Отступник вжался в тени скалы, молясь неизвестно кому, чтобы существа на мулах, в ущелье внизу, его не заметили. Руки болели, мускулы ног и спины дрожали от усталости. Тонкая ткань его церемониальных одежд трепетала на холодном ветру, пропахшем пылью. Он рискнул взглянуть вниз на тропу.

Пять мулов остановились, но священники не спешились. Их одежды были более прочными и теплыми. Древние мечи, притороченные к спинам, сверкали ядовито-зеленым в лучах утреннего света. Лезвия, выкованные драконами. Они несли смерть любому, чьей коже нанесли хотя бы порез. Со временем, их яд убивал и владельцев мечей. Поэтому отступник не сомневался, что бывшие братья по-быстрому убьют его и отправятся домой. Никто не захотел бы долго носить с собой эти клинки, их использовали только в чрезвычайной ситуации или в состоянии крайнего гнева.

Хорошо. Ему польстило то, что они так серьезно к нему отнеслись.

Священник, возглавляющий поисковый отряд, поднялся в седле, щурясь от света. Отступник узнал голос.

— Выходи, сын мой, — прокричал первосвященник. — Тебе не убежать.

Все внутри отступника похолодело. Он уже двинулся, чтобы спуститься вниз. Но остановил себя.

Возможно, сказал он себе, возможно спасения нет. А вдруг есть.

На тропинке, фигуры в тёмных балахонах переминались, поворачивались, переговаривались друг с другом. Он не слышал слов. Он ждал, а его тело мёрзло и коченело, словно труп который никак не расстанется с жизнью. Казалось что прошло не меньше половины дня, пока преследователи внизу совещались, правда солнце за это время едва ли на градус переместилось в чистом голубом небе. И наконец, в паузе перед очередным вздохом, он почувствовал как мулы снова двинулись вперёд.

Он не решался пошевелиться, боясь задеть камни и столкнуть их вниз по крутому склону горы. Он еле сдержал усмешку. Существа, которые когда-то были людьми, медленно двинулись верхом на мулах вниз по тропе к краю долины и повернули на юг, следуя широкому изгибу дороги. Когда последний из них скрылся из виду, он выпрямился, уперев руки в бока, торжествуя. Он все еще жив. И они не знали, где его искать.

Несмотря на все, чему его учили и во что он верил, дары богини пауков не выдавали правды. Ее служители получали кое-что взамен, но только не правду. Казалось, вся его жизнь была оплетена паутиной убедительной лжи. Он должен был почувствовать растерянность. Опустошение. Но вместо этого он чувствовал себя так, словно вырвался из объятий смерти навстречу белому свету. И обнаружил улыбку на своем лице.

Оставшийся путь вверх по западному склону дался ему с трудом. Его сандалии скользили. Каждый уступ, за который он мог уцепиться, еще нужно было найти. Но все же, когда солнце оказалось в зените, он достиг вершины. На западе лежали горы, над ними вздымались густые облака и мягко стелилась серая вуаль грозовых туч. Но за дальним перевалом он разглядел землю. Равнину. На расстоянии она казалась серо-голубой. Ветер на вершине горы рвал его кожу будто когтями. На горизонте сверкнула молния. Словно в ответ прозвучал крик ястреба.

В одиночку, пешком, путь туда займет недели. У него не было еды и, что хуже, воды. Последние пять ночей он спал в пещерах или под кустами. Его бывшие братья и друзья — люди, которых он знал и любил все жизнь — прочесывали дороги и деревни, намереваясь убить его. Не говоря уже о том, что тут любили охотиться горные львы и волки.

Он провел рукой по своим густым, жестким волосам, вздохнул и начал спускаться. Возможно, он погибнет прежде, чем сумеет добраться до Кешета и достаточно крупного города, в котором удастся затеряться.

Всего лишь возможно.

С последним лучом заходящего солнца он нашел каменистый выступ рядом с мелким мутным ручьем. Он пожертвовал ремешком своей правой сандалии, чтобы смастерить грубый лук и разжечь огонь. Так как с неба спустился безжалостный холод, он присел на корточки вблизи высокого кольца камней, которые прятали его небольшой костер. Сухой кустарник горел жарко и почти не дымил, но прогорал слишком быстро. Он ритмично подкладывал один маленький прутик за другим в огонь, не позволяя ему разгореться слишком сильно и выдать его укрытие тем, кто охотился за ним, но и не давая ему угаснуть. Тепло не поднималось выше его локтей.

