Стихи остаются в строю

Абросимов Евгений Павлович

Аврущенко Владимир Израилевич

Алтаузен Джек

Афанасьев Вячеслав Николаевич

Багрицкий Всеволод Эдуардович

Баранов Георгий

Березницкий Евгений Николаевич

Богатков Борис Андреевич

Бортников Иван Дмитриевич

Васильев Николай

Винтман Павел Ильич

Горбатенков Василий Ефимович

Городисский Захар Матвеевич

Гридов Григорий Борисович

Занадворов Владислав Леонидович

Иванов Сергей

Инге Юрий Алексеевич

Кац Григорий Михайлович

Коган Павел Давыдович

Копштейн Арон Иосифович

Костров Борис Алексеевич

Котов Борис Александрович

Крайский Алексей Петрович

Кубанёв Василий Михайлович

Кульчицкий Михаил Валентинович

Курбатов Федор

Кутасов Иван Григорьевич

Лебедев Алексей Алексеевич

Лобода Всеволод Николаевич

Майоров Николай Петрович

Наумова Варвара Николаевна

Незнамов Петр Васильевич

Нежинцев Евгений Саввич

Отрада Николай

Панфилов Евгений Андреевич

Резвов Василий

Рогов Иван Михайлович

Спирт Сергей Аркадьевич

Стрельченко Вадим Константинович

Суворов Георгий Кузьмич

Троицкий Михаил Васильевич

Тихомиров Никифор Семенович

Угаров Андрей

Уткин Иосиф Павлович

Ушков Георгий Алексеевич

Черкасский Юрий Аронович

Чугунов Владимир Михайлович

Шершер Леонид Рафаилович

Шульчев Валентин Иванович

Ясный Александр Маркович

Варвара Наумова

 

 

Снова лето

Еще со взгорья, как штыки нацелясь, Торчат сухие мертвые стволы И, словно зло оскаленная челюсть, На мшистом склоне надолбы белы; Еще землянок черные берлоги, Сухим быльем с краев занесены, Зияют в чаще по краям дороги, — Но этот лес — живой музей войны. Уж на дрова разобраны завалы, Природа нам союзницей была: Она дождями гарь боев смывала, На пепелище зелень привела. И хутора спускаются в долину, С угрюмым одиночеством простясь, И жизнь полей становится единой, И неразрывной будет эта связь. Еще для слуха кажутся чужими Названья сел, и путь меж ними    нов, — Но родины единственное имя Встает как день над волнами холмов. И люди здесь спешат трудом и словом Запечатлеть во всем ее черты, Уже навек сроднившись с краем новым В сознании спокойной правоты.

 

«Оленьих копыт полукружья…»

Оленьих копыт полукружья По отмели цепью идут, Блестят комариные лужи, И лемминги в травах снуют. На север, на запад, к востоку И к югу, чиста ото льда, По мелким и узким протокам Блестит паутиной вода. Беседую с хмурым радистом, Играю с домашним зверьем, Негреющим солнечным диском Наш остров весь день озарен. Работаем днем, а досуга Вечернего час подойдет — На выбор готовы к услугам Ружье, патефон, перемет. Но где на досуге ни буду, Уйти от нее не могу: Упорно видна отовсюду Гора, что на том берегу. И нет ничего, что могло бы Так в памяти лечь глубоко, Как эта спокойная злоба Сквозь мох проступивших клыков, И контур, чернеющий тонко Над ними в просторе пустом, — Последняя пристань де Лонга Помечена черным крестом. Неплохо гангрена и голод Атаку умели вести В безлесных, заснеженных долах, Где дьявольский ветер свистит. Черней не бывало печали, И мысли о ней леденят,— О, если б вы нас повстречали! Вы к нам бы зашли, лейтенант, По радио миру поведать Про дрейф и услышать Москву, И знать, что недавние беды — Лишь тягостный сон наяву.

* * *

Ручные кричат лебедята, И темным сияет лицом Якут из Большого Тумата, Сидящий за чайным столом. Когда же на позднем закате Из дальней протоки придет С разведки вернувшийся катер За мною — для новых работ, — Прощаясь, запомню я дали, Бревенчатый облик жилья И мертвую гору, что звали Вокруг — Кюэгель-Хая, Что хмурится, ввысь упирая, Над дикою скудостью мест, На прошлом полярного края Навеки поставленный крест.