вместе с Кетеван вышла на балкон и без сил прислонилась к столбу.

Пыль тучей клубилась над приближающимся свадебным поездом. Уже прискакали гонцы-вестники, расцеловали матерей и поздравили их. Гул пения нарастал: показались молодые. Кетеван с сияющими от счастья глазами, не отрываясь, глядела на сына и невестку, и слезы радости текли по ее изможденному трудом и заботами лицу.

Но Цицино в полубеспамятстве не узнавала Лухуми. Жар рождал бредовые видения в ее помутившемся разуме, и на месте велисцихского богатыря рядом с дочерью ей мерещился сам царь.

— Лухуми, родной! — радостно воскликнула Кетеван и побежала вниз по лестнице навстречу молодым.

Значит, на самом деле это Лухуми, сын простой крестьянки, а не царь Грузии, наследник великой Тамар, Георгий Лаша! — Цицино прищурилась и уставилась на зятя.

«…Осенен крестом с четырех сторон венец твой», — завел песню один из дружек.

Молодые под скрещенными мечами прошли в дверь, Лухуми ступил на положенную у порога тарелку, раздавил ее и с сияющим лицом направился к Цицино. Вот он встал перед ней, раскрасневшийся, зеленоглазый и рыжеватый сын Кетеван Мигриаули…

В глазах у Цитино потемнело, ноги подкосились, она охнула и без сознания рухнула на пол.

Цицино слегла.

Лухуми справил свадьбу по всем правилам. Три дня сменялись за столами гости. Но Лилэ не отходила от постели матери и двух раз не вышла к гостям.

Свою первую брачную ночь Лилэ провела в страхе за больную.

Мать, самое родное и единственное близкое ей существо, лежит в соседней комнате, мечется в жару и может навсегда уйти от нее.

А этот человек, чужой, далекий, держит ее, дрожащую и испуганную, в своих объятиях и ищет ее ласки. Робкой голубкой трепещет Лилэ на его могучей груди, и нет в ней радости от его поцелуев.

Мать, не дав ей освоиться с поспешно принятым решением, как проданную, сдала ее с рук на руки. Лухуми был чужим для Лилэ, и трудно было привыкнуть к мысли, что она его жена и должна любить его.

И все же Лилэ надеялась, что со временем она привыкнет к мужу и полюбит его. Тем более, что сам он боготворит ее, великодушен и терпелив, кроток с ней, как дитя.

Лухуми окружил больную тещу лекарями, но те ничем не могли помочь ей. Цицино угасала. В сильном жару она часто бредила: разговаривала с царем, визирями, эристави, смеялась и плакала, как безумная. Лилэ не допускала к ней посторонних и старалась не отходить от нее.

Однажды Цицино попросила дочь запереть дверь и подойти к ней поближе. Отрывистым шепотом поведала она ей так долго скрываемую тайну. Рассказала про гибель рода, про завещание отца, дрожащей рукой вручила последнее письмо его и заставила прочитать вслух.

— Я выполнила свой долг, — сказала она, — поставила тебя на верный путь, открыла доступ к царскому двору. Теперь все зависит от тебя! Если ты будешь вести себя умно, добьешься своего… Ты можешь, ты должна выполнить завет отца. Клянись… клянись на этой иконе, что ты сделаешь все, что я скажу…

Потрясенная Лилэ опустилась на колени и, простирая руки к иконе, стала произносить слова клятвы.

— Нет, подойди, поклянись вот на этом, — остановила ее Цицино и, сняв с шеи медальон, раскрыла его и протянула Лилэ.

Широко раскрытыми глазами разглядывала Лилэ медальон. На одной его стороне находилось изображение богоматери, на другой — конь, скачущий по клинку меча.

— Это герб твоего рода, дочка. Ты должна возродить силу и мощь его. Конь на обнаженном клинке должен занять место рядом со львом Багратионов.

Лилэ повторила слова клятвы вслед за матерью и трижды поцеловала изображение на медальоне.

Цицино надела медальон на шею дочери и перекрестила ее.

И вот Цицино скончалась.

Всего неделю назад Лилэ в подвенечном наряде стояла перед алтарем, а теперь ей пришлось одеться в траур. Днем причитала она над могилой матери, ночами плакала, прижавшись к груди Лухуми.

Она оплакивала умершую мать, погибшего отца, свою несчастную судьбу. Теперь, после смерти матери, у нее не было никого на белом свете, кроме Лухуми. Казалось бы, ей следовало именно сейчас привязаться к нему и полюбить. Но Лилэ вовсе охладела к супругу. Все чаще думала она о матери, о ее стоической верности завещанию мужа.

Красивая, молодая женщина, Цицино, овдовев столь безвременно, могла бы снова выйти замуж, но, преданная покойному мужу, она отказалась от всех житейских соблазнов. Скрываясь в диких горах, где никто, кроме Зезвы Гаприндаули, ничего не знал о ней, в лишениях и страданиях растила она дочь, готовила ее к царскому трону. Теперь Лилэ понимала, почему мать держала ее вдали от других, баловала, воспитывала в ней надменность и высокомерие по отношению к окружающим.

Никого не считала Цицино достойным стать рядом с ее дочерью. А перед самой смертью вынуждена была выдать ее замуж за велисцихского крестьянина, и теперь все зависело от того, сумеет ли Лухуми с помощью жены возвыситься при царском дворе.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Царь принимал русских купцов, прибывших с посольской миссией.

Из визирей на приеме присутствовал один Ахалцихели.

К царю направился русский купец Тихон, облаченный в дорогие одежды. Седая его борода покоилась на широкой груди, румяное лицо расплылось в приветливой улыбке, из-под густых бровей сияли голубые глаза.

В дверях стояли грузинский купец Шио Кацитаисдзе и несколько русских купцов.

Приблизившись к трону, Тихон снял с головы высокую меховую шапку, перекрестился и, сделав несколько шагов вперед, преклонил колена.

— Могучий царь иверов! Тебе, брате, кланяется князь Руси Киевской Мстислав Романович! Он желает царю и единоверному народу иверскому благоденствия и победы над супостатами и посылает дары мудрому и славному государю Грузии.

Тихон приложился к краю царской одежды.

Царь поднял посла и усадил его напротив себя. Поблагодарил за ласку и привет от князя Киевского и, со своей стороны, осведомился о княжеском здоровье.

Тихон испросил позволения у царя и велел слугам внести дары. Те разложили перед Георгием горностаевые и собольи меха, беличьи и песцовые шкурки, черно-бурых лис, оружие в дорогой отделке.

Когда все подарки были представлены, Тихон бережно извлек завернутое в мягкие ткани распятие и, передавая царю, произнес:

— Это распятие посылает тебе великий князь Киевский. Да пребудет с тобой вечно благодать его! — Тихон перекрестился и поцеловал крест. Работа русских умельцев достойна твоего внимания, государь!

Царь принял распятие из рук Тихона, приложился к нему и стал разглядывать тонкую работу. Знаток чеканного искусства, он одобрил умелое распределение многочисленных драгоценных камней и передал крест Ахалцихели. Главный казначей бережно взял в руки распятие и, перекрестившись, почтительно надел его на шею Георгию.

Неожиданно в зал вошла Русудан. Тихон поклонился сестре царя. Русудан глаз не могла оторвать от дорогих даров Киевского князя. Лаша, заметив, что ей не терпится поближе рассмотреть их, обратился к Шалве Ахалцихели:

— То, что не подлежит хранению в казне, немедленно отошли сестре нашей.

Главный казначей распорядился отнести в царское хранилище оружие, расшитые золотом седла, драгоценные сосуды и чаши, а меха, ткани и шитье отослать в покои царевны.

Обрадованная Русудан поблагодарила брата и, поклонившись послам, удалилась из зала.

— Это еще не все дары, государь, — снова заговорил Тихон. — От хана половецкого табун — сто отборных коней. Повелитель половцев-кипчаков, хан Котян, шлет свой привет царю Грузии. Он велел передать, что грузины и кипчаки издавна были дружны. Кипчакские воины верно служили грузинским царям и впредь готовы, буде на то воля государева, вновь доказать ему свою верность.

— Я благодарю хана за доброту. С его помощью, опираясь на силу грузинского оружия, возможно, я сумею исполнить завещание моей блаженной матери, — молвил Георгий.

— О каком завещании изволит говорить государь? — спросил Тихон.

— Последняя воля матери моей была такова: чтобы прах ее предали священной земле Иерусалимской. Нам надлежит освободить гроб господень и присоединить Иерусалим к Грузии. То, чего не смогли сделать румийцы и франки, должны свершить грузины.

— Велики замыслы твои, царь! Господь милостив, и мы вознесем к нему молитвы об умножении сил твоих и исполнении завещания мудрой царицы Тамар…

— Отведите покои сопровождающим посла великого князя русского и воздайте им достойные почести. Табун мы посмотрим позднее, — повелел царь.

Тихон дал знать купцам, что прием окончен. Царь отпустил и своих слуг. В зале остались царь, Шалва, Тихон и Шио Кацитаисдзе.

Тихон и Шио вместе были у кипчакского хана. Шио отвез Котяну подношения от грузинского царя и передал ему тайное послание.

И русские и грузины были заинтересованы в сохранении мира и дружбы между кипчаками и грузинами.

Торговый путь из Киева в Хорезм пролегал через многие страны, в том числе через кипчакские степи и Грузию. Добрые отношения между степняками и грузинами означали безопасный путь для купеческих караванов, выгодную торговлю. Вражда же между ними грозила прекращением торговли.

Помимо этих, общих с русскими, интересов, старейшина грузинских купцов Шио Кацитаисдзе был движим еще иной причиной. Он вел скрытую борьбу с торговым могуществом Иванэ Мхаргрдзели и мечтал об окончательном поражении сильного соперника. Шио тайно был связан с Ахалцихели и царем, не раз доказывал им свою преданность и заслужил с их стороны полное доверие.

Когда Тихон возвращался через Тбилиси из Ирана, Кацитаисдзе присоединился к нему со своим караваном, и они отправились с царскими дарами сначала к кипчакскому хану, а затем к великому князю Киевскому. Георгий поручил Шио тайно переговорить с Котяном о найме и переселении в Грузию тридцати тысяч воинов и просил Тихона помочь ему в переговорах.

Кроме того, Шио было приказано вызнать, что творится в русских княжествах, и выяснить, что сулит Грузии дружба с ними. После изгнания из страны князя Юрия Грузия соблюдала осторожность в отношениях с русскими княжествами, ибо правили ими родичи Юрия. Однако после того, как род Боголюбских ослаб и утерял мощь, Грузия снова начала налаживать связи с единоверной Русью.

Юный царь Грузии внимательно следил также за передвижением кочевых кипчакских племен по северокавказским степям и со дня восшествия на престол искал с ними дружбы и союза. С той поры, как Георгий, по примеру Давида Строителя, решил держать у себя наемное кипчакское войско и с его помощью обуздать своевольных феодалов внутри страны, он уже во второй раз посылал Шио Кацитаисдзе с тайными поручениями и письмами к кипчакскому хану Котяну.

Кацитаисдзе был родом из Рачи. Он рано осиротел, изучил ремесло хлебопека, переселился на Северный Кавказ и вскоре открыл там торговлю. Затем он продал свою лавку и все имущество, на вырученные деньги купил табун кипчакских скакунов, пригнал их в Грузию и получил большой барыш. Здесь Шио расширил торговлю, стал возить грузинские товары на Русь и к кипчакам, не раз ездил в Хорасан и сделался одним из богатейших купцов.

Кацитаисдзе хорошо говорил по-русски и по-кипчакски, знал персидский и греческий. Женат он был на единственной дочери богатого персидского купца. Его лавки и караван-сараи были во многих городах, его многочисленные караваны, заполонили торговые пути. Он метил в первые купцы страны. И давно бы добился своего, если бы не Иванэ Мхаргрдзели. Ловкий Кацитаисдзе сумел бы разорить любого соперника, но дело было не только в деньгах. Мхаргрдзели обладал не только богатством, но и властью. Он не сопровождал свои караваны, подобно Шио, за него это делали купцы и караванщики. Там, где его ставленники не могли взять умом, на помощь им являлась власть атабека и открывала перед ними все дороги. Торговых соперников Мхаргрдзели обирали сборщики налогов и пошлин, на них часто нападали грабители, казалось бы, на совершенно безопасных дорогах. Ограбленные не подозревали, кто стоит за спиной разбойников. Жалобы попадали все к тому же Мхаргрдзели. Для виду он посылал мандатури на место происшествия, веля расследовать дело со всей строгостью. Те часто забирали ни в чем не повинных людей. Убытков пострадавшим, разумеется, никто не возмещал.

Человек проницательного ума, Шио сразу же оценил обстановку, сложившуюся после воцарения Георгия Лаши. Он сблизился с Шалвой Ахалцихели, а через него и с царем. В них он увидел своих союзников и, таким образом, ввязался в борьбу с всесильным атабеком.

Союз с богатым купцом имел большое значение для царя и его визиря. У Шио было много золота, и, кроме того, он пользовался большим уважением среди городского люда — торговцев и ремесленников. Все это можно было использовать для усиления царской власти, для борьбы с тем, кто притеснял не только Шио Кацитаисдзе, но и угрожал самому трону.

Царь с нетерпением ждал, когда купцы и придворные покинут зал. Его интересовал ответ хана Котяна на письмо.

Как только все ушли, Шио не спеша расстегнул застежки богатого архалука, подпорол шелковую подкладку и извлек письмо кипчакского хана.

Царь взял свиток из рук купца, развернул его, но послание оказалось написанным на незнакомом языке. Лаша протянул его обратно Шио.

Тот откашлялся и начал читать, переводя каждую фразу на грузинский.

Хан Котян обращался к Георгию с пожеланием здоровья и победы над врагами, выражал удовольствие по поводу того, что юный царь, следуя примеру своих предшественников, поддерживает дружбу и добрососедские отношения с кипчаками. Он благодарил его за дорогие подарки и выражал согласие на предложение переселить в Грузию тридцать тысяч кипчакских всадников с семьями. Котян принимал условия найма кипчакского войска, подтверждал получение частичной платы за него и извещал царя о готовности войск к отправке в Грузию.

Обрадованный Георгий поздравил послов с благополучным исходом дела. Потом велел подать ему золото и передал Тихону полный кисет.

Некоторое время прошло в любезной беседе. Затем царь заметил, что гость устал и его клонит ко сну.

— Теперь можешь отдохнуть, Тихон дорогой. В обед прошу к моему столу, — молвил он.

— Ну, давайте подумаем, в какой поход заслать Иванэ Мхаргрдзели, чтоб было подальше, — негромко проговорил Лаша, когда ушел Тихон.

— А нужно ли посылать его в поход, государь? — почтительно заметил Ахалцихели. — Атабек вернется во главе победоносного войска, и как бы не выступил он тогда против кипчаков и не вышел из повиновения.

— Пожалуй, ты прав, Шалва. Может, лучше тебе самому уйти в поход, но ваять с собой столько воинов, чтобы амирспасалару не с кем было выйти против кипчаков?

Ахалцихели молчал, погрузившись в раздумье.

— Что ты расскажешь о русских? — обратился царь к Шио.

— Из страны кипчаков мы с Тихоном отправились в Киев, государь, начал свой рассказ Кацитаисдзе, — хан Котян дал нам всадников, которые сопровождали нас в пути. Мы благополучно прибыли в Киев.

Это очень красивый город. Стоит он на холмах, подобно нашей столице, но горы там не столь высоки, и город раскинулся шире, чем наш. Издали он кажется зеленым садом или виноградником, тонет в кущах деревьев, а купола храмов сверкают так, что ослепляют глаза.

Раньше в Киеве было до шестисот церквей, но междоусобные войны, которые ведут русские князья, разорили город. Теперь церквей меньше, но все же количество их велико. Храмы прекрасно построены. Киев называют вторым Константинополем, так великолепен и могуч этот юрод.

Домов каменных доброй кладки в нем что песку морского, много хоромин княжеских. А есть дома малые, глиняные, крытые соломой, но очень чистые, и людей живет там видимо-невидимо.

Палаты великого князя Киевского прекрасны и богато убраны. Князь принял нас в тот же день, как ему доложили о прибытии послов грузинских. Тяжелым шагом вышел он нам навстречу, опираясь на посох, увенчанный золотым орлом. Белая борода его, разделенная пополам, ниспадала на большой золотой крест, висящий на груди. Князь казался утомленным. Говорят, что он прославлен не столь походами и войнами, сколь молитвами и постами.

— Не бедно ли выглядели наши подношения? — спросил Георгий.

— Князю очень понравились золотые сосуды и ткани — парча и шелк. Отведав вина нашего, он велел отправить в церковь: использовать для причастия.

— А велико ли войско у князя? — поинтересовался царь.

— Ныне оно не столь многочисленно, сколь было в прежние времена. Но воины русские сильны и отважны.

— Вспоминает ли родня о несчастном Георгии Руси, князе Юрии? — полюбопытствовал Георгий.

— И не вспоминает вовсе, ибо много времени миновало со дня ухода его из Руси. Во владениях отца Георгия Андрея Боголюбского княжат его двоюродные братья, Всеволодовичи, они враждуют друг с другом и разоряют друг у друга земли.

До самого обеда беседовал Георгий с Шалвой и Шио.

Купец рассказывал о бескрайней стране русских, о княжеских междоусобицах, о плодородных землях и полноводных реках, о мужестве народа, спокойном нраве и трудолюбии его, о красоте женщин русских, о русских песнях, приятных и напевных, и о многом другом, что приметил зоркий глаз посла.

За последние два дня атабек лишился покоя.

Позавчера утром проснулся он от звона бубенцов и выглянул в окно. Нескончаемой рекой лился по улице караван верблюдов и мулов, груженных огромными вьюками.

Для Тбилиси караван не был редкостью. Удивление Мхаргрдзели вызвала не величина каравана и не множество товаров. Караван возглавляли русские купцы, прибывшие с Тихоном и Шио Кацитаисдзе. Вот это и взволновало атабека.

Мхаргрдзели догадывался, что Тихон и Шио посредничают между царем и повелителями стран, лежащих к северу от Кавказского хребта. Но с кем именно и о чем ведутся переговоры, ему было неведомо.

Атабек подозревал, что Лаша собирается призвать кипчакское войско, и это не могло не волновать его. Он знал, против кого царь захочет использовать наемников, если только ему удастся привести в исполнение свои намерения. В первую очередь Георгий замахнется на него, Мхаргрдзели, а после постарается обуздать и других знатных эристави.

Иванэ принимал немалое участие в подавлении мятежа, поднятого Георгием Руси, и в изгнании его самого из Грузии, поэтому мысль об установлении дружеских отношений с русскими князьями была ему совсем не по душе.

Вот отчего так зорко следил Мхаргрдзели за дорогами, ведущими с севера, и за передвижением по стране русских купцов. Он боялся тайных связей царя с ними.

Появление каравана смутило Иванэ. В тот же день он приставил к купцам своих лазутчиков. В самом дворце атабек предупредил мсахуртухуцеси Варама Гагели, чтобы тот глаз не спускал с русских послов.

Около полудня атабеку донесли, что Георгий и Ахалцихели совещаются о чем-то с Тихоном и Шио Кацитаисдзе.

Иванэ не мог придумать ничего лучше, как послать Русудан в приемный зал, чтобы она подслушала, о чем там говорят.

Но любительница нарядов Русудан не сумела выполнить поручения своего воспитателя. Роскошные меха поглотили все ее внимание, и она позабыла обо всем остальном. Обрадовавшись подаркам брата, Русудан сразу же удалилась с ними в свои покои.

В этот день во дворце давали пир в честь Тихона и русских купцов. В полночь гости вернулись в отведенные им покои, и Мхаргрдзели ничего не мог узнать ни о совещании посла с царем, ни о том, с какой миссией прибыли русские в Грузию.

На другой день атабек опять прибегнул к помощи Русудан, заставив ее пригласить к себе Тихона, и сам явился в покои царевны.

Чтобы расположить к себе купца, Мхаргрдзели закупил нужные и ненужные ему товары, уплатив сполна чистым золотом. Он попросил Тихона привезти из Ирана много дорогих товаров для Русудан и своей семьи и пригласил к себе в гости довольного столь выгодной сделкой купца.

— Царь очень благодарен тебе за твое посольство, — вкрадчиво начал атабек, заметив, что Тихон изрядно захмелел, и подал ему снова полную чашу.

Тихон сощурился и подозрительно взглянул на царедворца.

— Выпьем за здоровье нашего царя! — продолжал Мхаргрдзели, поднимая свою чашу.

— Да помилует бог царя Георгия, — поднял чашу Тихон, — да поможет ему выполнить завет матери-царицы!

Мхаргрдзели насторожился.

Тихон одним духом осушил чашу.

— Ты говоришь, царь доволен мной? — заговорил он. — Еще бы! Вчера он такой подарок получил от кипчакского хана, видел небось сто отборных коней!

— Как же, видел своими глазами, — подтвердил Иванэ, придвигаясь поближе к Тихону и снова подливая ему вина.

— Что ж, выпьем еще, атабек! Вино в Грузии отличное! Я попрошу купцов привезти мне в Киев побольше. Пусть себе торгуют у нас, пусть князь пьет, и я пить буду! Будем здоровы, атабек! За успех нашего дела христианского. Ты важный человек в Грузии. Страна у вас сильная. Говорят, вы собираетесь разрушить басурманские крепости и спасти гроб господень от поганых. Тихон расчувствовался, на глазах у него блеснули слезы. — Вспомни тогда и обо мне, друг. Поставь свечу за спасение моей души в Иерусалимском храме.

Иванэ в знак согласия кивнул и опять поднял чашу.

— За твое здоровье, Тихон, грузинский народ и царь Грузии не забудут твоих заслуг. Ты расскажи своему князю о нас. Большое дело сделаешь. Желаю тебе успеха!

Атабек поднес чашу к губам. Сощурясь, Тихон внимательно следил за ним. Иванэ сделал вид, что выпил, и поставил чашу. Но Тихон заметил, что рот его не увлажнился от вина, а кадык ни разу не шевельнулся на горле. Он понял, что визирь старается напоить его, а сам чокается пустым сосудом. Тихон и виду не подал, еще не такое приходилось видеть ему на своем веку. Он поставил на стол полную чашу и в упор посмотрел на хозяина.

— А сколько же всадников просит царь у хана? — как бы невзначай спросил Мхаргрдзели, нервно перебирая четки.

Вопрос сразу отрезвил Тихона. Он слышал о несогласиях между царем и атабеком, и ему стало несколько не по себе. «Не проговорился ли я, не сказал ли чего лишнего?» — подумал посол.

— Да ведь царь же тебе говорил… — заплетающимся языком пробормотал он.

— Говорил, говорил, — вынужден был подтвердить атабек. — Что же ты не пьешь, гость дорогой? — Он опять чокнулся с Тихоном пустой чашей.

Тихон поглядел на него бессмысленным взглядом, поднял чашу, разом осушил ее и, уронив голову на стол, захрапел.

