Начало

Абсентис Денис

Рукопись, первую часть которой мы предлагаем читателю, была анонимно прислана в редакцию более года назад вместе с папкой старых газетных вырезок. Редакторский портфель был к тому моменту уже сформирован, поэтому публикация была отложена. К тому же текст представлялся нам излишне сенсационным и конспирологическим, что могло отрицательно сказаться на безупречной репутации нашего издательства. Тем не менее некоторые исторические моменты, обсуждаемые в тексте, показались нам небезынтересными, и мы решили обратиться за консультацией к ведущим специалистам. К сожалению, никто из экспертов так и не смог определенно ответить на поставленные редакцией вопросы. В такой ситуации редколлегия приняла решение издать в сокращенном виде первую часть присланных нам заметок, относящихся, по всей видимости, к 2009 году. Редакция уверена, что описанное в данной книге является несомненной мистификацией и не имеет ничего общего с действительностью. Но мы также надеемся, что наши читатели сами смогут отделить зерна от плевел и найти ответ на вопрос, стоит ли оставлять упомянутые ядовитые плевелы расти на пшеничном поле до жатвы, как учит нас известная библейская притча.

 

Глава 1 Навильи

Уже несколько дней я жил в небольшом семейном отеле недалеко от Порта Дженова в районе миланских каналов. В отеле был всего десяток номеров, и даже на них не хватало постояльцев. Зима — не лучшее время на севере Италии. В этот год по ночам иногда случались заморозки. Промозглая сырость конца февраля, казалось, въелась в стены комнаты и комфорта не добавляла. Бутылка джина, купленная в аэропорту, закончилась еще накануне.

Я спустился в холл и заказал горячий чай. В небольшом холле, наоборот, было уютно, настоящий камин весело потрескивал перевариваемыми поленьями. Декорированные причудливыми витиеватыми узорами стены вкупе с развешанными масками создавали странное ощущение эклектики. Маски эти выглядели довольно мрачно, несмотря на то, что февраль в Милане — месяц веселых карнавалов. Пожилой англичанин расположился в большом кожаном кресле в углу и читал «Таймс». Трубки он, правда, не курил, чем нарушал штампованный образ классического викторианского джентльмена. Илона, дочь хозяйки лет пяти, бегала вокруг клетки с кроликом и дразнила его морковкой. Я допил чай, вышел на улицу, сел в машину и поехал на первую встречу с клиентом.

Светофоры почему-то не работали. На перекрестке застрял трамвай — символ Милана. Я посмотрел на часы — нормально, времени еще достаточно, если только не встретится по дороге какое-нибудь карнавальное шествие. Впрочем, основной карнавал святого Амвросия, покровителя Милана, должен быть только через неделю, великий пост у католиков еще не начался. Свернув на набережную, я вскоре поравнялся с нужной мне баржой-рестораном.

Когда-то воды в Милане было почти столько же, сколько в Венеции, город можно было обогнуть на лодке. Теперь район Навильи — это все, что осталось от каналов, окончательно засыпанных при Муссолини. Только пришвартованные к берегу и превращенные в рестораны и клубы баржи, отражаясь в грязно-свинцовой воде, напоминали о былом величии главной водной транспортной системы города. Снаружи ресторан казался на удивление тихим, посетителей было немного, на столах никто не танцевал. Впрочем, время еще не позднее, часа в два ночи все здесь может выглядеть по-другому.

Клиента я опознал почти сразу. Высокий худощавый парень в очках и сером свитере сидел за столиком у второго окна. На вид ему было лет двадцать восемь. Я вошел внутрь и осмотрелся более внимательно. Несколько компаний за стойкой пили пиво и смотрели футбол. Одна девушка все же танцевала на столе в глубине салона. Вокруг улюлюкала компания рокеров. Я в своем дорогом костюме и с дипломатом выглядел здесь несколько чужеродно. Впрочем, мой вид вполне вписывался в роль, заместителю редактора крупного российского издательства вполне органично выглядеть идиотом. Наверняка, клиент с подобными персонажами общался и ничего подозрительного не заметит. Я направился прямо к столику писателя.

— Здравствуйте, Алексей, — приветливо кивнул я. — Кажется, я опоздал на пару минут, прошу прощения.

— Добрый вечер, можно просто Алик, — представился парень, привстав из-за столика. — Вы ведь из издательства? Это я с вами говорил по телефону?

— Да, Алик, так уж сложилось, что редактор вам прислан с доставкой на дом, так сказать, — я глуповато рассмеялся. — Зовут меня Александр. По телефону вы говорили, очевидно, с нашим главным редактором. Поскольку мне предстояло ехать в командировку в Милан, то шеф попросил меня заодно встретиться с вами на предмет публикации вашего романа. Сегодня он мне тоже звонил и сказал, что вы будете ждать меня в этом ресторане. Вы ведь у нас уже печатались?

— Нет, я просто разослал рукопись в десяток издательств, вы первые, кто откликнулся.

— Значит, я не совсем правильно понял нашего глав-реда. Ну, да не важно. Он вашей темой заинтересовался и попросил меня составить свое мнение, так сказать, с натуры. Вы, кстати, давно живете в Италии?

— Лет восемь уже. Приехал сюда учиться и как-то прижился. Работаю обычно дома, делаю проекты для небольшой фирмы, пишу иногда фантастические книги. Это для души только, денег в наше время на книгах не заработаешь. В России у меня несколько рассказов выходило в сборниках, и два романа про космических вампиров были выпущены, правда, не очень большим тиражом.

— Но ваш новый роман исторический, а не фантастика, как мне сказали?

— Я вообще-то считаю себя фантастом, но последний роман и в самом деле получился скорее историческим. Это художественный роман, но в результате я почти вовсе убрал всю фантастическую линию, поскольку реальность оказалась еще фантастичней чем… — Алик замолчал и только после долгой паузы добавил: — Собственно, роман не закончен, я послал вам только первую книгу серии. Сейчас я уже начал набрасывать продолжение, о котором поначалу даже не думал, поскольку не сразу осознал весь масштаб той исторической картины, которую пытался описать.

— Признаюсь, я сам романа вашего еще не читал, шеф сообщил мне о нем по телефону только накануне моего отъезда. Он сказал, что тема необычная и интересная, а глаз у него наметанный. Но человек он очень занятый, так что я не уверен, смог ли он ознакомиться с книгой целиком. Пока я знаю лишь то, что ваша новая книга затрагивает какие-то древние тайны, галлюцинации, средневековые ордена и сталинские репрессии. И все это как-то связано, и якобы вовсе не фантастика в чистом виде. Вот со всем этим мне и надо разобраться. Дело в том, что у нас в редакции в последнее время сложилось мнение, что определенный круг читателей уже пресытился эльфами, гоблинами и орками. Что скрытые пружины реальных процессов, влияющих на окружающую действительность, становятся для некоторых интереснее, чем саги о полностью выдуманных неземных мирах. Если книга фантастическая, то это должна быть качественная фантастика.

— Это не совсем фантастика. — откликнулся Алик.

— Если же альтернативный взгляд на историю — то достаточно рациональный, — продолжил я, проигнорировав реплику писателя. — Все возвращается на круги своя, спираль замкнулась. К слову, лично я далеко не уверен, что это верный подход, но такова политика издательства на текущий момент. Наш главред считает, что существует некий сегмент рынка, который пока заполнен теряющей свои позиции фолк-историей, бессмысленными эзотерическими изысканиями и подобной макулатурой, и в этом сегменте образуется вакуум. А книжный рынок сужается, и нам нужно гибко реагировать на любые его запросы. Шефу показалось, что ваша книга вписывается в его концепцию. Если это действительно так, то вы могли бы рассчитывать на очень хороший тираж. Поэтому у меня к вам будет просьба рассказать мне в общих чертах сюжет и дать мне распечатку романа. А также по возможности подробней пояснить, в какой мере он отражает историческую реальность?

— Вполне себе отражает. Только подробный рассказ займет довольно много времени.

— Так нам торопиться некуда, чем подробнее расскажите, тем лучше. У меня официальных дел в Милане где-то на неделю. Подпишу договор с местным издательством — и на юг, в отпуск. Ненавижу эту мерзкую погоду. Но пока в ближайшие несколько вечеров я в вашем распоряжении. Могли бы вы для начала поведать мне о тех предпосылках, которые привели вас к необычному историческому миксу?

Алик на минуту задумался, прикидывая, по-видимому, с чего начать. Кажется, я немного озадачил его своим вопросом.

— Начало этой истории лежит, вообще говоря, в моем детстве. Правда, понял я это не сразу. Моя дальняя родственница, ныне уже покойная, работала библиотекарем в Москве. Потом она перебралась в Ленинград и жила какое-то время в нашей квартире.

Мы с братом очень любили заходить к ней в комнату. Тетя Валя — так мы ее звали — угощала нас конфетами и печеньями, а особенно нам нравился ее письменный стол с секретами. Это был большой старинный стол из красного дерева. Ящики очень хитро запирались, и мы разгадывали, за какой надо потянуть сначала, чтобы открылись другие. А как-то раз я случайно нажал на панель между ящиками, и она тоже вдруг открылась. За ней скрывался маленький тайник, в котором лежало несколько пожелтевших листов. Я тогда был еще ребенком, и меня интересовал только сам загадочный стол. Вскоре этот случай выветрился у меня из памяти. Много лет спустя в случайном разговоре тетя Валя вспомнила про то, как Трофим Денисович Лысенко приходил к ней за переводом журнала.

— Лысенко? Знаменитый «народный академик», гонитель генетики? Он тогда еще работал?

— Академик Лысенко в то время уже был директором экспериментальной лаборатории «Горки Ленинские», но в начале семидесятых все еще регулярно приезжал на своей черной «Чайке» в академическую «кормушку». Так называли спецстоловую на Ленинском проспекте. В спецхране Библиотеки биологической литературы он лично появлялся крайне редко, поэтому моя тетя его посещение и запомнила. Иностранные научные журналы тогда выписать даже ведущим институтам было не слишком просто, приходили они с опозданием и попадали в спецхран. Потом заказывались переводы статей. И вот осенью 1976 года в спецхране оказался апрельский номер известного журнала «Сайенс». Почему-то цензоры Главлита поставили на журнал сразу несколько «шайб» — печатей в виде шестиугольников, определяющих уровень доступа. А в середине ноября Лысенко пришел заказать перевод статьи из этого журнала. Но запомнила его визит тетя не только в связи с этим — через несколько дней стало известно, что академик Лысенко умер. А журнал из спецхрана изъяли.

— И вы связали его смерть с какой-то информацией, которая была в этом журнале?

— Вовсе нет, мне тогда это не пришло в голову. Точнее, тетя рассказала мне еще одну деталь, которая отвлекла мое внимание от журнала. Кроме статьи, Лысенко заказал перевод с латинского одного листа, вырванного из какой-то антикварной книги.

— Этот лист тоже изъяли после смерти Лысенко?

— В том-то и дело, что нет. Видимо, он еще не был отдан в отдел переводов и лежал отдельно. Кажется, Лысенко вообще просил его не регистрировать. Я не знаю, чем моя тетя руководствовалась, но в результате она этот лист просто унесла домой, рассудив, что после смерти Лысенко он никому не нужен. Конечно, я заинтересовался и расспросил ее об антикварном листе подробнее.

