Дай лапу

Абрамов Геннадий Михайлович

ДАМКА 

 

 

1

Работал Колобков сервис-менеджером в небольшой компьютерной фирме. К тридцати годам был всё еще холост, и в ближайшее время обзаводиться семьей не собирался. Однообразным и скучным одинокое свое существование он считать решительно отказывался. Любил одиночество и полагал, что у каждого человека одиночества должно быть столько, сколько он сам хочет.

— Кругом столько необязательного, навязанного общения, — сетовал он, — что это уже проблема — остаться одному.

Колобков предпочитал проводить отпуск на даче. Заграничные курорты, путешествия, шумные компании, в отличие от большинства своих сверстников, он недолюбливал. Ему по душе было тихое Подмосковье. Многолюдный шумный город его угнетал, он уставал от его суеты и неразберихи.

Если всё складывалось удачно, то для отпуска выбирал он непременно сентябрь, лучше середину или конец, когда его пожилые родители и сестра Маша с трехлетним сыном перебирались окончательно в город. В это время в Подмосковье, как правило, наступало бабье лето или, во всяком случае, нежаркая мягкая погода, которая его более чем устраивала. Листья на деревьях желтели, лес был невероятно красив. Некричащее пышное разноцветье, беззаботность и тишина сами располагали к одиночеству.

Свободными днями, проведенными на природе, Колобков очень дорожил. Он старался сделать всё от него зависящее, чтобы никто его напрасно не беспокоил и ничто постороннее ему не мешало. Запрещал себе думать о работе и доме, о друзьях-приятелях, о нерешенных проблемах и уж, тем более, о пустых городских развлечениях. Намеренно отключил мобильный телефон, не смотрел телевизор, не слушал радио, ноутбук оставил в Москве, чтобы сестра по вечерам могла раскладывать свои любимые пасьянсы. В общем, как он сам это называл, старался жить растительной жизнью. Если небо вдруг хмурилось, капал дождь, и за окном было сыро и холодно, топил печь и сидел у огня. Сам себе готовил еду и гулял по лесу — в хорошую погоду трижды в день, утром, после обеда и вечером. В сумерках на участке разводил небольшой костер и подолгу сидел и смотрел на огонь, думал о всякой всячине, о каких-нибудь пустяках. Перед сном иногда просматривал глупенькие иллюстрированные журналы, до которых Маша была большая охотница, или читал что-нибудь, непременно легкое, не волнующее ни сердце, ни ум, лучше всего какую-нибудь научно-популярную брошюрку. Через день или два Колобков ездил на велосипеде в деревенский магазин, чтобы купить йогурт, хлеб, яйца (остальные продукты раз в неделю привозила ему Маша из города). И очень был доволен собой и такой своей жизнью.

Однажды, погуляв по лесу, возле дома отдыха, находящегося по соседству с дачными участками, он встретил сторожа с незнакомой собачкой.

Сторож приветливо поздоровался с Колобковым и неожиданно предложил:

— Погуляй, друг сердечный, с собачкой. Вдвоем всё же веселее. Чего ты все попусту один ходишь. А она потом домой сама прибежит.

Колобков посмотрел на собачку, и собачка на него посмотрела.

Это была темно-серая, небольшого роста, невзрачная дворняжка с наполовину отгрызанным левым ухом и обвисшими сосками на животе, видимо, после недавних родов. От левой задней ноги по шубке наискосок тянулось тусклое оранжевое пятно. А морда ничего — неглупая.

— Ну что, мать-героиня, — дружелюбно обратился к ней Колобков и постучал по коленке. — Я не возражаю. Если хочешь, пошли.

Собачка повела половинным ухом, но с места не сдвинулась. Сторож легонько ее подтолкнул.

— Иди, иди, пока приглашают. Не будь дурой-то.

Колобков улыбнулся и развел руками — мол, насильно мил не будешь. Отвернулся и пошел куда шел.

