Утром Репетилов проснулся очень рано, как и всегда. На часах было около семи. Он осторожно выскользнул из кровати, прошел в ванную, стараясь не шуметь, побрился, умылся, почистил зубы. Когда Борис вернулся в комнату, Евгения еще спала. Он быстро оделся, мягко ступая, вышел из номера и закрыл дверь. Репетилов позавтракал внизу, уже собирался подняться, когда увидел Пермитина.

Тот подозвал его к себе и спросил:

– Ты почему не пришел вчера к нам на ужин? Неужто обиделся? Это ты зря! Я не нарочно вспомнил про твой разбившийся самолет. Просто хотел тебе объяснить, что не нужно никогда говорить о моральной ответственности. Ты теперь руководитель огромной отрасли, в которой работают много тысяч людей, и всегда несешь моральную ответственность за все самолеты, пароходы, автобусы и поезда. За все, что двигается в самой большой стране мира, – назидательно сказал Пермитин. – Идем, давай-ка посидим вместе.

Репетилов не рискнул ему отказывать. Они сели за столик.

– Вчера мне вице-премьер даже замечание сделал, – продолжал министр. – Говорит, почему ваш первый заместитель не хочет с нами сидеть? Или у него насчет наших ужинов тоже есть свое мнение, не совпадающее с нашим? – Тут первым улыбнулся сам министр, а за ним и Борис Семенович. – Еще вчера мне жаловался президент компании «Аэромир». Он правильно говорит, что для них это большая трагедия и серьезные финансовые потери. Плюс еще мы напишем, что они несут моральную ответственность. Тогда их просто можно сразу разгонять. Он меня очень просил, чтобы этого пункта в выводах нашей комиссии не было.

Репетилов молчал.

– Я, конечно, обещал ему поговорить с тобой. – Пермитин заказал два кофе, даже не спрашивая своего заместителя, что именно тот будет пить. – Ты ведь понимаешь, что сейчас не время делать такие заявления. У нас и так есть определенные проблемы с этим самолетом, а если еще начнем ссориться с руководителями авиакомпаний, то они вообще откажутся брать новые машины. Мы должны в приоритетном порядке продвигать отечественные самолеты на российском рынке. Иначе кто нам поверит? Представляешь, наши собственные компании не будут покупать самые последние модели, разработанные и выпущенные в России! Ты, наверное, слышал, что «Армавиа» решила отказаться от дальнейшей эксплуатации «Суперджета». Ну а если и все остальные поступят так же? Представляешь, что будет? Мы ведь так и не сумели нормально раскрутить ни «Ту-204», ни «Ту-334». Все надежды возлагали на новый самолет компании «Сухой». Они ведь очень хорошо проявляют себя в доведении техники для нашей армии. А вот с гражданскими самолетами у нас пока сохраняются проблемы. Это раньше мы выпускали сотни «туполевых» и «ильюшиных». Сам знаешь, что сейчас такого нет и, видимо, не скоро будет. А ты со своей моральной ответственностью лезешь, – закончил министр.

Борис Семенович молчал. Он понимал, что Пермитин тоже прав. Министр отвечает за всю отрасль и обязан мыслить стратегически. Да и сам он тоже, поскольку является его первым заместителем. Тем более что именно Пермитин пригласил Бориса Семеновича в министерство, сделал своим заместителем, а потом повысил в должности.

– Я все понимаю, – примирительно сказал он. – Не стану возражать, если вы не захотите включать пункт о моральной ответственности руководства компании «Аэромир» в решение государственной комиссии. Я возражать не буду, Вадим Алексеевич.

– Вот и хорошо. – Министр удовлетворенно кивнул. – Я знал, что мы с тобой сможем договориться. Да и насчет самих самолетов тоже нужно подумать. В конце концов отказ системы кондиционирования – это еще не самый большой недостаток. Из-за этого самолеты не падают.