— Любопытно. Она вам его показала?

— Тетя тогда уже переехала в свою квартиру, поэтому показать лист не могла, только рассказала, что на нем был текст на латыни, описывающий встречу членов неназванного ордена с неким братом Казариусом. В тексте обсуждались, в основном, бытовые и религиозные вопросы. Загадку, по ее словам, представляла только последняя фраза: «И тогда он поведал нам о секрете забытой силы черного зерна». Но на этом рассказ обрывался, а следующей страницы не было. Кроме текста на листе была часть какого-то плохо сохранившегося рисунка, что-то вроде библейского Древа Познания.

— А что за статья была в том номере «Сайенс»? Чем она так заинтересовала Лысенко?

— Вот это самое странное. Статья, по словам тети, была о ведьмах и галлюцинациях.

— Старинные трактаты? Ведьмы? Галлюцинации? Звучит как сюжет желтого бульварного романа. Может, под конец жизни «народный академик» просто свихнулся?

— Если бы… То есть поначалу я примерно так и подумал, хотя таинственный антикварный лист взбудоражил мое воображение. Знаете, все эти рассказы о пиратах, сокровищах, старинные планы кладов — кого это не привлекало в детстве? Впрочем, в тот раз мы вскоре сменили тему разговора, и я забыл об этом случае. Спустя несколько лет тетя умерла.

— А теперь этот антикварный лист у вас?

— Я не увидел его в бумагах, которые разбирал после смерти тети. Но потом я вспомнил о секретном ящике. Стол так и оставался в ее квартире. В нем я нашел этот старинный лист, в том самом тайнике, знакомом мне с детства. На карту клада это явно похоже не было. Только латинский текст и расплывчатый рисунок Адама у дерева. Рисунок ясности не прибавлял, и я опять почти позабыл об этом листе, но однажды мне в руки попал тот старый номер «Сайенс», который хотел перевести академик Лысенко. Я прочитал статью, которая называлась «Эрготизм. Сатана вырвался на волю в Сейлеме?», и все стало казаться мне еще более странным. Автор статьи утверждала, что процессы «сейлемских ведьм» были вызваны отравлением галлюциногенным грибком. Вы что-нибудь знаете о спорынье?

— Только самые поверхностные сведения, — не моргнув глазом, соврал я. — Читал в каком-то журнале, что спорынья — это исходное сырье для изготовления знаменитого наркотика ЛСД.

Конечно, на самом деле я успел перечитать множество специальной литературы по этому вопросу до встречи с клиентом, я всегда готовлюсь к заданию тщательно. Да и сама тема меня заинтересовала. Уносящие десятки тысяч жизней многочисленные исторические моры и эпидемии, вызванные грибком-паразитом, были лишь небольшой частью проблем. Более неожиданными для меня оказались не ядовитые, а галлюциногенные свойства спорыньи.

Рос грибок в основном на ржи, а ржаной хлеб с начала средних веков постепенно становился основной пищей европейского населения. Выпечка хлеба не сказывалась на алкалоидах спорыньи, они были устойчивы к высокой температуре и сохраняли свои свойства. Полностью очистить зерно от грибка было в то время невозможно, да и не понимал никто, что страшная болезнь вызывается хлебом. Ведь хлеб — это сама жизнь, как он может быть ядовит? А видения и галлюцинации воспринимались населением как божественные откровения или дьявольские наваждения — в зависимости от того, виделись ли съевшему хлеб крестьянину ангелы, или же мучили демоны. Галлюциногенные свойства спорыньи зависели от конкретного урожая и иногда могли совершенно пропадать, а иногда вдруг становились лишь на порядок или два слабее полученного из нее сильнейшего галлюциногена ЛСД, синтезированного химиком Альбертом Хофманном.

Случайно приняв синтезированное им вещество, Хофманн довольно живо описал его действие на примере своего личного неудачного опыта. Химик оказался в другом мире, в другом месте, в другом времени. Окружающий его привычный мир ужасающе преобразился. Все в комнате вращалось, знакомые вещи и предметы мебели приобрели гротескную угрожающую форму.

Все они были в непрерывном движении, как бы одержимые внутренним беспокойством. Женщина, которую Хофманн с трудом узнал, принесла молока, но представилась ему не доброй соседкой, а злой и коварной ведьмой в раскрашенной маске. Еще хуже, чем эти демонические трансформации внешнего мира, была перемена того, как он воспринимал себя самого, свою внутреннюю сущность. Любое усилие его воли, любая попытка положить конец дезинтеграции внешнего мира и растворению внутреннего «Я», казались тщетными. Хофманн вскочил и закричал, пытаясь освободиться от демона, но затем опустился и беспомощно лег на диван, охваченный ужасающим страхом сойти с ума. Ему представилось, что демон вселился в него, завладел его телом, разумом и душой и презрительно торжествовал над его волей. Вещество, с которым он хотел экспериментировать, покорило его.

Конечно же, я ни на минуту не поверил в то, что лукавый Хофманн принял свой препарат случайно, как с его же подачи стало принято считать. Но в этом описании что-то еще меня настораживало. Какой-то скрытый нюанс, который я пока не мог себе объяснить. Тема действительно была интересной, и получалось, что питающаяся ржаным хлебом Европа неспроста многие столетия жила словно в галлюциногенном угаре, среди чертей, ползающих по стенам соборов, летающих ведьм, говорящих лошадей, восстающих из могил вампиров, подстерегающих путников ликантропов и оборотней, религиозных экстазов и костров инквизиции. Но каким образом все это могло относиться к антикварному листу и к покойному советскому академику, мне пока было совершенно непонятно.

— Да, спорынья — это прекурсор ЛСД, — кивнул Алик, — но ее действие оказалось значительно более многогранным. Я потратил довольно много времени, изучая загадочную историю этого паразита. Спорынья сильно повлияла на историю Европы и России. И в некоторой степени даже на историю Америки, Африки и Китая. Как в давние времена, так и в 20-ом веке. Вот об этом я, собственно, и написал книгу, которую хотел продать вашему издательству, — Алик замолчал и только минуту спустя добавил: — Точнее, как я уже говорил, пока только первую книгу, многое я еще не успел охватить. И пока я писал, та почти забытая история с Лысенко постоянно всплывала в моей памяти. Но только под самый конец я понял, при чем он здесь.

— Действительно, мне тоже довольно сложно представить, каким образом Лысенко может быть связан с историей Европы.

— Думаю, это сложно представить не только вам, — усмехнулся Алик. — Мне, как я уже сказал, это тоже далеко не сразу пришло в голову. Я засомневался в своих мыслях и стал собирать и проверять информацию. И осознал, насколько это удачно, что я не родился на полвека раньше.

— В смысле — во времена лысенковщины?

— Нет-нет, я совсем о другом. Об информации. Нам сейчас уже трудно представить жизнь без интернета. А ведь каких-то десять лет назад в сети в открытом доступе даже Википедии еще не было. Не говоря уж о более серьезных источниках. Теперь же все меняется. Именно этот фактор перевернет мир.

 

Глава 2 Антропологический тупик

Алик налил себе vino della casa из графина и задумчиво посмотрел в окно.

— Я полагаю, — начал он, — что того антропологического поворота в науках об обществе, о котором говорят много высокоумных слов, в реальности почти нет. По крайней мере, в том значении термина, каким его вижу я. Все полезное, что мог дать этот дискурс, утонуло в надуманных идеалистических концепциях. И только интернет сможет со временем прорвать этот тупик философской мысли.

— То есть у вас получился не исторический, а футуристический роман? — уточнил я.

— Нет, я имею в виду саму возможность его появления, — ответил Алик. — Вы знаете, я преклоняюсь перед учеными прошлого. Представьте, какой великий труд стоит за каждой серьезной книгой, обобщающей некую сумму знаний и наблюдений. Я говорю даже не о скрипе гусиного пера при свечах, а о более позднем времени. Еще в прошлом веке нужно было много лет провести в пыли библиотек, медленно ища уже устаревшую информацию. Необходимо было найти и прочитать все источники на интересующую тему, обдумать прочитанное, подчеркнуть и заложить нужные моменты в книгах, вручную выписать искомые цитаты. И все это необходимо было постоянно держать в памяти. Полжизни можно было писать одну книгу. Затем появление компьютеров серьезно изменило ситуацию. А интернет вообще поменял весь расклад. Я ведь тоже начинал с того, что собирал газетные вырезки. У меня целая папка накопилась. А потом многие газеты просто появились в сети, значительно облегчив поиск нужных статей.

— Осталась, я полагаю, другая проблема — обработке этой информации мешает сама человеческая природа. Быстрый доступ вовсе не означает автоматически, что люди научились адекватно воспринимать прочитанное.

— Конечно, — кивнул головой Алик. — Студенты, скажем, не мыслят себе жизни без компьютеров, многие хорошо умеют пользоваться поиском, но они зачастую еще не имеют опыта обработки прочитанного. Ведь отделить зерна от плевел не так уж легко, как кажется, а «шумовой» и недостоверной информацией забита вся сеть. С другой стороны, старые маститые ученые, умеющие хорошо анализировать материал и вычленять главное, к компьютерам так пока и не привыкли. Почтой электронной пользоваться или в университетский библиотечный каталог заглянуть — это максимум. Да и гибкость мышления у них уже не та. То есть пока, несмотря на все растущий вал интернетных данных, скорость их обработки увеличивается отнюдь не пропорционально. Возможно, это изменится уже лет через пять, когда нетбук будет у каждого школьника и студента.

— Все равно большинство владельцев компьютеров ограничиваются в основном социальным общением и поверхностным чтением. Кстати, именно нетбуков у них уже не будет, их явно сменят интернет-планшеты.

— Вероятно, но я вовсе не о технических формах, а о самом наличии свободного информационного пространства. Другое дело, что пользоваться этим будут, конечно, далеко не все. Тем не менее доступность информации многократно увеличивается, это не может не сказаться. И относительно скоро, я полагаю, многим все же станет ясно, что концепции истории человечества надо пересматривать.

— Вы считаете, что интернет позволит по-другому взглянуть на мир? — недоверчиво спросил я.

— Безусловно, — уверенно кивнул Алик. — Он позволяет посмотреть на историю на стыке разных научных дисциплин, увидеть то, что просто ускользало от взгляда узких специалистов. Понятно, что на развитие человеческой цивилизации влияло множество факторов. Природных, экономических, социальных, биологических. При этом последние, надо заметить, в определенном смысле до сих пор особенно недооценены. На мой взгляд, нам предстоит переосмыслить мировую историю, признав ее системообразующими эпизодами не только войны, революции, смены правящих династий, крупные миграции, экологические сдвиги и тому подобное. Не меньшее значение имели изменения рационов питания, воздействие психотропных веществ и эпидемии. Более того, как раз эти факторы могли провоцировать те самые войны, восстания, революции и формировать культурный контекст.

— И таких «агентов влияния» было много?