Однако вскоре услышал за спиной характерный цок лап — это собачка его догоняла. На радостях она промчалась мимо, стала тормозить, а когда тормозила и поворачивала, поскользнулась на асфальтовой дорожке и шлепнулась на бок. Подобострастно завиляла хвостом, присев на задние ноги, потом легла на живот и поползла к Колобкову навстречу, видимо, желая понравиться. Он нагнулся, чтобы ее погладить, а она подпрыгнула и на лету лизнула ему руку.

— Вот этого не надо, — недовольно сказал Колобков. — Я этого не люблю. Хочешь со мной гулять — пожалуйста, мне не жалко. А этого не надо.

И вместе с новой спутницей Колобков продолжил прогулку.

Когда обходили пруд, она спустилась к воде и попила.

Собачка ему не мешала. Он шел, как всегда, в своем ритме, любовался окрестностями, мысленно разговаривая сам с собой, и когда обращал внимание на собачку, бросал ей палки, и она убегала искать, правда, обратно в зубах ничего не приносила.

— Не дрессированная, — решил Колобков.

Время от времени он прятался от нее за дерево или в кустах, и она его быстро и легко находила.

Вернулись на дачу. Колобков в дом ее не пустил. С трудом разыскал две старые миски и вынес ей попить и поесть. Собачка с аппетитом всё съела и даже пустую миску от излишнего усердия опрокинула. Причмокивая, попила водички и, сообразив, что в дом ей нельзя, выбрала сухое местечко возле крыльца под скамейкой и там залегла.

— Тебе пора домой, — сказал ей Колобков. — До встречи. Пока. Благодарю за компанию.

И ушел в дом заниматься своими делами.

Вечером приехала навестить брата Маша. Привезла продуктов на неделю, сварила вкусный борщ.

— Завел себе охранника? — спросила она.

— Какого охранника?

— У тебя под лавочкой дворняжка лежит.

— Странно, — удивился Колобков. — Почему она домой не идет?

— Верни ее. Она какая-то кособокая, некрасивая и неопрятная. От нее псиной несет.

— Конечно, — согласился Колобков. — Зачем мне такая собака?

Ночь собачка проспала под скамейкой.

Утром она Колобкову обрадовалась, подползла, виляя хвостом, и ткнулась носом ему в коленку.

Маша уехала, а Колобков решал зайти к сторожу, чтобы узнать, чья это собака, и отвести ее настоящим хозяевам.

Однако сторожа на месте не застал.

Постоял перед запертой дверью вагончика, не зная, что теперь делать. Чья она — неизвестно, сторожа дома нет, и спросить больше не у кого.

Но и ему она тоже не нужна.

— Слышь, подруга, — грубовато обратился Колобков к собачке, сидевшей возле его ног. — Где твой дом? Ты что — бомжиха? Есть у тебя прописка, адрес, телефон?

Собачка робко смотрела на него снизу вверх.

— Я тебя русским языком спрашиваю. Можешь мне объяснить, как и где ты жила до сих пор? Кто твой хозяин? Почему домой не идешь?

Собачка слушала его с интересом, переваливая голову со стороны на сторону и шевеля ушами.

— Извини, дорогая, — сказал Колобков. — Мы так не договаривались. Если ты по-хорошему не понимаешь…

Он поднял с земли увесистую палку, дал ее понюхать собачке и зашвырнул подальше в кусты. Она бросилась искать палку, а Колобков развернулся и убежал. Нарочно сделал крюк по поселку, чтобы запутать ее, и другой дорогой вернулся на дачу. На всякий случай даже заперся изнутри.

Однако через четверть часа под окнами на участке он услышал тягучий, берущий за душу вой. Трудно было поверить, чтобы такая малюсенькая собака выводила такие рулады, выла глубоким поставленным басом. До сих пор, пока они были знакомы, она все время молчала, ни разу голоса не подала — не гавкнула, не заворчала. А тут откуда-то прорезался утробный, грубый, гнетущий, слезливый тоскливый плач.

— Ладно, ладно, кончай, — недовольно сказал Колобков, выходя на крыльцо. — Разоралась. Ну-ну, пошутил я. Ты что, уже шуток не понимаешь?

Собачка выть перестала, поставила на крыльцо передние лапы и виновато завиляла хвостом.