Как ни тряс его за плечи Мхаргрдзели, никак не мог добудиться. Крепко выругавшись с досады, он покинул зал, хлопнув в сердцах дверью.

В это самое время эмир Карса, военачальник пограничных войск Иванэ Ахалцихели докладывал царю о подозрительных действиях румского султана. Султан сосредоточивал большие отряды у границ Трапезундской империи. Карский наместник высказывал предположение, что турки намереваются вторгнуться в Трапезунд.

Отважный воин, Иванэ Ахалцихели не сидел сложа руки. Он наносил удары туркам с тыла и тревожил их постоянными набегами.

Он считал целесообразным теперь же подтянуть возможно больше грузинских войск к границам Рума для устрашения турок и в доказательство того, что Грузия оказывает свое покровительство Трапезундской империи.

Дарбази признал мнение Иванэ Ахалцихели правильным и одобрил посылку войска на границу.

Мхаргрдзели видел, что за его спиной, тайно от него принимаются важные решения. Он счел невозможным в такой момент покидать столицу. Желая удалить подальше от двора Шалву Ахалцихели, он, прикинувшись больным, сам предложил последнему встать во главе направляемых к границе войск.

Совет принял предложение атабека, и через десять дней хорошо снаряженное войско двинулось на юг.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лазутчики Мхаргрдзели и мандатуртухуцеси давно следили за торговым домом Хамадавла. Дважды был замечен подходивший к лавке гробовщика проводник-перс, находящийся при русском караване. Приказчик Хамадавла, щедро награжденный мандатуртухуцеси, сообщил, что один раз проводник прошел к Хатуне и заговорил с ней на незнакомом языке, но та остановила его взглядом, и он тотчас ушел.

Раз под вечер переодетая в мужское платье Хатуна, закутав голову башлыком, вышла с заднего хода лавки и направилась по Исанской дороге к духану у городских ворот. В духане было много народу, стоял невообразимый шум. Пьяные кутилы галдели хором, на разных языках. Пищала зурна, и, подперев рукой щеку, певец заунывно тянул на одной ноте долгий персидский напев.

Хатуна вошла в духан, обвела взглядом сидящих и прошла в угол, где за маленьким столиком сидел проводник-перс.

Молча села она за стол, спросила плову и что-то шепнула персу. Духанщик скосил на них глаза.

Хатуна сунула руку за пазуху, огляделась вокруг и, заметив приближавшегося к столу духанщика, сделала вид, что поправила ворот.

Духанщик поставил перед ней дымящийся рис. Она неохотно начала есть и вынула из-за пазухи шелковый пестрый платок. Из него выпала, очевидно, заранее приготовленная записка. Как бы не замечая ее, Хатуна вытерла губы и спрятала платок. Перс быстрым, незаметным движением подобрал записку. И в этот самый миг кто-то крепко сжал его руку. Перс обернулся. За ним стояли четверо вооруженных стражников.

В духане стало тихо.

Стражники увели Хатуну и перса.

Допрос производил сам Мхаргрдзели.

Из записки явствовало, что она предназначалась визирю Румского султаната.

В ней говорилось о событиях, происходивших в Грузии в последнее время: о посылке большого войска к турецкой границе под предводительством Шалвы Ахалцихели, о переговорах с Комнином, о соглашении с кипчакским ханом, о найме тридцати тысяч всадников. Не были пропущены и дворцовые распри, разногласия между царем и атабеком.

Трое суток продолжался допрос, и наконец Хатуна призналась во всем.

Она рассказала атабеку, как стала сначала лазутчицей никейского кесаря, а потом румского султана Кей-Кавуса, как ее «выдали замуж» за Хамадавла и вместе с ним направили в Грузию.

Румский, он же иконийский, султан готовился к походу на Трапезунд. Трапезунд пользовался покровительством Грузинского царства, поэтому султан считал неизбежным столкновение и с Грузией.

Не удивительно, что в Грузию постоянно засылались лазутчики. Когда визирь румского султана направлял в Тбилиси красавицу Хатуну, у него и в мыслях не было, что она добьется такого успеха. В лучшем случае он рассчитывал на ее сближение с каким-нибудь военачальником. Когда визирю донесли, что в сети Хатуны попал сам царь, в голове его стали складываться новые планы, более смелые и далеко идущие, чем прежние.

В Грузию отправили несколько бродячих суфиев — «риндов». Глава ордена риндов, шейх Фаиз, был опытным соглядатаем. В числе других заданий иконийский визирь поручил ему направлять и деятельность Хатуны.

Никто не знал, каким образом шейх Фаиз стал главой ордена. Он не утруждал себя молитвами и не отказывал себе в благах земных. На словах он проповедовал любовь, а на деле служил злу и под лохмотьями суфия прятал кинжал.

По расчетам румского визиря шейх Фаиз и Хатуна должны были вызвать в Грузии смуту и беспорядки, чтобы отвлечь внимание царя на то время, пока Кей-Кавус успеет расправиться со слабым и кичливым Комнином, властителем Трапезунда.

Султан торопился захватить Трапезунд до прибытия в Грузию кипчакских всадников и требовал от своих лазутчиков скорейших действий.

Между тем Хатуна медлила и не хотела делать ничего в ущерб своему возлюбленному, грузинскому царю. Обливаясь слезами, она призналась атабеку, что полюбила Георгия.

Во время допросов Хатуна пыталась вскружить голову атабеку. Она кокетливо заглядывала ему в глаза, держалась вызывающе смело. Иванэ с трудом сдерживался, старался сохранить самообладание и до конца оставался холодным к чарам прелестной узницы.

— Какой знак подавала ты, чтобы вызвать царя в приют шейха? — как бы между прочим спросил Мхаргрдзели.

— Я посылала ему вот это кольцо. — Хатуна сняла с пальца большой перстень и протянула его атабеку.

На гемме кольца была вырезана отрубленная голова на подносе. Иванэ, даже не взглянув на кольцо, положил его в карман и продолжал допрос.

— Ты вместе с царем ездила к риндам шейха Фаиза или одна?

— Я уезжала накануне, чтобы приготовиться к его прибытию, и ждала его там.

— Что вы делали в обители?

— Царь беседовал с риндами, а потом спускался в сад, ко мне. Там его ждал накрытый стол и отдых, музыка услаждала его слух. Мы блаженствовали до утра. Иногда царь оставался со мной и весь следующий день.

— Ринды тоже допускались к вашему столу?

— Нет, ринды избегают женщин… — Хатуна смутилась и замолчала.

— Женщин и вино им заменяют, верно, их молитвенные радения? — насмешливо спросил Мхаргрдзели.

— Так говорят, господин!

— Ну, хорошо, — продолжал Мхаргрдзели, — а не собирались ли вы с царем в ближайшее время посетить сад шейха Фаиза?

— В ближайшие три-четыре дня обитель закрыта, ибо ринды в дни новолуния не пускают к себе чужих. Никто не знает, что делают они в это время. Известно только, что, приобщившись тайн, они дня три беспробудно спят. Царь пытался несколько раз увидеть их тайные собрания, но шейх Фаиз считает, что его высокий гость еще не готов к постижению высшей тайны, и в подобные дни избегает его.

Атабек заинтересовался рассказом. Какая-то новая мысль, очевидно, пришла ему в голову, и глаза его заблестели.

— Что будут делать ринды, если на их тайное собрание проникнет чужой? — спросил он.

— Пожалуй, не выпустят живым, ибо присутствие постороннего во время приобщения к святым тайнам считается у них великим грехом, — не задумываясь, ответила Хатуна.

Допросив Хатуну, Мхаргрдзели покинул темницу.

Георгий поздно лег этой ночью, и то ли из-за обильных возлияний за столом, то ли по какой другой причине, но только сон его был неспокоен. Вначале приснилось ему, будто бегут они с Хатуной по зеленому лугу и вдруг очутились на краю пропасти. Лаша повис над обрывом, вот-вот сорвется и увлечет за собой Хатуну. Она пытается удержать возлюбленного, но чья-то сильная рука тянет ее от царя. Рука эта добралась и до Лаши: сжатое, как в тисках, хрустнуло запястье. Обезумевший от боли Лаша взглянул наверх — над пропастью стоял Иванэ Мхаргрдзели, растрепанный, с всклоченной бородой. У царя потемнело в глазах, он медленно разжал руки, сомкнутые вокруг стана возлюбленной, и, падая в пропасть, услышал отчаянный крик Хатуны.

Лаша проснулся. Он тяжело дышал, на лбу выступили капли пота. Выпив немного шербета, царь полежал некоторое время с раскрытыми глазами. Потом незаметно уснул. В этот раз приснилось ему, будто красивая змея обвила его шею. Змея эта не жалила, а ласкалась к нему. Потом чьи-то сильные руки оторвали змею и стали сжимать горло царя. До земли склонился он, пытаясь высвободиться из могучих объятий. И только теперь узнал в злобном великане Иванэ Мхаргрдзели. Лаша рухнул наземь, и атабек обрушился на него, словно лавина.

Задыхаясь, Георгий проснулся, открыл глаза. Поняв, что это лишь сон, он улыбнулся. Спать больше не хотелось. Он встал, накинул халат, прошелся по комнате.

В углу стоял небольшой письменный стол. Царь работал вчера утром, и теперь исписанные страницы все еще лежали в беспорядке.

Больше года, как царь Грузии Георгий IV Лаша пишет трактат.

На заглавном листе красиво выведено:

«О ЦАРСТВЕ ГРУЗИНСКОМ»

Лаша подсел к столу и стал перечитывать написанное.

«О племенах грузинских».

«…Иные указывают на возникновение и происхождение племен грузинских от семени Иафета, сына Ноева. Много ли правды в сих словах? Бог ведает.

Но древние летописцы говорят, что грузины были известны уже во времена вавилонян и хеттов. В ту пору грузинские племена были едины и владели многими землями. Но бесчисленные враги нападали на них, и стали они распадаться и убывать численно. И стала падать стойкость духа их. И рассеялись племена грузинские, и языки у них стали разные — как языки абхазов, касогов, лазов, сванов и многих других. Однако едины суть они и поныне истоками языка своего, и нравами, и обычаями и должны вновь объединиться под одним правлением и в одном царстве, в один народ, как и было с начала их жизни…»

Лаша перевернул страницу и снова погрузился в чтение:

«…Грузины верны своему слову, отважны в борьбе за свободу, хорошо держат строй. Дружно дерутся с врагами, преданы одной жене в браке и берут себе ровню — князья из княжеского сословия, азнаури из азнаурского, крестьяне из крестьян…»

Лаша встал, подошел к окну. Ночь была на исходе. На небе догорали последние звезды. В предутренней дымке по реке плыли плоты, ветерок доносил грустный напев плотовщиков.

Лаша взялся за перо. На пергаменте появились две строки. Царь отошел от стола, опять прошелся по опочивальне, чуть нараспев стал читать стихи. Потом зашагал быстрее и повысил голос. Уставился в задумчивости на пергамент, перечеркнул написанное ранее и стал торопливо писать строчки одну за другой. Потом он взял пергамент в руки и громко прочел:

Мир мгновенный! Постоянства ты не знаешь никакого. Ведь угаснут даже звезды, розы станут прахом снова. Радость упускать не надо, дни пройдут и не вернутся. Не удержишь их печалью, не найдешь такого слова. Свет ста лет — одно мгновенье, лишь томительная ночь. Сладость выпьешь — станет ядом и отгонит счастье прочь. Так прильни к устам любимой, к чаше с пенистым вином, Только множа наслажденья, можем мы себе помочь.

Лаша почувствовал такую легкость и покой, словно сбросил тяжелый груз.

Недавний ужасный сон, думы о дворцовых интригах, о борьбе с атабеком и эристави — все показалось ему нестоящим забот. Как только прибудут кипчакские войска, враги будут нестрашны ему!

Лаша еще раз кинул взгляд на исписанный лист. Не очень-то понравятся эти стихи Турману Торели, подумал он про себя и с улыбкой бросил перо на стол.

Спать совсем не хотелось. Георгий быстро оделся и вышел из опочивальни.

У двери стоял верный Лухуми.

— Ты почему не спишь? — спросил царь, дружески похлопав его по плечу.

— Когда бодрствует царь, не следует спать и его слугам, — склонив голову, ответил Мигриаули.

Лаша спустился в сад, направился к башне для наблюдения звезд и поднялся наверх.

Лухуми сел на ступеньку у входа в башню и тоже стал смотреть на звезды. Одна из них сорвалась и полетела вниз. Лухуми быстро перекрестился, как в далеком детстве.

Сколько раз смотрел он у себя в Кахети на усеянное звездами небо. Ему представилось, что он опять маленький, беззаботный мальчишка, и захотелось петь.

С реки доносилось пение. Плотовщики затерялись где-то в утреннем тумане, и их голоса были едва слышны. Тихо рокотала Кура, в бурном водовороте под Метехи переливались и сверкали струи.

Царский телохранитель незаметно задремал, обхватив руками копье.

Георгий изучал расположение планет. Он не нашел ничего нового по сравнению со вчерашним, но почему-то те же звезды, которые вчера выглядели мирно и счастливо, сегодня казались зловещими. Недавний кошмар снова припомнился царю, и он опрометью бросился вниз по лестнице, словно спасаясь от погони.

Вернувшись из сада, Лаша заснул, и на этот раз спал крепко и долго.

Днем ему принесли перстень от Хатуны, это означало, что она ждет его в саду шейха Фаиза. Лаша удивился — время было неурочное, самое новолуние. Он послал возлюбленной записку, но слуга доложил, что Хатуны нет дома. Лаша решил, что она уже уехала, чтобы приготовить все к его встрече.

Царю нравились эти свидания в саду шейха Фаиза, вдали от докучливого столичного шума, безобразного Хамадавла и гробов. Но сегодня ему почему-то не хотелось ехать туда. Однако, представив себе огорчение Хатуны, Лаша отбросил сомнения.

К вечеру царь потребовал коня. Лухуми, как всегда, сопровождал его.

У входа в сад шейха их остановил привратник.

— Никого не велено пускать.

Георгий всегда беспрепятственно проходил в сад, и слова привратника на миг насторожили его.

Лухуми хотел было оттолкнуть тщедушного сторожа, но тот заупрямился и стал браниться.

Царь остановил своего телохранителя, достал кисет с деньгами и швырнул его привратнику. Тот на лету схватил деньги и отошел. Всадники въехали в ворота, спешились, прошли длинную темную аллею, в конце которой стояла утопавшая в зелени беседка.

— Подожди меня здесь, Лухуми, будь настороже. — Георгий указал на беседку, а сам направился к дому с освещенными окнами.

Лухуми, словно птица, укрылся в пышной зелени.

Таинства риндов в первое время увлекли царя своей необычностью. В отличие от многих других суфийских сект, они проповедовали не уход от мира и отказ от утех, а, наоборот, предоставляли своим приверженцам полную свободу.

«Ринд» означает «гуляка», «опьяненный». Символически это должно было означать, что риндов опьяняет божественный свет, который, по их верованию, нисходил в их души, переполняя их и освобождая от плоти. Это божественное опьянение достигалось через любовь к божеству, через полное растворение и соединение с ним. Весь мир ринды считали проявлением бога, предметы были для них лишь зеркалами, отражающими божественный свет. Искра божественного света, говорили они, присутствует везде и во всем. Есть она и в человеке. Высшее счастье состоит в освобождении духа от плоти, от личного «я», в приобщении к божеству, в том, чтобы слиться с ним, как капля сливается с океаном. Ринды, узревшие божественный свет, слившиеся духовно с божеством, считали уже ненужным исполнение норм, обязательных для рядовых мусульман, они жили как бы за гранью добра и зла. Да это и понятно — если мир лишь видимость, то для чего выполнять его законы?

Эта сторона учения риндов пленила Георгия. Он давно уже ходил к шейху Фаизу и терпеливо готовился к тому дню, когда его сочтут достойным приобщиться к божеству, которого ринды называли «возлюбленным», «другом»…

При виде того, что творилось в «храме», Лаша просто опешил. Удушливый чад стоял в зале. Дым застилал глаза. Допившиеся до скотского состояния ринды бесстыдно предавались своим животным страстям…

Дремота на миг одолела Лухуми, почти не спавшего в прошлую ночь. Вдруг тишину прорезал звенящий крик.

Лухуми очнулся.

— Убивают! — раздался отчаянный крик. Лухуми узнал голос царя.

Лухуми выскочил разъяренный из беседки и бросился к дому, обнажив меч. Ворвавшись в зал, он оторопел от неожиданности: шестеро дервишей навалились на распростертого на полу царя и нещадно избивали его дубинками.

— Да вы что! Опомнитесь! — вскричал Лухуми и взмахнул мечом.

Не успели ринды прийти в себя, как меч Лухуми сразил двоих. Остальных это несколько отрезвило. Минута — и сам шейх Фаиз бросился с палкой на Лухуми. Вслед за ним еще двое подскочили к телохранителю.

Лухуми насквозь пронзил одного из них, и пока он высвобождал клинок, шейх, поняв бесполезность дальнейшей борьбы, вскочил на подоконник и выпрыгнул в сад.

Два оставшихся в живых дервиша последовали за ним.

Лухуми кинулся к царю, оттащил от него трупы убитых.

Лаша лежал в крови: была ли это его кровь или кровь заколотых над ним риндов? Лухуми испугался, прошептал:

— Государь…

Лаша не шевелился. Лухуми наклонился к нему, расстегнул кафтан, приложил ухо к груди. Сердце билось слабо, едва слышно.

— Жив! — вскричал Лухуми. Он огляделся вокруг. Заметил в углу кувшин с водой. Схватив его, брызнул водой в лицо Лаши.

Тот шевельнул распухшими губами и, не открывая глаз, чуть слышно прошептал:

— Воды!

Мигриауди влил ему в рот несколько капель. Затем он поднял снова впавшего в беспамятство царя и, прижав его к своей могучей груди, выбежал в сад, где стояли их лошади. С трудом взгромоздившись на царского коня, не выпуская Георгия из рук, Лухуми направился к воротам.

Привратника уже не было. Вместо него стояла царская стража. Лухуми наехал прямо на стражников. Измазанный кровью, возбужденный до предела, царский телохранитель в одной руке держал обнаженный меч, другой, подхватив повод, прижимал к себе Георгия.

— Дорогу! Царя везу! — крикнул он страже.

Те в смятении отступили.

— Что случилось? — спросили они, узнав Лухуми только тогда, когда тот поравнялся с воротами.

— Жизнь царя в опасности! Открывай ворота!

— Приказано никого не выпускать, — нерешительно пробормотал один, пойду спрошу начальника.

— Ты что, не в своем уме! — грозно надвинулся на него Мигриаули.

Появился начальник сотни.

— В чем дело? Что с царем? — Он сам кинулся к воротам и распахнул их. — Следуйте за ними! — приказал он двум воинам.

Те поехали вслед за Лухуми.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

О внезапном появлении царя в святилище риндов тотчас же было доложено шейху Фаизу. В первую минуту он не знал, что предпринять. Ему уже было известно, что Хатуна в темнице, и появление царя он воспринял, как начало еще горших бед. Впрочем, Кей-Кавус, посылая шейха в Грузию, разрешил ему «в случае надобности» убить царя. Шейх уже собирался распорядиться подать оружие, как вдруг в молельню ворвался сам царь. Шейх пришел в ярость и прибегнул к тому оружию, которое было под рукой. После неравной схватки с царским телохранителем шейх Фаиз выбрался из сада потайным ходом и считал себя уже в безопасности, когда его схватили слуги атабека. В расчеты Мхаргрдзели не входило оставлять в живых шейха и Хатуну. Оба они исчезли бесследно. Остальные дервиши также последовали за своим «пророком».

Вокруг Лаши хлопотали лучшие лекари. Атабек, уничтожив следы своего участия в разыгравшихся событиях, направил все усилия на то, чтобы, воспользовавшись болезнью царя, помешать прибытию кипчакских войск. Он разослал гонцов к князьям всех семи провинций Грузии: их срочно вызывали на совет.

Когда князья собрались, Мхаргрдзели начал так:

— Дни тяжких испытаний наступили для Грузинского царства, наш царь сблизился с недостойными людьми, подвергнув себя такой опасности, что чуть было не сделался добычей смерти. Мы неоднократно пытались воздействовать на него, чтобы он перестал водиться с беспутными, но он не внял нашим советам и все больше склонялся ко злу. И хотя юный государь отстранил от дел нас, визирей, приближенных его великой матери, мы не сняли с себя забот о царстве Грузинском и о престоле его. И вот теперь мы спасли царя от великой опасности и покарали злодеев, доведших его до такой беды. Но царь болен и лишен сил управлять делами государства, и потому мы призвали вас, чтобы возложить на вас бремя забот о благе царя и всей земли грузинской. Царь наш молод и неопытен. По наущению неразумных людей он нанял у кипчакского хана Котяна тридцать тысяч всадников, чтобы поселить их с семьями в Грузии.

— Где же он собирается расселить столько кипчаков? — воскликнул Хорнабуджели.

— Только-только мы избавились от их засилья, а он снова хочет заполнить Грузию ворами и грабителями! — взревел картлийский эристави.

— Тридцать тысяч воинов — это немало! Саранчой разлетятся они по стране, всю Грузию заполонят, — продолжал атабек. — Кипчаки привыкли жить в степях, и царь намерен их поселить не иначе как в Эрети и Камбечивани.

— Вот так придумали! — вскочил эретский эристави. — Не пропущу живым ни одного кипчака в мои владения!

— Где хотите, там и селите их, но к себе я не пущу ни одного! — заявил Хорнабуджели. — Довольно с нас грабежей и насилий!

— Пусть свои царские уделы населяет ими! — вставил картлийский эристави.

— Нам не кажется, что для страны снова наступили тяжелые времена, как в начале царствования пращура нынешнего царя — Давида Строителя, продолжал Мхаргрдзели. — Тогда не было среди грузин единства. Неверные теснили нас, и царские войска не справлялись одни. Только поэтому изволил призвать наемное кипчакское войско великий государь Давид. Кипчаки тогда оказали Грузии большую услугу, хотя и посеяли немало зла. Теперь же, когда грузинские племена столь умножились, что им самим недостает земель, можем ли мы расселить такое множество кипчаков с семьями? Да и, по милости божьей, царство наше не нуждается в чужеземном войске. Великая Тамар оставила в наследство сыну сильное государство. Ни с востока, ни с запада никто не угрожает Грузии, не идет на нас войною. Мы имеем надежных союзников, могущественные султаны и атабеки стали данниками Грузии. Войско наше сильно и многочисленно и побьет любого, кто посмеет замыслить зло против нас. Я не вижу необходимости приглашать кипчакских воинов. Не хочу, чтобы чужое племя стояло над грузинами. Держите меж собой совет, обсудите все и изберите лучшее решение для блага царя и царства.

Атабек кончил говорить.

Собрание зашумело. Особенно горячились эристави Картли и Кахети, чьим землям и владениям непосредственно угрожало заселение наемным войском.