Где-то вдали послышался звериный рев. Он старался не обращать внимания. Его тело болело от истощения и перенапряжения, но разум, больше не занятый опасностями путешествия, мыслил невероятно быстро. Во тьме память его обострилась. Чувство свободы и открывшихся возможностей уступило ощущениям потери, одиночества и тоски. Которые, как он считал, могли убить его быстрее, чем хищная кошка.

Он родился среди холмов, похожих на эти. Юность его прошла в забавах с ветками деревьев и корой, которые заменяли ему меч и хлыст. Чувствовал ли он когда-нибудь желание присоединиться к монахам в их огромном скрытом от людских глаз храме? Вероятно, да, хотя теперь, сидя в своем каменном убежище и ежась от холода, он с трудом мог себе это вообразить. Он помнил, как задрав голову с восторгом смотрел на высокие каменные стены. На высеченные в камне статуи всех тринадцати рас, обдуваемые ветрами и омываемые дождями так, что в конце концов все они — синнай и тралгу, южане и первокровные, тимзинай и йемму и утопленные — обрели одинаковые лица, лишенные выражения, и сжатые кулаки. Они были неотличимы друг от друга. Лишь широкие крылья и острые зубы дракона, изогнувшегося над ними, оставались такими же четкими, как прежде. И черные буквы, выбитые на черном металле огромных ворот, на языке, которого не знал никто в деревне.

Став послушником, он узнал, что значили эти слова. "Согнут, но не сломлен". Когда-то ему казалось, что он понимает истинное значение этих слов.

Легкий ветерок взметнул искры, похожие на светлячков. Немного пепла попало ему в глаз, и он потер его тыльной стороной ладони. Кровь его ускорила течение, отзываясь на что-то чужеродное. Богиня, подумал он. Он пришел к огромным воротам с другими мальчишками из деревни. Он отдал себя — тело и душу — а взамен…

Взамен открылись тайны. Сначала только знания: буквы, чтобы читать священные книги; числа, чтобы вести храмовые записи. Он прочел истории об Империи Драконов и ее падении. О том, как богиня пауков придет в мир, чтобы воздать всем по заслугам.

Они говорили, что обман не имеет над ней силы.

Он проверил это, конечно. Он верил им, и до сих пор проверял. Он бы соврал жрецам, просто чтобы увидеть могло бы это закончиться. Он выбрал те вещи, которые мог бы знать только он: имя клана своего отца, любимые блюда своей сестры и свои собственные мечты. Жрецы пороли его когда он говорил неправду, и щадили его когда он был правдив, они никогда, никогда не ошибались. И его уверенность росла. Его вера росла. Когда жрецы выбрали его для посвящения в послушники, он был уверен, что его ждут великие дела, поскольку жрецы говорили ему, что это так.

Когда кошмар посвящения остался позади, он ощутил силу богини пауков в своей крови. Впервые он почувствовал чужую ложь, и словно новое чувство открылось ему. А когда он заговорил голосом богини, он почувствовал, как слова его, словно сотворенные из огня, побуждают верить.

И когда он лишился ее благословения, он почувствовал, что ему могли говорить и неправду. Ведь может и не быть места под названием Кешет. Он верил в его существование так сильно, что рискнул своей жизнью, чтобы слетать туда. Но он так и не побывал там. Метке на картах могли быть ложными. Из-за того, что могло и не быть драконов, империи и великой войны. Он никогда не видел океана, его могло и не быть. Он знал только то, что сам видел, слышал и чувствовал.

Он не знал ничего.

Повинуясь импульсу, он вонзил зубы в свою ладонь. Они тут же обагрились кровью. В неярком свете костра, она казалась почти черной. Черной, с маленькими, темными узелками. Один из этих узелков распустил свои хрупкие ножки. Паук полз без всякой мысли по его руке. Еще один присоединился к нему. Отступник смотрел на них: шпионы Богини, в которую он больше не верил. Осторожно, медленно, он наклонил свою руку над невысоким пламенем. И один из пауков упал в огонь, его ножки толщиной с волос мгновенно сгорели.