Колобков сходил в дом, вынул из кастрюли с борщом кость и отдал собачке.

Пригрозил:

— Если еще раз затянешь свои дурацкие оперные арии, пеняй на себя. И вообще. Я снимаю с себя ответственность. Завтра мы с тобой расстаемся. Жить на этом участке даже не рассчитывай.

Наблюдая, как она жадно грызет кость, Колобков вдруг подумал: «А ведь она не верит, что я мог поступить с ней так подло — убежать и бросить. Похоже, ей это даже в голову не приходит. Она просто испугалась. Боится, дурочка, одиночества. Ей страшно на этом свете. Она не хочет меня терять».

Утром Колобков сел на велосипед и поехал с ней в магазин. Собачка бежала у переднего колеса. Как бы быстро Колобков ни ехал, она не отставала, все время бежала у переднего колеса. Пока он покупал в магазине продукты, собачка несколько раз заглядывала внутрь, словно проверяя, здесь ли он, не сбежал ли от нее через черный ход.

На обратном пути, огибая пруд, он наконец-то встретил сторожа. Несмотря на нежаркую погоду, тот стоял по пояс в воде и намыливал голову.

— Вот ваша собака, — сказал Колобков. — Два дня у меня жила. Забирайте.

Сторож непонимающе, словно вспоминая что-то давно и прочно забытое, посмотрел на него и отвернулся, продолжая намыливать голову.

— Она не моя.

— А чья?

— Ничья, — пожал плечами сторож, и стал смывать мыло с головы и волосатой груди.

— Послушайте, уважаемый, — Колобков едва сдерживал раздражение. — Нельзя же так. Что мне прикажете с ней делать? Пристала и не отстает.

Сторож реденько рассмеялся.

— Покормил?

— А как же.

— Так чего же ты хочешь? Не надо было кормить.

— Как, то есть, не надо? — не понял Колобков. — Она же голодная.

— Ничего. Не померла бы.

— Я же не знал, — растерянно произнес Колобков. — Вы же меня не предупредили.

— Не маленький. Сам соображать должен.

Колобков стоял, переминаясь с ноги на ногу, с видом обиженным и сердитым.

— Где она до сих пор жила? — спросил, помолчав. — Хозяева у нее были?

— Нет у нее хозяев. И живет она неизвестно где. Вот как с тобой — кто пожалеет, у того и живет.

— Она старая?

— Да нет. Годика три-четыре.

— Ну как же так можно? — возмутился Колобков. — Вы мне ее нарочно подсунули?

Сторож искоса на него посмотрел.

— Не было у меня умысла, — сказал он. — Пускай, думаю, прогуляется.

— Всё вы заранее знали. Обманщик. Не верю я вам.

— А хоть бы и так. Греха тут большого нет.

Сторож окунулся с головой в воду, почесался, побрызгался и снова стал намыливаться.

— Как зовут-то ее? — поинтересовался Колобков.

— Дамка, — ответил сторож, отфыркивая с губ мыльную пену.

Колобков сел раздраженно на велосипед и поехал.

Дамка бежала у переднего колеса.

— Глупенькая, — увещевал он собаку, медленно накручивая педали. — Все-таки ты какая-то недоразвитая… Мне-то что, я уеду через пару недель. А ты с кем останешься? Где зимовать будешь?… Одумайся. Напрасно ты ко мне привязалась… Пока не поздно, поискала бы еще кого-нибудь. Иначе пропадешь… Жалко мне тебя… Тебе, моя дорогая, не позавидуешь. Такой судьбы я бы не пожелал никому. А впрочем… Поступай как знаешь. В конце концов, ты уже взрослая. Кучу детей нарожала. Пора иметь свою голову на плечах.

Постепенно, как-то незаметно для себя Колобков смирился с ее присутствием. Перестал волноваться и переживать.

Каких-то особенных забот собачка не требовала. Сильно не докучала. Терпеливо ждала, когда он выйдет из дому, даст ей попить и поесть, или предложит съездить в магазин, или пригласит в лес на прогулку.

По вечерам, когда он жег костер, собачка лежала возле его ног и довольно урчала.