— Мы их всех еще не знаем. Личности отдельных людей, да и структуры целых сообществ, могли, например, формироваться под воздействием различных инфекций. Вирусы, прионы, что угодно. Быть может, что-то еще не открытое, вроде фантастических мидих-лорианов из «Звездных войн». Сегодня мы обнаружили, к примеру, что токсоплазмозом заражено больше половины населения мира. Этот паразит умеет изменять психику и поведение человека, соответственно. И давно, вообще говоря, стоило бы задуматься, не являются ли ум и глупость, агрессивность и доброжелательность, успешность и неуспешность результатом различных инфекций и состава пищи? Но пока еще никто серьезно не изучал, какие именно культурные коды возникали в обществе под действием множества таких факторов. Как отражалось в мироощущении людей влияние галлюциногенных веществ, исторически употребляемых практически всеми народами? Как сказывалось потребление, скажем, кактусов, мухоморов или алкоголя на фоне того же заражения токсоплазмозом? И что получалось, если такие факторы действовали совместно, усиливая друг друга?

— Как я понимаю, действие даже отдельных таких факторов плохо изучено, что уж говорить о синергии?

— В том-то и дело. В своей книге я хотел описать только лишь один из таких исторических факторов, влияние которого не оценено и сегодня. Меня заинтересовало постоянное наличие в хлебе — основной пище средневековья и нового времени — грибка спорыньи. Действие его очень многогранно. Это яд, лекарство, наркотик и психоделик одновременно. Человечество столкнулось с этим грибком-паразитом тысячи лет назад, когда стало выращивать злаки. Первое время спорынья досаждала людям мало — из-за климата междуречья, да и рожь тогда почти никто не растил, а на пшенице спорынья встречается значительно реже. Впрочем, на севере Европы злополучный грибок тоже был известен давно. Выяснилось это, когда в прошлом веке в торфяных болотах на севере Европы стали находить так называемые «болотные мумии» — тела людей железного века, некоторые из которых почти не были затронуты разложением. У хорошо сохранившегося «человека из Граубалле», которому 23 столетия назад проломили череп и перерезали горло от уха до уха, в желудке обнаружили спорынью, причем в такой концентрации, что он явно должен был страдать галлюцинациями, судорогами и адскими болями в суставах.

— Может быть, из-за его галлюцинаций или же из-за своих собственных сородичи посчитали этого парня одержимым злыми духами, потому и убили?

— Трудно сказать. Во всяком случае у одного из этих «болотных людей» в желудке была также найдена омела, которая ядовита в любом количестве. Возможно, его предварительно отравили. Но это лишь отдельные эпизоды. О влиянии спорыньи на исторические события существует множество гипотез. Вероятно, грибок ответствен за остановку громадной армии Александра Македонского, который, как сейчас считается, умер после съедения хлеба, зараженного спорыньей. Утверждают, что мор в Галлии во время осады Марсилии Гаем Юлием Цезарем также был вызван спорыньей. Король Магнус из скандинавских саг «Круга земного» умер от нее же.

— Когда это все началось? Хотя бы с приблизительной степенью достоверности.

— Начались вспышки отравлений, полагаю, еще в античные времена, и знаменитая Афинская чума была вызвана все той же спорыньей. Да и в Библии некоторые исследователи находят свидетельства действия спорыньи, например, во время Исхода. Но более серьезно действие грибка стало проявляться где-то в 3–4 веках уже новой эры. Именно тогда в Римскую империю возвращаются дикие суеверия, которые еще Цицерон считал забытыми тенями прошлого. В литературе возникают описания ада и загробных мучений, до того неявные. Ад больше не место тихого забвения, подобное ветхозаветному шеолу, а вместилище страха и ужаса. У нас нет точных данных, что в это время вновь появился Священный огонь, уже подзабытый со времени Афинского мора, только намеки в различных хрониках. Но сама трансформация культуры в эти века предполагает некий неучтенный фактор.

— Учитывая галлюцинации и видения от спорыньи, возникает желание известный ходячий лозунг времен распада Римской империи «Хлеба и зрелищ!» трактовать несколько в другом смысле, не так ли? Но, как я понял, нет точных данных, что отравление пошло именно тогда?

— Это были лишь отдельные штрихи, призрачные предсказания грядущего ужаса, а настоящая беда пришла в Европу вместе с распространением ржи в конце первого тысячелетия. Это были уже не легкие видения и смешение разума, а лютое беснование Священного огня, убивающего и калечащего тысячи и тысячи людей. Болезнь была чудовищна. Грибок вызывал гангрену или дикие судороги, а в меньших дозах — психозы и галлюцинации. Если доза была большой, то больным казалось, что невидимый огонь сжигает их изнутри, а дьявол выкручивает им мышцы. Они сбрасывали с себя одежду, ибо им становилось нестерпимо жарко и казалось, что невидимые насекомые ползают под кожей, отгрызая их плоть. В то же время этот невидимый огонь пронизывал свои жертвы таким холодом, что уже ничто не могло согреть их. Я думаю, что само описание ледяного ада у Данте могло быть вызвано этим парадоксом. Потом у людей отваливались руки и ноги, и они умирали или становились калеками. Другие, будучи не в силах вынести адской боли, отрывающей мясо от костей, кончали жизнь самоубийством, прыгая в воду, которая, как казалось им, могла затушить невидимый огонь. Третьих било злыми корчами, и они сходили с ума, впадая в неистовое безумие. Этот бич средневековой Европы позже стали называть огнем святого Антония. И еще сотней других имен.

— Кажется, спорынья еще аборты вызывает?

— Да, действие Священного огня было гораздо разнообразнее, чем казалось современникам. Отравление женщин приводило к выкидышам, вследствие чего население Европы не увеличилось ни на человека за долгую тысячу лет. И это еще до того, как в Европу пришла Черная смерть. Свой вклад в уменьшение населения, конечно, вносили и войны — но их зачастую провоцировала та же спорынья. Если несчастных отравившихся людей даже миновали физические страдания, то их разум все равно повреждался. Съевшие хлеб неудачного урожая люди, на фоне нарушений мышления и речи, резко теряли умственные способности, превращаясь почти в зомби. Иногда они даже плохо ориентировались в пространстве и времени, их настроение в период психоза неоднократно менялось — от эйфории к депрессии и наоборот. У многих пораженных возникала мания преследования, они становились недоверчивыми и враждебно настроенными, их агрессивность значительно увеличивалась.

— И такое состояние населения не могло, конечно, не сказаться на самом ходе истории?

— Безусловно. Все это спровоцировало в Европе крестовые походы. Потом подогрело охоту на ведьм, которых обвиняли в насылании порчи на умерших от отравления, а обвинители под действием тех же алкалоидов спорыньи видели этих ведьм уже летающими на метлах, что их вину, несомненно, и доказывало. Это я утрирую, конечно — изначально за крестовыми походами и за преследованием ведьм стояли вполне понятные финансовые интересы папства и орденов. Но затем система пошла вразнос, и само безумие охоты на ведьм было вызвано повышением агрессивности и параноидальных страхов населения под действием алкалоидов спорыньи. Нередко отравление доводило до полных эпидемий помешательства, как случилось, например, в Англии в 1355 году, когда люди прятались в лесных чащах или по зарослям в оврагах, пытаясь скрыться от преследующих их демонов. Ровно так же целыми деревнями будут прятаться по лесам во время Французской революции, спасаясь от наступающих со всех сторон врагов и иностранных диверсантов, которых в реальности не было вовсе.

— А как обстояло дело в России?

— Из русских летописей тоже хорошо известны подобные случаи. Это, например, погубившее многих людей нашествие невидимых бесов на Полоцк накануне первого крестового похода в Европе. Или так называемый «новгородский пополох», случившийся в 1571 году, когда после обедни в церкви святой Параскевы людей внезапно стали охватывать то паника, то нестерпимый страх, то истерический смех. Затем под действием таинственного ужаса, толкая друг друга, мужчины, женщины и дети побежали в разные стороны, сами не зная, куда они бегут. Купцы в панике сами крушили свои лавки и собственными руками раздавали товары первому попавшемуся. Никто потом не мог объяснить, что произошло. За всеми этими событиями стоит отравление спорыньей во влажные годы. И я пока говорю только о психозах, но еще практически ничего не сказал о сопровождающих их галлюцинациях, хотя границы этих разных проявлений действия алкалоидов спорыньи довольно размыты. Кстати, ровно через 11 лет после новгородского переполоха из некой реки, согласно псковской летописи, полезли лютые крокодилы и погубили множество людей.

— Крокодилы в русских реках — это и были галлюцинации? И почему важно именно 11 лет?

— Нет, не галлюцинации, всего лишь ошибка позднего переписчика, не понимающего уже, что речь в летописи шла о хорошо известной в 16 веке болезни «коркоты», которую он переписал как «коркодилы», зная, что это слово — тогда оно писалось именно так — представляет каких-то страшных неведомых заморских чудовищ. Коркотная болезнь в летописях — это отравление спорыньей, то же, что и «злая корча». А период в 11 лет — это условный солнечный цикл, активирующий спорынью, поэтому она всегда била по большим площадям, вызывая одновременные отравления совсем в разных частях света, но об этом подробней в другой раз, хорошо?

— В другой, так в другой. Кстати, этот новгородский «пополох» приходится на время опричнины. Она тоже была спровоцирована грибком?

— Конечно. Как и большинство религиозных войн, Реформация, Великая Французская революция, Великие религиозные возрождения в Америке и в Африке и многое другое. Да и сама Черная смерть была вызвана не чумой непосредственно.

— Все-таки заметно, что вы фантаст, — улыбнулся я. — Кажется, вам спорынья чудится за каждым значимым событием в истории. Тогда уж и известное «августовское переживание» в Германии в начале Первой мировой войны стоит рассматривать в том же ключе.

Ведь отравление спорыньей проявляется сильнее всего в августе, если я не ошибаюсь? А революция 1917 года, например, как-то без спорыньи обошлась?

— Далеко не за каждым подобным событием стоит спорынья, и без нее хватало потенциальных источников безумия. Например, та же кукуруза, давно выращиваемая прямо здесь, на севере Италии, часто приводила к пеллагре. Изнурительную болезнь провоцировало отсутствие в кукурузе триптофана, но этого никто тогда не понимал. Авитаминоз проявлялся не только поражением кожи, но также приводил к спутанности сознания, дезориентации, галлюцинациям и нарушению памяти, что в конечном итоге логично выливалось в органический психоз и заканчивалось смертью через несколько лет. Позже виновником заболевания стали считать не саму кукурузу, а грибок головню на ней.

— Разве кукурузная головня ядовита?

— Так думали. В десятках работ упоминалось об отравлении кукурузной головней. Только в 20-х годах стало понятно, что рецепт против пеллагры прост — не надо питаться одной только кукурузой, нужно разнообразить рацион. У меня, правда, есть некоторые сомнения в верности этого объяснения. А в конце 30-х годов прошлого века стало понятно, что головня не ядовита. В России, правда, с ней еще несколько десятилетий по инерции продолжали бороться. Бороться не только из-за той реальной проблемы, что она урожай губит, а поскольку продолжали считать этот грибок смертельно ядовитым. Теперь же кукурузная головня — изысканное блюдо в дорогих американских ресторанах, ее рецепт ушлые маркетологи возводят прямо к ацтекам. Тем не менее характерных случаев, когда за неадекватное поведение отвечала спорынья, действительно довольно много.

— А еще были белладонна, белена, мухоморы, мандрагора… Мало ли других веществ?