– Он упал потому, что командир несколько раз менял маршрут, отключал автопилот, – напомнил Репетилов. – Не работала система предупреждения о сближении с землей. А все из-за того, что в салоне стало плохо пожилой женщине. Значит, сбой в системе кондиционирования имеет прямое отношение к данной аварии.

– Пусть об этом Сафиуллина беспокоится. – Тут министр нахмурился. – Интересно, где мой Костя Крючков? Он любит поспать по утрам, но сейчас уже восемь. Пора бы ему появиться.

– Наверное, скоро спустится, – равнодушно сказал Репетилов, и тут в ресторан вошел генерал Шемяков, руководитель местной полиции.

Он подошел к ним, поздоровался.

Пермитин пригласил его за столик и заметил:

– Рано встаете, генерал.

– У нас работа такая, – доложил Шемяков.

У него были крупные черты, выразительные, немного выпуклые глаза, круглое лицо, широкие плечи спортсмена. Генеральское звание он получил совсем недавно, когда стал начальником главного управления по Пермскому краю. До этого Шемяков больше восьми лет служил там заместителем. Знающие люди говорили, что губернатор лоббировал назначение Шемякова. Ему не хотелось, чтобы на такую важную должность присылали варяга. Три года назад Шемяков возглавил всю полицию края.

– Я хотел переговорить с Борисом Семеновичем, – пояснил генерал. – Конечно, с вашего разрешения.

– Если это секретный разговор, то я могу уйти, – шутливо предложил Пермитин.

– Ни в коем случае, – возразил генерал. – Ничего секретного. Борис Семенович встречался с этой девочкой, которая выжила, и попросил меня уточнить некоторые моменты. Вчера мы слушали запись переговоров в кабине летчиков, а потом все проверяли.

– Очень хорошо. Что-нибудь нашли? – спросил Пермитин.

– Нашли. Мы проверили по билетам. Пассажирка, которой стало плохо, – Анаит Парсанян. Ей было семьдесят восемь лет. Она летела вместе со своим племянником, Михаилом Вороновым. Мы уже проверили, это сын ее сестры. С ними был его друг Сергей Яворский. Оба темноволосые. У Воронова мать армянка, у Яворского – еврейка. Видимо, Воронов сообщил стюардессе, что его тете стало плохо, когда начались перебои с системой кондиционирования. У Парсанян было больное сердце. Потом к ним, очевидно, подошел Яворский. Мы проверили и выяснили, что он врач по профессии.

– Был врачом, – мрачно поправил его Репетилов.

– Да, действительно. Был врачом, – согласился Шемяков. – Наверное, он убедил своего приятеля не менять маршрут. Возможно, Яворский и был тем вторым мужчиной, которого увидела девочка. Оба темноволосые, но не кавказцы. Мы продолжаем проверять пассажиров, и пока претензии у нас только к двоим: Кикнадзе и Табатадзе. Не совсем понятно, зачем они к нам летели. Наши офицеры всю ночь пытались это выяснить, но пока мы ничего не знаем. Я предложил просветить весь найденный багаж, чтобы определить, что там могло быть. Может, эти двое грузин летели к нам с определенными целями? Хотя билеты приобретались в разных местах, да и сидели они далеко друг от друга.

– Вот видишь!.. – удовлетворенно произнес Пермитин. – С показаниями девочки тоже все понятно. К кабине пилотов подходили не кавказцы, а Воронов и Яворский. Значит, и здесь мы тоже все выяснили. Я сам доложу об этом вице-премьеру. Наши правоохранительные службы сработали просто блестяще. Быстро все уточнили.

– Вы не будете возражать, если мы проверим оставшийся багаж сегодня вечером? – спросил Шемяков.

– Конечно, нет, – улыбнулся Пермитин. – Если нужно, я даже дам указание Тенякову, чтобы он вам помог.

– Не нужно, – ответил генерал. – Мы вполне справимся своими силами.