Дадиани — владетель Мегрелии и эристави Рачи молчали. Оба понимали разумность царского замысла, но, видя, что атабек всеми силами противится переселению кипчаков в Грузию и большинство эристави настроено против царя, не решались противоречить. Они приехали издалека, из-за Лихского перевала, и не успели еще толком разобраться в дворцовых интригах. Неясно было, какой оборот примет дело, если царь останется жив, и что будет, если он умрет. Следовало ждать самых неожиданных событий. Правители земель, лежащих к западу от Лихского перевала, не хотели, да и не могли ссориться с картлийско-кахетинскими эристави и всесильным атабеком.

Да и ни одному князю не улыбалось сосредоточение слишком большой военной силы в руках царя. Располагая кипчакским войском, царь мог поставить на колени сегодня атабека, а завтра добраться и до остальных.

Грозящая всем опасность объединила князей, и даже те, кто в былое время пекся о государственных интересах, сейчас думали прежде всего о себе.

Никто из членов совета не выступил в защиту планов царя. Было принято решение, полностью совпадающее с намерениями Мхаргрдзели.

Грузия отказывалась от найма кипчакских всадников и переселения их на грузинские земли. Совет обязывал амирспасалара немедленно собрать войска и занять проходы через Кавказский хребет с севера, чтобы преградить путь кипчакам.

Так как главные силы грузинского войска находились на турецкой границе, атабеку удалось собрать лишь сравнительно небольшую дружину. С нею он направился к Дарубандским воротам.

За строем кипчакских воинов на телегах и повозках ехали женщины и дети, позади гнали гурты скота.

На равнине тридцатитысячное кипчакское войско без труда смело бы со своего пути горсточку грузин, преградивших ему дорогу, но в тесных ущельях и проходах Кавказского хребта десяток воинов легко мог отразить нападение целой сотни.

Предводители кипчаков опешили. Почему грузины встречают их столь враждебно? Может, пограничные отряды, защищающие горные проходы от набегов с севера, не предупреждены? Кипчаки выслали гонцов, желая объяснить, что они вступают в страну по договоренности с самим царем Грузии.

Гонцов принял Иванэ Мхаргрдзели и заявил им, что ни царь, ни дарбази такого решения не принимали, что, очевидно, произошло недоразумение, и если они пришли не с враждебной целью, то немедленно должны повернуть обратно.

— Как же так? Мы снялись с женами, детьми, оставили пастбища, гнали стада через степи! Возвращаться мы не можем!

Кипчаки отрядили гонцов к хану Котяну известить о случившемся.

Дело принимало серьезный оборот. Столкновение казалось неизбежным. Но пока шли переговоры, лазутчики гандзийского атабека донесли обо всем своему властителю. Тот решил использовать момент, чтобы отложиться от Грузии. Он послал своих людей к кипчакским вождям, обещал положить им вдвое большую плату, чем должны были платить грузины, посулил земельные наделы, если они пожелают служить ему.

Кипчакские воины, которым нечем было кормить скот, согласились и попросили Мхаргрдзели пропустить их на юг, в Гандзу. В свою очередь, гандзийский атабек заверил, что он хочет воспользоваться наемным войском для борьбы с врагами Грузии.

Мхаргрдзели счел это лучшим способом избавиться от кипчаков и, открыв кочевникам дорогу на Гандзу, не забыл и себя: получил от них немало скота и других даров.

Шио Кацитаисдзе подробно сообщил Шалве Ахалцихели обо всем, что произошло в Тбилиси.

Ахалцихели, совершив набег на Румский султанат, разорил и опустошил несколько селений, угнал стада и, не задерживаясь больше ни одного дня, собрал войско и в один переход без отдыха пришел прямо под стены Тбилиси.

Но было уже поздно. Тридцать тысяч кипчаков, с таким трудом заполученные царем, покинули Грузию. Мало того, эта грозная военная сила была теперь в руках гандзийского эмира, давно стремившегося выйти из повиновения.

Война с Гандзой была неизбежна.

Еще более грозная опасность надвигалась со сторолы Рума. Румский султан не дремал. Как только его лазутчики донесли, что жизнь грузинского царя на волоске, Грузия объята смутой, а кипчакская конница ушла в Гандзу, он двинул войско к границам Трапезунда и обложил Синоп, город, совсем недавно отвоеванный у него Алексеем Комнином с помощью грузин.

Опустошив и разорив окрестности Синопа, султан приступил к осаде хорошо укрепленной крепости.

Беспечный кесарь Трапезунда не придавал особого значения передвижению турецких войск, дни и ночи он проводил, пируя и охотясь в окрестностях Синопа. И Кей-Кавус отлично знал об этом. Он выслал отряд наиболее ловких разведчиков, и те захватили Комнина в плен, когда тот выехал на очередную охоту.

Закованный в цепи кесарь предстал перед Кей-Кавусом.

Кичливый потомок великих Комнинов простерся ниц перед сыном Гияс-эд-Дина Кей-Хосрова и молил даровать ему жизнь.

Синопский храм турки превратили в мечеть. Трапезундского кесаря, мечтавшего о византийском престоле, султан Иконии обратил в своего данника. Такое унижение Трапезунда было оскорблением и для Грузии. Румский султанат проглотил основанную царицей Тамар империю так быстро, что Грузия даже пальцем не успела шевельнуть, чтобы спасти свое детище.

Георгий Лаша поправлялся. Едва начав говорить, он осведомился о Хатуне. В ответ Мхаргрдзели показал ему ее письмо к румскому визирю.

Царь сам еще не мог читать. Он попросил прочесть письмо Русудан, не отходившую от него во время его болезни.

Русудан отказалась, говоря, что это расстроит его и что, когда он поправится, сам все узнает. Но Лаша был так настойчив, что царевна вынуждена была подчиниться его желанию.

Письмо ошеломило царя. Значит, его подло обманули! Провели, как влюбленного мальчишку! Стыд за свое простодушие и доверчивость жег его. Как легко попался он в расставленные врагами сети и как безрассудно разболтал важные государственные тайны!

Тяжкий стон и проклятья вырвались из груди больного. Он потерял сознание.

Через несколько дней Лаша снова почувствовал себя лучше. Он был уже гораздо спокойнее, ни о чем не спрашивал, только справлялся у лекарей о своем окончательном выздоровлении.

Как-то Лаша попросил зеркало. Вид раненого глаза внушил ему беспокойство.

К царю никого не допускали. Только изредка, когда он сам желал кого-нибудь видеть, посетителя пропускали на короткий срок, заранее предупредив, чтобы он не беспокоил больного длительной беседой.

Проходили дни, недели. Молодость брала свое. Лаша набирался сил. Только правый глаз все не заживал. Наверное, сама потеря зрения была бы для царя не так ужасна, как мысль о том, что он может остаться кривым. То и дело он заглядывал в зеркало, чтобы убедиться, что лицо его не пострадало. Наконец, уверившись, что рана заживает бесследно, он успокоился, повеселел.

До тех пор, пока исход болезни царя был неясен, католикос не давал о себе знать, но как только Лаша стал поправляться, в церквах наступило необычайное оживление: зазвонили колокола, участились молебны о спасении жизни монарха, о даровании ему здоровья, сам католикос несколько раз торжественно служил молебен.

Во дворце только и было разговоров что о быстрых и разумных мерах, принятых атабеком для спасения государства и жизни царя, о его самоотверженности и преданности грузинскому престолу.

Один лишь Шалва Ахалцихели с самого начала глядел на действия Мхаргрдзели подозрительно. Своими сомнениями он поделился с Эгарсланом, начальником личной охраны царя.

— Сад шейха Фаиза царь посещал всегда один, — сказал Эгарслан, сопровождал его только Лухуми. И на этот раз их отъезд нас не удивил. Но странно было вот что: в тот же день Русудан уезжала в Лорэ и попросила царя, чтобы ее сопровождали именно я и моя дружина. В Лорэ нас задержали целых два дня. О случившемся мы узнали только по возвращении в столицу. Один из стражников, находившихся в тот вечер в саду шейха, рассказал мне под большим секретом, что самого шейха и одного из его дервишей взяли живыми, но потом их кто-то убил — кто, когда и почему, он не знает.

— Очевидно, тебя умышленно отослали в Лорэ; ясно, что и шейх Фаиз убит не случайно, — заключил Ахалцихели.

— Я тоже так думаю, — подтвердил Эгарслан, — мандатури Бардзим спьяну выболтал, что накануне вечером в духане у городских ворот схватили какого-то перса и женщину в мужском платье. Обоих доставили к Мхаргрдзели, и атабек будто бы весьма обрадовался этому.

— Может быть, это была Хатуна?

— Мне тоже кажется, что это была она. Бардзим ни разу раньше ни видел жену гробовщика, но он говорил, что женщина была необыкновенно красива.

— Зачем понадобилось атабеку в ту же ночь перебить всех преступников? — размышлял вслух Ахалцихели.

— Это очень странно. Ведь у них могли быть сообщники, можно было выловить всех сразу. Но в одну ночь были убиты и шейх Фаиз и Хатуна, тогда же бесследно исчез купец Хамадавл.

— А вдруг это атабек сам все подстроил, чтобы погубить царя? — перешел на шепот Шалва.

— Мне самому это в голову приходило, да я открыться не решался, — так же шепотом ответил начальник царской охраны.

В то время как Ахалцихели и Эгарслан делились друг с другом своими сомнениями, при дворе произошли события, которые еще больше их насторожили: мандатуртухуцеси тайно покинул дворец, сообщив в оставленном царю письме, что он решил отказаться от мирской жизни и постригается в монахи для спасения своей грешной души. А через неделю новоиспеченный монах скончался в монастыре.

За этой таинственной смертью последовало исчезновение нескольких стражников. Бесследно пропал тот самый мандатури Бардзим, который рассказал Эгарслану об аресте в духане переодетой красавицы.

Укрепившись в своих подозрениях, Шалва Ахалцихели и Эгарслан решили доложить обо всем царю.

Царь окончательно выздоровел. Первым явился к нему атабек. Вступив в покои, он воздел руки и возблагодарил господа бога за спасение государя. Две слезы выкатились из его глаз. Он подошел к своему воспитаннику и поцеловал его в лоб.

Иванэ начал с того, как он печется о благоденствии Грузинского царства и самого царя.

— Хоть ты и отстранил меня от службы, я не оставил усердного попечения о благе моего воспитанника и его царства, — с упреком проговорил атабек.

Потом он подробно пересказал события той злосчастной ночи.

— Как только я удостоверился, что шейх Фаиз и ринды — это просто соглядатаи румского султана, и узнал об их преступных планах, я весь город поставил на ноги, велел окружить сад шейха, чтобы помешать ему уйти и чтобы спасти тебя, царь. Шейха убили, когда он пытался бежать, и я очень сожалею об этом, ибо живой он о многом мог бы рассказать.

Георгий задумчиво слушал атабека и молчал.

Мхаргрдзели ждал, что он спросит о судьбе Хатуны, но царь не задавал вопросов.

— А несчастную Хатуну мы нашли убитой в опочивальне в обители шейха. Государь не должен жалеть о смерти своей лицемерной подруги, которая предавала его… — с насмешливой улыбкой добавил атабек и испытующе взглянул на Лашу.

Царь продолжал молчать. Только тихий вздох вырвался из его груди.

— Как попало к тебе это письмо? — спросил он наконец.

— Царю угодно знать о письме жены гробовщика Хамадавла? Его нашли в халате шейха Фаиза зашитым в подкладку, — не моргнув глазом, солгал Мхаргрдзели. Он не хотел, чтобы царь знал, как за ним и его возлюбленной велась тайная слежка. Все, кто принимал участие в убийстве Хатуны, исчезли с ней, так что никто не мог уличить атабека во лжи.

— Мы узнали об опасности слишком поздно, потому-то хоть и удалось спасти тебя и страну, но лишь с великим трудом, — продолжал Иванэ. Надеюсь, теперь ты увидел, как искренне я люблю своего воспитанника и повелителя. Если бы я таил зло против тебя, разве я не мог в тот вечер остаться дома и отпустить врагов наших, не причинив им вреда? Я вовремя напал на след злодеев, иначе, помилуй бог, царь мог бы не дожить до нынешнего дня, — напыщенно произнес Мхаргрдзели.

У Лаши защемило сердце, и слезы набежали на глаза.

— Провидение не допустило этого. Страна наша избежала страшной беды. Богу было угодно этой вот рукой защитить трон и избавить народ от великой скорби!

Рыдания душили царя, он бросился на грудь атабеку.

Мхаргрдзели просиял.

— Не надо, государь, не надо… — Иванэ гладил Лашу по плечу и говорил отечески ласково, но на лице его играла довольная улыбка. Доверься наставнику твоему и слуге, положись на меня, как твоя мать блаженная царица Тамар, положись на мою силу и преданность.

Двери распахнулись, и вошла Русудан в сопровождении Эгарслана и братьев Ахалцихели.

Атабек с торжествующей улыбкой взглянул на вошедших.

При виде царя, плачущего на груди атабека, Шалва остолбенел. Лицо его перекосилось. Он отвернулся и, тронув за рукав брата, увлек его за собой. Оба вышли.

— Чувствительное сердце у нашего государя, — сказал Шалва с горькой улыбкой, — всем он доверяет.

— Молод еще царь, войдет в года, станет мудрей, — отвечал Иванэ.

Шалве пришли на память случаи, когда Георгий поступал легкомысленно. Но беспечность юного царя казалась ему естественной. Ахалцихели считал, что со временем это пройдет и Георгий остепенится. Гораздо больше тревожила Шалву слабохарактерность венценосца, проявляемая им к тому же в самые ответственные моменты.

Упрямый и своенравный, Лаша иной раз совершенно падал духом, терял самообладание и мог искать помощи, просить прощения у самого врага.

Не раз Шалва задумывался над этим и, утрачивая доверие к царю, порой даже терял желание служить отечеству и трону.

«Не напрасны ли все старания и труды при столь безвольном государе?» — с горечью думал он иногда.

И теперь, при виде повелителя, плачущего на груди своего злейшего врага, Ахалцихели совсем пал духом.

С тяжелым сердцем покинул Шалва дворец.

Под вечер царь вызвал к себе Эгарслана и братьев Ахалцихели.

Лаша уже успокоился после утреннего потрясения, Шалву и Иванэ он принял так, будто только что узнал об их приезде, расцеловал обоих, осведомился о здоровье.

— Что привело сюда нашего отважного воина Иванэ и почему он покинул границу? — спросил царь.

— По твоему приказу явился, государь! — склонив голову, отвечал Иванэ.

Недоумение выразилось на лице Георгия. Он удивленно посмотрел на Шалву.

— Гандза отложилась от нас, государь, и мы стягиваем войска к Тбилиси, — почтительно пояснил тот.

— Ах да, я совсем было упустил это из виду, — смешался царь. Гандзийский атабек вдруг ни с того ни с сего отказался платить нам дань.

— Он видит нашу слабость, государь! — заметил Шалва.

— Слабость? — удивился Георгий.

— Да, именно слабость, — подтвердил Шалва. — Давно уже сабли наши ржавеют в ножнах, войско грузинское бездействует, предается праздности и неге.

— Знаю я, знаю, да и тебе известны мои намерения, Шалва! — начал царь. — Тебе известно и то, что нынешних наших войск мало для того, чтобы сделать все, что нам нужно. Вот почему я и решил вызвать кипчаков.

— Кипчакские воины теперь у гандзийского атабека, потому и осмелел он и дань не платит поэтому.

— Я знаю, что кипчаки служат теперь Гандзе. С таким трудом заполученное нами войско мои недоброжелатели отдали в руки врагу!

— Но ты, государь, ты ведь знаешь, как это произошло, — сказал Ахалцихели.

— Знаю, все знаю… Враги мои воспользовались моей болезнью, но рано еще веселиться недругам царя и рода Багратионов! — Георгий гневно сверкнул глазами. — Я еще повергну ниц всех врагов и возвеличу царство. Сколько было врагов у моего прадеда, великого Давида Строителя, и в самой Грузии, и за ее пределами, но он сумел разумом своим и мощью подчинить всю Грузию и развеять в прах врагов своих! А я, сын великой Тамар, полновластный правитель семи грузинских княжеств. Так не будем же падать духом и причитать, как женщины.

Шалва с изумлением смотрел на охваченного гневом царя. Ему не верилось, что всего несколько часов назад этот человек лил слезы перед тем, кто разрушил его самые сокровенные замыслы, помешал осуществлению его мудрого плана.

— Слушайте мое решение, — продолжал Георгий, — чтобы наказать Гандзу, а заодно заставить потрудиться и вас, военачальников, мы начинаем войну и победим врагов наших, дадим им такой урок, что навсегда отобьем охоту шутить с нами.

Шалва решил, что в эту минуту, когда в душе царя проснулась вера в собственные силы и самолюбие заговорило в нем, удобнее всего открыться ему в своих сомнениях.

Сначала он осторожно намекнул, что перед походом не мешало бы обеспечить безопасность царской персоны при дворе. Потом он рассказал все, что знал об обстоятельствах, связанных с событиями в саду шейха Фаиза.

Царь слушал с напряженным вниманием.

Шалва пересказал то, что в разное время сообщали мандатури, участвовавшие в облаве и так неожиданно после исчезнувшие, и наконец сообщил о загадочном бегстве из дворца мандатуртухуцеси и о не менее загадочной его смерти.

Подозрения Эгарслана и Шалвы казались достаточно обоснованными, и червь сомнения зашевелился в сердце Георгия. Многое предстало перед ним в новом свете, хотя многое еще оставалось неясным.

В ту ночь царь спал плохо. Он пытался разобраться в сложных переплетениях интриги и тщетно старался выбраться из сетей сомнений и подозрений.

Почему атабек не предупредил царя, как только узнал о намерении злодеев? В его распоряжении была для этого целая ночь и весь следующий день.

Разве он не обладал достаточными уликами, чтобы открыть глаза Георгию и сорвать личину с приставленной к нему вражеской лазутчицы?

Уж не умышленно ли позволил он злодеям вершить свое черное дело? Может быть, он был не прочь чужими руками устранить со своего пути царя главное препятствие для осуществления его честолюбивых замыслов?

Нет, не мог он решиться на такое злодеяние: неужели вражда между царем и его воспитателем зашла так далеко?.. Мысли мешались в голове Георгия. Ему всегда было трудно заставить себя смотреть в глаза действительности. И на этот раз он постарался отогнать тревожные мысли.

Дарбази одобрил предложение царя идти походом на Гандзу, вышедшую из повиновения и отказавшуюся платить дань Грузии. Следовало примерно наказать гандзийского эмира, чтобы другим вассалам неповадно было следовать его примеру.

Необходимость войны Георгий обосновывал тем, что Грузия упустила кипчакское войско и враг теперь может направить его против грузин.

— Если бы совет поддержал меня, кипчаки сейчас служили бы нам и никогда ни Гандза, ни другие данники не осмелились бы зайти так далеко в своей дерзости, — говорил Лаша.

Мхаргрдзели вскипел.

— Царь не спрашивает нас ни о чем! Без нас он принял столь важное решение, как наем кипчакского войска, и чуть было не вверг страну в непоправимую беду, отдав ее диким кочевникам на опустошение и разграбление! — воскликнул атабек. — У нас хватает войск, и мы разгромим и Гандзу, и кипчаков, и всех других врагов!

Разгорелся спор. В конце концов решение идти на Гандзу было принято.

Когда всем казалось, что совет подходит к концу, царь вдруг обратился с просьбой помочь ему усилить охрану царского двора и его особы. Он обвинил в нерадении покойного мандатуртухуцеси и потребовал, чтобы его преемником стал испытанный и верный Эгарслан.

Атабек пришел в ярость:

— Недоставало еще, чтобы столь почетное дело доверили какому-то безродному мужику, бывшему рабу!

Большинство членов дарбази сочло недопустимым такое возвышение незнатного слуги, и царь вынужден был уступить. Но наготове у него было другое предложение.

— Если вам дороги моя жизнь и благополучие царского двора, поставьте на место умершего мандатуртухуцеси Шалву Ахалцихели, а вместо него главным казначеем пусть станет Кваркварэ Джакели-Цихисджварели.

Мхаргрдзели смолчал, не зная, что возразить, а члены совета без колебаний приняли это предложение.

Слова Лаши о необходимости усилить царскую охрану заставили Мхаргрдзели призадуматься. Атабек понимал, что шел на большой риск, когда посылал царю перстень от имени Хатуны, завлекая его в ловушку. Цель не совсем была достигнута, но кое-что все же удалось: был сорван наем кипчакского войска, молодой царь еще раз показал себя в дурном свете перед дарбази, обнаружил свое легкомыслие, а сам Мхаргрдзели выглядел как преданнейший царю и государству человек.

Но здесь, на заседании совета, атабек почувствовал, что Георгий и его сторонники что-то подозревают. И чтобы не усиливать этих подозрений, Иванэ решил не противиться назначению визирем преданного царю Кваркварэ Джакели.

Итак, в состав дарбази был введен еще один явный сторонник Георгия и ближайший друг Шалвы Ахалцихели.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Лаша с малых лет был привычен к войнам и походам. Двенадцатилетним отроком участвовал он во взятии грузинами Арзрума. Побежденные вручили царевичу ключи от города, и он, смущенный и гордый, первым вступил во взятую крепость. После этого Лаша не раз участвовал в походах и всегда проявлял смелость и отвагу.

И теперь он отправлялся на войну, словно на веселый пир.

Оправившись после болезни, царь скучал в бездействии. Война обещала новые приключения, и даже предстоящая встреча на поле боя с теми самыми кипчаками, к дружбе и союзу с которыми он так долго и упорно стремился, не смущала его. Война есть война, повторял он себе, гарцуя на коне впереди громадного грузинского войска, выступившего в поход на Гандзу. Опустошая все на своем пути, забирая пленных и добычу, рать наконец подошла к крепостным стенам города.

Зная неизбежность войны, гандзийский атабек хорошо подготовился к осаде. Город обвели еще одной стеной и широким рвом, заготовили много продовольствия.

Уверенный в своих силах, бывший данник Грузии спокойно смотрел на приближавшееся грузинское войско: рассчитывал он не столько на свою крепость, сколько на лихих кипчакских всадников.

Грузины, учитывая это, прямой атаке предпочли осаду. Они обложили город со всех сторон и стали ждать, когда у осажденных кончатся припасы и вода. Защитники крепости ежедневно устраивали вылазки; и шли нескончаемые, мелкие, но кровопролитные стычки.

На первых порах это развлекало царя. Он сам выезжал вперед и, обнажив меч, вызывал на единоборство гандзийцев, преследовал обращавшихся в бегство до самых крепостных ворот и с веселыми песнями возвращался со свитой в свой стан.

Во время передышек он занимался охотой и игрой в човган или сидел с приближенными за чашей вина.

Но время шло, а положение не менялось, и Георгию стало приедаться однообразие лагерной жизни. Осажденные не выказывали ни малейшего желания сдаться. Напротив, день ото дня они словно крепли и вылазки их становились все более смелыми.