Спустя неделю Дамка стала облаивать редких прохожих, появлявшихся возле дачи, — с хрипотцой, глухо, простуженным голосом, — желая таким образом показать, что она работает, охраняет дом и хозяина, бережет его покой.

— Молчала бы лучше, — ворчал Колобков.

В пятницу, в конце рабочей недели, в очередной раз приехала Маша. И сказала:

— Между прочим, братец, тебе звонили из твоей конторы. Очень они недовольны тем, что ты выключил телефон. Зачем-то ты им там понадобился, я не поняла. Какие-то драйвера полетели, вирусы, почтовый ящик завис, что-то в этом роде. Просили, чтобы ты срочно приехал. День-два, не больше. Потом они тебе всё возместят.

Колобков позвонил, выяснил в чем дело.

Маша уехала в воскресенье, а он отправился в Москву в понедельник.

На автобусной остановке к Дамке прямо на шоссе стал приставать крупный дворовый пес, живший при столовой в доме отдыха. У этого пса собачьего имени не было, все звали его Аркадий Семеныч, потому что он был вылитый управляющий дома отдыха Аркадий Семеныч.

Такому стечению обстоятельств Колобков даже обрадовался. Этот пес, скорее всего, отвлечет Дамку. Все-таки она девочка и должна быть неравнодушна к мужским ухаживаниям. Когда столь бравый и видный из себя пес признается в своих лучших чувствах, недвусмысленно дает понять, каковы его истинные намерения, у такой столбовой дворянки, как Дамка, без сомнения, должна закружиться голова. Она забудется, развлечется и не станет так сильно переживать, что Колобков уезжает.

Подкатил автобус, и Колобков со спокойной душой вошел в задние двери.

Однако Дамка, несмотря на настырные приставания кавалера, тотчас почуяла, что хозяина рядом нет. Она больно укусила Аркадия Семеныча, прошмыгнула между колесами и сунула морду в дверной проем. Поставила на ступеньку передние лапы и попыталась запрыгнуть внутрь, но Колобков ее не пустил. Чуть толкнул ладонью в грудь.

— Собакам нельзя. Не положено. Иди домой.

Водитель закрыл двери, автобус тронулся.

Сквозь заднее стекло Колобков видел, как Дамка, стремительно перебирая лапами, ринулась вслед удаляющемуся автобусу, потом вдруг резко остановилась и села, как будто недоумевая. Озадаченная ее фигурка всё уменьшалась и уменьшалась.

Прежде чем она совсем исчезла из виду, Колобков заметил, как к ней подтрусил Аркадий Семеныч и вновь начал ее домогаться.

 

2

Во вторник вечером Колобков уже вернулся обратно.

Подходя к даче, он почему-то не сомневался, что Дамка лежит под скамейкой и ждет его возвращения.

Однако под скамейкой собачки не оказалось. Ее вообще нигде на участке не было.

— Убежала, — решил Колобков.

Он расстроился, огорчился — неожиданно для самого себя. Как выяснилось, он все-таки рассчитывал на собачью преданность. И вовсе не предполагал, что не хочет, чтобы ее вдруг не оказалось на месте.

Вечером, сидя у костра, он вспоминал, как они вместе гуляли, играли, общались и иногда о чем-нибудь неторопливо беседовали.

В глубине души он был даже доволен, что Дамка нашла себе дом и новых хозяев. И в то же время без нее было как-то скучновато. Непривычно и грустно. Без нее чего-то не хватало.

Обыкновенно огонь его успокаивал, а тут ушло равновесие, ушло и не возвращалось.

Он уже собирался лечь спать, когда услышал треск сучьев, шорох в сухой траве, приближающееся учащенное дыхание. Из темноты, урча и повизгивая, виновато и радостно помахивая хвостом, к нему бежала Дамка.

Боже мой, как же он ей обрадовался!

Она лизнула ему руку, извинилась за опоздание и легла у ног.

— Это ты меня извини, — сказал Колобков.

И подбросил в костер дров.

На следующий день после завтрака они пошли гулять.