Вскоре в зале ресторана появился помощник министра. У него было заспанное и испуганное лицо. Очевидно, он где-то неплохо провел ночь и поэтому не выспался. Министр лениво и беззлобно отчитал его. Потом Репетилов извинился, вышел из-за стола и поднялся в номер.

Евгения уже не спала. Она лежала на кровати с открытыми глазами.

Когда он вошел, женщина приподнялась, села, прижимая одеяло к подбородку, и сказала:

– Доброе утро, Борис.

– Доброе утро, Женя. – Он наклонился и поцеловал ее в голову. – Как ты спала?

– Неплохо. А ты?

– Нормально. Ты была рядом, и я спокойно заснул.

– Не очень. Ты все время ворочался.

– Наверное, снились кошмары.

– Не знаю. Как ты думаешь, я тебе действительно нужна? Только ответь честно, пожалуйста.

Он присел на край кровати, посмотрел на нее и сдержанно сказал:

– Да, ты мне нужна.

– Поэтому ты не позволяешь себе проявлять любые эмоции? – спросила Евгения. – У меня все время такое ощущение, что ты боишься своих чувств. Даже когда тебе не совсем комфортно.

– Может быть, – согласился Борис. – Наверное, ты права.

– Почему? – спросила она. – Это из-за твоей второй жены? Ты боишься доверять женщинам, да? Тебе кажется, что любая из них может тебя предать?

– Я об этом не думал, – признался Репетилов. – Но подсознательно, скорее всего, никогда не забуду о ее предательстве. Это уже сидит во мне, и ничего тут измениться не может.

Она понимающе кивнула, затем спросила:

– Ты уже позавтракал?

– Да. Успел, спустился перекусить и даже встретил Пермитина. Он мне выговаривал за вчерашнее предложение. Я хотел особо отметить моральную ответственность руководства компании «Аэромир» за гибель самолета.

– Не хотят, да? – поняла Евгения.

– Не хотят, – кивнул Репетилов. – Наверное, про недостатки самолета тоже не разрешат писать. Все, как обычно, спишут на погибших летчиков. Как говорилось в древнерусских хрониках: «Мертвые сраму не имут».

– И ты промолчишь?

– Нет. Я полезу в драку и демонстративно уйду в отставку, чтобы добиться правды. – Репетилов нахмурился. – Конечно, промолчу. Такой порядок заведен уже давно. Почти всегда виноваты погибшие летчики. Нельзя вспоминать руководителей авиакомпаний, которые во имя своих прибылей нещадно эксплуатируют самолеты, упоминать о возможных недостатках лайнеров или их технических погрешностях. Только несчастные пилоты, которые становятся заложниками обстоятельств!.. Помнишь, как в небе над Южной Германией столкнулись два самолета? Один вез башкирских детей, а другой – почту. Тогда было очевидно, что во всем виноваты диспетчеры, которые недосмотрели, на каких эшелонах высоты шли оба самолета. Хотя допустили ошибку и летчики башкирского самолета. Они послушали диспетчера, а надо было обратить внимание на показатели собственных приборов, сигнализирующих о сближении с другой машиной. Но виноватыми сделали пилотов, а диспетчеров даже не наказали. Все это закончилось тем, что мужчина, у которого разбилась вся семья – жена, дочь и сын! – просто пришел в дом к этому диспетчеру и зарезал его, ударил ножом.

– Я помню эту историю. – Евгения вздохнула. – Это был Калоев из Северной Осетии. Такое страшное несчастье!.. Я даже не представляю, что нужно было делать судье в такой ситуации. Диспетчера тоже жалко, но когда у тебя погибает вся семья, можно сойти с ума.

– В том самолете, который разбился по моей вине пять лет назад, находились четыре полные семьи, – вспомнил Репетилов. – Нужно быть мизантропом или равнодушным мерзавцем. Равнодушным оставаться у меня не получается. Приходится учиться на мизантропа.

– Хватит, – попросила она, взяв его за руку. – Не нужно больше об этом. Когда у вас очередное заседание комиссии?