Царя и его окружение больше всего огорчало то, что крепость оставалась неприступной, а защитники ее не выходили из-за стен большими отрядами, чтобы можно было встретиться с ними в открытом бою.

Сверстникам и друзьям Лаши тоже надоело сидение под Гандзой, и они стали подстрекать царя на штурм.

Лаша и до этого не раз заводил речь о решительной битве, но не только Иванэ Мхаргрдзели, но и оба брата Ахалцихели не хотели и слышать об этом: дескать, бессмысленно приносить в жертву столько жизней, все равно столь сильно укрепленный город приступом не взять, к тому же осажденные располагают удалой кипчакской конницей.

Князья, пришедшие со своими дружинами из-за Лихских гор, как всегда, стремились поскорее вернуться домой. Но на этот раз и они противились прямой атаке. Георгий понимал, что умудренные опытом военачальники правы, но его молодость и пылкость нашептывали ему другое.

— Чего тянуть? Ведь грузины не раз брали эту крепость, а мы не хуже наших отцов и дедов…

— Надо найти слабый участок и прорываться, иначе мы еще год простоим здесь! — роптали самые нетерпеливые.

— Воевать так воевать! Крепость надо взять приступом! Осажденные нам сами ворот не откроют! — волновались молодые военачальники — ровесники царя.

Как-то во время кутежа Бека Джакели обратился к Лаше:

— Старикам неохота воевать, а мы на них смотрим! Давай объедем крепость с небольшой дружиной, отыщем место, откуда легче подступиться, и все пойдет как по маслу!

Подвыпившему царю предложение понравилось. Он отобрал две тысячи всадников-месхов и под покровом ночи отправился к крепостной стене, не сказав ничего ни Мхаргрдзели, ни братьям Ахалцихели.

Осажденные узнали царя. Открылись городские ворота, и огромное войско лавиной хлынуло навстречу грузинам.

Кипчаки и гандзийцы тесным кольцом окружили царский отряд. Началась отчаянная сеча. Грузин теснили со всех сторон, и эта битва могла оказаться для Лаши последней, если бы в самый трудный момент не подоспела неожиданная помощь. На всем скаку врубились во вражеское кольцо вновь прибывшие воины и соединились с царским отрядом. Георгий разглядел среди них Шалву Ахалцихели. На разъяренного льва походил Шалва. Метнув на царя грозный взгляд, он затерялся в гуще сражавшихся. Царь с обнаженным мечом устремился вслед за ним.

В тот вечер братья Ахалцихели пировали в шатре у Даднани и, лишь поздно ночью вернувшись к себе, узнали о случившемся. Они не могли сдержать гнев, обнаружив, что дружки царя увели с собой почти половину воинов, подчинявшихся Шалве и Иванэ. Тем не менее медлить было нельзя. Собрав оставшуюся часть месхов, они бросились догонять царя, надеясь вернуть его обратно. Не желая предавать огласке безрассудный поступок Георгия, братья ничего не сказали амирспасалару и другим военачальникам.

Но расчеты Ахалцихели не оправдались. Царь и его воины ехали так быстро, что нагнавшие их дружинники застали сражение в разгаре, и им ничего не оставалось, как самим ввязаться в бой, чтобы выручить царя.

В бою Лухуми не отставал от Георгия ни на шаг. Возвышаясь за ним, словно скала, он рубил направо и налево, прикрывая царя своим щитом.

Когда подоспевшие на выручку братья Ахалцихели прорвали строй гандзийцев и, слившись с царской дружиной, яростно набросились на врага, царь на миг замер на месте: его пленила бешеная удаль витязей, их могучая стать, быстрота и ловкость.

На царя, увлеченного этим зрелищем, с воинственным кличем налетел предводитель кипчаков и замахнулся саблей. Меч Лухуми, подаренный ему когда-то самим царем, отразил удар кипчака. Звон стали вывел Георгия из оцепенения. Лухуми только успел заметить, как сверкнул меч царя и как свалился с коня кипчак. В глазах у него потемнело, ему показалось, будто весь мир обрушился на его голову, и он медленно сполз с седла.

— Будем биться насмерть! Сложим головы свои, но не посрамим первой битвы царя нашего Георгия! — вскричал Джакели и, высоко подняв меч, ринулся на неприятеля.

Торгва Панкели, Библа Гуркели и Мемни Боцосдзе набросились на врага, и вся грузинская рать, словно в нее вдохнули новую силу, пришла в движение и обрушилась на гандзийцев. Боевой клич прогремел на поле брани, сливаясь со звоном клинков.

Храбрый от природы Лаша воодушевился еще больше, когда увидел, с какой самоотверженностью сражаются его подданные. Он помчался вперед, опьяненный шумом битвы и блеском оружия. Под натиском грузин гандзийцы дрогнули и смешались. Скоро их отступление превратилось в паническое бегство.

Атакующие гнали их до самой крепости, и лишь немногие сумели достигнуть ворот и укрыться за стенами.

Много врагов полегло на поле сражения, еще большее число попало в плен к грузинам. Страшный крик и стон поднялся в осажденной Гандзе.

Весть о неожиданной битве подняла на ноги весь грузинский стан. Предводительствуемые своими военачальниками, все отряды двинулись к месту сражения. Шли войска Эрет-Кахети, Сомхити, Картли, Рачи, Аргвети, Одиши и Абхазии.

Разгневанный амирспасалар Иванэ Мхаргрдзели ехал впереди. Его гнев в равной степени разделяли все эристави — правители семи княжеств Грузии. Однако помощь царю, попавшему в беду, была их священной обязанностью.

Между тем небольшой отряд победителей с веселыми песнями возвращался в лагерь во главе с Георгием. Вскоре они увидели свет бесчисленных факелов движущегося им навстречу войска. И чем больше приближался лес знамен и копий, чем ярче становились огни факелов, тем сильнее овладевали царем страх и беспокойство. Оглянувшись вокруг, он вдруг заметил, что рядом с ним нет его телохранителя. Он спросил о Лухуми у Шалвы Ахалцихели, но тот ничего не ответил. И царь, внимательно поглядев на него, увидел, что Ахалцихели выпустил поводья и, бессильно свесив голову, едва держится в седле.

Амирспасалар подъехал на коне прямо к царю. Красные блики факелов тревожно мерцали на оружии и лошадиной сбруе.

— Что-ты натворил, безумец! — вскричал атабек.

Лаша перевел растерянный взгляд с Иванэ Мхаргрдзели на других военачальников, окруживших его. Суровые их лица выражали гнев и осуждение.

— Отныне властью своей отменяю поход и покидаю твой двор! — громко и отчетливо проговорил Мхаргрдзели и повернул коня.

— И мы отныне покидаем лагерь и не состоим при твоем дворе! — повторили эристави и натянули поводья.

Лаша, беспомощно озираясь вокруг, остановил свой взгляд на Шалве Ахалцихели и оцепенел от ужаса: в дымном свете факелов лицо Шалвы казалось землистым, словно не живой человек, а мертвец сидел на коне.

Страшное чувство одиночества пронзило сердце царя. Он соскочил с коня, схватился за узду лошади атабека и опустился на колени.

— Прости горячность мою! Отныне не стану перечить твоей воле!

Шалва Ахалцихели словно дожидался этого. Огромное, сильное тело его соскользнуло с седла, и он, как подрубленное дерево, свалился на землю.

Иванэ Ахалцихели бросился к брату, и все военачальники, собравшиеся было уезжать, повернули коней и сгрудились вокруг раненого.

Лаше опять не спалось. Все отвернулись от него. Его отчитали, как провинившегося мальчишку. В бессильном гневе кусал он губы, ломал руки в волнении и раздражении.

На военном совете все, даже Иванэ Ахалцихели, осудили его действия.

— Самоуправство и глупость умеющих только бражничать юнцов покрыли позором славное грузинское воинство! Из-за них в опасности жизнь моего брата, человека, неустанно пекущегося о благе страны, — с возмущением говорил на совете карский эмир Иванэ Ахалцихели.

— Если в войске нет порядка и повиновения, нет единой мысли и воли, лучше снять осаду и вернуться домой, хоть и натерпимся сраму, — заключил совет.

Первая война в царствование Георгия была проиграна.

Отложившегося гандзийского атабека Грузия не смогла привести к повиновению. Победоносное знамя Давида и Горгасала, вот уже более ста лет не знавшее поражений, так и не было водружено над Гандзой.

Самого царя, конечно, нельзя было наказать, но Торгву Панкели, Беку Джакели, Библу Гуркели и Мемни Боцосдзе — тех, кто побуждал его к своевольным действиям, взяли под стражу.

Георгий жалел, что не погиб в сражении. Смерть на поле боя, думал он, была бы куда лучше того позора и унижения, которые обрушились на него.

Малодушие и безволие, проявляемые царем на каждом шагу, приводили в отчаяние даже самых преданных ему людей. Самовольно совершив безрассудную вылазку и подвергнув смертельной опасности и себя и войско, он после этого не нашел ничего лучше, как униженно каяться, стоя на коленях перед своим заклятым врагом.

Военный совет не удосужился даже выслушать Георгия, когда он заговорил было о блестящей победе над гандзийцами и кипчаками в ту злосчастную ночь. Нет. Совет счел превыше всего порядок в войске и вынес решение, унизительное для царя.

Лаша оказался в одиночестве против всех эристави и вельмож. Его сверстники, одержавшие победу вместе с ним, находились под арестом. Один из братьев Ахалцихели осуждал его поступок, а другой, тяжело раненный, скорее всего тоже разделял мнение старшего брата.

Не зная, у кого искать утешения, Лаша вспомнил о своем преданном телохранителе, никогда не покидавшем его, и приказал разузнать, где он. Ему доложили, что Лухуми тяжело ранен. Царь устремился к шатру, где лежали раненые.

В скудно освещенном помещении он услышал стоны раненых. Жертвы его легкомыслия боролись здесь со смертью, призывали в бреду близких.

Лекарь повел его туда, где лежал Мигриаули. Какой-то совсем юный воин узнал царя и приподнялся на подстилке.

— Царь жив! Да здравствует наш царь! — вскричал он и снова свалился в беспамятстве.

Лекарь бросился к нему, взял за руку и нащупал пульс. Георгий ждал. Лекарь безнадежно махнул рукой.

— Что он? Жив? — спросил в смятении Лаша.

— Скончался, — сухо ответил лекарь.

Два служителя положили юношу на носилки. Юный богатырь едва уместился на них.

Лаша не мог оторвать от него глаз, застланных слезами.

Мигриаули лежал в самом конце шатра. Возле него суетилось несколько человек — меняли повязку. Лаша не узнал Лухуми, до того было изуродовано его лицо.

— Вот это и есть царский телохранитель, — сказал лекарь и громко возвестил: — Государь пожаловал!

Стоявшие возле раненого обернулись, поклонились и снова занялись своим делом. С головы Мигриаули сняли повязку.

Георгий подошел ближе.

Глубокая рана наискось пересекала лоб Лухуми и спускалась на щеку. Вместо глаза зиял кроваво-красный провал.

Царь был потрясен, ледяная дрожь пробежала по телу. Он резко повернулся и пошел к выходу.

— О себе не тужу, — долетела до слуха Лаши жалоба одного из раненых. — Пусть умру во славу царя и отечества, да стариков родителей жалко, один я у них…

— А у меня дома жена молодая. Неделя всего, как женился. Хоть бы сына родила после моей смерти… Ох, сил нет! — застонал другой.

Георгий не шел, он бежал. Скорее! Подальше отсюда. Ему казалось, что стоны и причитания сотен матерей и жен, плач детей несутся за ним вслед.

Рана Шалвы Ахалцихели оказалась неопасной и быстро заживала.

Он лежал у себя в шатре, его старший брат Иванэ и Турман Торели находились при нем неотлучно. Торели принадлежал к младшей ветви рода Ахалцихели.

С отроческих лет любивший поэзию и музыку, Турман обладал прекрасным голосом. В детстве он часто пел в церкви.

Когда над губой у Турмана появился первый пушок и голос его окреп, девушки и молодые женщины, скучающие жены и дочери именитых вельмож и богатых купцов стали усердно посещать церковные службы, чтобы послушать пение красивого юноши.

Все думали, что Торели изберет себе духовную карьеру. Хорошее воспитание, тихий нрав и приятная внешность, казалось, сулили ему здесь успех. Однако сердце влекло Турмана к иному.

С детства сочинял он стихи и мечтал о славе придворного поэта. Но его влиятельные родственники, Шалва и Иванэ Ахалцихели, не придавали большого значения поэтическим опытам мальчика.

А Турман мечтал о том, как он покажет свои стихи великому Шота Руставели, услышит его мнение. Но хотя от Тори до Рустави было совсем недалеко, пройти этот путь молодой человек оказался не в силах; он робел перед славой знаменитого поэта, и собственные стихи казались ему ничтожными, когда он мысленно обращался к создателю «Витязя в тигровой шкуре».

И все же Турман, как птица, рожденная для песни, не мог не петь.

Рано потеряв отца, Турман рос в нужде. Именитые родственники его добыли себе славу и богатство мечом. Турман хорошо владел оружием, но не жаждал ратных подвигов. Только поэзия заполняла все его мысли. Только пером хотел он добыть себе славу.

Юноша много писал о любви, подражая Руставели и Саргису Тмогвели, но его длинные поэмы носили скорее печать опьянения прочитанным, нежели пережитого им самим.

Торели был молод. Юношеская цельность натуры и почти детская наивность еще не покинули его. Бездумно и легко смотрел он на жизнь, окутанный дымкой отроческих грез.

Но судьбе угодно было развеять этот романтический туман, нанести мечтателю удар, который чуть было не сбил его с ног.

Когда-то летом в Тори приехал Иванэ Мхаргрдзели со своим семейством. Встреча с прославленным героем была для Турмана событием необычайным. Атабека сопровождали братья Ахалцихели. Они и представили гостю своего юного родственника и рассказали ему о тяге юноши к наукам и книгам, об успехах в музыке.

Мхаргрдзели понравился скромный и застенчивый Турман, он дружелюбно заговорил с ним и попросил что-нибудь спеть.

Турман настраивал струны своего чанги, когда вошла дочь Иванэ Тамта. В то же мгновение все вокруг словно залилось ослепительным сиянием. Новое, неведомое прежде чувство проникло в сердце юноши, вознесло его над землей. Ошеломленный Турман не знал, сидит ли он еще в покоях Ахалцихели или, обретя крылья, парит в вышине, устремляется в безграничную даль, в царство ослепительного света и чарующей музыки. Он сам не слышал, как пел, хмельной от переполнявшего его чувства. И к песне присоединялся еще какой-то другой, внутренний, голос, разбуженный и вызванный из глубины его юного сердца. Это самозабвенное пение так заворожило самого Турмана, что только громкие рукоплескания вывели его из забытья, вернули из мира грез.

Он поднял голову — на глазах слушателей блестели слезы.

И вдруг он увидел, что Тамта и Шалва глядели друг на друга широко раскрытыми, блестящими от волнения глазами. Волшебством музыки слитые в одно, они никого не замечали вокруг себя и продолжали безмолвно чистую песнь любви, понятную только им одним.

В тот самый миг Торели проник в сокровенные думы влюбленных, он сразу почувствовал обреченность своего восторженного стремления, ощутил свою первую беду.

Отбросив чанги, юноша со слезами на глазах выбежал из покоев.

Два дня атабек гостил в Тори, и за это время Турман не показался ни разу. Не видели его с того дня и родственники.

Из Тори, из маленького своего гнезда, он вылетел, как слабый, неоперившийся птенец. Порывом сильного ветра сбросило его с ветки и отнесло вдаль. Но слабым крыльям суждено было окрепнуть в полете, чтобы вынести его на жизненный простор.

Юноша, впервые так безжалостно раненный стрелою любви, очнулся от грез, пришел понемногу в себя и задумался над своей жизнью.

Тамта и Шалва любят друг друга, рассуждал он. У моего дяди и славное имя, и большое поместье. У меня же одна только любовь и никому не нужные песни да стихи. Может ли равняться с богатым и прославленным Ахалцихели слабый безвестный юнец! Мой отец рано погиб на войне, и моя доля владений досталась братьям отца. Я обречен навсегда оставаться в тени их славы, быть вечно зависимым. Самое большее, что может послать мне судьба, это место в свите моего дядюшки. Нет, я не хочу мириться с этим, не хочу каждый день взирать спокойно на счастье Тамты и Шалвы.

И, покинув Тори, Турман устремился в Тбилиси.

Подходя к городу, усталый и голодный, он вошел в богатый гостиный двор. За столами сидели люди в пышных одеждах. Должно быть, здесь собираются вельможи и князья, подумал Торели, и цены небось высокие.

Турман пребывал в нерешительности: не уйти ли лучше отсюда? Но в это время подошел служитель и с предупредительной настойчивостью взял его нехитрую поклажу и пригласил пройти в зал.

Торели нащупал свой кошелек. Зажав в руке несколько серебряных монет, юноша, подгоняемый любопытством, наконец шагнул через порог.

Присев к столику в углу, он стал рассеянно перебирать серебряные монеты. На одной из них, с изображением царицы Тамар в рамке сложного орнамента, он прочитал надпись: «Именем божьим чеканено серебро сие». За надписью следовала дата. На оборотной стороне арабские письмена гласили: «Великая царица, украшение мира и веры, Тамар, дочь Георгия, поклоняющаяся Мессии, да вознесет господь могущество ее». Вокруг первой надписи шла вторая, по-грузински: «Да возвеличит господь славу ее, да продлит власть и упрочит благоденствие ее».

Потом вторая монета привлекла внимание Торели. На обороте монеты он прочел арабскую надпись в орнаменте из лепестков розы: «Царь царей Георгий, сын Тамар, меч Мессии».

На лицевой стороне был изображен наследник престола, соправитель Тамар, Георгий Лаша. Едва уловимая насмешливая улыбка, столь характерная для него, была удачно схвачена чеканщиком.

Турман не заметил, как подошел слуга.

— Что прикажет подать уважаемый гость? — почтительно склонился он перед Торели.

Тот вздрогнул от неожиданности и быстро спрятал деньги.

— Подайте самого лучшего вина и еды, — произнес он, не задумываясь.

Слуга поклонился и вскоре вернулся с подносом, уставленным свежей зеленью, тушинским сыром, холодной отварной козлятиной и форелью с подливкой.

Проголодавшийся Турман жадно накинулся на еду, запивая ее кахетинским вином.

Опорожнив один кувшин, он потребовал второй.

Смеркалось. Столы занимала богато разодетая молодежь. Юноши за соседним столом обратили внимание на одинокого молодого человека, временами громко вздыхавшего и осушавшего чашу за чашей.

Они переглянулись и, обратившись к Торели, произнесли здравицу в его честь, стали расспрашивать, кто он, откуда родом, и наконец пригласили к своему столу. Торели рассказал о себе, но, вспомнив, что у него в кармане всего три монеты, вежливо отказался от приглашения, ссылаясь на то, что ему надо скоро уходить.

На возвышение под аркой взгромоздился тучный человек с барабаном и, резко отбивая такт, запел. Голос у певца был сильный, но пел он с большим напряжением — на шее у него вздулись жилы.

Турман впервые пил так много. Доброе кахетинское вино отвлекло его от печальных мыслей, вызвало желание запеть. Он поднялся с места, нетвердыми шагами направился к толстяку, который в это время занялся закуской, присланной ему посетителями в награду за пение.

Торели извинился и спросил, не найдется ли у музыканта чанги. Тот кивком указал ему на угол. Турман вернулся на свое место, поудобнее приладил инструмент, тронул струны раз, другой и негромко запел.

Удивительно нежные и проникновенные звуки поплыли по залу. Стало тихо. Забыв про вино и еду, все обратились в слух.

Но вот песня кончилась. Рукоплескания и восторженные крики обрушились на Турмана. Молодые люди, сидевшие за соседним столом, устремились к нему и, высоко подняв чаши, провозгласили:

— Выпьем за здоровье нового поэта Грузии Турмана Торели, родственника великого Шалвы Ахалцихели, прибывшего в столицу искать счастья на службе нашему царю. Да здравствует Турман Торели!

Весь зал подхватил восторженное приветствие.

Во время речи тамады в дверях духана никем не замеченный появился Георгий Лаша. Он слышал тост и теперь с любопытством разглядывал юношу, к которому относились приветствия и просьбы спеть еще.

Торели не заставил себя долго просить. Он снова настроил чанги и охотно запел.

Лаша не верил своим ушам. Никогда раньше не приходилось ему слышать такого чистого голоса.

Певец слегка закинул голову, его нежное по-девичьи лицо обрамляли длинные кудри. Он пел вдохновенно, устремив взор свой, полный печали, куда-то вдаль.

Лаша был восхищен. Он, не отрываясь, смотрел на Турмана Торели, слушал его затаив дыхание.

Юный певец пел о любви, об утраченных грезах, пел о расправленных для полета крыльях, внезапно подбитых злой судьбой, и о быстротечности и бренности жизни.

Песня оборвалась.

— Ваша! Да здравствует придворный поэт царя! — воскликнул все еще стоявший в дверях Георгий.

Сопровождавшие его дружно вторили ему.

— Да здравствует царь Грузии Георгий Лаша и его придворный поэт Турман Торели! — единодушно подхватил весь зал.

«Не снится ли мне все это?» — подумал Торели.

Должно быть, юноша с небольшой свитой, вошедший в духан, и есть сам царь Грузии. Турман украдкой извлек из кармана монету и взглянул на изображение. Да, сомнений быть не могло: в нескольких шагах от него стоял сам государь.

Торели шагнул вперед и с благоговением преклонил колена.

Лаша поднял его и пригласил к своему столу. Всю ночь слушал царь дивные песни Торели. Утром он взял его с собой во дворец.

С того дня Турман Торели сделался ближайшим другом царя и всюду сопровождал его.

Признание Турмана придворным поэтом и сближение его с царем не особенно обрадовало Шалву Ахалцихели.

При царском дворе было много прославленных талантливых поэтов. Шалва сомневался, что его племянник сможет превзойти их, а судьба рядового сочинителя не казалась ему ни счастливой, ни почетной. К счастью, опасения Шалвы не оправдались. Турман не уподоблялся иным поэтам, слепо подражавшим Руставели и Тмогвели. Он писал проникновенные лирические стихи, отражавшие его раздумья и переживания. Бесчисленные придворные одописцы докучали Лаше своими эпигонскими поэмами, и поэзия Торели звучала на этом фоне свежо и ново. Стихи его полюбили и заучивали наизусть. Они стали спутниками людей в горе и радости. И царь и народ признали поэта.

Иногда Турману удавалось видеть Тамту при дворе царя. Она по-прежнему владела его сердцем и мыслями, но он избегал этих встреч. Его стихи распевала вся Грузия, знала их и сама Тамта, но она не догадывалась, что они посвящены ей. И только то, как робел перед ней Торели, казалось ей несколько странным.