Когда огибали пруд, Колобков вдруг вспомнил, как сторож мылся в пруду, и подумал, почему бы ему Дамку не искупать. Маша права, от собачки очень уж сильно пахнет. Если Дамка поплавает, станет чистой, то он, может быть, пустит ее жить если не в дом, то хотя бы на веранду. На улице уже становится прохладно, могут зарядить дожди. Как она там, бедная, под лавочкой? Все-таки это не по-человечески — так обращаться с собакой. Если сама она настолько деликатна, что не просится в дом, поближе к теплу и уюту, это не значит, что человек должен быть таким черствым, сухим и безжалостным.

Колобков бросил в воду палку и приказал:

— Фас! Вперед! Вон он! Возьми!

Дамка, однако, смотрела на него и не понимала, что он от нее хочет.

Колобков бросил другую палку и опять крикнул:

— Фас!

Дамка попятилась и робко присела.

Тогда Колобков прихватил ее за шиворот, размахнулся и забросил подальше в пруд.

Дамка вынырнула и, суматошно ударяя по воде лапами, испуганно задрав голову, поплыла к берегу.

Колобков смотрел, как она смешно барахтается, и смеялся.

Когда она вышла на берег, ее было не узнать. Мокрая шерсть обвисла на животе, спинка прогнулась, тонкие короткие ножки вздрагивали и подгибались. Она выглядела напуганной и растерянной, на морде было написано, что она сильно переволновалась. До сих пор никто ее в пруд не бросал. Пока добиралась до берега, пережила страх и ужас, в общем — глубокий стресс.

— Пловчиха ты — класс, — улыбался Колобков. — Олимпийская чемпионка.

Дамка передернула шерстью, разбрызгивая застрявшие капли и, не разделяя восторгов Колобкова, боязливо отошла от него в сторону.

Он решил повторить эту процедуру с купанием. Но собачка, как только он к ней приближался, от него отбегала, не позволяла взять себя в руки.

— Дурочка, — сказал Колобков. — Воду надо любить. Не мыться — это же негигиенично.

На обратном пути Дамку неожиданно окликнула девочка лет восьми.

Дамка взвизгнула от избытка чувств, подогнула колени и в точности так, как когда-то при знакомстве с Колобковым, легла на живот и подобострастно поползла навстречу девочке, размахивая хвостом.

Девочка присела и погладила Дамку. Судя по тому, как они друг на друга смотрели, с какой лаской общались, девочка и Дамка когда-то были дружны. Может быть, какое-то время собачка жила на даче вместе с ней, как теперь живет у Колобкова. За нею ухаживали ее бывшие хозяева. Одни из многочисленных ее бывших хозяев.

«Неблагодарная», — подумал Колобков, ощутив вдруг укол ревности, какую-то злую обиду. Чувство это было для него неожиданное и такое острое, что он долго не мог унять его, подавить.

Девочка убежала, Дамка, как ни в чем не бывало, засеменила рядом с Колобковым, а он все шел, и сердился, и думал. Разговаривал сам с собой. Бранил ее и вместе с тем оправдывал.

Он не собственник, и прав у него нет на нее никаких. Она свободна. И вольна выбирать себе любого хозяина. Тем более временного хозяина, который может уехать и приехать, когда ему вздумается. Он ведь тоже вынужден будет уехать. А она останется. Потому что здесь родилась и живет, здесь ее дом, хотя дома своего в общепринятом смысле у нее нет. Свой дом должен быть у каждой собаки, и она тоже хочет, чтобы он у нее был. Всё еще надеется, что он у нее когда-нибудь будет, причем, именно здесь, в дачном поселке или поблизости. Поэтому она всегда остается. Ее бросают люди, которых она успела полюбить, с которыми всякий раз связывает надежды иметь собственный дом. А она остается. Они ее бросают, потом, может быть, возвращаются, как, наверное, родители этой девочки. И она их прощает. Ни досады, ни обиды, ни злости эта несчастная маленькая собачка ни на кого не держит.

У бездомных собак большая душа и незлопамятное сердце. Истерзанная душа и огромное любвеобильное сердце.