– Через час, – ответил Борис, взглянув на часы.

– Тогда раздевайся и иди сюда, – предложила она.

– Не успею. – Борис улыбнулся. – Очень хочу, но нет времени.

Тут заработал его мобильный телефон.

– Вот видишь, – сказал он. – Не дают даже спокойно поговорить.

Репетилов достал телефон и подумал: «Наверное, опять звонит дочь. Хотя я вчера дал указание в банк перевести ей деньги».

Он взглянул на дисплей. Это был Малхаз. Репетилов удивился. У них с Москвой два часа разницы. Значит, в столице сейчас только семь часов утра. Что случилось? Почему Малхаз звонит в такое раннее время? Они уже давно не работали вместе. У Малхаза свои интересы, два собственных грузинских ресторана.

– Слушаю, – сказал он.

– Доброе утро, Борис Семенович, – услышал Репетилов знакомый голос с характерным грузинским акцентом. – Это говорит Малхаз.

– Можешь не представляться. У меня еще не вычеркнут твой номер, – пошутил Борис.

– А я и не сомневался в том, что ты сохранишь его, Борис Семенович, – радостно заявил Малхаз.

Они уже много лет были на «ты», но Малхаз часто называл Репетилова по имени-отчеству.

– Зачем позвонил? У вас в Москве только семь часов утра.

– Все правильно, – согласился Малхаз. – Я хотел у тебя узнать кое-что. Ты ведь сейчас в Перми, входишь в эту государственную комиссию, которая расследует аварию самолета?

– Да, я в Перми, – ответил Репетилов. – Но только член штаба по расследованию. В комиссию входит наш министр транспорта Пермитин.

– Я так и понял, что ты будешь в Перми, – сказал Малхаз. – У меня к тебе очень важное дело, Борис Семенович. Ты можешь сейчас говорить?

Репетилов посмотрел на Евгению, сидевшую на кровати, и сдержанно произнес:

– Да, могу.

– Этим рейсом летели двое моих знакомцев, – сообщил Малхаз. – Один из них вез в Пермь очень важный груз. Мы случайно узнали, что чемодан был особенный. Его заказали в Израиле. Он не должен был сгореть вместе с другими. Было бы хорошо, если бы ты помог родственникам погибших забрать этот чемодан.

– Никаких проблем, – ответил Борис Семенович. – Пусть обратятся в штаб к Тенякову и покажут свои документы. Если они смогут доказать, что являются родственниками погибших пассажиров, то им сразу выдадут багаж. Интересно, что это за чемодан, который в огне не горит и в воде не тонет?

– Да, он особенный, – повторил Малхаз. – Только ты меня не понял. Там был очень важный груз, Борис Семенович. Никто с документами к вам не приедет. Нужно просто найти и забрать этот чемодан. В нем то, что мы иногда перевозили, если я об этом просил. Ты меня понимаешь?

Репетилов едва сумел удержаться от ругательства.

Он понял, о каком грузе говорит Малхаз, и раздраженно спросил:

– Ты с ума сошел? Совсем чокнулся? Я государственный чиновник, а не частный бизнесмен, поэтому не имею права заниматься подобными вещами. Разве я могу забрать оттуда чужой чемодан? Как ты себе это представляешь?

– Аэропорты подчиняются тебе, – резонно возразил Малхаз. – Ты у нас первый заместитель министра. Подумай сам, Борис Семенович. Это очень нужный чемодан.

– Я понимаю, но ничем помочь не смогу. – Он вспомнил про Евгению и покосился на нее.

Интересно, что она подумает?

– Это важно, – повторил Малхаз. – Маленький чемодан, который очень дорого стоит. Об этом просили наши друзья. Очень солидные люди, Борис Семенович. Они в долгу не останутся.