И вот настал самый печальный день в жизни Турмана.

Тамта отбыла к супругу своему, хлатскому мелику. Жизнь потеряла для Торели все свое очарование. Целыми днями просиживал он в одиночестве, взаперти, и предавался своему горю, изливал свою печаль в стихах. Потом, собрав в одну книгу все стихи, посвященные Тамте, поэт преподнес их Шалве Ахалцихели, который так же, как и он, горевал по красавице.

Первое же стихотворение покорило Шалву.

Я не могу забыть те дни, когда блаженный миг исчез, Когда я верил в близость тех недосягаемых небес. Теперь над пропастью стою, видна с обрыва темнота, Где ты, мечта моя, Тамта, Где улетевшая Тамта! Весна бессильна пред зимой, зима в душе, как немота, На солнце мерзну без тебя, Тамта моя, Тамта, Тамта!.. Как облако — в ущелье гор, к вершинам, там, где высота, За тридевять земель пойду искать: Тамта! Тамта! Тамта!..

Шалва всю ночь читал и, когда закрыл книгу, понял, что поэт оплакивает не только его, Шалвы, горе, но прежде всего изливает собственную тоску, печаль своего сердца.

На память пришли события недавнего прошлого, когда Мхаргрдзели гостил в Тори. Как странно вел себя тогда Турман, как он неожиданно исчез из дому, как смущался в присутствии Тамты.

Любовь и тоска по утраченной возлюбленной сблизили Турмана и Шалву, нить дружбы протянулась меж ними. Они часто теперь бывали вместе. А во время осады Гандзы оказались в одном шатре.

— Что ж, будем снимать осаду? Что говорит амирспасалар? — обратился Шалва к старшему брату.

— Вероятно, мы еще немного постоим здесь, — ответил Иванэ. Гандзийский атабек Кушхара обязуется по-прежнему уплачивать дань. Мхаргрдзели ведет с ним переговоры, чтобы установить размеры дани в пользу Грузии и добиться мзды для себя лично. Царю ничего об этих переговорах не известно, он уверен, что грузинское войско снимает осаду с крепости.

— А ведь если бы царь не ринулся тогда в бой, вряд ли удалось бы сломить упорство осажденных. Мхаргрдзели следовало бы воспользоваться успехом и вместо того, чтобы отчитывать царя, повести на приступ все войско! Нагрянь мы со всех сторон, гандзийцы наверняка открыли бы ворота крепости и запросили бы мира.

— Может, ты и прав. Но царь проявил неосмотрительность. Он подверг опасности свою жизнь и жизнь наших лучших воинов. Этого нельзя было оставлять безнаказанным.

— Все это верно, Иванэ, но ведь царь одержал победу! — воскликнул Шалва.

— Ну и что же? Ведь эта победа могла обернуться бедой для всех нас, если бы мы потеряли царя и лучших наших военачальников. Разве ты не слыхал, как Захария Мхаргрдзели наказал Такаидина Тмогвели, человека храброго и достойного, лишь за то, что тот нарушил приказ и самовольно вступил в схватку с врагом?

— Как не слыхать! Но ведь так же самовольно повел себя Иванэ Мхаргрдзели у Хлатской крепости.

При упоминании о хлатских событиях Турман Торели покраснел и тяжело вздохнул.

— Как раз эту историю я вспомнил, когда атабек так сурово отчитывал Георгия. Я и без того едва держался, а воспоминания сразили меня вконец… — проговорил Шалва и умолк.

Торели взял свой неразлучный чанги и, тихо перебирая струны, стал нараспев читать стихи:

Зачем я бросил край родной, где друг мой и любимый брат? Чтоб вражьи разрушать дома? Но чем же враг мой виноват? Пусть пропадет парча Гандзы! Гандза! Будь проклята стократ! Не здесь, не здесь, моя Гандза! [3] Нашел в другом я месте клад! Зачем мне стены крепостей — пусть их стоят, тревог не зная, Мне не Гандза теперь нужна, ведь у меня мечта иная. Я сердцем овладеть хочу, моя любимая, святая, За эту крепость брошусь в бой, рубцов глубоких не считая.

Вот уже более ста лет по всей Передней Азии и Ближнему Востоку шла слава о непобедимости грузинского войска. Когда воины возвращались из походов, осененные победоносными знаменами Горгасала и Давида, весь Тбилиси поднимался им навстречу, восторженные крики и приветствия встречали богатырей.

Гандза восставала не раз, но Грузия неизменно приводила к покорности ее заносчивых правителей: с богатой добычей возвращались грузинские войска в свою столицу.

Но Иванэ Мхаргрдзели решил не допускать торжественного вступления в Тбилиси Георгия Лаши, возвращавшегося с первой за свое царствование войны. Иванэ распорядился временно оставить на месте огромную добычу, захваченную им без ведома царя у гандзийского атабека. Из находившихся в походе военачальников и ратников почти никто не знал о кознях Мхаргрдзели, и войско возвратилось с пустыми руками, подавленное «понесенным поражением». Не гнали, как обычно, ни пленных, ни скота, не вышагивали караваны верблюдов, навьюченные дорогими гандзийскими шелками.

Далеко за город вышел народ навстречу дружине, и с грустью и удивлением взирали люди на опечаленного царя, низко опустившего голову, на хмурые лица военачальников.

Не гарцевали игриво кони в серебряной и золотой сбруе. Всадники ехали, опустив поводья и предоставив утомленных от долгого пути коней самим себе. Даже копья ратников, всегда воинственно вздымавшиеся кверху, на этот раз устало клонились к земле.

Лишь дети как зачарованные глядели на убранство коней, на блеск панцирей и лат, щитов и мечей, на реющие в воздухе белые и алые знамена. Они бросали воинам цветы, дотрагивались руками до коней, улыбались знакомым и криками приветствовали их. Народ выстроился стеной по обе стороны дороги, пропуская мимо себя безмолвно движущееся войско. Ни царь, ни амирспасалар не разбрасывали пригоршнями золото и серебро. И горожане растерянным взглядом провожали ратников. Не слышно было ни приветственных возгласов, ни гула рукоплесканий. Только один из военачальников неожиданно выкрикнул:

— Да здравствует победоносный царь Грузии! Ваша!.. — Замирающей волной покатился возглас от дружины к дружине. Нерешительный и недружный, он не был подхвачен народом, не перешел в крики ликования.

Лаша поднял голову и сурово взглянул на выскочку. Тот придержал коня и отстал от свиты, смешавшись с задними рядами.

Притихший, пристыженный, возвращался грузинский царь с первой своей войны. При вступлении во дворец он ощутил еще больший стыд: художники уже успели изобразить на стенах дворца победоносное возвращение Лаши, гордо восседающего на белом коне. По одну сторону от царя — Иванэ Мхаргрдзели, по другую — Шалва Ахалцихели, а за ними — бесчисленные ряды доблестных воинов, лес знамен и копий. У ног царского коня на коленях стоял гандзийский атабек и молил о пощаде. Знатные горожане с ключами от городских ворот предлагали победителю драгоценные камни, шелка и ковры.

Гнев и стыд залили краской лицо Георгия.

— Все стереть, чтобы я этого не видел! — в ярости крикнул он, быстро удаляясь в свои покои.

Лаше было тяжело оставаться в городе. Чтобы избежать лишних встреч и разговоров, он решил уехать в Табахмелу, летнюю резиденцию грузинских царей.

Лаша любил эти красивые тихие места. Прохладный ветерок с лесистых Коджорских гор ласково овевал его разгоряченный лоб, словно утешая и отвлекая от печальных раздумий.

Лаша родился в Табахмеле. Тамар заботливо застраивала и украшала свою любимую вотчину. Холодная вода по трубам поступала туда из далеких источников, вокруг раскинулись фруктовые сады и пышные цветники. Лаша и Русудан часто жили в Табахмеле. Даже в самый разгар лета здесь бывало прохладно.

Лаша вошел в светлые палаты, те самые, где впервые открыл глаза. Ему хотелось запереться, побыть одному.

Комната была обита багряным шелком. В такой же цвет были выкрашены пол и потолок. Родившиеся в красных покоях дети царя считались наследниками престола. Это было символом того, что в будущем им предстояло носить царскую багряницу.

Царь прилег на широкую мягкую тахту. На противоположной стене висел тканый ковер, изображавший народное ликование по случаю рождения престолонаследника. Тамар, нежная и одухотворенная, походила на богоматерь, а младенец напоминал шаловливого амура.

Ковер на другой стене повествовал о взятии Арзрума. Двенадцатилетний наследник был изображен во весь рост в военных доспехах, к его ногам покорно склонился арзрумский султан, а начальник крепости вручал царевичу ключи. Рядом с наследником стоял его отец, Давид Сослан, сияющий от счастья, а за ним теснились военачальники с радостными лицами.

— Не оправдал я ваших надежд! — вздохнул Лаша и чуть не заплакал.

Неужели взятие Арзрума — первая и последняя его военная удача? Тогда, еще совсем ребенок, он не понимал, что происходило вокруг, не мог принимать участия в сражениях, и вся церемония представлялась ему лишь приятной забавой.

Но и теперь, когда он уже возмужал и стал владыкой царства, когда держит в руках скипетр страны, когда сердце стремится к ратным подвигам, его опять стараются держать на положении несмышленого отрока, которому победу даруют лишь тогда, когда это угодно другим.

Его все еще считают ребенком, не мешают играть и развлекаться, но и не спрашивают совета, не повинуются его воле…

— До каких пор это будет продолжаться? Что им от меня нужно? — шептал Лаша. Рыдания душили его, он зарылся лицом в подушки.

Он чувствовал себя созревшим для управления страной, чувствовал, что может сам вести в поход войска. Но князья и эристави не признавали за ним этого права и мешали ему. Да разве один только Мхаргрдзели? Многим, очень многим пришлось бы не по душе, если бы царь проявил свою волю и силу. Они под Гандзой доказали это, отступились от него и, хотя он и выиграл сражение, грозились покинуть его.

А разве Георгий совершил такой уж постыдный поступок? Он с небольшой дружиной подошел к стенам Гандзийской крепости. Осажденные неожиданно вступили с ним в схватку. В этом сражении царь одержал блестящую победу, он преследовал убегающего врага до самых ворот и чуть было не ворвался в крепость. Он вызвал ужас у осажденных, перебил и взял в плен много врагов.

Разве амирспасалар Иванэ Мхаргрдзели, гневно обличавший царя, сам не совершил худшего поступка? И как дорого обошлось его своеволие Грузинскому царству! Как много пришлось заплатить хлатскому мелику, чтобы выкупить пленного Иванэ!

Наверно, и сам Иванэ не забыл о своей опрометчивости. Как он мог забыть, ведь его собственная дочь послужила выкупом за его свободу. Он-то уж наверно помнит все это очень хорошо! Так в чем же тогда он обвиняет царя? Упрекает его, что он подорвал славу грузинского войска.

Все это только для того, чтобы унизить царя, ославить на всю страну, как легкомысленного и своевольного мальчишку, чтобы и впредь обеспечить себе управление царством без вмешательства Лаши.

Другим вельможам тоже не очень нравится усиление царской власти. Они стремятся не столь к единству, как к тому, чтобы сохранить за собой полную свободу. Все они лицемерят, прикидываются, будто озабочены делами государства.

Разве мало огорчений причиняли они царице Тамар? В начале ее царствования они не раз отступались от нее, навязывали ей вредные для страны решения. Разве не потребовал обнаглевший от неисчислимых богатств и избытка власти Кутлу Арслан, чтобы для него поставили шатер в самом Исани, рядом с царским дворцом? Если бы царица согласилась на это, ей бы только и оставалось потом, что скреплять своей печатью распоряжения, исходившие из этого шатра.

Но Тамар не позволила так унижать царскую власть, она велела заковать в цепи дерзкого князя. Влиятельные вельможи вступились за него и настояли на его освобождении. Этим они добивались ограничения власти царицы.

Так начиналось царствование Тамар, которое и впоследствии не избегло измен и предательств со стороны феодалов. Только необычайным обаянием своим и мудростью сумела государыня обуздать эристави, удержать их от пагубных для страны распрей.

Могущественные грузинские князья изменой и заговорами, своеволием и коварством не раз омрачали правление отца Тамар, Георгия III. Да и царю Деметре за его недолгое царствование приходилось не раз сталкиваться с междоусобицей и распрями. А Давид Строитель всю жизнь свою посвятил борьбе с непокорными феодалами и добился наконец повиновения: обуздал самых могущественных, расправился с чересчур возгордившимися, слабых поставил на колени.

А ныне родовитая знать опять не желает подчиняться царю. Заметив законное стремление Георгия к власти, князья поспешили оказать сопротивление.

Когда Лаша всерьез задумывался над положением в стране, он видел, что необходимо покончить с самоуправством эристави. Для этого он завел свою дружину под начальством Эгарслана, призвал в Грузию кипчаков. И когда он был почти у цели, произошла эта история с красавицей Хатуной, повлекшая за собой столько бедствий.

Кипчакское войско упущено. Им завладел враг. Сам Лаша был вынужден воевать с теми, кто призван был помочь ему в борьбе против внешних и внутренних врагов. Вину за испытания, выпавшие на долю Грузии, атабек и эристави возложили на Георгия, с этой целью они подняли такой шум вокруг неудачи под стенами Гандзы.

Да, смутьяны хитры и коварны. Но и ему следует вести себя благоразумнее. Впредь он будет подчиняться лишь голосу разума. Жаль только, что единственный разумный соратник царя, Шалва Ахалцихели, тяжело ранен, а Библа Гуркели, Бека Джакели и Мемни Боцосдзе не имеют никакого влияния и власти.

Что же теперь делать? На кого опереться? Как все же обуздать дерзких вельмож, как вырвать у них кормило власти?

Царь был растерян. Чувство одиночества и беспомощности, сознание собственного бессилия овладели им.

Вдруг знакомый звонкий голос донесся до его слуха.

Ты думаешь, то свет горит? То лишь виденье, лишь обман, Мир ныне в сумерки одет, весь мир покрыл густой туман… И жизнь, как птица, улетит, ища далеких теплых стран, А там, где прежде жили мы, из пепла вырастет бурьян…

Песня приближалась. И вот дверь распахнулась, и на пороге появились Турман Торели, Бека Джакели, Библа Гуркели и Мемни Боцосдзе. Торели держал свой неразлучный чанги. Остальные в высоко поднятых руках несли роги, чаши с вином и шашлыки на шампурах. Улыбка озаряла их лица.

— Да здравствует царь!

— Многие лета царю!

Молодые люди шумной гурьбой ворвались в царскую опочивальню.

Георгий, только что готовый расплакаться, широко улыбнулся друзьям. Он принял протянутую ему полную чашу, без слов опорожнил ее и отбросил в сторону.

И снова беспечная гульба и кутежи заполнили дни оскорбленного и униженного вельможами царя, потерявшего веру в свои силы.

В городе и за городом, на реке и на лугах, в тени лесов и при свете факелов, днем и ночью развлекался Георгий со своими сверстниками. Множество веселых красоток и кутил-бездельников появилось при дворе.

Это было на руку атабеку и его приспешникам, — они могли без помех управлять царством.

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Лаша был потрясен, увидев своего телохранителя, оправившегося от ран. От лба Лухуми к подбородку через всю щеку пролегала багрово-сизая борозда. Вместо правого глаза зиял провал. Это придавало и без того суровому лицу Мигриаули какое-то таинственное и мрачное выражение.

Царь с трудом заставил себя улыбнуться своему телохранителю, спасшему ему жизнь и так нещадно обезображенному. Георгий хотел сказать что-нибудь ободряющее, теплое, однако язык не повиновался: смешанное чувство жалости, стыда, чуть ли не страха охватило его. Он снова взглянул на Лухуми и тотчас отвел глаза, не в силах выдержать вида этой страшной маски.

Стояло лето. Царский двор находился в местности Кола. Царь охотился в дремучих лесах этого благодатного края и время от времени принимал правителей зависимых княжеств и царств, являвшихся к нему с дарами. Гостил у него и хлатский мелик, прибывший с данью и подношениями. После него приехал Тогрулшах, сельджукский правитель Арзрума.

Потомок могущественных когда-то султанов, а ныне данник грузинского царя, магометанин Тогрулшах ехал под знаменем, древко которого украшал святой крест господний, а сам он, сын Килы и Арслана, был одет в халат, пожалованный ему грузинским царем.

Долгие старания Тогрулшаха высвободить свою страну из-под зависимости Грузии остались тщетными: и тогда он решил совсем покориться, чтобы с помощью сильной Грузии сохранить за собой престол и защитить Арзрум от многочисленных вражеских нашествий.

Тогрулшах был наслышан о красоте царевны Русудан, сестры Георгия, видел и портреты ее, и теперь он приехал поглядеть на нее. Правитель Арзрума задумал женить сына своего Могас-эд-Дина на Русудан, чтобы породниться с грузинским царствующим домом.

Едва успел царь проводить Тогрулшаха, как в Колу тайно прибыл трапезундский кесарь Алексей Комнин с небольшой свитой. Царь выехал навстречу Комнину, обнял его и по-братски расцеловал.

Комнин торжественно поздоровался с царской свитой. Однако, когда он очутился лицом к лицу с Лухуми, крайнее смущение охватило его и он отступил назад. Потом резко повернувшись, он вскочил на коня и до самой царской резиденции ехал рядом с Георгием.

Комнин, хоть и пытался сохранить внешний блеск, выглядел уже не так, как в свой прежний приезд. Все надежды на восстановление прежнего величия и на избавление от турецкого ига он возлагал только на грузинского царя. То и дело он направлял к нему своих послов с богатыми дарами, и наконец сам прибыл к своему венценосному родственнику и другу просить помощи.

Казалось, что синопские события должны были бы сломить высокомерие Комнина, но он по-прежнему держался кичливо, будто был не данником Кей-Кавуса, а самодержцем Византии, восседающим на престоле в Константинополе.

Такое поведение Комнина забавляло Георгия. Насмешливо улыбаясь, он поглядывал на хорохорившегося автократора с турецким ярмом на шее.

За обедом Комнин снова увидел обезображенное лицо царского телохранителя, безмолвно застывшего за спиной своего государя. Холодная дрожь пробежала по спине византийца, и кусок застрял у него в горле. Он пытался скрыть от окружающих свой страх и отвращение и продолжал есть, почти не подымая глаз.

Царь дал Лухуми какое-то поручение, и тот покинул зал.

— Где ты выискал такое пугало, Георгий? — обратился Комнин к царю. Боже, до чего безобразен! Как ты можешь все время видеть его перед собой!

— Да это же мой телохранитель. Ты забыл, как он спас тебя от кабана? Ты еще собирался памятник ему поставить на форуме в Константинополе, улыбнулся Георгий.

— Что же с ним сталось? Я не узнал его, он так ужасно изуродован! — огорченно воскликнул Комнин.

— Дважды он спас меня от смерти! Удар занесенного надо мной меча он принял на себя — и вот как поплатился за свою преданность!

— Грузинские цари всегда щедро награждали преданных им людей. Ты, вероятно, жалеешь его и потому держишь при себе. Но, согласись, неприятно иметь перед глазами такого урода, особенно когда обедаешь!

Царь нахмурился и ничего не ответил. Ему не понравилась болтовня Комнина, хотя он должен был признаться, что вид Лухуми ему самому был не очень приятен.

— Что ты задумался, Георгий? — не унимался Комнин. — Разве так трудно сменить его? Самое трудное дело можно совершить, если заняться им спокойно, не торопясь. Твой покойный дядя, а мой дед, великий Андроник Комнин, никогда не унывал и умел найти выход из любого положения. Даже когда император Мануил заковал его в кандалы и бросил в самую мрачную крепость в Константинополе, Андроник не только не отчаялся, но с первого дня принялся обдумывать план побега. Под башней, в которую был заключен мой дед, он обнаружил давно бездействовавшую водопроводную трубу. Смелый и сообразительный узник разрыл пол, втиснулся в трубу и старательно закрыл щель в полу. В полдень стража заметила отсутствие Андроника. Кинулись обыскивать темницу, но следов побега не обнаружили. Начальник крепости, зная, что ему не избежать жестокого наказания, решился все же доложить о случившемся Мануилу. По всей империи были объявлены розыски беглеца. Всю страну подняли на ноги, перекрыли все пути и дороги. Но никому не приходило в голову, что узник находится по-прежнему в крепости. Отчаявшись в поисках, власти заподозрили в пособничестве побегу родных и близких Андроника. Схватили его супругу и заточили в ту же камеру, где находился Андроник.

Как только стемнело, Комнин вышел из своего укрытия и предстал перед своей женой. Та в ужасе вообразила, что перед нею призрак, но дед быстро доказал ей, что он вовсе не дух бесплотный. И вскоре после этого супруга Андроника произвела на свет дядю моего Иоанна.

Все присутствовавшие хорошо знали полную превратностей жизнь Андроника Комнина, но рассказ его внука выслушали со вниманием и смеялись от души.

Георгий едва удержался, чтобы не сиросить своего родича, сохранял ли он присущее его деду спокойствие духа, валяясь в ногах у румского султана, но пожалел и без того униженного кесаря и, только насмешливо глянув на него, трижды чокнулся с ним полной чашей.

Лухуми становился все более неприятен царю. Каждый раз, вспоминая слова Комнина, Георгий впадал в дурное настроение. Все в Лухуми стало его раздражать. Он старался отделаться от телохранителя, часто отсылал его с поручением куда-нибудь подальше, а сам в это время поспешно уезжал из города. Но верный телохранитель, с обычной точностью выполнив поручение, возвращался и представал перед царем, где бы тот ни находился.

Никак не мог царь привыкнуть к уродству Мигриаули. Как ни старался он призвать голос разума и совести, сколько ни напоминал себе, чем обязан Лухуми, ничего не помогало. Лаша не выносил его присутствия и все больше отдалял беднягу от себя. Часто по целым дням Лаша не выходил из опочивальни, лишь бы не видеть стоявшего у двери телохранителя. В конце концов это стало сущим мучением. Лаша не мог найти повода избавиться от преданного слуги.

Придворные и челядь, заметив такое отношение к Лухуми со стороны царя, также стали уклоняться от встреч с несчастным телохранителем, при разговоре с ним отводили глаза в сторону, чтобы не видеть его изуродованного лица.

Все тягостнее становилось царю выносить присутствие Лухуми, и он был безмерно рад, когда тот обратился к нему с просьбой разрешить ему уехать на несколько дней домой.

— Я еще не видел ни матери, ни жены с тех пор, как меня ранили, и, если будет на то царское соизволение, я съезжу ненадолго домой, — попросил соскучившийся по родному дому Лухуми.

— Можешь ехать не на несколько дней, а на несколько месяцев, мой Лухуми! Отдохнешь дома, здоровье поправишь, за хозяйством присмотришь! — с готовностью согласился Лаша.

И обрадованный Мигриаули покинул двор, к великому удовольствию царя.