 

3

Отпуску Колобкова закончился. Накануне его отъезда с дачи к брату приехала Маша, чтобы помочь законсервировать дачу на зиму. Вдвоем они убрали посуду, одежду, постельные принадлежности, заколотили ставни крест-накрест досками.

И утром пешком отправились на станцию.

Доехать до станции на автобусе было значительно проще, а по времени много быстрее. Маша так и собиралась сделать, но Колобков уговорил ее идти пешком, напрямик через лес и потом еще полем. Потому что, как он объяснил, Дамка будет нервничать и прыгать в автобус, как уже было однажды, и ему не хотелось бы расстраиваться, переживая это во второй раз. А незнакомой дорогой, уверял он, она далеко не пойдет. Она же трусиха, и там, за лесом, широкое поле, где она прежде вряд ли бывала, еще дальше чужая для нее деревня, кладбище и чужие свирепые деревенские псы. Она испугается и вернется обратно.

Сам Колобков, правда, не слишком верил в то, что говорил. Про себя думал: «Только не автобусом. Это ужасно — снова ее вытолкнуть. Еще раз сделать это я уже не смогу. А в незнакомом месте она испугается. Может быть, испугается…»

Лес уже наполовину осыпался. Высветлился, поредел.

Маша шла впереди, Колобков с чемоданом чуть сзади. Время от времени он оборачивался и приказывал Дамке, чтобы та не смела идти с ними дальше и немедленно возвращалась.

Дамка понимала, что Колобков уезжает. Понимала, что с собой ее не берут, прогоняют, и, чуть отстав, бежала не по тропинке, а сбоку, упрямо и молча, не расстраиваясь и не огорчаясь, как будто считала своим долгом вот так попрощаться с ними, поблагодарить и немного их проводить. Пока они шли лесом, Дамка не отставала и не приближалась, пестрая шубка ее всё так же мелькала среди деревьев шагах в десяти от них.

Когда лес кончился и они вышли в поле, Маша сказала:

— Ты прав. Легла.

Колобков оглянулся и посмотрел.

Дамка лежала у кромки поля, всем своим видом показывая, что долг свой она исполнила. Они их проводила. Как могла и умела, пожелала им счастливого пути. Дальше дороги для нее нет. Это перепаханное поле и то, что там, за ним, необжитое пространство, не ее дом, неизвестная чужая страна. И она вынуждена остаться. Она будет их помнить и ждать.

— Умница, — издали крикнул ей Колобков. — Всё правильно. Весной, надеюсь, увидимся. Счастливо, дружище. Прости. Не поминай лихом.

Он шел через поле и часто оглядывался. Он всё еще не был уверен, что Дамка не переменит своего решения. Что она твердо решила остаться.

Нет, она лежала. Все в той же позе, на животе, вытянув передние лапы. Грустно и одиноко. Светлое пятнышко на рыжей сухой траве, по мере того, как они удалялись, становилось всё меньше. Собачка лежала, смотрела им вслед и не двигалась.

Колобков шел молча. Думал о Дамке.

Прощание у кромки поля растрогало его.

Жалко ее было. И как-то горько на душе. Он чувствовал себя перед ней виноватым. Теперь он уже дважды ее бросил. Ей больно расставаться с ним. Она могла бы его возненавидеть, и была бы права. Но она не станет никого ненавидеть. Он вернется весной, и она ему всё простит. Всё гадкое, скверное она просто не запоминает. Помнит только хорошее. Может быть, он ее идеализирует, но как же это мудро и правильно — не быть злопамятным и простить. Да, он бросил ее. Но не потому, что он холодный и злой эгоист. Так вышло. Такая у него и вокруг жизнь. Иного выхода нет. Всё перепуталось, перемешалось, и поступить так, как ему бы хотелось, он, к сожалению, не может. Оттого что так нескладно у них получилось, ему самому больнее и горше, чем, может быть, ей. И она его поняла. Да-да, хочется верить, что поняла.

«Я благодарен тебе, дружище, что ты меня поняла».

— Между прочим, братец, опаздываем, — сказала Маша. — Наша электричка через семь минут.

Уже виден был край станционной платформы.