– Не знаю, как это возможно, – признался он, вспомнил о недавнем разговоре с генералом Шемяковым и предупредил: – Да и времени нет. Сегодня вечером все чемоданы будут проверять сотрудники полиции. Со мной разговаривал руководитель управления внутренних дел края. Он просил разрешения у нашего министра заново просмотреть весь багаж. Твои знакомые, наверное, грузины, которые были в самолете?

– Нет. Не грузины, – ответил Малхаз. – А ты точно знаешь, что сегодня вечером?

– Да, точно.

– Тогда я тебе перезвоню, – пообещал Малхаз. – Очень скоро. Ты пойми, что это серьезное дело. Может быть, самое важное в моей и твоей жизни.

– Я уже понял и сразу тебе сказал, что это невозможно.

– Не торопись, Борис Семенович. Мы можем очень хорошо заработать. Речь идет о суммах с длинным рядом нулей.

– Завязывай, Малхаз! – посоветовал ему Репетилов и еще раз посмотрел на Евгению. – Это не тот случай.

– Нет, как раз тот, который бывает один раз в жизни, – убежденно произнес Малхаз. – Ты не беспокойся, тебя подставлять не будем. Я все понял. Перезвоню тебе через час или раньше. Только ты не забудь оставить включенным телефон. – Малхаз замолчал.

Репетилов положил телефон рядом с собой и задумчиво поглядел на него.

– Кто это звонил? – спросила Евгения.

– Мой бывший сотрудник, – глухо ответил Борис Семенович. – В самолете погиб кто-то из его знакомых.

Интерлюдия

Дверь открылась, и в кабинет вошел незнакомый мне мужчина в темном костюме, белой рубашке и строгом полосатом галстуке.

– Добрый день, Николай Андреевич, – вежливо поздоровался он с Пилипенко, а затем обратился к Гедре: – Здравствуйте, Зигмант. Надеюсь, у вас все в порядке?

– Я тоже надеюсь, – ответил тот.

Незнакомец посмотрел на меня, потом еще раз на подполковника и спросил без всякой иронии:

– Используете ваши традиционные методы допроса, господин подполковник?

Ему было около шестидесяти. Он походил на хорошо вышколенного метрдотеля, работающего в очень дорогом ресторане. Приятные манеры, мягкий задушевный голос, плавные жесты.

– Это не ваше дело, господин адвокат, – пробормотал подполковник, подошел к столу и бросил на него дубинку.

– Вы задержали моего клиента, господин подполковник, – мягко возразил адвокат, повернулся ко мне и представился: – Яков Израилевич Рабин, член коллегии адвокатов.

В ответ я назвал свое имя и фамилию, а потом подумал: «Неужели действительно Рабин? Такая приятная фамилия. Кажется, в Израиле был такой премьер-министр, которого убили».

Я обожал представителей этого народа. Всегда умные, понимающие, очень креативные. Как сказал один мой знакомый еврей: «В нашем народе на тысячу умных приходится один дурак. Но мы утешаем себя тем, что у некоторых других народов это соотношение гораздо хуже».

Мне так понравились эти слова, что я часто их вспоминал. Теперь, увидев такого адвоката, я немного успокоился. Во всяком случае, подполковник не станет бить меня прямо при господине Рабине.

– Уважаемый Николай Андреевич, я хотел бы знать, на каком основании задержан господин Гедра. Какие конкретные обвинения вы собираетесь ему предъявить? – спросил адвокат.

– Связи с организованной преступностью, – пояснил подполковник. – Неужели вы до сих пор не знаете, что господин Гедра – известный рецидивист с большим стажем, имеющий несколько судимостей?

– Все погашены, – сразу парировал Яков Израилевич. – Не нужно злоупотреблять такими ярлыками. Господин Гедра пожилой человек, который имеет безупречную репутацию в городе.

– Он один из руководителей бандитской организации, занимающейся сбытом наркотиков, – возразил Пилипенко. – У меня есть свидетели.

– Леня Шостак, ваш агент, – вставил Зигмант.