Перед домом Кетеван всадник придержал коня. Собака с радостным визгом кинулась к нему, виляя хвостом.

Склонившаяся над тонэ Кетеван подняла голову, вглядываясь в гостя. С первого взгляда этот одноглазый изуродованный человек показался ей чужим.

— Ты не узнаешь меня, мать! — улыбнулся ей Лухуми и соскочил с коня.

Слезы залили глаза Кетеван, но она быстро утерла их концом платка.

— Лухуми, сынок! — вырвался у нее радостно-тревожный возглас, и она бросилась к сыну.

Кетеван вперила глаза в лицо Лухуми, и ужас и отчаяние сковали ее, но, овладев собой, она принялась обнимать и целовать его, прижимая к груди.

— Сын мой, вернулся наконец! Слава богу, что жив остался!.. Сегодня птичка нам пропела радостную весть, вот и сбылось… — говорила без умолку Кетеван, не отдавая себе отчета в том, отчего льются слезы из глаз: от радости встречи с обожаемым сыном или от щемящей жалости, прихлынувшей к сердцу.

— Как живешь, мама, как вы тут без меня обходитесь? — спрашивал Лухуми, оглядывая двор.

— Хорошо живем, сынок, что с нами может приключиться! Только беспокойство за тебя донимало нас: меня и твою бедную жену.

— А где она, мать?

— Лилэ? Да у соседей, должно быть. Сейчас я ее кликну! — засуетилась Кетеван.

— Тандо! — крикнула она стоявшему у тонэ краснощекому босоногому мальчугану. — Тандо, сынок, подойди сюда, покажись дяде Лухуми! Это сын нашего соседа, хороший мальчик, потешный такой, — тараторила Кетеван.

Тандо не двигался с места.

— Подойди, не стесняйся! — подбодряла его Кетеван.

Испуганно поглядывая исподлобья, Тандо переминался с ноги на ногу, и было похоже, что он вот-вот расплачется.

— Здравствуй, Тандо! — приветливо обратился к нему Лухуми. — Раз не хочешь первым знакомиться, я сам тебе представлюсь! — И с шутливой улыбкой Лухуми двинулся к мальчику.

— Нет, нет! Не хочу! — заревел тот и бросился прочь.

— Чего ты испугался, поди сюда! — Добродушно улыбаясь, Лухуми смотрел вслед мальчику.

Кетеван поняла, отчего Тандо убежал от ее сына, и глухой стон вырвался из ее груди: «Горе твоей матери, сынок ты мой несчастный!»

Она стала звать Лилэ.

— Я здесь, мама! Что случилось? — Лилэ вышла на балкон.

— Ты дома, дочка? Иди скорей сюда, Лухуми приехал!

Лилэ выронила рукоделье и ближе подошла к перилам.

— Здравствуй, Лилэ! — весело крикнул жене Лухуми. Запрокинув голову, он радостно глядел на нее снизу.

Здоровый глаз его излучал счастье, но вместо второго глаза зиял страшный провал, затянутый белесой пеленой.

Одна половина лица Мигриаули озарялась взволнованной, радостной улыбкой, а другая застыла в жуткой гримасе.

Лилэ дважды навещала раненого мужа в Тбилиси, но тогда лицо его было перевязано. Лекари говорили ей, что он останется без одного глаза. Но никогда не думала она, что Лухуми будет так страшен. Кровь заледенела у нее в жилах, она хотела закрыться рукой, чтоб не видеть этого ужаса, но опомнилась. Голос Кетеван настойчиво, с мольбой, звал ее, просил спуститься вниз.

— Спускайся, дочка, спускайся сюда!

Жалость к несчастному мужу волной залила сердце Лилэ. Она заставила себя улыбнуться ему и сбежала по лестнице вниз.

Не глядя на него, кинулась к нему, обняла и спрятала голову на его широкой груди.

Во дворе собрались соседи, ближние и дальние. Они заставляли царского телохранителя пересказывать подробности гандзийской битвы, просили повторять снова и снова, как он спас жизнь царю, и как был ранен сам, и как лечили его царские лекари.

Раз глянув ему в лицо, они уже не решались вторично поднять на него глаза и слушали, низко опустив головы или смотря в сторону. Расходясь по домам, они сокрушенно качали головами и тихо переговаривались между собой.

— Как его изуродовали, несчастного, этакого богатыря!

— Как он еще жив остался!

— Да уж лучше бы убили его, чем жить на свете таким уродом!

— Бедная Кетеван, несчастная Лилэ! — причитала какая-то женщина.

— Тяжелее всего ему самому, а красавица жена всегда найдет утешение! — мрачно пошутил кто-то.

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лилэ всю ночь заставляла Лухуми рассказывать ей о царе, его характере и внешности, о его нраве и привычках.

Лухуми привез домой большой портрет Лаши. Царь восседал на золотом троне, украшенном драгоценными камнями. Поверх белой шелковой сорочки с низким воротом и белого атласного архалука на нем был синий короткий кафтан с расходящимися полами и распущенным поясом. На ногах — зеленые с золотыми крапинками ноговицы и башмаки на высоких каблуках с загнутыми кверху острыми носами. На плечах парчовая накидка, расшитая золотыми цветами. Опершись на правую руку, левой царь держал небольшой свиток. Золотой венец и скипетр, усыпанный драгоценными каменьями, лежали рядом на низеньком столике. Глаза царя выражали равнодушие к знакам могущества и роскоши, окружающей его. Взгляд голубых глаз, мечтательно устремленный вдаль, подчеркивал возвышенный образ царя, рано задумавшегося над тщетой и суетой этого мира.

Царь представлялся Лилэ прекрасным молодым деревцем, сказочным цветком, причудливым и роскошным.

Слушая рассказы Лухуми, она вспоминала снова и снова, как увидела Георгия впервые на лашарском празднике.

— Он и раба зря не обидит, любит всех — великих и малых. Светлый ум, доброе сердце у нашего царя, справедлив он и великодушен, — с благоговением рассказывал Лухуми.

Лилэ слушала и верила, что именно таков Лаша.

Правда, Лухуми рассказывал еще о храбрости Лаши, о его воинской доблести, о силе и ловкости, но это не вязалось с ее представлением о юном царе — как это такой нежный и мягкосердечный царь мог убивать людей, хотя бы даже в жестокой схватке.

Поэтому все, что говорил Лухуми о войне и об отваге Георгия, не доходило до сердца Лилэ, словно все это не касалось того человека, каждая иная подробность жизни которого, подобно магниту, притягивала Лилэ.

Крестьянской восторженностью и наивностью был проникнут рассказ Лухуми о жизни при дворе, о знатных и богатых сверстниках царя, но в воображении Лилэ ни один из них не мог возвыситься до Лаши, все они казались ей низшими существами по сравнению с ним.

— Говорят, царь любит красивых женщин, это верно? — спросила Лилэ и сама испугалась своего вопроса.

— Не больше, чем другие цари, разумные и благородные… — пробормотал Лухуми и даже покраснел, зная, что говорит неправду.

— А правда ли, Лухуми, что царь любит выпить и часто сидит за чашей вина с кутилами? — снова нерешительно спросила Лилэ.

— Разумеется, государь не гнушается вина, но не так уж много он пьет, как об этом болтают. Разве что с горя выпьет иногда…

— Какое же у него может быть горе? Он ведь всех сильнее, всех счастливее! — удивилась и встревожилась Лилэ.

— Почем нам знать, Лилэ! Мы люди простые, нам не понять забот царских и высоких помыслов его.

Оба умолкли, думая каждый о своем.

Вдруг Лилэ тяжело вздохнула.

— О чем ты вздыхаешь, милая! Отчего загрустила? — спросил Лухуми.

— Есть у меня одна забота, Лухуми, не знаю, как и сказать!

— Что ж это такое, если ты даже мне сказать не хочешь?

— Я бы сказала, да боюсь, что тебе не понравится.

— Любимая, разве могут у тебя быть думы, которых бы я не одобрил!

— Давай, Лухуми, позовем в гости царя!

Лухуми молчал, удивленный и растерянный.

— Царя, — повторила Лилэ.

— Куда? К нам?

— К нам, в наш дом.

— Как это так — пригласим царя! Да разве он приедет? Да нам его и не принять по достоинству!

— Что ты, Лухуми, примем! Что тут невозможного? Благодарение богу, у нас, по милости царя, всего много: и птицы и скота, амбары наши полны зерном, а марани вином…

— А если не сумеем… — бормотал в растерянности Лухуми.

— Это не твоя забота, Лухуми, ты доверься мне, а я так приму царя, что он навсегда запомнит этот день. Я сделаю все сама, ты только об одном позаботься — пригласи царя.

— Пригласить-то нетрудно, Лилэ, да я…

— За остальное я в ответе. Разве ты не веришь мне? Я не посрамлю ни тебя, ни себя! — говорила Лилэ, нежно обнимая мужа.

Полночь миновала. Лухуми спал крепким сном здорового мужчины. В темноте Лилэ не могла видеть изуродованного лица мужа, она только слышала рядом с собой его ровное дыхание.

Лухуми вернулся с войны прославленным воином, получил много наград. Он казался Лилэ всемогущим. Он заслуживал того, чтобы его любили и гордились им. Лилэ гордилась и тем, что она, маленькая, хрупкая женщина, целиком владеет душой и телом этого исполина, гордилась его любовью к себе и чувствовала себя обязанной отвечать ему такой же любовью и преданностью. В эту ночь Лухуми казался ей таким близким и родным, что ей хотелось всегда неразлучно быть с ним, никто не смог бы оторвать ее от могучей груди мужа. Если бы ее спросили сейчас, любит ли она Лухуми, счастлива ли она с ним, она, несомненно, ответила бы утвердительно. Во всяком случае, она чувствовала, что несколько таких счастливых ночей могут крепко и навечно привязать ее к Лухуми. Утомленная Лилэ прижалась к спящему Лухуми и погрузилась в сон.

На другой день Лухуми рассказал матери о своих намерениях. Кетеван всплеснула руками: не нам звать в гости царей, да и никому еще не приносили счастья такие посещения…

Лилэ молча слушала этот разговор. Она понимала, что свекровь права. После пережитого этой ночью ей самой стал казаться ненужным и даже опасным приезд царя, вторжение его в их тихую обитель. Она равнодушно слушала спор Лухуми с матерью. Он уговаривал Кетеван, чтобы доставить удовольствие жене. Лилэ неудобно было отказаться от своего же предложения, а Лухуми был упрям и настойчив.

Услыхав, что кахетинский эристави Бакур в ближайшие дни собирался отбыть в Тбилиси, Лухуми поспешил к нему.

— Столько лет я живу во владениях твоих, а ты ни разу не удостоил меня своим посещением. Окажи мне, наконец, эту честь, — сказал Лухуми.

Бакур давно интересовался хозяйством все богатевшего Мигриаули. Он с завистью следил за тем, как расширялись от царских щедрот земли телохранителя царя.

У всякого другого он давно бы отхватил хоть что-нибудь, но тут алчного эристави удерживал страх перед царем. Он пальцем не смел тронуть этого мужика и только завидовал ему. Он так много слышал о прекрасных садах и виноградниках Лухуми, что ему не терпелось самому взглянуть на его богатства. Слухи о сказочной красоте жены Мигриаули еще больше разжигали его любопытство.

— Я буду рад посетить твой дом, дорогой Лухуми. Мы соседи и должны чаще навещать друг друга. Я сам думал пригласить тебя, но ты меня опередил. Отныне мы будем частыми гостями друг у друга, — расточал любезности Бакур.

К назначенному дню Лухуми пригласил нескольких соседей, чтобы развлечь важного гостя.

И вот Бакур отправился к Мигриаули.

То, что предстало перед взором изумленного эристави, превзошло все его ожидания. Изгороди, окружавшей виноградники Лухуми, казалось, не будет конца. За виноградниками тянулись сады, ветви клонились к земле под тяжестью сочных плодов. Наконец он подъехал к самой усадьбе. Большие ворота вели во двор, раскинувшийся ровным зеленым ковром. В глубине двора высился двухэтажный дом с открытым широким балконом. За домом — конюшня, где стояли откормленные кони, дальше просторный хлев.

Богато и со вкусом накрытый стол ждал гостя. Не успел Бакур наглядеться и надивиться на все, как в комнату легкой походкой вошла Лилэ.

Эристави не верил своим глазам. Он поднялся навстречу хозяйке словно зачарованный.

«Какой ангел достался этому олуху!» — подумал Бакур, пожирая взором жену Лухуми.

Пристальный взгляд смутил Лилэ. Она невольным жестом плотнее затянула на груди концы узорчатой шелковой шали.

Гостей пригласили к столу.

Бакур всегда сам бывал тамадой, и на этот раз его не пришлось упрашивать долго. Он потребовал большие чаши для вина, и, когда хозяйка поднялась, чтобы подать их, его жадный взгляд еще раз проводил ее. Пиршество началось.

Могучий аппетит эристави не знал предела. Ел и пил он за троих. За столом бедняка это было бы заметно, но здесь подавали к столу все новые блюда, и пиру не видно было конца.

Лухуми сидел напротив эристави. Бакур старался не смотреть на его изуродованное лицо, зато с Лилэ он глаз не сводил.

Тамада провозглашал тосты за царя и за Грузию, заводил речь о вине и яствах, об охоте и празднествах, но, о чем бы он ни говорил, одна мысль не покидала его: «Как же это случилось, что до сих пор я не знал, какая красавица живет рядом со мной? Как же мне заполучить ее?»

И в то мгновение, когда эристави особенно упорно размышлял об этом, Лухуми с подчеркнутой почтительностью обратился к нему:

— Нижайшая просьба к нашему высокопоставленному гостю у меня и моей жены. Не знаю, как лучше изложить ее твоей милости!

Лилэ низко опустила голову. Сердце почему-то сильнее забилось в груди.

— Говори, Лухуми, не стесняйся! О чем бы вы ни попросили меня, я с радостью все исполню, — ответил эристави, обращая взгляд к Лилэ. Горячее дыхание гостя обдало ее, она незаметно отодвинула свою скамью.

— Мы хотим просить царя пожаловать к нам в гости! — неуверенно продолжал Лухуми.

— Царя? — удивился эристави.

— Да, царя! Государь как-то говорил, что приедет посмотреть, как я живу. Теперь, когда мы, по его милости, стали жить получше, может быть, мы не ударим в грязь лицом.

Не спуская глаз с Лилэ, Бакур раздумывал: «Если царь увидит ее, она для меня потеряна. Да, видно, не так-то просто заполучить ее и, пожалуй, даже опасно. Я знаю царя: стоит ему увидеть Лилэ, и он не отступится от нее, пока не добьется своего. И кто знает, что из этого может получиться. Мигриаули может стать эристави, придворным вельможей. Если он не проявит глупого самолюбия, то, несомненно, так оно и будет. А если он любит свою жену — а можно ли не любить такую красавицу — и не потерпит царских домогательств? Тогда гнев царя неминуемо обрушится на его голову, и я могу нагреть на этом руки. Кому достанутся эти богатые виноградники, бесчисленные стада и все хозяйство Мигриаули, как не верному слуге царя, кахетинскому эристави?! Да, не время думать о любовных шашнях, когда можно заслужить царскую милость! Поеду-ка я в Тбилиси, распишу царю несравненную красоту жены Лухуми».

Эристави придвинулся к Лухуми, тревожно заглядывая ему в единственный глаз, теперь уже беспокоясь, как бы он не передумал.

— Когда же вы хотите просить царя в гости?

Лилэ покраснела и замерла.

— На той неделе, если у нашего государя найдется время! — ответил Лухуми.

— Найдется, как не найтись! Я уговорю его отложить все дела, и ровно через неделю ждите нас здесь. Теперь это дело моей чести! — с чванливой уверенностью произнес эристави, поглаживая длинные усы.

На следующий день эристави Бакур заехал к Лухуми, еще раз жадным взглядом окинул его жену и, захватив письмо к царю, поспешил в столицу.

Бакур сразу же был допущен к Георгию и в разговоре с ним, как бы между делом, передал ему письмо от Мигриаули.

Царь прочитал письмо.

— Мой телохранитель зовет меня в Кахети. Хочет, видно, удивить меня своим гостеприимством! — небрежно сказал он.

— Гостеприимством удивить трудно, но жена Мигриаули может удивить своей красотой даже тебя, мой государь! Такой красоты не видел я ни на картине, ни на иконе, не говоря уж о земных женщинах!

— Вот он каков, этот Лухуми! — шутливо проговорил царь. Рассказ Бакура о красоте жены его телохранителя заинтересовал было царя, но, зная неразборчивость эристави, он не очень полагался на его суждения.

Лаша вызвал писца и очень неопределенно ответил Мигриаули: дескать, не торопись с возвращением в Тбилиси. Теперь лето, а к концу осени, как освобожусь от государственных дел, возможно, заеду к тебе в гости.

Неопределенность заставила задуматься супругов Мигриаули. Следовало ли вообще приглашать царя? Теперь вот сиди в ожидании высокого гостя и, бог знает сколько времени придется ждать, на сколько месяцев будет оторван Лухуми от царской службы?!

Но повеление царя было непреложно, и Мигриаули стали готовиться. Украсили дом, убрали двор, заготовили всяческую снедь.

Предводитель кипчаков, новых поселенцев Гандзы, решил совершить набег на Грузию.

Кушхара, атабек гандзийский, хорошо помнивший, какой ценой куплено им «поражение» Грузии под Гандзой, по-прежнему трепетал перед военной мощью соседей и потому уговаривал кипчаков отказаться от набега.

Но кипчаки не захотели внять советам атабека, не разузнали даже как следует о состоянии грузинского войска и без всякой подготовки ворвались в окраинные области Грузии.

С пограничных застав немедленно дали знать об этом амирспасалару Иванэ Мхаргрдзели, а тот доложил о набеге царю.

— В войне с кипчаками я оказался невезучим, а теперь к тому же я нездоров. Так что пусть амирспасалар возглавит поход, — решительно заявил Георгий.

Мхаргрдзели только это и нужно было. Он быстро собрал войско и выступил против кипчаков.

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Царь охотился в Кахети.

День выдался неудачный. Солнце клонилось к закату, а царь убил всего одного фазана.

Охотники расположились у въезда в селение под раскидистыми ореховыми деревьями. Царь пожелал немедленно зажарить своего фазана. Слуги поскакали в село.

Они спешились у ворот большой усадьбы. Услышав лай собак, из калитки вышла Кетеван.

— Вам кого угодно? — спросила она.

— Мы царские слуги.

— Вам, верно, нужен Лухуми? А его нет дома! — проговорила Кетеван, распахивая ворота.

— Разве это усадьба Мигриаули? Очень жаль, что его нет дома. Но нам надо всего лишь зажарить фазана для царя…

— Пожалуйста, сейчас же зажарим, — засуетилась Кетеван.

— Да вы только разведите огонь, а зажарим мы сами… — сказал один из слуг.

Кетеван пригласила их в дом.

— Лилэ, займи гостей, пока я фазана ощиплю, — обратилась Кетеван к невестке. — Это жена Лухуми, моя невестка. — С этими словами Кетеван вышла, торопясь взяться за дело.

— Садитесь! — Лилэ поставила скамьи перед очагом.

— И вы с нами садитесь, — попросили гости, придвинув скамью для Лилэ.

Все полукругом расселись возле очага.

Солнце зашло. Пламя боролось с сумерками, вступившими в зал. Огромные тени метались по стене, становясь то длиннее, то короче, ползли кверху и растекались по потолку.

Царские слуги бросали на Лилэ косые взгляды, беседа не вязалась.

Отсветы пламени играли на белоснежном лице Лилэ. Черные глаза ее затенялись длинными ресницами, трепещущими, как крылья бабочки. Маленькие ямочки смеялись на ее нежно очерченных щеках, и не одни только ямочки, все на ее прекрасном лице: алые губы, ровный ряд зубов и открытый лоб — все говорило о юности и радости жизни. Лилэ сидела свободно, даже чуть небрежно, точно она одна была в комнате. Ни малейшего напряжения не чувствовалось в ее позе и взгляде, словно ей было безразлично, какое впечатление производит она на окружающих… Эта врожденная безыскусственность и простота делали еще обворожительнее жену царского телохранителя.

Черные, цвета воронова крыла, волосы были заплетены в две толстые косы. Одна из них, закинутая за спину, касалась пола, другая падала на грудь, и Лилэ, захватив косу своими длинными пальцами, то скручивала ее, то раскручивала.

Неловкое молчание нарушил один из лучников:

— А где теперь сам Лухуми?

— Он в поле, на току, два дня как уехал.

— Как он себя чувствует? Не беспокоят его раны?

— Нет, не беспокоят, — тихо отозвалась Лилэ, слегка краснея, и, чтобы отвести неприятный разговор, сама задала вопрос: — Когда же царь изволил прибыть на охоту в Кахети?

— Сегодня утром.

— Он с большой свитой?

— Нет. Он неожиданно собрался и не взял с собой ни главного егеря, ни сокольничих.

— А где он теперь? И как собирается провести ночь?

— Должно быть, в поле.

— В поле? — удивилась Лилэ.

— Ну да. Наш царь больше любит спать под деревом, чем на дворцовых пуховиках.

— А может быть, он к нам пожалует? Мы бы постарались принять его как следует, — неожиданно для самой себя вдруг проговорила Лилэ, и ей почему-то стало неловко от этих слов.

В зал вошла Кетеван, неся нанизанного на вертел, уже ощипанного фазана.

— Не очень я долго? — спросила она.

— Что вы!.. Мы даже удивились, так быстро… — ответил старший из охотников и потянулся к фазану.

— Не извольте беспокоиться, мы его сами зажарим! — не унималась Кетеван.

— Нет уж, мать, мы привычные к этому, знаем вкус царя… — И он решительно взял из рук Кетеван вертел.

Кетеван поближе подгребла жар в очаге, и слуга пристроился у огня с птицей.

— Лилэ, как же нам быть? Не послать ли за Лухуми? — шепнула Кетеван.

— Хорошо бы послать за ним, пусть приедет скорее, — одобрила ее предложение Лилэ.

Кетеван снова вышла из зала.

Стало тихо, только дрова потрескивали в очаге да шипел на огне фазан.

— Мы ведь приглашали к себе царя, — нарушила молчание Лилэ. — Он обещал погостить у нас.

— Погостить? — спросил тот, кто крутил вертел, многозначительно глянув на товарищей.

Но те, словно заколдованные, не сводили глаз с Лилэ и, казалось, не слышали его.

Лилэ стало неловко за свою откровенность.

— Да, он обещал, и мы его ждем, — добавила она. — Раз он уж так близко от нас, может, и осчастливит нас своим посещением.

— Мне неизвестны намерения царя, — отозвался слуга. — Если позволите, я доложу о вашем желании.

— Буду очень благодарна, — покраснела Лилэ. — Лухуми скоро вернется, он ведь недалеко отсюда, — сбивчиво закончила она.

На углях в очаге вспыхивал жир, запахло жареным мясом.

— Никак, фазан горит, — заметила Лилэ.