"Что ж…" — сказал он. — "По крайней мере, вы смертны. Уж это я знаю."

Казалось, что горы никогда не окончатся, каждая вершина представляла собой новое препятствие, и каждая низина была с опасностью. Он обогнул маленькие деревни, подходя достаточно близко, только чтобы набрать воды из каменных цистерн. Ему приходилось есть ящериц и маленькие орехи телесного цвета с ободранных деревьев. Он избегал мест где широкие когтистые лапы оставляли свой след в грязи. И однажды, он нашел круг стоящих столбов с маленькой камерой под ними, которая казалось даст укрытие и место, где можно восполнить силы, но его сон был потревожен такими жестокими и чуждыми снами, что он вместо этого решил продолжить свой путь.

Он похудел, ремень сполз на бедра. Подошвы сандалий истерлись, а лук для разжигания огня быстро приходил в негодность. Время утратило всякий смысл. Один день сменял другой. Каждое утро начиналось с мысли, что, возможно, этот день будет последним днем его жизни. Возможно.

Возможно — этого было достаточно. А потом, одним поздним утром он поднялся на вершину усеянного камнями холма и увидел, что за ним нет следующего. Перед ним лежала широкая западная равнина, река блестела в одеянии из зелени травы и деревьев. Но близость равнины была обманчива. Он прикинул, что понадобится идти еще два дня, чтобы добраться до нее. И все же он сел на широкий неровный камень, взглянул на мир, раскинувшийся перед ним, и позволил себе проплакать почти до полудня.

По мере того, как он приближался к реке, новый страх начал терзать его. В тот день, много недель назад, когда он выскользнул за стены храма и сбежал, с решением проблемы, как затеряться в городе, можно было не торопиться. Теперь из-за деревьев он видел дым сотен очагов. Следы диких животных почти не встречались. Дважды в отдалении он видел всадников на огромных лошадях. Жалкие тряпки, в которые превратилось его одеяние, развалившиеся сандалии, вонь собственного давно не мытого тела напоминали ему, что это будет также трудно и опасно, как и все его путешествие. Как люди Кешета встретят дикаря с гор? Не отвергнут ли они его наотрез?

Он обошел вокруг города, держась реки, и поразился его размерам. Ему не доводилось видеть ничего столь же огромного. Длинные деревянные здания с крытыми соломой крышами могли вместить, наверное, тысячу человек. Дороги были вымощены камнем. Он старался держаться в подлеске, как вор, наблюдая.

Он увидел женщину Йемму и решился. Ее вид и еще голод придали ему храбрости. Она работала в саду своего дома, одного из последних между рекой и дорогой, на окраине города. Ростом она была вполовину ниже его и широка в плечах, как бык. Ее длинные клыки торчали из челюсти так, что казалось, проткнут щеки, если она засмеется. Грудь ее вздымалась высоко над корсажем, почти таким же, как носили его мать и сестра, разве что ткани и кожи на него пошло раза в три больше.

Она была первой из когда-либо виденных им людей, кто не был Перворожденным. Первое настоящее доказательство, что 13 рас человечества действительно существовали. Прячась за кустами, смотря как она вытянулась на мягкой земле и выдергивает сорняки огромными пальцами, он почувствовал что-то вроде изумления.

Он шагнул вперед прежде, чем отговорил бы себя и струсил. Женщина резко подняла свою широкую голову, раздувая ноздри. Он поднял руку, как бы извиняясь.

"Простите меня" — сказал он- "Я… Я в беде. И я надеялся, что вы можете мне помочь.

Глаза женщины сузились. Она пригнулась как охотящаяся кошка, приготовившаяся к схватке. Ему пришло в голову, что было бы разумнее узнать говорит ли она на его наречии, до того как приближаться к ней.

"Я пришел с гор", сказал он, слыша в своем голосе отчаяние. И что-то еще. Его кровь говорила. Неслышно. Дар богини пауков приказывал женщине верить ему.

"Мы не торгуем с Перворожденными", прорычала женщина. "Только не со сраными горцами, во всяком случае. Убирайся отсюда вместе со своими людьми".