– Не нужно таких слов, господин Гедра, – попросил Яков Израилевич. – Официально подобных людей просто не существует, и нам не рекомендуется называть их агентами полиции.

– Но он прав, – заявил подполковник. – Член их банды действительно готов дать в суде показания против него. Этого вполне достаточно, чтобы предъявить господину Гедре официальное обвинение в причастности к организованной преступности.

– Показания сексота и бывшего члена банды, который может быть обижен на господина Гедру, еще не являются основанием для привлечения моего подзащитного к уголовной ответственности, – возразил Яков Израилевич. – Вы же видите, сколько ему лет. Разве в этом возрасте можно быть активным членом банды? Господин подполковник, любой непредвзятый суд оправдает моего клиента с учетом его возраста, даже если поверит вашему осведомителю.

– Я его все равно не отпущу, – твердо проговорил подполковник. – Если понадобится, оформлю задержание на двое суток без разрешения суда.

– На каком основании?

– Он… нанес травму своему знакомому, господину Корякину, которого сейчас увезли в больницу, – сразу заявил Пилипенко.

Какой же находчивый, сукин сын! Сам пробил голову Корякину, отправил его в больницу и обвиняет в этом Зигманта. Честное слово, это уже просто безобразие!

Я смотрел на Зигманта и понимал, что ему не нравилась эта ситуация. Если он еще на несколько дней останется в руках подполковника, то живым отсюда не уйдет, это абсолютно точно.

– Корякин попал в больницу? – уточнил Яков Израилевич.

– Да, – подтвердил Зигмант. – Он сам его избил до полусмерти.

– Это уже откровенная ложь, даже злостная клевета, – весело проговорил Пилипенко. – Свидетелей нет. Нас было только трое. Когда я приехал, Корякин уже лежал на полу.

Адвокат неожиданно широко улыбнулся и поправил очки.

– Не вижу ничего смешного, – строго сказал подполковник. – Если Корякин умрет, то этот вот ваш подзащитный у меня ответит еще и за убийство. Я дам показания, что лично видел, как он избивал несчастного, и любой суд их примет, господин адвокат. Никто не поверит бывшему рецидивисту, пусть даже с погашенными судимостями. Надеюсь, что мои показания окажутся куда более весомыми.

Рабин снова улыбнулся. Было заметно, как это нервировало подполковника.

– Чему улыбаетесь? – мрачно спросил Пилипенко. – Или вы не поняли, что я сказал? Корякин в больнице, а обвинение в нанесении ему тяжких увечий будет предъявлено вашему клиенту. Кроме меня, там свидетелей не было. Теперь вы понимаете, на каком основании я его задержал?

Адвокат опять поправил очки и очень мягко, как-то доверительно сказал:

– Уважаемый Николай Андреевич, дело в том, что мой клиент даже при всем желании не смог бы так избить Корякина. Ведь тот гораздо моложе и сильнее. Вы вправе предположить, что Корякина избил именно мой клиент. Я же сразу потребую проведения комплексной медицинской экспертизы. Она легко докажет, что господин Гедра не мог нанести таких увечий Корякину. Более того, я уверен, что любая экспертиза легко определит, что Корякина избил левша. Насколько я помню, вы из их числа и обладаете немалым спортивным опытом.

Честное слово, я не зря давно обожал еврейских адвокатов. Этот Яков Израилевич – настоящий гений.

Нужно было видеть, как изменилось лицо Пилипенко. Он что-то пробормотал, кажется, выругался, затем немного успокоился, прошел к столу, сел и покачал головой.

– С вами сложно спорить, Яков Израилевич, – согласился подполковник. – Давайте договоримся. Ваш клиент сообщает мне только одну фамилию, и я сразу отпускаю его домой даже без предъявления обвинений.

– Какую фамилию? – не понял адвокат.

– Он знает. – Пилипенко ткнул пальцем в сторону Зигманта.

Рабин посмотрел на своего клиента.