Слуга с трудом отвел глаза от лица красавицы и беспокойно стал разглядывать дичь. Один бок фазана в самом деле сильно подгорел.

— Сжег! Как же это я! — испуганно воскликнул он.

— Как же быть? Что сказать теперь царю? — заговорили все разом.

— Не послушались вы нас, а уж мы бы как следует зажарили, проговорила Лилэ. — Дайте-ка сюда…

— Ничего, я сам как-нибудь, — не уступал слуга. — И что это со мной стряслось!

Он горячо взялся за дело. То ли от усердия, то ли от жара, идущего из очага, у него на лице каплями выступил пот.

Второй бок фазана быстро подрумянился, и, подхватив вертел, незадачливый повар поднялся и позвал остальных лучников.

— Мы пошли. Спасибо вам большое.

— Передайте царю нашу просьбу. Фазан все равно не годится для царского стола, а мы вас всех угостим на славу! — напутствовала Лилэ слуг.

Выехав за ворота, слуги стали пререкаться между собой.

— Ты бы хоть раз посмотрел на фазана! — упрекнул старшего один из охотников.

— Даже запаха горелого не учуял! — издевался другой.

— Много вы сами слышали и видели! — защищался тот.

— Нас ослепило то же, что и тебя! — смеясь, отозвался первый.

— Ну и красива!.. В жизни такой не видел. И как это она пошла замуж за этого Лухуми!

— Полно вам зубоскалить! Этот фазан может нам дорого обойтись, если царь не в духе!..

— Давайте расскажем все, как было. Как услышит царь о красавице, про все забудет. Вот увидишь, тут же в гости соберется!

— А нам только того и надо. Добрый ужин и теплая постель лучше, чем голодными валяться под открытым небом!

Эти рассуждения подбодрили всадников, и они пришпорили коней.

Между тем оставшиеся с царем слуги раскинули скатерть прямо на траве, и Лаша терпеливо дожидался своего фазана. Он с утра чувствовал недомогание, кружилась голова.

И вот наконец посланцы вернулись.

— Почему сожгли птицу? — превозмогая слабость, спросил Георгий.

— Выслушай нас, царь! Мы попали в дом твоего телохранителя Лухуми. Самого его дома не оказалось. Но жена у него такой неописуемой красоты, что глаз не оторвешь, приворожила нас, да и только! Мы про все забыли, на нее глядя, вот и подгорел фазан. А они тебя ждут к себе, говорят, обещал заехать к ним. У них и ужин готов и постель.

— Выходит, она и вправду красива, — задумчиво проговорил царь. — Мне о ней говорил эристави Бакур, да я не поверил.

— Красавица! Ангел, а не женщина, в жизни такой не видел! — наперебой принялись расхваливать охотники жену Лухуми.

— И они искренне меня звали? — спросил Георгий, все еще колеблясь.

— Искренне, государь, искренне, от всей души! Давно обещал, говорят, царь к нам заехать, и у нас, мол, все готово к его приезду. Хозяйка несколько раз повторила.

— А Лухуми дома? — спросил Лаша.

— Нет, он в поле на току.

— Да… Ну, что ж, едем в гости к Мигриаули, — принял внезапное решение царь. Слуги едва успели собраться, Лаша вскочил на своего гнедого.

После отъезда царских слуг Кетеван долго стояла у очага, охваченная дурным предчувствием.

Во дворе залаяли собаки, раздался конский топот.

Лилэ торопливо спустилась по лестнице.

— Царь едет! — крикнула она свекрови со страхом и радостью в голосе и бросилась к воротам.

Георгий никак не мог одолеть своего недомогания. Чем быстрее скакал конь, тем сильнее кололо в боку. Он весь холодел от боли и все больше слабел. Он не мог даже крикнуть слугам, которые ничего не замечали, чтобы те придержали коней, не мог натянуть поводья, чтобы остановить своего гнедого.

— Вот она, жена Лухуми Мигриаули, — негромко произнес догнавший царя лучник.

Лаша не слышал. Целиком отдавшись воле коня, он почти потерял сознание. Но при виде женщины, вышедшей ему навстречу из высоких ворот, он встрепенулся, ему показалось, что все вокруг загорелось нестерпимо ярким светом. Он спрыгнул с коня и, едва держась на ногах, шагнул к Лилэ. Но тут силы изменили ему, в глазах потемнело, он качнулся и, не успев позвать на помощь, свалился у ее ног без сознания.

Сопровождающие кинулись к царю, подняли его и внесли во двор.

Лилэ не сводила с Георгия глаз. Вот он перед ней, уже не прекрасное видение лашарского праздника, а живой человек, юный, красивый и такой желанный. Не замечая ничего вокруг, глядела на него Лилэ и чувствовала, что силы покидают ее. В какое-то мгновение ей показалось, что царь умер: она с трудом удержала рвущиеся из груди рыдания, молча глотая слезы.

— Наверх несите, в гостиную, — распоряжалась Кетеван.

Опережая слуг, она взбежала вверх по ступеням, разложила на тахте шелковые подушки. Царя бережно опустили на постель. Лилэ подсела к нему и дрожащими руками стала расстегивать застежки его кафтана. Принесли воды. Она брызгала ему в лицо, на грудь. Но глубокий обморок продолжался.

— Поезжайте скорее за лекарем. — Кетеван проводила слуг до ворот.

— Бывало с царем когда-нибудь такое? — спросила она тревожно.

— Мы не слыхали, не знаем, — отвечали слуги.

— Не падучая ли у него? — беспокоилась Кетеван.

Слуги ускакали, и Кетеван вернулась в гостиную.

— Ну как? Не пришел в себя? — спросила она шепотом у Лилэ.

Лилэ отрицательно покачала головой.

— Господи, что же это с ним? И надо же, чтобы в нашем доме такое случилось! После нас будут винить во всем… — Охая и сокрушаясь, Кетеван тихо вышла из гостиной.

Бледная, дрожащая Лилэ склонилась над Лашой. Словно прощаясь со своей мечтой, она провела рукой по его волосам.

— Неужели конец? — простонала она.

Слезы Лилэ, падавшие прямо на лицо Лаши, привели его в чувство.

— Лаша… Лашарела… Царь! — забыв обо всем на свете, воскликнула Лилэ.

Царь потянулся, словно после глубокого сна, раскрыл руки и обнял склонившуюся над ним Лилэ. Она вздрогнула, хотела вырваться, но, ощутив какую-то слабость во всем теле и сама не понимая, что делает, приникла к его груди.

Царь в страстном поцелуе прильнул к ее устам.

На лестнице послышались шаги. Лилэ выскользнула из объятий царя и повернулась к двери.

Вошли лекарь и Кетеван.

— Не приходил в себя? — спросила тихо Кетеван.

Лилэ молчала, не зная, что ответить.

Лаша совершенно очнулся, но решил, что лучше будет прикинуться, будто он по-прежнему лежит в беспамятстве.

Лекарь склонился над больным, взял его руку и стал нащупывать пульс.

Кетеван настороженно следила за выражением его лица.

Через мгновение лицо лекаря озарилось радостной улыбкой.

— Жив? — спросила Кетеван.

— Жив… — ответил он, и все с облегчением вздохнули.

Лекарь объяснил обморок болезнью печени и назначил лекарство. Он успокоил хозяев дома, сказав, что опасности никакой нет, и удалился.

Лаша то ли уснул, то ли притворился спящим, и все бесшумно вышли из комнаты.

У Лилэ точно выросли крылья. Ей казалось, что она ходит, не касаясь ногами земли. Она не хотела сознаваться себе, в чем причина этой радости, заполнившей ее. Поцелуй Георгия горел на ее губах. Она шла за чем-нибудь и забывала, за чем идет. Брала в руки какую-нибудь вещь и не знала, для чего она держит ее в руках…

Кетеван хлопотала по хозяйству: нашла работу и царским слугам, и соседям, приглядывала за тем, как пекут хлеб, открывают кувшины с вином, режут скотину и птицу.

Спальня Лилэ находилась рядом с комнатой, отведенной царю.

Миновала полночь. Лилэ не спала, не спал и царь, — то и дело за стеной скрипела тахта и временами до Лилэ доносилось негромкое покашливание.

Лилэ не понимала, что произошло с царем. Был ли то приступ падучей, как обмолвилась Кетеван, или это болезнь печени, как объяснил лекарь. Но странно, что царь так быстро пришел в себя и обнял постороннюю женщину, чужую жену… А вдруг он прикинулся больным, чтобы разжалобить ее и соблазнить?

Нет, царь не мог позволить себе столь недостойного поступка. Не мог он притвориться умирающим, ведь он в самом деле не дышал! Да и для чего ему это! К его услугам всегда столько красавиц!

А может, с ним случилось то же, что и с ней? О чем думала она, когда отвечала на поцелуй царя? Все получилось помимо ее воли и рассудка. Может быть, и с Лашой произошло то же?.. Ведь он такой же человек, как и все, у него такое же сердце, как у других людей!

Не спала в ту ночь и Кетеван. Утомленная хозяйственными хлопотами, она силой гнала от себя сон… Весь день она не могла избавиться от дурного предчувствия, да к тому же еще собака все время выла во дворе.

И как на грех, Лухуми все не возвращался. Мысли Кетеван обращались к сыну: что с ним, не стряслась ли беда какая, почему так задержался? Впрочем, ведь всего два дня, как он уехал из дому… Но надо же было нагрянуть царю, как раз когда Лухуми нет. Да и то сказать, что это они затеяли — сын да невестка: к чему вчерашним мужикам приглашать к себе в дом царя? Всем сердцем чувствовала Кетеван, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но откуда ждать беду, как отвести ее? Она решила бодрствовать, во что бы то ни стало не смыкать глаз, чтобы подстеречь грядущую опасность.

Когда во дворе перестал выть пес и затихли кони в конюшне, когда все умолкло вокруг, усталость взяла свое, и Кетеван погрузилась в сон.

Царь поднялся с тахты, прошелся по ковру. Ему не спалось. Сердце тянуло его в соседнюю комнату, ту самую, где почивала Лилэ. Он сам не отдавал себе отчета в том, что это за желание — просто ли влечение к красивой женщине или нечто более сильное и глубокое. Нет, это не плотское влечение, а стремление одной души к другой, к своей половине, когда-то отсеченной. Это потребность слиться с половиной своей, превратиться в единый дух, единую плоть.

Много женщин встречал Лаша за свою недолгую жизнь, не раз привлекали его красавицы, он влюблялся то в одну, то в другую, но то, что испытывал он теперь, не было похоже на прежние чувства.

И надо же было, чтобы та, которую ему суждено было полюбить сильнее всего на свете, была женой другого, да еще его верного слуги!

Нет, это невыносимо, нужно уйти отсюда и больше не возвращаться. Но сейчас уехать нельзя — придется всех будить…

Лаша подошел к двери, тронул дремлющего стража.

— Лухуми не приезжал? — спросил он шепотом.

— Нет, государь! — так же шепотом ответил воин, вскочив на ноги.

Царь приложил палец к губам.

Ночь была лунная, светлая. Сноп лунного света, проникавший через приоткрытую дверь, делил комнату Лилэ пополам. Обычно, ложась спать, Лилэ запирала дверь на затвор. Отчего же сегодня, когда в доме столько посторонних мужчин и Лухуми отсутствует, она оставила дверь открытой? Забыла? Тогда пусть встанет и закроет сейчас, но она не встает и сама себе не признается, что ждет чего-то…

Дверь медленно отворилась. На пороге застыла тень.

— Лухуми, ты? — Лилэ приподнялась с постели.

Дверь бесшумно закрылась.

— Это ты, Лухуми? Что ж ты не отвечаешь? — прошептала Лилэ.

Ответа не последовало. Дрожа всем телом, Лилэ прижалась к стене.

Она была еще прекраснее в лунном свете, испуганная, трепещущая. Стыдливым движением прикрыла она грудь распустившейся косой.

— Кто там?

— Это я, Лилэ, царь… — задыхаясь, произнес Лаша, подходя ближе.

— Почему ты здесь, государь? Что тебе нужно? — прошептала Лилэ.

— Мне нужна твоя любовь, Лилэ… — Он опустился на колени и протянул к ней руки.

— Что ты делаешь, государь!.. Встань… Уйди… Нас могут услышать… уходи сейчас же…

— Пусть услышит весь мир… Я не могу, не в силах уйти от тебя… Лучше бы я совсем не видел тебя или сразу умер, увидев впервые! А теперь я не могу жить без тебя! Делай со мной, что хочешь… Можешь убить меня вот тут же, на месте… — горячо шептал царь, покрывая поцелуями руки Лилэ, ее плечи, волосы.

Слабеющими руками старалась Лилэ отстранить его, и в то же время всем своим существом тянулась к нему. Обессиленная этой борьбой, она чувствовала, что перестает владеть собой, и наконец, потеряв рассудок и волю, приникла к пылающей груди царя.

— Лаша… Лашарела… — только сорвалось с ее жарких уст.

Еще не пели первые петухи, когда Георгий встал, тихо поцеловал спящую Лилэ и перешел в отведенную ему комнату. Какую-то необычайную приподнятость чувствовал он, — скольких женщин знал, но ни с кем не испытывал такого блаженства. Оказалось, что раньше в нем говорила лишь страсть, которая не затрагивала души. Потому-то и было доныне таким кратковременным наслаждение, исчезавшее вместе с утоленным желанием.

Только теперь постиг царь на себе самом смысл слышанной им не раз притчи о том, что разделенные надвое души в этом мире стремятся к первозданному единству, стремятся снова слиться в одно целое. Душа человеческая прекрасна, ее влечет к себе все прекрасное и совершенное. Но, только обнаружив за прекрасной внешностью красоту духовную, она стремится слиться с ней — тогда-то и приходит истинная любовь.

Сколько раз, увлеченный красотой, Лаша считал себя влюбленным. Однако душа его не находила отклика в душе возлюбленной, и самое великое увлечение угасало с той же быстротой, что и возгоралось.

Да, его душа долго блуждала в поисках родственной души, и вот теперь она обрела свою потерянную когда-то половину.

Так размышлял царь, лежа в своей постели.

Близость не только не умалила чувства, возникшего при первой встрече с Лилэ, но еще более усилила его. Необычайный аромат ее нежного тела и сейчас влек Лашу к себе, опьянял, одурманивал царя, избалованного самыми тонкими и дорогими благовониями. Каким изящным было каждое движение Лилэ, каким уместным было каждое слово!

Нет, никогда Лаша не был так счастлив. Ни в одном роскошном дворце не испытывал он такого блаженства, какое суждено было ему познать в этом скромном доме, где на всем лежала печать присутствия Лилэ, ее чистоты и очарования.

Запели петухи, послышались шаги и тихие голоса во дворе.

Лаша спал мертвым сном, утомленный избытком счастья.

Солнце стояло довольно высоко, когда Лилэ проснулась.

Она сразу вспомнила все и только одного не могла восстановить в памяти: когда Лаша покинул ее и как он вышел из комнаты.

Она ощущала необычное чувство покоя. Наконец обрела она того, с кем самим провидением предопределено ей быть единой духом и плотью. А муж!.. Как молния, пронзила ее вдруг мысль о Лухуми, страх и жалость охватили ее. Мысленно окинула Лилэ дни и ночи, прожитые с Лухуми. Бесцветными и тусклыми показались ей они. И она удивилась, как можно было считать счастливым хоть единое мгновение в той, пройденной жизни, как могла она принимать за любовь свою преданность мужу! До вчерашнего дня, до встречи с Лашой, не знала она ни любви, ни счастья.

Сладки были эти утренние грезы, но солнце поднялось уже высоко, во дворе хлопотала прислуга, было слышно, как колют дрова, точат ножи.

Лилэ быстро оделась и вышла на балкон.

Царя нигде не было видно. Должно быть, он еще спал.

Во дворе Лухуми, вернувшийся на рассвете, свежевал молодую нетель, подвешенную за ногу к ветке орехового дерева.

Лилэ не спешила встретиться с мужем. Она пошла умываться и дольше обычного задержалась перед зеркалом.

Особенно внимательно разглядывала она сегодня каждую черточку своего лица. Ей хотелось предстать перед царем такой прекрасной и совершенной, чтобы первое впечатление от ее красоты поблекло перед сегодняшним.

Еще раз окинула взглядом она свое отражение и, шурша парчовым платьем, спустилась по лестнице.

Царские слуги замерли, завидев Лилэ. Они проводили ее восторженными взглядами, словно мимо них пролетела некая диковинная птица.

На кухне Лилэ столкнулась с Кетеван. Всю ее радость как рукой сняло. Она остановилась, виновато потупила голову и нерешительно поздоровалась с ней:

— Доброе утро, мама!

— Здравствуй, дочка! Лухуми вернулся, ты видела его?

Лухуми услышал голоса матери и жены, повернулся в их сторону. Сияя здоровым глазом, он с нежностью смотрел на жену.

Как бы хотелось Лилэ избежать сейчас встречи с ним! Но это было невозможно, и Лилэ медленно направилась к нему.

— Не подходи близко, дорогая, запачкаешься! — Крепкие волосатые руки Лухуми были забрызганы кровью заколотой телки, в руке он держал длинный окровавленный нож.

Лилэ остановилась:

— Почему ты не вернулся вчера вечером?

Лухуми показалось, что жена соскучилась по нему, а у Лилэ мелькнула мысль, что Лухуми сам виноват в случившемся: не приехал вовремя, вот и пеняй теперь на себя!

— Я только под утро узнал, что царь приехал, и сразу же поспешил домой, — оправдывался Лухуми. Потом, подойдя к жене, он тихо произнес: Ну, что? Добилась своего?..

Лилэ вздрогнула. Кровь медленно отливала от сердца. Она испуганно подняла глаза: Лухуми улыбался ей с прежним добродушием.

— Видишь, как быстро сбылось твое желание. Царь таки приехал к нам, теперь постараемся как следует принять его!

Лилэ глубоко, с облегчением, вздохнула, заставила себя улыбнуться Лухуми и пошла к дому.

Знатный пир задал Лухуми в честь приезда царя. Всех именитых людей Кахети пригласил он к себе.

Тамадой за столом был эристави Бакур.

Не успел он вступить в дом, как сразу же догадался обо всем. Он хорошо знал, что царь не остался бы без особой на то причины ночевать у своего велисцихского слуги. Знал он и то, что Лухуми этой ночью не было дома. Но и без того ему все было ясно, ибо каждый мимолетный взгляд, которым обменивались Лилэ и царь, выдавал их с головой.

Бакур знал, как ему действовать. Он назначил Лухуми своим помощником и не давал ему передохнуть, передавая то полный рог, то чашу.

Лухуми, в радости от пребывания царя в его доме, совсем потерял власть над собой и осушал чашу за чашей.

Хмель быстро разбирал его. Он уже ничего не слышал, кроме возгласов тамады, и ничего не видел, кроме протянутых к нему рогов с вином. Не замечал он, как обожаемый им царь и его нежная Лилэ пожирали друг друга глазами, как менялись они в лице и как переговаривались друг с другом на безмолвном языке влюбленных.

Вслед за тостами в честь царя, его великих предков, его сестры Русудан, эристави Бакур поднял чашу за здоровье Кетеван — матери Лухуми и хозяйки дома.

Кетеван целый день хлопотала по хозяйству. Утомленная, подошла она к столу, чтобы поблагодарить гостей за здравицу, и первое, что она увидела, было то, чего не видел ослепленный восторгом и вином Лухуми.

В страшной тревоге заметалась Кетеван. Она больше не отходила от стола, отсылала Лилэ то за тем, то за другим.

Эристави поднял огромную чашу за здоровье Лилэ. Он долго говорил о ее уме, красоте, о добродетелях.

— Такая супруга, дорогой Лухуми, могла бы украсить не только твой дом, но и дом любого эристави и даже царский дворец! — провозгласил, улыбаясь, Бакур.

Царь взял из рук тамады чашу и, многозначительно глянув на Лилэ, негромко произнес:

— За скорейшее исполнение всех ваших желаний!

Царь приник к чаше, осушил ее и, пустую, кинул Лухуми.

Возбужденный выпитым вином, Лухуми на лету поймал чашу, поцеловал ее и прижал к груди. Он наполнил ее до краев и, запрокинув голову, выпил всю до дна и тут же покачнулся и свалился на скамью, уронив голову на стол.

Пир продолжался.

Незаметно встала и вышла Лилэ. За ней последовал Лаша. Сначала он вышел на балкон, потом тихонько прошел в ту комнату, где вчера вкусил такое неизъяснимое блаженство.

Лилэ поправляла перед зеркалом прическу.

Лаша подкрался сзади и обнял ее. Она улыбнулась ему в зеркале и прижалась к нему. Лаша покрыл страстными поцелуями ее лицо и шею.

— Сегодня же еду в Тбилиси и забираю тебя с собой! — объявил он.

— Сегодня нельзя, государь, никак нельзя…

— Я не могу жить без тебя, моя Лилэ, а дольше здесь оставаться невозможно!

— И я не могу без тебя, Лаша… Лашарела!.. — шептала Лилэ, крепко обнимая его.

— Сегодня… Сегодня же я должен увезти тебя. Не уеду без тебя, не могу без тебя…

— Нет, царь! У меня же муж… Что скажут люди… И богу это неугодно… — Но тут же, сама не понимая, что говорит, она продолжала: Ты царь, все мы рабы твои. Ты все можешь… Устрой так, чтобы никто не мог винить меня, чтобы и тебя никто не мог упрекнуть…

— Лилэ! Лилэ, дочка! — раздался за дверью голос Кетеван.

Лилэ выскользнула из объятий Лаши и устремилась в зал. Кетеван, увидев, что сын ее спит за столом, а царь и Лилэ исчезли, встревожилась и бросилась искать невестку.

— Что случилось, мама? — растерянно спросила Лилэ.

— Что же ты за мужем не присмотришь! — строго глянув на нее, сказала Кетеван. — Видишь, заснул он за столом. Надо помочь ему, увести, уложить. — Голос свекрови звучал суровым упреком.

С помощью слуг женщины подняли спящего Лухуми.

Возвратившись в Тбилиси, царь затосковал. Он скоро понял, что сердце его осталось в Велисцихе и он не может жить в разлуке с Лилэ. Днем его не увлекали ни пиры, ни охота, ни прогулки, а ночью сон бежал от него.

Подавленное настроение царя тревожило придворных, но сам он никому не открывал причины своей тоски. Расспрашивать его никто не решался.

Несколько раз Георгий пытался тайком съездить в Велисцихе, но верный Лухуми как тень следовал за ним, и царь никак не мог от него избавиться.

Отказавшись от всяких развлечений, царь заполнял свое время чтением: в истории любви Лейли и Меджнуна, Вис и Рамина, Тариэла и Нестан он находил сходство со своим томлением и искал ответа на терзавшие его вопросы.

Чтение любовных историй не успокаивало царя, напротив — он все глубже впадал в отчаяние. Он убеждался, что действительно не может жить без Лилэ.