"У меня нет людей", — сказал он. Нечто в его крови стало усиливаться, взволнованное своим применением. Женщина качнула головой, словно магия в его крови ее убедила. "Я один. И безоружен. Я шел… неделями. Я мог бы поработать у вас. За еду и теплое место для ночлега. Всего на одну ночь".

"Один и без оружия. В горах?"

"Да."

Она фыркнула, и у него возникло ощущение, что его оценивают. Судят.

"Ты — идиот." — сказала она.

"Да", — ответил он. — "Идиот. Но дружелюбный. И безвредный".

Казалось, прошла целая жизнь прежде чем она засмеялась.

Она заставила его таскать воду в бак, пока сама заканчивала работу в саду. Ведро делали для рук Йемму, и он наполнял его лишь наполовину, иначе не смог бы его поднять. Но он мужественно тащил его от домика до грубой деревянной платформы и потом назад. Он старался не оцарапаться, по крайней мере не до крови. Его и так не особенно жаловали тут, не хватало еще объяснять появление пауков.

На закате она позвала его за стол. Огонь в яме казался слишком большим и ярким, и ему пришлось напомнить себе, что существ, которых он звал братьями, здесь не было и они не высматривали его костер. Хозяйка налила в миску похлебку из котелка, висевшего над огнем. У похлебки был глубокий, насыщенный, богатый аромат долго варившегося блюда — котелок никогда не снимался с огня, в него просто бросали новые порции мяса и овощей, когда они попадались под руку. Возможно вон те кусочки темного мяса, плавающие в жирном бульоне, варятся с тех времен, когда он был в храме.

"Мой муж сейчас в караван-сарае", — сказала она. — "Один из принцев должен скоро появиться, и они будут голодны. Забрал с собой всех свиней. Если повезет, он продаст их всех и заработает достаточно серебра, чтобы пережить время бурь."

Он слышал ее голос и волнение в своей крови. Последние ее слова были ложью. Она не была уверена, что серебра хватит надолго. Он подумал, не беспокоит ли ее это, и есть ли способ разузнать, было ли у нее все необходимое. Он мог хотя бы попытаться, перед тем как уйти.

"Как насчет тебя, несчастный ты кусок дерьма?" — мягко и тепло спросила она. "Чью овцу ты оттрахал, что выпрашиваешь у меня работу?"

Отступник усмехнулся. Теплая еда в желудке, огонь под боком и знание того, что снаружи его ждет соломенный тюфяк с шерстяным одеялом, дали передышку его напряженным плечам и животу. Женщина не спускала с него своих золотистых в крапинку глаз. Он пожал плечами.

"Как оказалось то, во что ты веришь, не обязательно правда,"- сказал он осторожно. — "Я считал правильными кое-какие вещи, верил в них всем сердцем, но я … ошибался."

"Обманут?" — спросила она.

"Обманут", — согласился он, ненадолго замолчав. "А может и нет. Не нарочно. Не имеет значения, насколько ты ошибаешься, если ты во что-то веришь, оно не может быть ложью".

Женщина присвистнула — что было довольно впечатляюще, учитывая ее клыки — и похлопала в притворном восхищении.

"Сложная философия от безмозглой рыбы", — сказала она. "В следующий раз ты будешь проповедовать и просить уплатить церковную десятину".

"Только не я" — ответил он, смеясь вместе с ней.

Она отхлебнула из своей чаши. Трещал огонь. Что-то — крысы или жуки — шуршали в соломе над их головами.

"Разругался с бабой, не так ли?" — спросила она.

"С богиней" — ответил он.

"Ага, вечно оно так, а?" — сказала она, глядя в огонь. "Так встречаешь новую любовь, думаешь, что с ними будет по-другому. Словно Бог с тобой говорит, когда они губенями шлепают. А потом… "

Она снова фыркнула, с радостью и горечью напополам.

"И что пошло не так с твоей богиней?" — спросила она.

Отступник отправил в рот что-то, похожее на картошку, прожевал нежную мякоть и жесткую кожицу. Ему стоило усилий сказать то, чего он никогда не произносил вслух. Голос его дрогнул.

"Она собирается пожрать мир".