— Никто не ел мухоморы или белену на обед каждый день, никто не капал белладонну в глаза и не втирал мазь из нее с такой частотой. Да и действие их хорошо знали, не зря существовала поговорка «белены объелся», а белладонну не случайно называли «бешени-ца». Влияние любых других растений и грибов нельзя сравнивать со спорыньей, которая попадала на стол с каждым куском ежедневного хлеба, часто вызывая отравление медленное, а потому незаметное. Безумие вызывала и ртуть, например, но можно ли сравнивать количество людей, работающих со ртутью, и количество людей, едящих хлеб? Поэтому за многими событиями, связанными со странным и необычным поведением людей, стоит именно спорынья, а не что-либо другое. Как вы сами заметили, в самом начале Первой мировой войны в Германии стали распространяться панические слухи о вражеских диверсиях, что привело к непонятному «ликованию» народных масс и одновременно к повсеместной охоте на мерещащихся повсюду русских шпионов. Эти августовские события остались в немецкой памяти как Augusterlebnis, но никто не заметил, что они очень напоминают панику видений шпионов и диверсантов во время Великой французской революции.

— Ну, а революции в России?

— Пики солнечной активности, от которых зависит и развитие спорыньи, пришлись на 1905 и 1917 годы. Насчет 17-го года — я пока еще совершенно не изучал это время, но какое-то влияние отравления тоже не исключаю. Собственно, еще февральская революция провоцировалась паническими слухами о нехватке хлеба, что вывело на улицы столицы тысячи людей.

Запасы хлеба в городе, тем не менее, были в норме. А затем в июле на Петербург напали бешеные собаки. Обезумевшее население, перекусанное стаями бешеных собак, представляло собой неуправляемую массу. Только вот собаки эти, якобы массово нападающие на людей на Петроградской стороне, были не реальностью, а лишь слухами и фобиями готовых поверить уже во что угодно горожан. Уже летом смертность от отравлений далеко опередила смертность от других болезней, тогда это списывали на антисанитарию.

— Честно говоря, не знал ничего об этом. Но, повторюсь, заметно, что вы фантаст.

— Ну и прекрасно, ведь ваше издательство как раз и специализируется на фантастических романах? По крайней мере, так уверял меня ваш главный редактор.

— Фантастика фантастике рознь, я уже говорил о политике нашей редакции. У нас и без того всегда была довольно старорежимная редколлегия, они предпочитают относительно разумные произведения и опасливо относятся к альтернативной истории и конспирологии. К тому же мы собираемся печатать вас именно в исторической серии. Убедите меня в определенной рациональности вашего произведения, и вопрос об издании книги будет решен положительно.

— Моя история получилась вовсе не «альтернативна», как вам представляется, — грустно усмехнулся Алик. — Некоторые вещи, нарушающие привычные представления, плохо укладываются в голове, но тем не менее они совершенно реальны. К тому же, как я уже говорил, от фантастики в книге уже мало что осталось. Я принес вам часть рукописи, как мы и договаривались. Постараюсь ответить на те вопросы, которые у вас могут возникнуть.

— Спасибо, начну читать сегодня же вечером. А почему только часть?

— Вчера у меня пропала сумка в кафе, там лежала половина распечатанных глав, — развел руками Алик. — Я обычно предпочитаю перечитывать готовый текст на бумаге, а не на компьютере, вот и взял их с собой. А распечатать еще раз я забыл, рассеянность — моя беда с детства. Вы пока хотя бы эти главы прочитайте, а на днях я распечатаю остальное.

— Ладно, встретимся завтра в это же время. Кстати, не могли бы вы захватить этот загадочный антикварный лист, очень хочется на него взглянуть, вы меня сильно заинтриговали.

— Хорошо, вернусь домой, положу его в портфель и буду носить с собой, иначе забуду, — кивнул Алик. — До завтра.

Я вышел из кафе и пошел вдоль набережной. Зат-хловатый запах обмелевшего канала преследовал меня даже тогда, когда я свернул на боковую улицу. Телефонный звонок раздался сразу же, как только я сел в машину. Похоже, заказчики наблюдали за нашей встречей, это мне не понравилось.

— Джованни передает вам большой привет, — голос в трубке был мне незнаком. — Встретимся около Триумфальной арки через тридцать минут. Мне нужно вам кое-что передать.

Я развернулся и поехал на север. Проезжая мимо парка Семпионе, я вспомнил, что когда-то лужайки этого проекта английской ландшафтной архитектуры перепахивались под поля с кукурузой. Пожалуй, этот Алик явно перемудрил со своей спорыньей. Я тоже помнил, что пеллагра была бичом севера Италии и носила названия ломбардской проказы или миланской рожи. Люди гибли тысячами, и никто не понимал, что из-за кукурузы. Медики вплоть до 20-х годов прошлого века отправляли немало людей с внешними признаками психических заболеваний за высокие заборы психиатрических лечебниц, вместо того, чтобы лечить их с помощью смены питания. Хотя, тут бы Алик сказал, что смена кукурузы на хлеб вряд ли помогла бы, может, и наоборот.

Но мало ли было подобного? Если по одну сторону Альп люди сходили с ума и умирали в мучениях от дефицита витаминов в кукурузе, то по другую сторону гор население страдало от дефицита йода, в результате чего нарушалась деятельность щитовидной железы. Именно оттуда пришло к нам слово «кретин», отражающее состояния жителей этого альпийского региона. Иногда целые горные деревни состояли из жителей с разной степенью умственной отсталости. И игрушки у детей там были соответствующие — резные деревянные фигурки с огромными зобами. Так что и без спорыньи проблем хватало. Впрочем, я был почему-то уверен, что Алик и здесь найдет ее следы, поставив под сомнение общепризнанные диагнозы. Увлекающиеся люди эти фантасты.

Не доезжая площади, я оставил машину и пошел в сторону Арки Мира. Связной заказчика был уже на месте. Разговор с ним мне совершенно не понравился. Похоже, я серьезно влип, согласившись на эту работу.

Час спустя я вернулся в свой отель, уселся в старое кожаное кресло в холле и стал читать вытащенный наугад лист из распечатки Алика.

 

Черновик Алика Тайна жрецов Элевсина

6-ой день Пианепсиона, 4-ый год 292-ой Олимпиады (392 год).

Иерофант пустым взглядом смотрел в окно. Осеннее солнце неохотно шло к закату. На восточный склон элевсинского акрополя опускались сумерки. Рядом с главным храмом мистерий, Телестерием, суетились христианские монахи в черных капюшонах. Они поднялись на портик с восточной стороны храма и вошли внутрь. Иерофант уже не мог их видеть, но почувствовал, как защемило его сердце, когда монахи вошли в анакторон — священное место, куда никто и никогда не смел входить, кроме него, высшего жреца.

Иерофант понимал, что великим элевсинским мистериям пришел конец, но сердце отказывалось в это верить. Ведь эта древняя традиция просуществовала уже две тысячи лет. Каждую осень, девятнадцатого боэдромиона, на седьмой день с начала всенародного пышного праздника, по Священной дороге с юго-востока, из Афин, тянулись в Элевсин на главный праздник Деметры паломники. Мистагог, вождь посвящаемых, сопровождал несколько тысяч мистов, идущих в праздничном убранстве и распевающих священные гимны. Женщины несли плющ, ветви мирта и факелы, а мужчины — украшенные венками земледельческие орудия и колосья. Каждого новичка, принимаемого в число посвященных, одна из жриц обрызгивала водой, а другая трясла над ним решетом с зерном в знак возрождения и воскресения.

А двадцатого числа начиналось «причастие посвященных», которое связывало людей с божеством. И об этой части мистерий непосвященные не знали ничего. Рассказывать о ней посторонним было запрещено под страхом смерти. И хотя за две тысячи лет в элев-синские мистерии было посвящено множество людей, никто не выдал подробностей ритуала. Но не страх земной смерти заставлял участников держать язык за зубами. Они клялись в сохранении тайны самой Деметре, а лишь Деметра, порождающая хлеб, может дать воскрешение человеку. Только она, рождающая, может возродить. Обмануть Деметру значит умереть навсегда.

— Есть ли смысл запираться, жрец? — разорвал тишину резкий скрипучий голос афинского епископа Климатия. — Указом Феодосия Великого твои мистерии запрещены теперь навечно. Почему бы тебе не сохранить себе жизнь и не рассказать свой секрет? Тогда Бог простит тебя, ибо Бог наш есть любовь.

Иерофант презрительно посмотрел на христианского пастыря и ничего не ответил. Только сейчас он почувствовал, как нестерпимо болят руки, связанные за колонной, к которой он был прислонен спиной. Жрецу было ясно, что прошлое не вернуть, и что мистерии, которые последний раз закончились всего две недели назад, отныне станут лишь воспоминанием. Но пусть уж лучше они будут воспоминанием, чем таинством в руках христиан.

— Он не скажет, — проворчал Хризостом, посланник императора Феодосия. — Этот иерофант не просто главный элевсинский жрец, но одновременно еще и жрец Митры. К тому же он не простой жрец, а посвященный, прошедший все семь ступеней от Ворона до Отца, его бесполезно запугивать смертью. Да нам это и не нужно, сейчас монахи принесут его тайный ларец со святынями, и мы все увидим сами. А если не увидим, то, значит, Господь не пожелал познания нами этого языческого извращения. Наша главная задача уничтожить этот мерзкий культ, а не узнать его секреты.

— И все же, иерофант, — не обращая внимания на слова Хризостома, продолжил епископ, — я не знаю твое новое священное имя, которое по вашим правилам не положено произносить непосвященным, но знаю, что ты не истинный первосвященник. Никто не избирал тебя, ты даже не из рода Эвмолпидов. Прошлый иерофант, которого назначил Юлиан Отступник, был первосвященником законно, а ты — всего лишь самозванец из Феспии, что у горы Геликон. Скажи нам секрет напитка, и мы отпустим тебя, уедешь в свою родную Беотию и проживешь там долгую жизнь. Или умрешь мучительно прямо сейчас. Выбирай.

— Зачем таинство, несущее людям радость, нужно твоей религии смерти, епископ? — нарушил свое молчание иерофант. — Вы возводите безумие в добродетель, сжигаете книги для отречения от разума, почитаете мертвые кости вместо живых людей, восхваляете смерть во имя лучшей жизни в обителях вашего бога, ненавидите весь этот мир во имя любви, но радость и познание вам не нужны ни под каким предлогом. Зачем же тебе эта тайна, епископ?

Климатий еще не успел ничего ответить, когда дверь распахнулась, и в зал вволокли еще двух человек, мужчину и женщину.

— Смотрите-ка, кого нашли! — обрадовался епископ. — Теперь почти все в сборе. И даидух, второй верховный жрец-факелоносец, и иерофантида, верховная жрица Деметры. Не хватает только иерокерюкса и мистагога.

— Ни священный вестник, ни вождь посвящаемых нам не понадобятся, они все равно не владеют тайной, — снова встрял Хризостом, наблюдая, как его личная стража привязывает даидуха и иерофантиду к колоннам рядом с иерофантом. — А вот и священный ларец!

Монахи внесли небольшой ящик, поставили его у ног епископа и, пятясь, удалились из зала.