Ему все тяжелее становилось вдали от любимой. Присутствие Лухуми становилось для Лаши невыносимым, каждая встреча с ним преисполняла царя горечью и гневом на собственное бессилие.

Лухуми огорчало дурное настроение повелителя, и в своей простоте он делался еще услужливее, с еще большим рвением бросался выполнять каждое поручение и тем самым только сильнее досаждал царю.

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Было за полночь, когда в Тбилиси началось землетрясение.

Царь еще не спал. После первого толчка он встал и выглянул в окно. От нового толчка дворец закачался, словно лодка. Крики о помощи пронзили ночную тишину.

По ту сторону Куры рушились дома. Люди выбегали на улицы, обезумев, носились по городу при свете факелов.

Всю ночь Лаша объезжал пострадавшую часть города, распоряжался оказать помощь горожанам, отвести помещения для оставшихся без крова, утешал родственников погибших, выражал им сочувствие в горе.

В одном из разрушенных районов из-под земли забил новый серный источник, более горячий, чем все источники в городе.

Тбилиси и без того был богат целебными ключами. Со времен Тамар банями, сооруженными на этих источниках, всякий мог пользоваться бесплатно. Погонщики караванов из далеких стран смывали здесь с себя дорожную пыль и нежились в мраморных ваннах, украшенных затейливыми пестрыми узорами.

Церковники объявили, что новый источник — знамение спасения города, и царь велел освятить его и построить на нем новые бани.

На следующий день мандатуртухуцеси доложил Георгию, что землетрясением сильно разрушен старый дворец, выстроенный еще великим пращуром его, Давидом Строителем.

Царь давно не заглядывал во дворец Давида. При царе Георгии III и при царице Тамар были возведены новые, более благоустроенные дворцы. А палаты Давида большей частью оставались запертыми и открывались лишь изредка, в особо торжественных случаях. На этот раз царь пожелал осмотреть старый дворец. Он направился туда вместе с Турманом Торели и Эгарсланом. Еще не входя во внутрь, они заметили большую трещину в стене приемного зала.

Царь вошел в зал и, очарованный, застыл на пороге. Роскошная мебель, расставленная со вкусом, свет, щедро льющийся из широких окон, и, наконец, роспись стен, исполненная живыми, яркими красками, — все дышало удивительной красотой и соразмерностью.

На противоположной от входа стене художник изобразил вечерние сумерки. На террасе царского дворца стоял согбенный старец. Весь его облик говорил о физической немощи, душевной усталости от долгой, полной тревог жизни. Лишь лицо его выражало крайнее возбуждение, глаза сверкали последним жаром, словно догорающие уголья; испепеляющая страсть была разлита в чертах его. Он впился вожделенным взором в нагое тело купальщицы, погруженное в прозрачные струи реки.

Колдовской силой дышали краски и линии тела женщины. И было оно подобно грозди зрелого винограда, и звало оно к наслаждению. Даже воздух, окружавший купальщицу, был напоен трепетом и волнением ее прекрасного юного тела.

— Однажды под вечер Давид, встав с постели, прогуливался по кровле царского дома и увидел с кровли купающуюся женщину…

Лаша оглянулся. Глядя на роспись, Турман читал на память историю соблазнения Давида, пророка из Ветхого завета.

— Та женщина была очень красива. И послал Давид разведать, кто эта женщина. И сказали ему: это Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии-хеттеянина. Давид послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спал с ней… Торели повернулся к другой стене. — Поутру написал Давид письмо к Иоаву. В письме он написал так: поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер.

Лаша вздрогнул и пристальней вгляделся в суровое лицо Иоава военачальника Давидова.

— Посему, когда Иоав осаждал город, то поставил он Урию на таком месте, о котором знал, что там храбрые люди. И был убит Урия-хеттеянин.

Торели на миг запнулся.

Трещина проходила как раз по тому месту стены, где был изображен Урия-хеттеянин. Она делила пополам его лицо. И на Георгия смотрел лишь один глаз хеттеянина. Вторая половина от разрушения слоя краски была изуродована. Царь отвел глаза. На мгновение лицо Урии исчезло, и на его месте Георгий ясно увидел обезображенное одноглазое лицо Лухуми.

— Так как же написал Давид Иоаву? — спросил царь Турмана, снова обращая взор к стене.

— Написал Давид письмо к Иоаву. В письме он написал так: поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер.

Эгарслан, затаив дыхание, слушал Турмана, не сводя глаз с царя.

Эгарслан проник в самые сокровенные мысли царя. Для него все стало ясным. Он теперь знал, как ему надлежит действовать.

— Давид послал и взял ее в дом свой; и она сделалась его женою и родила ему сына…

Во дворец пришли добрые вести: Мхаргрдзели окончательно разгромил вторгшиеся в пределы Грузии кипчакские войска. Победоносное грузинское войско с большой добычей и множеством пленных возвращалось в столицу.

Лаша еще был занят разделом военной добычи, как новая беда нависла над страной — еще одна зависимая область, Нахичеван, не наученная примером Гандзы, отложилась от Грузии и отказалась платить дань.

В Грузии понимали, что мятеж Нахичевана, последовавший за гандзийскими событиями, не случаен. Это было еще одно звено той цепи бедствий, которые обрушились на Грузинское царство.

Страны, находящиеся в зависимости от Грузии и до сих пор верные ей, восставали одна за другой, выходили из повиновения и отказывались от уплаты дани. Внутренние раздоры и ослабление царский власти в Грузии подстрекали их к этому.

Выход из повиновения Нахичевана послужил для Ахалцихели новым поводом для выступления против внешней политики Мхаргрдзели.

— Рум готовится к нападению на Грузию, а мы, вместо того чтобы дать отпор и наказать его, заперлись у себя дома и тратим силы на усмирение и наказание данников. Казна пустеет, мы растрачиваем золото на бесплодные мелкие стычки, доблестные грузинские витязи гибнут в Гандзе и Нахичеване, — заявил на заседании дарбази Ахалцихели, обвинив атабека в том, что именно он довел страну до такого состояния.

Совет закончился. По предложению царя было принято решение идти в поход и проучить непокорных нахичеванцев. Руководить этим походом было поручено Шалве Ахалцихели.

Перед выступлением войска Эгарслан долго беседовал с Библой Гуркели, военачальником передового отряда.

Библа был, по мнению Эгарслана, наиболее надежным из всех молодых военачальников.

После ухода Гуркели Эгарслан вызвал к себе Лухуми. Не глядя ему в глаза, он старался как можно более ласково говорить с преданным слугой и телохранителем царя.

— Двор в большом долгу перед тобой, Лухуми. Не раз ты спасал жизнь царю, не раз доказывал свою преданность. А ныне царь не едет в поход из-за недомогания. Но тебя, верно, влечет к ратным делам, геройским подвигам. Зачем же тебе оставаться здесь, почему не пойти вместе с товарищами? Ступай в поход, отличишься в сражениях, вернешься со славой и добычей. Царь уверен, что ты отличишься в походе, он хочет щедро наградить тебя, умножить твои владения, сделать тебя знатным вельможей, — заключил Эгарслан, испытующе глядя на Мигриаули.

— Как будет угодно государю! — молвил Лухуми, склонив голову.

В Кахвти стояла осень, щедрая и обильная.

Уже созрел виноград. Во дворах слышался плеск и бульканье воды в огромных глиняных кувшинах для вина. Мойщики, залезая в кувшины, зарытые глубоко в землю, напевали негромко, и голоса их доносились словно из подземелья.

Гранатовые деревья свешивали через плетень свои ветви, отягощенные спелыми плодами, которые уже растрескались и выставляли наружу тесные ряды алых зерен. Перезревший инжир чуть не срывался с черешка, айва манила своей шафрановой окраской, грецкий орех выглядывал из потрескавшейся зеленой кожуры.

Янтарем и рубином густо рдела усадьба Мигриаули. Хозяин был далеко на войне. А Кетеван не могла управиться одна с таким большим хозяйством. У царского телохранителя, не так давно ставшего азнаури, было несколько своих крепостных крестьян. Но Кетеван, сама вчерашняя крепостная, никак не могла привыкнуть повелевать ими и старалась все делать сама.

Хорошо бы, если бы Лилэ помогала. Однако невестка не проявляла такого желания, а просить ее Кетеван не хотелось.

В последнее время Лилэ неузнаваемо изменилась. Она повеселела, то напевала вполголоса, то задумывалась и улыбалась какой-то своей затаенной мысли или шептала что-то, ничего не замечая вокруг.

Она часами сидела на балконе, облокотясь на перила, смотрела долгим мечтательным взглядом куда-то на запад.

Кетеван замечала, как невестка временами бледнела и тайком от нее ела кислые сливы и гранаты, соленые огурцы и капусту. Лилэ избегала Кетеван, стеснялась ее. Но от глаз опытной свекрови разве укроешься! Кетеван радовалась: скоро колыбель появится под их кровом и двор наполнится голосами и смехом златоволосых внучат.

Одно удивляло Кетеван — Лилэ совсем не вспоминала Лухуми, тогда как о царе, о его здоровье расспрашивала всех проезжих.

Когда Лилэ не сидела на балконе, она лежала в своей комнате и без конца глядела на портрет Лаши, улыбалась ему, шептала ласковые слова.

Несколько раз заставала невестку Кетеван в таком состоянии. Ей делалось не по себе. Мрачные мысли мелькали в голове старухи, но она не давала им овладеть собой и в работе и хлопотах скоро забывала о них.

Однажды эристави Бакур привез Лилэ письмо. Из всего этого длинного письма Лилэ прочла свекрови лишь то место, где говорилось о том, что Лухуми идет в поход на Нахичеван. Остальное Лилэ читала про себя, и лицо ее пылало от радостного волнения.

Мать проливала слезы об ушедшем на войну сыне, а жена была на седьмом небе от счастья.

Ей хотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью, и, не понимая, что делает, она бросилась на шею к свекрови, обняла ее и расцеловала.

Ошеломленная Кетеван удивленно уставилась на невестку. Лилэ опомнилась, спрятала письмо и, запинаясь, сказала: не плачьте, мама, царь защитит Лухуми от беды, скоро сын ваш вернется домой с добычей и славой.

Это было не первое посещение эристави Бакура. Он и раньше несколько раз проездом заворачивал к ним, говорил втихомолку с Лилэ. После его отъезда невестка рассказывала Кетеван, что получила вести от Лухуми, что он здоров и невредим. Сама она усаживалась где-нибудь в сторонке с длинным посланием в руках и читала и перечитывала его с сияющим лицом.

Предчувствие чего-то дурного томило Кетеван. Это дурное таилось в письмах, которые получала Лилэ, — так чувствовала свекровь, но ни о чем не расспрашивала молодую женщину.

После получения последнего письма Лилэ вовсе преобразилась. Она вставала до рассвета, крутилась перед зеркалом, принималась разбирать свои платья и потом целыми днями просиживала на балконе, уставясь на дорогу, ведущую в Тбилиси.

Только поздно ночью, когда все кругом засыпало, когда на дороге затихало всякое движение, Лилэ входила в свою комнату и, не раздеваясь, ложилась, точно ждала, что ее вот-вот окликнут.

Кетеван простудилась, когда мыли давильню для вина. Ее знобило, все суставы ломило, болела голова. Она слегла. Заслышав тяжкий стон свекрови, Лилэ на минуту забегала в комнату, подавала ей напиться или поесть и снова устремлялась на балкон.

Как-то вечером, когда совсем стемнело, до слуха больной донесся конский топот, и сразу вслед за ним раздался заливистый лай собаки. Ей послышалось, что кто-то торопливо сбежал вниз по лестнице.

— Тихо, Курша!.. — услышала Кетеван.

— Лилэ… Лилэ… Это ты, дочка? — позвала Кетеван, но никто не отозвался. — Лилэ-э! Лилэ-э! — громче окликнула невестку больная.

Ответа не последовало.

Сотни ужасных мыслей пронеслись в мозгу Кетеван. Она заметалась в постели. Потом с трудом поднялась. Босая, в одной рубашке, шатаясь, добралась до порога, собрала последние силы и закричала в ночную темноту:

— Лилэ-э! Лилэ-э!..

Голова у нее закружилась, в глазах потемнело. Она рухнула на пол.

До Лилэ, сидящей на богато убранном коне, донесся крик свекрови. Она сжалилась над несчастной и на минуту придержала коня у соседских ворот.

— Асинет, милая, прошу тебя, присмотри за моей свекровью. Мне нужно съездить тут неподалеку, узнать о муже… Оказывается, с войны вернулся один человек… Он был вместе с Лухуми… — торопливо говорила Лилэ. Не дав прийти в себя изумленной соседке, она сунула ей в руку деньги, огрела плетью коня и помчалась вслед за всадниками, уехавшими вперед.

Во дворце никто не удивился появлению Лилэ. Лаша и раньше приводил к себе красавиц. Неделями, а то и месяцами жили они во дворце, а когда надоедали ему, он отправлял их обратно. Правда, о новой возлюбленной Георгия говорили, что такой красавицы до сих пор не бывало в царских палатах.

Слухи эти в тот же день дошли до Русудан. Она вбежала в покои брата и, даже не поздоровавшись как следует с ним, стала рассматривать незнакомку с ног до головы. Лаше хотелось, чтобы Лилэ понравилась Русудан, и он с волнением ждал, что она скажет.

— Ну, что? — спросил он ее, когда они остались одни.

— Красива… Даже слишком красива, да только… — И Русудан замялась.

— Что только? — нетерпеливо спросил царь.

— Только и она тебе скоро надоест, — с грустным упреком ответила Русудан.

— Нет, не надоест, Русудан, никогда не надоест, — уверенно проговорил Лаша.

— Посмотрим, посмотрим. — Русудан выбежала из царских покоев так же стремительно, как и вбежала туда.

Георгий облачил свою возлюбленную в царские одежды. Только короной не мог увенчать он ее, а в остальном сделал настоящей царицей. Он не расставался с Лилэ ни днем, ни ночью, дошел до того, что во время приемов сажал ее рядом с собой на трон, вынуждая иноземных послов оказывать ей царские почести.

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Первое большое сражение по пути в Нахичеван произошло под Ороти. Осадой крепости руководил Библа Гуркели. Начальником отряда, который должен был напасть на наиболее защищенную часть крепости, он назначил Лухуми Мигриаули. А сам, стоя на возвышенности, неподалеку от места боя, следил за бешеным натиском воинов Мигриаули. С крепости на грузин градом сыпались стрелы. Можно было не сомневаться, что безрассудно храбрый предводитель идущего на приступ отряда не дрогнет перед лицом смерти.

Однако случилось нечто совершенно неожиданное: защитники крепости заметили на возвышенности военачальника и все свои стрелы обратили против него. Гуркели получил тяжелое ранение.

Отчаянная схватка завязалась у самых ворот крепости. Атакующие дрогнули и смешались. Вот-вот отхлынут они вспять… Но тут Мигриаули, словно ястреб, налетел на свою дружину с тыла, отрезал ей путь к отступлению и повел воинов на новый приступ. В это самое время Шалва Ахалцихели подбросил свежие силы наступающим, решительно напал на врага с другой стороны крепости, и грузины, нажав одновременно с нескольких сторон, опрокинули защитников.

Первым в Ороти ворвался Лухуми Мигриаули. Он взял в плен начальника крепости и доставил его Ахалцихели.

Грузины разрушили Оротскую крепость, перебили ее защитников. Лишь горстке воинов намеренно дали возможность отступить и уйти из окружения, чтобы они донесли до Нахичевана весть о страшном разгроме.

Ахалцихели оставил в Ороти на излечение раненого Гуркели, а сам во главе войска пошел на Нахичеван.

Оставшиеся в живых защитники Ороти принесли туда весть о жестокой расправе, чинимой войсками Ахалцихели над побежденными, посеяли панику.

Имя Шалвы Ахалцихели, военачальника грузинского войска, как и имена Захарии и Иванэ Мхаргрдзели, было достаточно известно. В свое время он участвовал во взятии Нахичевана и разрушил не одну крепость к югу от него.

После первого же натиска перепуганный эмир нахичеванский счел сопротивление излишним, заявил о своей покорности и обещал по-прежнему платить дань Грузии.

Ахалцихели продиктовал условия сдачи и получил ключи от крепости. Однако грузинское войско для окончательного подсчета добычи должно было остаться в Нахичеване.

Надо было отправить к царю гонца с известием об одержанной победе. Самым подходящим для этого поручения Ахалцихели счел Лухуми Мигриаули.

Шалва давно приглядывался к Лухуми. Ему нравились и самоотверженная храбрость, и преданность царю этого богатыря. В походе Мигриаули показал себя смелым и отважным воином, и лучшего вестника победы Шалва выбрать не мог. Щедро одарив Лухуми, Ахалцихели велел ему взять лучших коней и с небольшим отрядом скакать в Тбилиси, чтобы сообщить царю радостное известие.

С того дня, как Лилэ поселилась во дворце, жизнь Лаши озарилась новым светом, уподобилась безоблачному летнему небу. Любовь их была словно слияние солнца с луной, день оспаривал у ночи честь развлекать и радовать влюбленных, не устававших глядеть друг на друга.

Ограничив свой мир любовью, они отрешились от всяких забот.

Только теперь ощутила Лилэ жизнь как благословенный дар. Она словно и не жила до того вовсе, не помнила ничего из своего прошлого — ни детства, проведенного в нужде, ни замужества, — все залил нахлынувший свет счастья, и глаза ее закрылись для прошлого.

Лишь иногда какая-нибудь мелочь случайно напоминала ей о Лухуми. И тут же, как надоедливый призрак, отгоняла она мысли о муже и, как выпорхнувшая из клетки птица, восторженно отдавалась своей любви.

Под крылом царственного возлюбленного притаилась она, оберегая свое счастье. И в самом деле, чего ей было страшиться? Стены дворца высоки, и охрана надежна. Совесть не тревожила ее: соединение с любимым человеком, учил ее Лаша, высшее благо, оправданное перед богом и людьми.

Единственное, что огорчало ее и заставляло с сожалением оглядываться назад, было воспоминание о матери, бедной Цицино. Почему не дожила она до этих дней, почему не может взглянуть на счастье дочери, на исполнение ее самых заветных мечтаний!

Трудно было сказать, кто из них более счастлив: царь или Лилэ. Они наполняли друг друга радостью и блаженством, соперничали в ласке и нежности.

Только теперь, рядом с Лилэ, Лаша почувствовал все преимущество своего положения, всю силу царской власти, всю радость жизни. Беспечный по натуре, он совсем отошел от всяких дел. Лишь изредка, очнувшись от угара, он удивлялся самому себе: как случилось, что чаша его чувства не переполнилась, почему непрестанно тянется он к Лилэ, без конца любуется ею.

Но ничто не могло ему помочь разобраться в себе. И разум, и сердце, и душа, и тело с одинаковой силой тянулись к Лилэ, искали ее близости.

Во дворце все удивлялись столь необычайной любви царя. Давно отрешенные от жизни старцы и священнослужители, явные и тайные враги Лаши порицали его поведение и помрачение разума царя приписывали колдовским чарам его любовницы.

— Змей соблазнил Адама и Еву и навеки изгнал их потомков из рая, нашептывали мирянам монахи, давно забывшие о радостях жизни. Грозя царю божьей карой, они отворачивались от Лилэ как от колдуньи и нечистой, крестились при встрече с ней и избегали ее.

Но зато молодые царедворцы, жадные до наслаждений, оправдывали увлечение царя и завидовали ему.

— Не только мы, но даже великие мудрецы прошлого, узрев подобную красоту, не смогли бы унять сердце и отвратить очи от ее совершенств, потушить в себе страсть к подобной женщине… — говорили они.

К караван-сараю подъехали всадники. Лошади были взмылены, ездоки забрызганы грязью.

Поручив коней слуге, встретившему их у ворот, прибывшие вошли в заезжий двор.

— Смотрите-ка, никак, Лухуми! — воскликнул один из сидевших за столом кахетинцев, пристально вглядываясь в вошедших.

— Он и есть… А с ним и наш Ило! — проговорил другой.

Лухуми подошел прямо к хозяину. Остальные направились к свободному столу. Тут Ило узнал своих земляков и поздоровался с ними.

— Идите сюда, садитесь с нами! — кричали пирующие, обрадованные неожиданной встречей.

Вошедшие направились к ним и уселись вокруг стола.

— Мы победили! Нахичеван опять наш! Спешим в столицу к царю, вестниками победы… За ваше здоровье, друзья! — поднял чашу Ило и жадно приник к ней. — А что делается в нашей стороне, друзья? Новости какие? — спросил он, набивая рот едой.

— У нас… Спокойно у нас… — сдержанно ответил один из кахетинцев и, наклонившись поближе к Ило, тихо спросил: — А что, Лухуми ничего не знает?

— О чем, Закро? — удивился Ило, перестав жевать, с удивлением уставившись на собеседника.

— О своей семье, говорю, ничего не знает? Царь-то у него жену отнял.

Кусок застрял у Ило в горле.

— Жену отнял, говорю, — наклонившись еще ближе, повторил Закро.

— Что ты говоришь, Закро? Как же это так?! — встревожился Ило.

— А очень просто! — вздохнул Закро.

— Как поверить в это? Разве так награждают слугу за верную службу, за преданность?..

Меж тем Лухуми распорядился быстрее менять лошадей, заказал обед и направился к столу.

Все притихли.

— А, вы уже за столом? И наши здесь? — обрадовался Лухуми. Здравствуй, Закро! Сандала, здорово! — с каждым в отдельности поздоровался Лухуми и подсел к приятелям.

— Вы что носы повесили! Мы с победой едем, а вы заскучали! — весело обратился Лухуми к сидящим, принимаясь за еду.

Все растерянно молчали, только проголодавшийся Лухуми усердно работал челюстями.

Утолив голод, он поднял чашу с вином.

— За ваше здоровье, ребята! — обратился он ко всем сидящим за столом и осушил чашу. — А что слышно у нас? Все спокойно? — спросил он, вытирая усы.

— Спокойно! — не поднимая головы, проговорил Закро.

— О моих ничего не знаешь? Как они там?

— Ничего. Мы ведь раньше тебя уехали из дому, — солгал Закро, переглянувшись с остальными: мол, не проговоритесь!

Лухуми снова поднял чашу.

— За нашего царя! Пошли ему бог здоровье и силу на вечные времена! — провозгласил он и выпил до дна.

— За здоровье царя! — недружно отозвались остальные, виновато посматривая друг на друга, и нехотя подняли чаши.

— Кони готовы, — доложил слуга.

— Сейчас идем… За наш отъезд! Счастливо оставаться! — И Лухуми осушил на прощанье третью чашу. — А теперь в путь!.. Спасибо, соседи! Лухуми достал из кармана пригоршню монет и высыпал на стол. — Мы угощаем!

Растерявшиеся кахетинцы не успели и слова вымолвить, как Лухуми быстро пожал всем руки и направился с товарищами к выходу.

Оставшиеся за столом долгим взглядом проводили царских гонцов.