Тот покачал головой и пояснил:

– Я не знаю никакой фамилии.

– Вот видите, – сразу встрял подполковник. – Ни ваш клиент, ни этот упрямый таджик не хотят назвать мне человека, который давно сгорел. Он погиб в разбившемся самолете, и они никак не могут ему повредить. Мне нужна только фамилия того субъекта, который ехал в Пермь для встречи с Корякиным. Узнав ее, я сразу отпущу господина Гедру домой.

– Он блефует, Яков Израилевич, – заявил Зигмант. – Он нас все равно не отпустит. Но мы действительно не знаем фамилии этого человека.

– Знаете, – убежденно возразил Пилипенко. – Если бы у меня было время, то я сам вычислил бы его. Это достаточно легко сделать. Убрать женщин и детей, потом сразу отбросить все кавказские и среднеазиатские фамилии. Ведь ваши поставщики в Москве – люди достаточно опытные. Они не пришлют в Пермь чучмека. Он должен быть с нормальной славянской фамилией и очень неприметной внешностью, чтобы не вызывать подозрений. Не очень старый и не самый молодой. Значит, из шестидесяти шести погибших пассажиров останется человек десять или двенадцать, не больше. Но у меня нет времени искать багаж даже этих десяти человек. Выходит, что именно эти два героя должны назвать мне фамилию своего связного. Или курьера, называйте как хотите. Но самое неприятное в том, что я и так потерял много времени, пока возился с Корякиным и этими двумя типами. Поэтому фамилия мне нужна как можно быстрее.

Адвокат молчал, видимо, обдумывал слова подполковника. Он посмотрел на Зигманта, и тот отрицательно покачал головой.

– Вы не имеете права его задерживать, – заявил Яков Израилевич. – Я напишу заявление в прокуратуру. Старик с целым букетом болезней, который с трудом ходит!.. А вы собираетесь обвинить его в причинении тяжких телесных повреждений гораздо более молодому человеку. Я прямо сейчас еду в прокуратуру. Уверяю вас, что через пятнадцать минут вам позвонят оттуда. Вы будете отвечать за незаконное задержание.

Он в который раз поправил очки и ждал реакции подполковника. Очевидно, тот понимал, что Рабин не станет блефовать. Подполковнику действительно будут звонить из прокуратуры.

– Не нужно никуда ездить, – хмуро сказал Пилипенко. – Можете забрать своего клиента. Но учтите, что завтра утром он должен явиться в наше управление.

– В качестве кого? – уточнил Яков Израилевич.

– В качестве свидетеля, – ответил подполковник.

– Тогда мы приедем вместе, – решил адвокат.

Пилипенко молчал.

«Ой, как плохо, – подумал я. – Как только они отсюда уйдут, он вспомнит про свою дубинку. Видимо, так просто мне отсюда не выбраться. Либо в морг, либо в больницу. Или же она станет промежуточным пунктом между этим кабинетом и моргом. Все равно обидно, что у меня нет такого адвоката».

Я не успел додумать эту мысль до конца, как зазвонил мой телефон, лежащий на столе. Только этого не хватало. Подполковник взглянул на меня, взял телефон и посмотрел на номер.

«Только бы не Анастасия! – ударило мне в голову. – Будет обидно, если ее арестуют. Кто это может быть?»

– Здесь таджикский номер, – заметил Пилипенко, поднес телефон к уху и сказал: – Слушаю вас.

Видимо, это Наджибулло. Он волнуется, хочет знать, что случилось с нашим грузом.

– Нет, – заявил подполковник. – Он сейчас занят. Можете все передать мне. Я его близкий друг. Да, очень близкий. Мы с ним уже давно знакомы.

Представляю, что подумал Наджибулло, услышав этот бред. В последние годы он редко покидал Таджикистан, поэтому ему трудно было почувствовать иронию в словах подполковника.