— Ну что ж, — в последний раз обратился к жрецам епископ Климатий, — у вас есть последний шанс сохранить ваши ничтожные жизни, не знающие света Христова. Покайтесь и раскройте тайну напитка. Только Спаситель может дать истинное бессмертие, ваши лживые языческие боги бессильны.

— Ничто не заставит сказать то, что несказуемо, — ответил даидух. Кровь из разрезанной щеки факелоносца капала на его пурпурную мантию, но он тоже не выглядел сломленным.

Тем временем Хризостом открыл ящик и внимательно изучал содержимое. Епископ Климатий подошел к нему и тоже уставился в пустоту ящика. Лишь на дне лежали листья мяты — растения богини горы, нимфы Менты — и несколько зерен ячменя. Больше там не было ничего.

— Мы и так знаем, что священный напиток кикеон содержит экстракты ячменя и мяты, — разочарованно произнес епископ. — Но здесь нет никаких рецептов, никакого устава мистерий, как я думал…

— Ну нет и нет, — чувствовалось, что Хризостому разочарование епископа совершенно безразлично. — Император приказал мне уничтожить богопротивные таинства, а не искать их истоки.

— Но ведь мы могли бы использовать эти мистерии во славу Господа.

— Наш Господь не нуждается в этой языческой мерзости! — воскликнул Хризостом и сделал знак стражникам. — Именем Христа!

Начальник стражи подошел к иерофанту, сорвал с головы жреца пурпурную повязку и одним махом короткого меча перерезал ему горло.

— Кто разрешил тебе? — гневно прошипел епископ. — Здесь я решаю, кого можно убивать, а кого нет, посланник.

— У меня прямой приказ императора, епископ, и я не нуждаюсь в твоем разрешении, — глаза Хризостома налились кровью. — И я буду убивать, кого сочту нужным и когда захочу.

— Стойте! — вскричала вдруг иерофантида. — Я расскажу вам секрет!

— Не смей! — почти зарычал даидух. — Ты давала клятву!

Хризостом снова сделал знак стражникам, и в ту же секунду стражник ударил жреца в висок рукоятью меча. Но за мгновение до того, как даидух потерял сознание, он успел поймать взгляд иерофантиды. Не страх увидел факелоносец в ее глазах, а лютую ненависть. И понял.

— Говори, дочь моя, и будешь жить, — ласково пропел епископ, подходя к пленнице. — Что еще не хватает для напитка, который вы называете кикеоном?

— Второе дно в ящике. Открой его. Нажми одновременно на левый и правый угол, и получишь подарок от Деметры из Фельпусы.

Епископ бросился к ларцу, нажал на углы, и через мгновение дно ящика приподнялось. Климатий в нетерпении заглянул вовнутрь. Через секунду он извлек из-под второго дна пшеничный колос.

— Ты и так должен был догадаться, — равнодушно сказал Хризостом. — Ведь по их верованиям Деметра научила людей выращивать как раз пшеницу. Да и этот маленький городок Элевсин издавна славился именно своей превосходной пшеницей. Что еще ты ожидал там увидеть?

— Да, правильно, — задумчиво пробормотал Климатий, — известно, что в конце мистерий жрец показывал участникам таинства пшеничный колос. Я считал, что этим жителям Афин просто давался образ надежды на бессмертие, но вот что в нем скрыто такого. О Господи, вижу! Вот оно, вот раскрытая тайна! Действительно, я должен был догадаться раньше. Теперь я знаю, что принесет славу Господу!

Епископ, держа колос в руках, подошел к иерофантиде.

— Что ж, дочь моя, ты сказала правду, и Господь простит тебя, — нараспев произнес епископ. — Только скажи мне, как приготовить напиток.

Епископ подставил ухо к губам жрицы и, слушая, довольно кивал головой.

— Хорошо, хорошо, — елейным голосом прошептал с довольным видом епископ, выслушав жрицу. — Господь прощает тебе твои заблуждения и дарит тебе вечную жизнь.

С этими словами епископ отошел от жрицы и направился к выходу, сделав знак солдатам. Начальник стражи вопросительно посмотрел на Хризостома.

— Стража! Сожгите здесь все, — подтвердил Хризостом, направляясь к выходу вслед за Климатием.

Иерофантида презрительно смотрела им вслед. Она не сомневалась в том, что христиане не сохранят ей жизнь, как лживо обещал епископ. Но она теперь знала, что боги отомстят им за поруганные святыни.

Епископ вышел на улицу и набросил капюшон, скрыв свое лицо от посторонних глаз — в Афинах еще было далеко до полного торжества христианства, и за покушение на элевсинские мистерии, пусть даже по указу императора, можно было лишиться жизни.

— Ты наивен, епископ, да и невежествен, как я погляжу, — насмешливо бросил Хризостом, выйдя на улицу за Климатием и взглянув на колос в его руках. — Иерофантида сказала тебе, что это подарок Деметры из Фельпусы. Может, ты и знаешь, что на Пелопоннесе в Аркадии есть такой город, названный в честь нимфы Фельпусы, дочери Ладона. Но ты забыл, что там тоже есть святилище Деметры Элевсинской, а Деметру там называют Эриния, что значит «гневающаяся и мстящая».

— Зачем мне знать имена всех этих бесов, посланник императора? Я и так знаю, что имя им легион.

— Эринии, как ты наверняка слышал, преследуют клятвопреступников, лишают их рассудка и навлекают на него беды. Но иерофантида не испугалась нарушить клятву, хотя сама же об Эринии проговорилась. Ты понимаешь, о чем я говорю? Жрица обманула тебя, епископ. Это яд.

— Откуда тебе это точно знать, посланник?

— Год назад, когда я по приказу Феодосия уничтожал вместе с патриархом Феофилом храм Сераписа в Александрии, я захватил с собой несколько книг из библиотеки, прежде чем мы все там сожгли. В этих книгах было и описание мистерий. Все пояснялось очень расплывчато, но было понятно, что ошибка в приготовлении напитка чревата смертью. Эти книги я тоже потом сжег — они не представляли для нас интереса.

— Не предполагал, что ты это знаешь. Но я не настолько наивен, как ты возомнил себе, посланник, — самоуверенно возразил Климатий. — Я тоже знаю об опасности. Поэтому я и не рассчитывал, что жрица скажет правду. Правильно приготовленный напиток мне и не нужен — он сможет только привести христианина к встрече с языческими демонами и лишить его Божьей благодати, зато ложный напиток отдаст в руки демонов еретиков.

— Не могу сказать, что я понял тебя, епископ, ты говоришь загадками.

— Тебе и не нужно понимать, посланник, — Климатий недобро улыбнулся. Хризостом даже вздрогнул от неожиданности, ибо вдруг увиделся ему в этой улыбке оскал самой Смерти.

* * *

Когда даидух пришел в себя, пламя уже пожирало дом иерофанта. Факелоносец посмотрел на иерофан-тиду, привязанную к соседней колонне. Она была еще жива, хотя пламя медленно подбиралось к ней.

— Я молю богов, чтобы они не дали совершиться ошибке. Ты ведь не сказала ему настоящий рецепт?

— Я бы и не смогла, я знаю только ту часть, которую не знаешь ты. Только иерофант знал секрет полностью. Но теперь это не важно, факелоносец. Мы умрем быстрее, чем сдвинется тень на солнечных часах. Епископ так или иначе узнал бы секрет ящика, он просто распотрошил бы священный ларец. Теперь же он будет хранить тайну как зеницу ока. Его уста будут закрыты.

— Ты надеешься, что он умрет, испробовав напиток?

— Нет, епископ не так глуп, чтобы поверить в то, что я сказала ему правду. Он уверен, что перехитрил меня, но я слишком хорошо знаю христиан. На самом деле ему не нужен настоящий кикеон. Ему вообще не нужен напиток. Ведь для христианина таинство Деметры — это общение с бесами. Но епископу нужно смертельное оружие, которое он будет использовать против своих же братьев-христиан. Они сами нашлют на себя месть Эринии и разожгут давно забытый смертельный Священный Огонь.

Даидух хотел сказать еще что-то, но увидел, что ие-рофанта потеряла сознание от дыма. А затем факелоносец вспомнил древнее сказание о Священном Огне, который в давние времена, во время Пелопоннесских войн, уничтожил треть населения Афин. И ему, стоящему привязанным к колонне посреди горящего дома и хладнокровно ждущему в ближайшие минуты свою неминуемую смерть, вдруг стало по-настоящему страшно от мысли, что христиане могут снова выпустить Огонь на волю.

* * *

Когда Климатий со своими монахами скрылся из виду, маска напускного равнодушия слетела с лица Хризостома. Ситуация была опасной. Посланник императора не предусмотрел, что у епископа может быть свой интерес к элевсинскому таинству. Судя по всему, епископ еще не до конца понял все возможности Священного Огня, но он уже знал слишком много. И, вероятно, уже догадался о главной тайне Рарийского поля, что располагалось по соседству. Хризостом не сказал Климатию правду о том, что он прочитал в якобы сожженных им книгах. Он ни словом не обмолвился о подробном описании в этих книгах страшного мора, произошедшего во время войны Спарты с Афинами более восьмисот лет назад, когда Священный Огонь впервые случайно вырвался на свободу, и о том, что император Феодосий приказал сжигать старые книги именно для того, чтобы уничтожить все такие упоминания. Несколько книг с наиболее полными описаниями Хризостом не сжег, а доставил в Рим, как и приказал император. Никто, кроме властителей мира, не должен знать основную причину массовой гибели людей в те страшные года. Тайна этого забытого оружия должна принадлежать только избранным. Климатий, проговорившись о своих мыслях и желаниях, мгновенно подписал себе смертный приговор. Но на глазах монахов Хризостом убить его не мог. Оставалось только одно — подослать убийц в Афины и распустить там слухи о том, что епископ имел отношение к убийству элевсинских жрецов. Тогда никто не будет сомневаться, что смерть епископа — это месть разгневанных язычников.

 

Глава 3 Последний ужин

Утром я спустился к завтраку позже обычного, немногочисленные постояльцы уже разошлись. Хозяйка отеля выглядела немного расстроенной. Я заказал лазанью с тыквой и сел за столик в углу. Хозяйка ушла на кухню, и вскоре по холлу разлился запах свежесва-ренного кофе.

Илона сидела около стойки и методично откручивала руки своей новой кукле.

— Мой кролик вчера умер, — сообщила она. — Он был такой красивый! Как вы думаете, он попадет на небо?

— Конечно, попадет, его там будут ждать бескрайние поля морковки, — пообещал я.

— Зато теперь мама пообещала мне купить вместо него большого попугая, — доверительно сообщила Илона. — Хорошо, что кролик умер, он мне давно надоел.

Все-таки дети — самые жестокие существа на свете.

Я вышел на улицу и больше часа гулял по городу, заглядывая в сувенирные лавки. Затем свернул на узкую Виа Маголфа. Стены вокруг были хаотично разрисованы ужасными граффити и грязными разноцветными надписями. Справа шла неспешная стройка, слева возвышались кучи мусора. Небо потемнело, пошел холодный дождь. Хвоста, вроде, не наблюдалось, но на всякий случай я зашел в проход между домами, быстро снял свою ярко красную куртку и вывернул ее наизнанку. Мой приятель Стефано давно шьет для своих криминальных друзей такие двойные куртки, даже фасон при выворачивании меняется, не только цвет. Я натянул на голову мешковатый серый капюшон, обогнул здание, вышел на улицу Сегантини и прошел еще два квартала. Все было чисто, слежки не было.