Колобков передал чемодан сестре, а сам свернул налево, и торопливо направился к приземистому строению, где продавали билеты.

Маша издали делала руками знаки, чтобы брат поспешил, электричка совсем близко, на подходе.

Колобков пересек пути и, когда поднимался по ступенькам, вдруг остановился и замер.

Наверху, на платформе сидела и ждала его Дамка.

Она тяжело дышала. Грудь ее часто вздымалась, малиновый язык свешивался до самой земли. На изнуренной бегом, горячечной ее морде отражались подобострастие, отчаяние и решимость. Пошевеливая ушами, она участливо и виновато посматривала на него, словно извиняясь за то, что причинила ему беспокойство. Но иначе поступить она не могла.

Сердце у Колобкова упало. Он даже представить себе не мог, каким образом и когда она успела сюда добежать. Это было настолько неожиданно, что он растерялся.

— Маш! — закричал он. — Она здесь! Здесь!

Колобков кричал так, как будто с ним случилось несчастье.

Сестра стояла на платформе и показывала руками, что они непременно опоздают, если он сейчас же не поспешит.

— Скорее! Сюда! Скорее!

Колобков не в состоянии был сдвинуться с места. Он видел Машу, зовущую его, видел головной вагон надвигающейся электрички, невысокую лестницу, край платформы и Дамку, сидящую у его ног, и все никак решить не мог, как ему следует поступить.

— Скорее! — кричала Маша. — Мы опоздаем!

Наконец, словно очнувшись, он нагнулся, схватил Дамку под брюшко, быстро спустился с лестницы, бегом пересек железнодорожные пути и поставил ее на землю.

— Беги! Прочь! — приказал он. — Возвращайся домой!

Перед приближающимся поездом Колобков снова пересек пути и побежал по платформе к вагону, где ждала его Маша.

— Уф, — выдохнул он.

Двери зашипели, сошлись, ударились и затихли.

Поехали.

Колобков забрал у сестры чемодан, пристроил его под сиденьем и приник к окну.

Он высматривал Дамку.

Вот глупенькая, думал он. Зачем-то на станцию примчалась. Теперь обижается на него. Сидит и обижается. Или бежит вдоль путей, облаивая электричку.

Но собачки нигде не было. Она не бежала.

Маша похлопала его по плечу.

Брат отмахнулся.

Маша снова похлопала по плечу:

— Не туда смотришь.

Колобков обернулся.

Маша показывала вниз, под ноги.

Он наклонился и под лавкой, рядом с чемоданом, увидел свою собачку. Свернувшись клубком, она с виноватым видом лежала в уголке. Всё еще шумно и часто дышала, голова ее мелко подрагивала, клонилась книзу после напряженного бега, язык подметал неряшливый пол.

Такого дерзкого, безоглядного, отчаянного поступка Колобков от своей Дамки не ожидал.

— А ну вылезай, — сердито приказал он. — Иди сюда.

Дамка послушно выползла из-под лавки и села у ног его, настороженно повиливая хвостом.

— Нахалка, — возмущенно говорил Колобков, глядя ей прямо в глаза. — Это просто неслыханно. Как ты посмела? Я же тебя бросил. Понимаешь ты это? Бросил. Бессовестная.

Никакого самолюбия. Нет, это невозможно. Я не нахожу слов. Кто тебе сказал, что ты мне нужна? Почему ты решила, что я обязан о тебе заботиться? А? Отвечай! — он взял ее за худые брыла и, журя, потрепал. — Не нужна ты мне в городе, слышишь? Не нужна. Ты только посмотри на себя. На кого ты похожа? С тобой в приличном месте нельзя показаться. Ты же ужасна. Нелепа. Мыться не любишь. Плавать не умеешь… Вот ссажу сейчас на первой же станции… Не понимаю, как тебе это в голову пришло… Почему ты считаешь, что можешь решать за меня?

Дамка переваливала голову с боку на бок и подергивала отгрызанным ухом.

— Маша, — обернулся к сестре Колобков. — Что ты молчишь? Скажи что-нибудь. Я не знаю, что мне с ней делать, с этой хулиганкой.

Маша смотрела в окно и улыбалась.