Тот не отрывал телефон от уха, радостно кивал, потом сказал:

– А теперь послушай, что я тебе скажу, придурок. Твой друг Алишер скоро лишится своего мужского достоинства. Хотя я думаю, что и сейчас он уже почти инвалид. И не ори. Я все равно не понимаю твой поганый язык. А вот с твоим другом будет плохо. Мы подвесим его вниз головой и будем держать так, пока он не сдохнет. Как это «кто говорит»? Я же тебе объяснил, что его самый близкий друг. Считай, что мы почти породнились, и не угрожай мне, придурок. Я сам знаю, как мне себя вести. Если хочешь помочь своему другу, то лучше вспомни, кого он должен навестить в нашем городе, а потом позвони. Номер телефона ты знаешь.

Пилипенко положил мобильник на стол, улыбнулся и сказал мне:

– Звонил твой знакомый. То ли Наджибулла, то ли Наджибулло, я так и не понял. Он просит передать тебе, что они ждут твоего звонка. Видимо, тоже волнуется из-за этого пропавшего чемоданчика. Даже из Таджикистана позвонил. Такой впечатлительный! Когда я ему сказал, как мы тебя подвесим, он сразу стал нервничать и ругаться. Тогда я ему и объяснил, что мы с тобой почти родственники. Кажется, он не поверил. – Пилипенко с удовольствием так вот издевался буквально над всеми.

Я видел, как нахмурился Яков Израилевич. Ему явно не нравился этот садист-подполковник.

– Мы можем идти? – спросил адвокат.

– Идите, – разрешил Пилипенко. – Но учтите, что завтра мы встречаемся. И не здесь, а у меня в кабинете. Совсем в другом здании.

Адвокат согласно кивнул. Зигмант осторожно поднялся и, не прощаясь, пошел к выходу. По дороге он успел подмигнуть мне и вышел из кабинета вместе с Рабиным. Пилипенко задумчиво смотрел на меня, словно решал, с чего именно нужно начать пытки.

В этот момент дверь снова открылась, опять вошел Рабин и сказал:

– Я хотел вас предупредить, господин подполковник. Дело в том, что я видел сегодня утром в этом кабинете живого и здорового гостя из Москвы. Я был не один, а вместе со своим клиентом. Пока мы разговаривали, я даже успел сделать снимок на свой телефон. Хочу вас предупредить, что если с этим гостем что-нибудь случайно приключится, то я буду настаивать на самом тщательном расследовании. Тем более что его фотография у меня уже есть. Извините за беспокойство.

Он поправил очки и вышел из комнаты, не дожидаясь ответа подполковника. Только через минуту Пилипенко громко и грязно выругался, а потом бросил в закрытую дверь свою резиновую дубинку.

Он жутко нервничал. Я понял, что этот негодяй не просто искал наш чемодан. Подполковник получал удовольствие от своей работы. Есть такие профессионалы-виртуозы, которым нравятся их занятия. У Пилипенко явно были наклонности садиста. Ему нравилось мучить людей. Кроме профессионального желания узнать истину, он наслаждался и самим процессом дознания.

Наверное, среди следователей и дознавателей должны быть и такие люди, которые с удовольствием занимаются своим делом. Нельзя быть палачом по назначению. Слишком много негативных эмоций, ненужных впечатлений. Палач – профессия творческая. Это всегда потребность души.

Вот и Пилипенко был таким. Он получал удовольствие от самого процесса дознания. Ему нравилось мучить людей. Пилипенко любил свою работу и деньги. Он мог получить немало, если бы узнал настоящую фамилию нашего связного и сумел бы добыть его чемодан. Я представлял, как он хотел хапнуть наш груз, который мог гарантировать ему еще сто лет безбедной жизни.

– Давай без глупостей, – предложил мне Пилипенко. – Я устал от вас всех. Корякин в больнице. У тебя осталось два выхода. Ты попадешь к нему или просто останешься в тюрьме, зато с целыми зубами и костями. Давай выбирай как можно быстрее. У меня не осталось времени.