Вскоре я добрался до нужного мне дома. Выглядел он немногим лучше, чем здания на картине Луиджи Премацци «Трущобы Милана». Однако дверь мне открыла одна из самых красивых итальянок, которых я встречал в Милане за последнее время.

— Вы из полиции? — спросила она удивленно. — Мы ведь еще даже не успели вызвать, сами только вернулись.

— Простите синьорина, — я виновато развел руками, — увы, с полицией меня связывают только бесконечные штрафы за парковку.

Девушка улыбнулась, хотя настроение у нее вряд ли было хорошее. За ее спиной я разглядел в квартире полный бедлам. Вещи были разбросаны повсюду. Что-то здесь искали в большой спешке. Я перевел глаза на девушку. Да, очень красива. Густые волосы, светлые бездонные глаза, чувственные губы и умопомрачительная улыбка. У хозяина квартиры хороший вкус. Однако если его самого сейчас нет дома, то решение проблемы сильно усложняется. Но опасения не подтвердились, хозяин тоже возник в дверях и растерянно воззрился на меня.

— Откуда вы знаете мой адрес? — озадаченно спросил он, явно не понимая причины моего появления.

— У меня к вам есть один очень серьезный разговор. Не вызывайте полицию. Пошлите девочку в магазин купить что-нибудь. Желательно на другой конец города.

— Она ни слова не понимает по-русски, — попытался было возразить хозяин, но сдался и быстро заговорил со своей любимой на итальянском.

Девушка пожала плечами, еще раз очаровательно улыбнулась, ушла в комнату и минуту спустя выпорхнула на улицу.

Я сел в кресло и постарался устроиться поудобней. Разговор мне предстоял недолгий, времени оставалось в обрез. Но многое зависело от того, поверит он мне или нет.

Вечером я подъехал к знакомой барже-ресторану. Холодный ветер гнал мелкую рябь по каналу. Ресторан был почти пуст. Алик уже ждал меня за столиком у окна.

— Буона сэра, синьор, — приветствовал я писателя. — Кажется, я немного опоздал.

— Добрый вечер, — задумчиво откликнулся Алик, сосредоточенно разглядывая открытую бутылку Пино Неро. Он был слегка пьян.

— Прочитал пока только первую главу вашего романа. Я так понял, что христиане всегда боялись этих мистерий. Просто конкуренция?

— Различные религиозные культы всегда конкурируют, это естественно.

— Полагаю, вы считаете, что тайна элевсинских мистерий не потерялась, а была экспроприирована христианами? Ведь мистерии просуществовали тысячелетия. Почему бы не воспользоваться наработками побежденной религии?

— Нет, я все же так совсем не думаю. Непосредственно эти мистерии христиане использовать не могли, христианство для этого просто не подходит. А специально ли христиане распространяли рожь, борясь с языческим культом деревьев, достоверно мне не известно. Я в этом сильно сомневаюсь. Мой коварный епископ Климатий, мечтающий о смертельном оружии против язычников, — это все же не совсем исторический персонаж. Другое дело, что католические монахи пользовались плодами спонтанного отравления и прекрасно знали, отчего оно происходит.

— Но вы все-таки считаете, что в древних элевсин-ских мистериях жрецы использовали именно препараты спорыньи?

— Для меня это очевидно. Причем, спорыньи пшеничной, как и было заповедовано Деметрой, а вовсе не ячменной, как считал Альберт Хофманн. Как жрецы добились возможности безопасного применения этого яда — другой вопрос. Но их напиток приносил людям не адские видения, а божественную радость и «сияние светлого чуда», как описывал Порфирий.

— Насколько я знаю, ужасные видения тоже описывались античными авторами.

— Да, случалось и такое, грань здесь тонка. Понятия «установки» и «обстановки» при приеме психоделиков никто не отменял. Только религия Радости и Жизни могла давать положительную установку, сводя эти сбои к минимуму. При других установках картина была бы обратной, лишь сонмы чудовищ и демонов вырвались бы на волю, приводя в дикий ужас обезумевших адептов. Именно поэтому у тех же христиан не было никакого шанса возродить эти мистерии на пользу себе. Только уничтожить их они могли. Ибо увидеть в христианстве религию света и возрождения способны лишь очень сильно и искренне верующие люди, а таких в любом обществе меньшинство. Остальные же всегда чувствовали в христианских ритуалах лишь пугающее дыхание смерти.

— Ну, сами-то христиане, я полагаю, все же вряд ли так считали, — возразил я. — Это знаменитый психолог Карл Юнг мог высказываться в таком духе и писал, что Иисус казался ему богом смерти и вызывал у него ассоциации «со зловещей чернотой людей в церковных одеяниях, высоких шляпах и блестящих черных ботинках, которые несли черный гроб», но Юнг с точки зрения догматического христианства предстает очевидным еретиком.

— Увы, слишком многие христиане воспринимали и воспринимают христианство именно так. Вспомните споры таких известных религиозных философов, как Бердяев с Розановым, когда первый обвинял второго в неверии в воскрешение Христа: «Поверив в реальность воскресения, будет ли он настаивать на том, что религия Христа есть религия смерти?». И добавлял: «Страшно было бы, если бы, поверив в реальность воскресения, он все-таки имел бы силу показать, что религия Христа есть религия смерти».

— Розанов, будучи искренним христианином, тем не менее много чего нелицеприятного о христианстве понаписал. Бердяев как раз выступал против тех людей, которые «готовы простить Розанову его чудовищный цинизм, его писательскую низость, его неправду и предательство» и утверждал, что Розанов «много лет хулил Христа».

— Тут все еще интересней. Бердяев ведь не с Розановым спорил на самом деле, а с самим собой. С каким-то другим Бердяевым в своей голове. Он пытался именно себя самого разубедить в том, что давно его мучило, поскольку помнил в глубине подсознания, что всего тремя годами раньше он и сам отзывался о христианских обрядах ровно в тех же тонах: «Наша православная панихида — это какая-то мистическая влюбленность в сладость смерти, религия смерти, а не жизнь в ней чувствуется». А при таких установках любые психоделические препараты принесут только страшную беду, они противопоказаны христианству и самой христианской цивилизации. Поэтому светлый праздник мистерий античности закономерно трансформировался в средневековое безумие охоты на ведьм. Ржаной хлеб — это, по природе своей, «кикеон» средневековья, а по действию — смертельный «анти-кикеон». Подобное, впрочем, также может происходить, если попытаться вообще убрать из общества сакральную составляющую на фоне жесткой идеологии. Такое буйство «бесов» и затемнение сознания мы можем увидеть в Большом терроре 1937 года.

— Вы намекаете на то, что репрессии 1937 года тоже могли быть вызваны отравлением спорыньей? — искренне поразился я.

— Нет, ни в коем случае я не намекаю на это. Я это утверждаю с полной серьезностью. Именно к такому выводу я пришел в процессе написания романа, и у меня есть доказательства, хотя, конечно, далеко еще не все. Только в отличие от спонтанного средневекового безумия, бывшего роковым стечением обстоятельств, отравление 1937 года было продумано и тщательно организовано. Я полагаю, что во второй части своей книги смогу раскрыть эту тему более подробно.

— Ну, знаете, вы все-таки неисправимый конспиролог. Вряд ли я в это поверю.

— Думаю, что придется. Другого объяснения нет.

Если бы я действительно был редактором серьезного издательства, которое по легенде желало издать роман Алика, то в жизни бы такую чушь не стал печатать. Однако сейчас я задумался над его словами более серьезно, у меня был для этого повод.

— Кстати, вы принесли этот старый лист Лысенко?

— Да, с утра ношу его с собой.

Алик открыл портфель и протянул мне прозрачную целлофановую папку с лежащим в ней желтым листом. Вот он передо мной, корень всех проблем. Какую древнюю опасную тайну он хранит? На странице, как Алик и говорил, располагались только текст и часть блеклого рисунка. Рисунок сохранился очень плохо, его вообще с трудом можно было разглядеть. Вероятно, он изображал Адама у библейского Древа Познания. Адам прикрывал свой член каким-то круглым предметом. На лист смоковницы это было не похоже. Само Древо тоже было не слишком похоже на дерево, змея и вовсе сложно было рассмотреть. Картинка обрывалась по краю листа, скорее всего, часть его была оторвана. Или же рисунок изначально занимал две соседние страницы. Над головой у Адама располагалось что-то вроде орнамента из десяти знаков. Шесть кругов и еще какие-то двойные треугольники. Что в этом листе могло быть такого ценного?

— Довольно давно я видел какую-то телевизионную передачу о Лысенко, — заметил я. — В ней мимоходом сообщалось, что сразу после смерти академика сотрудники КГБ провели у него дома и в рабочем кабинете в Москве обыски, допросили родственников и изъяли все документы. И в архиве, вроде бы, хранится докладная записка Андропова в ЦК по этому поводу. Это была просто очередная утка?

— Нет, действительно существует такая секретная записка Андропова в ЦК КПСС от 8 декабря 1976 года об изъятии документов в результате обыска у Лысенко.

Андропов докладывал: «В связи с тем, что в случае попадания на Запад указанные документы могут быть использованы в невыгодном для СССР плане, они были взяты в КГБ при СМ СССР и направляются в ЦК КПСС». Речь, естественно, шла не о печально знаменитом докладе Трофима Лысенко «О положении в советской биологической науке», как почему-то считают некоторые, — этот доклад никак не мог быть секретным документом, он в свое время широко печатался в советской прессе.

— И еще я как-то читал в старых газетах, что незадолго до смерти Лысенко воры-домушники обокрали его квартиру в знаменитом «Доме на набережной» в Москве, — вспомнил я. — Не искали ли и те и другие как раз этот старинный лист?

— Ну, кто теперь это может знать. — отмахнулся Алик. Голос его звучал несколько странно. Я оторвал глаза от листа и взглянул на собеседника. Алик выглядел нездорово бледным.

— Прошу прощения, мне надо выйти на минуту, — пробормотал он, вставая из-за стола.

Как только Алик зашел в туалет в конце зала, я быстро положил лист в свой дипломат и пошел к выходу. Сев в машину, я проехал несколько сотен метров вдоль набережной и свернул на небольшую улицу. За углом меня ждал заранее припаркованный там невзрачный «Пежо». Я снова выехал на набережную, вытащил бинокль и стал наблюдать за обстановкой. В окне прямо напротив ресторана шелохнулись занавески, уронив на мокрую мостовую слабый отблеск света. Затем свет пропал. Похоже, следили за нами именно оттуда. Алик тем временем вернулся к столу. Он вертел головой и выглядел растерянно. Потом сел за стол и внезапно схватился рукой за горло.

Время ускорилось до дискретности. Картинка в бинокле отражала последние моменты жизни незадачливого фантаста. Удушье, несколько беспомощных взмахов рукой, и вот его голова падает прямо в тарелку. Подбегают два официанта, один в панике трясет клиента, второй набирает номер на телефоне. Проходит минута. Ага, вот и скорая помощь подъехала. Санитары выносят носилки с телом Алика и рвут с места с завыванием сирены. Все идет по плану. Звонок. Я откладываю бинокль и беру трубку. Неизвестный голос сообщает, что меня ждут на улице Джовио в городе Комо у швейцарской границы. Это в полусотне километров от Милана. Там мне заплатят оговоренную сумму. Отмечаю, что они не спрашивают о том, удалось ли мне заполучить этот чертов лист. Значит, я не ошибся насчет слежки. «Буду через два часа», — отвечаю я. Проехав с километр, опускаю стекло, выбрасываю трубку в канал и включаю запасной незарегистрированный телефон.

Не доезжая до замка Сфорца, я повернул налево и погнал на запад в сторону французской границы. Несмотря на несколько закрытых сезонных дорог, четыре часа спустя я уже въезжал во французский департамент Савойя. До Парижа оставалось километров пятьсот.

 

Глава 4 Париж

Дождь уже прошел, мокрые булыжники паперти перед собором Парижской Богоматери тускло блестели под неуверенными лучами безжизненного февральского солнца. Группа туристов толпилась у вмонтированного в брусчатку бронзового медальона «нулевого километра» французских дорог. Каждому хотелось ступить ногой в «центр Парижа», ведь если встать ногой на этот медальон, то обязательно вернешься в Париж хотя бы еще раз. Вдавленный многочисленными туристами медальон — это все, что осталось от статуи в честь Эскулапа — бога врачей. Впрочем, никто уже не помнит точно, чья статуя это была на самом деле. История забывается и искажается очень быстро.

Алик сидел на самой дальней каменной скамье паперти и рассеяно смотрел по сторонам. Меня он заметил только в тот момент, когда я подошел уже совсем близко.

— Ну, привет, все в порядке? Довезли без проблем?

— Мне показалось, что эти твои золотозубые друзья, притворявшиеся медиками, какие-то лютые мафиозни-ки, — откликнулся Алик.

— Они, собственно, примерно такие и есть и, скажем так, кое-чем сильно мне обязаны, — ответил я, присаживаясь рядом с «воскресшим».

— Почему именно Париж?

— У меня здесь есть свои дела. Да и небольшой запас на проблемный день у меня здесь хранится. Кажется, этот день возник на горизонте.

— В отеле, куда меня поселили твои друзья, номер записан на Стефана.

— Конечно, это твое новое имя.

— Что мы теперь должны делать?

— Для начала ознакомься со своим польским паспортом, — я протянул Алику тщательно выполненный документ.

— Стефан Ржевуский? — возмутился Алик своей новой фамилией. — Хорошо еще, что не поручик Ржевский. Да и по-польски я ни слова не знаю.

— Других бланков, прости, в наличии не было. Перемещаться под настоящими именами нам, полагаю, несколько рискованно.

— Странно, но я ведь так и не спросил тебя вчера. — задумчиво пробормотал Алик. — Как ты узнал, что это был яд?

— Кролик. Он был очень милый и симпатичный. Жаль его. Я вылил ему в поилку несколько капель из ампулы, предназначенной для тебя.

Я вспомнил вчерашний разговор с Аликом. Когда я пришел утром к нему в квартиру, у меня не было никакой уверенности, что он мне поверит. Однако те, кто распотрошил его жилище, сыграли здесь мне на руку. Даже не важно, были ли это какие-нибудь конкуренты заказчиков, или сами заказчики мне не слишком доверяли и попробовали решить свой вопрос проще, обыскав квартиру. Им не повезло, Алик унес из дома документ в своем портфеле. Но знать наверняка они не могли, поэтому никто не попытался напасть на него на улице. Я вкратце обрисовал Алику ситуацию, пояснив, что по плану заказчиков он должен быть отравлен, когда передаст мне антикварный лист. И когда я понял это, мне стало ясно, что дело слишком серьезное. Изъять якобы украденный из частной коллекции старый документ, как мне это было представлено, — что ж, даже Шерлок Холмс такими заданиями не гнушался. А вот на что-либо другое я не подписывался. Когда мне передали пластиковую ампулу с якобы быстродействующим слабительным, под действием которого Алик должен был выйти в туалет, а я тем временем просто забрать его антикварный лист и уехать, мне это уже показалось подозрительным.

— Я тут подумал, — оторвал меня от воспоминаний Алик, — может, это только на кролика так ампула подействовала, а у тебя всего лишь разыгралась профессиональная паранойя?

— Мною руководила просто разумная осторожность. Вчера у меня не хватило времени пояснить тебе все детали. Когда у меня возникли подозрения, я сразу позвонил своему старому контакту, предложившему мне эту работу, хотел получить всю возможную информацию о заказчиках. Он, кстати, как раз и звонил тебе, представившись главным редактором. Мне сообщили, что мой контакт несколькими часами ранее погиб в автомобильной аварии. Это мне уже совсем не понравилось. Поэтому, проверив и убедившись в действии яда, я пошел к тебе вчера утром объяснить ситуацию и подготовить наш маленький театр.

— Кажется, я сыграл неплохо, — оживился Алик. — Только вот мордой в салат получилось немного неуклюже, чуть зуб себе не выбил.

— Ничего, зато теперь у нас есть небольшая фора. Если бы мы просто скрылись, искать нас начали бы сразу. А так есть шанс, что они будут какое-то время выяснять, не перехватили ли меня по дороге какие-нибудь их конкуренты, не виноват ли их связной в Комо. Пока они будут разбираться, пока проверят больницы и морги, убедятся, что твое тело никуда не поступало, время будет работать на нас.

— Но кто они такие?

— Понятия не имею. И поэтому теперь мне бы хотелось выяснить, что такого опасного знаешь ты? Почему заказчикам недостаточно было только изъять этот твой непонятный старинный лист?

— Если бы я знал! Вероятно, они меня переоценили. Я ведь просто писал исторический конспирологический роман и не думал, что он может иметь настолько серьезную связь с современной действительностью. Мне представлялось, что все это осталось в прошлом.

— Кстати, о прошлом. Ты сидишь прямо рядом с характерным напоминанием о нем, — я указал рукой на плиты метрах в десяти от скамейки.

— Что там? — удивился Алик.

— Сходи туда, посмотри.

Алик, подозрительно покосился на меня, как будто ожидая какого-то подвоха, но пошел в указанное мной место, глядя себе под ноги.

— Никогда не слышал о такой часовне, — вскоре воскликнул он, прочитав надпись «EGLISE SAINTE GENEVIEVE DES ARDENS» на плитках. — Церковь Горячечной Женевьевы!

— В контексте того, что парижане благословляют святую Женевьеву за то, что она спасла Париж от mal des ardents, огненной чумы в 1129 году, стоит переводить — церковь Женевьевы Эрготической. Саму церквушку снесли еще в восемнадцатом веке, только надпись теперь осталась в напоминание. Тысячи и тысячи туристов проходят здесь каждый день, но никто из них не знает, что когда-то на этом месте стояла церковь, в которой хранились святые мощи Женевьевы. Да и мало кто из них вообще слышал, что главным чудом Женевьевы, после которого ее стали почитать, было избавление города от отравления спорыньей.

Алик вернулся к скамейке, сел и задумчиво уставился на собор Парижской Богоматери.

— Никогда не задумывался о Женевьеве в контексте той эпидемии.

— Ты не поверишь, сколько всего любопытного можно узнать из рассказов старых экскурсоводов, с которыми я долго болтал сегодня. Им самим очень нравится рассказывать то, что не интересует обыкновенных туристов.

— А надпись, кстати, искаженная. Там буква пропущена: «ARDENS», а не «ARDENTS», — хмуро пробормотал Алик. — Интересно, просто забыли значение «огненной болезни» или попытались скрыть?

— Сложно что-то скрыть, если официально еще папой Иннокентием II было установлено празднество в честь чуда прекращения той эпидемии, и по сей день церковь ежегодно отмечает этот день славы Женевьевы. Все это, как рассказали мне экскурсоводы, описано в любой католической энциклопедии и многочисленных календарях святых.

— Но все-таки для непосвященного теперь это звучит скорее как какая-то Женевьева Арденнская, а не Женевьева Горячечная.

— Возможно, изготовители надписи были не слишком искушены в средневековых легендах и перепутали Женевьев.

— Конечно, я просто забыл! — воскликнул Алик. — Ведь была же еще Женевьева Брабантская, которая по легенде жила лет на триста позже той Женевьевы, и ее обвинили в нарушении супружеской верности. Она была приговорена к смерти, но спасена слугой, которому поручили ее умертвить. И эта Женевьева прожила вместе с сыном шесть лет в пещере как раз в Арденнах, питаясь кореньями. В конце концов она была найдена мужем во время охоты и возвращена домой. Эту легенду поведал один богослов пятнадцатого века. Так со временем Женевьевы и перепутались. Надпись делали уже в девятнадцатом веке, когда Осман разрушил детский приют на месте бывшей церкви. Роберт Шуман положил этот сюжет Женевьевы из Арденнской пещеры в основу оперы, поставленной в 1850 году. А барон Осман начал переделывать Париж несколько лет спустя. Так что путаница неудивительна. Кстати, подобным же образом перепутались и святые Антонии.

— Погоди, это ты о чем? — удивился я. — Вот этого я уже не знаю.

— За день до официального празднования дня святого Антония Великого, давшего название «огня святого Антония» отравлению спорыньей, в январе 1946 года Учителем церкви был провозглашен совсем другой святой, Антоний Падуанский. Понятно, что теперь этих святых широкие народные массы исправно путают, оба они стали восприниматься покровителями животных. А ведь между этими святыми есть существенная разница — Антоний Падуанский не галлюцинировал, не был одержим демонами, бесы его не искушали. Он не боролся денно и нощно с дьяволом, а ходил и мирно проповедовал евангелие рыбкам, так же, как его учитель Франциск Ассизский — птичкам. Картина Барталоме Мурильо «Видение святого Антония», выставленная в Эрмитаже в Санкт-Петербурге и посвященная Антонию Падуанскому, отражает вовсе не такие видения, какими славился его предшественник Антоний Великий — те ужасные видения, подобные видениям при mal des ardents, были вполне адекватно отражены Босхом.

— Интересный ход католической церкви.

— Чуть больше месяца назад я как раз был в Сан-Бартоломе-де-Пинарес в Испании на ежегодном празднике святого Антония Великого. Это было впечатляющее зрелище, лошади прыгали через пылающие костры, разложенные по всей деревне. Аллюзия на «огонь святого Антония» полная, но исходных причин уже никто не понимает. Кстати, надо заметить, есть у этих двух Антониев и кое-что общее — Антоний Падуанский считается основателем секты флагеллантов-самобичевате-лей. Так что он тоже связан с массовыми психозами.

— Ладно, сейчас возвращайся в отель. Сегодня у тебя по плану отдых, походи по магазинам, купи себе новую одежду, а у меня есть еще дела в городе. С утра решим, что нам делать дальше, но в Париже в любом случае излишне задерживаться тоже не стоит. Я купил пару нетбуков, памятуя, как ты увлеченно рассказывал, что любую информацию можно найти в сети. Что ж, сейчас у тебя есть возможность доказать это на практике. В этой сумке твой, возьми его с собой. Необходимо понять, с чем мы столкнулись и с кем имеем дело.

— Да, все прямо как по Перуцу, — пробормотал Алик. — Нам дано пять дней, чтобы победить чудовище.

Я подозрительно покосился на Алика. Мне показалось, что он воспринимает происходящее как какую-то компьютерную игру.

— Я Лео Перуца имею в виду, — пояснил Алик, — очень загадочный автор. Ты читал его книгу «Мастер Страшного суда»?

— Нет, никогда даже не слышал о таком авторе. При чем он здесь?

— Я с детства люблю его романы. А когда начал разрабатывать поднятую им тему влияния спорыньи на историю, то был поражен, каким образом Перу-цу удалось предвосхитить не только открытие ЛСД, но и наглядно описать механизмы действия «установки» и «обстановки», которые будут официально признаны лишь полвека спустя.

Я довел Алика до отеля, взял у него второй ключ от номера и поехал на окраину Парижа, где у меня была назначена встреча.

 

Глава 5

1937

В отель я вернулся только под утро и, решив позавтракать позже, сразу пошел в номер. Алик сидел в кресле с нетбуком в руках. Похоже, он вообще не спал ночью. Я мельком взглянул на его компьютер. На экране была открыта книга Перуца. Черт, вовсе не для этого я покупал нетбуки.

— Мне кажется, что читать сейчас художественную литературу — это не самая актуальная задача в нашем положении, — осторожно заметил я.

— Мне представилось, что Перуц писал в своей книге о нас. Мы столкнулись с чудовищем и должны идти по его следу, — ответил Алик и продекламировал верхний абзац с открытой страницы:

«Пять дней продолжалась романтическая охота, преследование незримого врага, который был не существом из плоти и крови, а страшным призраком минувших веков. Мы набрели на кровавый след и пошли по этому следу. Молча открылись ворота времени. Никто из нас не предвидел, куда ведет путь, и чувство у меня теперь такое, словно мы с трудом, шаг за шагом, ощупью пробирались по длинному темному коридору, в конце которого нас поджидало чудовище с поднятой дубиной…»

— Дело не в том, уложимся мы в пять дней или нет. Меня как-то не очень волнуют мистические призраки и чудовища из глубины веков. Я больше опасаюсь вполне живых людей, мотивов действий которых я не понимаю.

— Не принимай все так буквально. Но не стоит недооценивать Перуца. На мой взгляд, он тонко чувствовал нечто подобное тому, с чем мы столкнулись. Что, если неявный ключ к происходящему мы сможем найти именно у него?

Я ничего не ответил, но подумал, что иметь в невольных напарниках в игре на выживание романтического фантазера — не бог весть какая удача при данных обстоятельствах. Однако раз уж все так сложилось, пора было попробовать внести хоть какую-то ясность в происходящее.

— Хорошо, давай пока оставим Перуца в покое и выясним некоторые более существенные сейчас моменты. Для начала я, пожалуй, жду твоего подробного рассказа о том, каким образом ты нажил себе неких таинственных врагов. Что такого важного ты накопал по вопросу этой спорыньи? Понимаю, что ты этого сам не знаешь, посему просто рассказывай все подряд. Кому ты посылал рукопись? Кто был в курсе наличия антикварного листа с печатью? Начни, впрочем, с основных выводов своих исследований. Или, лучше, с более недавних по времени событий, а средневековые чудища пусть подождут своей очереди. Например, упомянутая тобой связь отравления спорыньей с безумием 1937 года может быть более интересна. Отношение Лысенко с дьяволом и колдунами Вуду пока прибереги для следующего романа.

— Ну, хорошо, — задумался Алик, — Дело в том, что мы до сих пор не знаем, что именно произошло в пресловутых 1937–1938 годах. В исторической литературе события в СССР тех лет обычно называют «ежовщина», «большой террор» или «великое безумие» и преподносят как акцию, не имеющую никакого рационального объяснения. Иногда термины размазывают на больший период, но это неверно. В остальные годы террор вполне объясним без привлечения мистических причин. Но этот год выдался очень влажный, и урожай был хороший.

— Я понимаю, что твоя мысль — это все от спорыньи. Не слишком ли ты увлекся?

— У тебя всегда привычка возражать, не выслушав аргументы? — огрызнулся Алик. — Прежде всего надо понять, что все многочисленные споры на эту тему ведутся вокруг количества расстрелянных и арестованных в те годы, что для нас не имеет никакого значения. Спорить об этом — бессмысленное занятие, только динамика важна для анализа. Подобным образом количество ведьм, сожженных инквизицией, долго увеличивали и дошли до абсурдных 13 миллионов. А когда стало ясно, что перегнули раз в сто, то многим стало казаться, что ведьм вообще не жгли. Как будто даже сотня тысяч — это вообще ничего. Обычно такое вольное обращение с цифрами — это не осознанный антипиар, а просто несовершенная человеческая психология, так спонтанно получается. Но в итоге черные страницы истории частично отмываются таким способом. Ровно то же самое произошло и со сталинскими репрессиями. Когда стало известно, что цифры иногда полемически завышали чуть не в сотню раз, то многим стало казаться, что и самих репрессий почти не было. Тем не менее репрессии все равно были массовыми, даже средневековые инквизиторы могли бы позавидовать размаху, но для анализа только относительные показатели имеют значение. По ним видны тенденции, а большего нам ничего не надо. Ты в курсе, какой всплеск расстрелов был в эти годы в сравнении с остальными? Только это имеет значение для понимания процесса.

— Полагаю, ты не хуже меня знаешь, что всплеск был огромный. Насколько я помню, число расстрелянных увеличилось по сравнению с предшествующими годами более чем в 300 раз. То есть расстреливать в 1937 году стали каждый день столько людей, сколько за весь предшествующий год. В 1938 году все повторилось, а в 1939-ом закончилось, в смысле, вернулось к состоянию до всплеска. Я сужу по минимальным официальным цифрам, тут ты прав — пропорции не меняются от того, занижены они или нет. Эти два года совершенно аномальны по репрессиям.

— Тут есть еще один момент, на который обычно не обращают внимание. Правильнее было бы сказать, что во время Большого террора каждый день расстреливали в полтора или даже в два раза больше, чем за весь предшествующий год. Ибо фактически безумные репрессии шли отнюдь не все эти два года целиком. Магия двух цифр 1937–1938 застилает нам глаза, но реально массовые расстрелы в целом шли всего чуть больше года — с августа 1937 года по октябрь 1938-го. Или, скажем по-другому, основной психоз начался после летней страды 1937 года и закончился после страды года следующего. Эти данные справедливы для всех областей, можно посмотреть любой график расстрелов. Таким образом, расстреливали за этот период, соответственно, примерно в 500 раз больше, чем за любой другой год репрессий. То есть система взбесилась и уничтожила за год столько людей, сколько в обычном своем, пусть и тоталитарном состоянии, могла приговорить к смерти лишь за полтысячелетия.

— Ну, если ты имеешь в виду не просто политическую борьбу с троцкистами, ленинцами и прочими, а именно неоправданно гигантский масштаб расстрелов в данный конкретный период, то да, это явно требует объяснения. И, как я понимаю, никакой вразумительной версии по сей день нет.

— Именно так, я не о причинах, а о катализаторах. За время правления Сталина, да и в царской России, репрессивные меры применялись достаточно широко — но такого никогда не происходило. Неизбежно встает вопрос — в чем состояла цель? И возникает ответ — цели не было. Все существующие объяснения суть надуманные рационализации. Ну, собирались отстранить какую-то группу от власти. Легко допускали возможность их расстрела — человеческие жизни в то время ценились мало. Был создан механизм репрессий, прослеживалось желание расправиться с политическими врагами, троцкистами, ленинской гвардией, кулаками и — возможно, настоящими — вредителями. Как повелось, в мясорубке страдали и невиновные, «лес рубят — щепки летят», это тогда никого не волновало, государство, как ни крути, тоталитарное. Но вдруг маховик репрессий раскрутился настолько дико, как никто даже не ожидал. Чистка, направленная в основном против номенклатуры и противников Сталина, неожиданно обернулась Большим террором против самых широких слоев населения. Из-за «щепок» уже стало не видно «леса». Пошел какой-то другой незапланированный изначально процесс. Началось то самое безумие, исходный источник которого нужно искать все же далеко не только в органах, приказах и установках сверху, а в самом обществе, в сложившейся обстановке.

Возникла лавина доносов и сшитых на скорую руку дел. Репрессии охватили все регионы и все без исключения слои населения, от высшего руководства страны до бесконечно далеких от политики крестьян и рабочих.

— Может, просто надо было внушить населению страх и ужас перед властью?

— Не репрессии внушили страх, а страх породил репрессии. Это явилось не сразу осознанным и неприятным сюрпризом. Как будто какие-то высшие силы вмешались в планы. Но руководство в высшие силы не верило и на Господа не уповало. Зато свято верило в плетущих свои сети классовых врагов. Где-то они даже были, возможно, правы, но слепы. Год спустя Сталину стало ясно — вредители как-то сумели обмануть советскую власть и расстрелять не только тех, кого, по мнению власти, следовало, но и тех, кого, вроде бы, не следовало, и многократно больше, чем планировалось. Значит, столь массовые расстрелы тоже суть вредительство, и пришло время разобраться с хитрыми врагами-хамелеонами, пробравшимися в органы. Что именно произошло, никто не понял, но теперь стали уничтожать уже тех, кто стрелял или чересчур одобрял эти расстрелы. Репрессии развернулись против их инициаторов. Заколдованный круг. Ну, и «щепки» по-прежнему продолжали массово разлетаться в разные стороны. Примерно то же самое происходило во Французскую революцию, которая также была спровоцирована отравлением спорыньей.

— Тут вот какая штука — крестьяне, отравленные спорыньей, это понятно. Местные работники НКВД — вполне допустимо. Но ведь репрессии в годы Большого террора проводились планово. Определялись группы и категории населения, подлежащие арестам и расстрелам, выделялись «лимиты» на расстрел. На заседании Политбюро утверждались контрольные цифры на арест и расстрел врагов народа. А эти-то ребята зараженный хлеб не ели. Или ели?

— А какой хлеб они ели? Не иначе, как из зерна с особо проверенных полей. А кто такими полями мог заниматься? Надо полагать, Лысенко и занимался.

— То есть точно ты этого не знаешь? К тому же у них, надо думать, хлеб был пшеничный.

— Не знаю пока, — признался Алик. — Но пшеницу Лысенко заражать научился.

— Опять додумываешь?

— Нет, об этом Лысенко пишет прямым текстом.

— В смысле? Сам признается, что заразил зерно спорыньей?

— Фактически, да — у него не было возможности совсем это скрыть, из многих колхозов шли тревожные сигналы о заражении пшеницы спорыньей. Мягкая пшеница спорыньей заражается в естественных условиях крайне редко, но у народного академика это получилось. Лысенко вынужден был отреагировать и, конечно, постарался сильно занизить масштаб проблемы. Ну и насчет контрольных цифр на расстрел — их ведь снизу подавали. И панически большие. Ибо враги кругом мерещились. Увеличивали лимиты, чем вводили руководство в еще большую панику — стреляют, стреляют — а врагов все больше и больше. Положительная обратная связь. Система пошла вразнос. Так и продолжалось до следующего урожая. Благо, что 1938 год был сухой. Зерно оказалось заражено меньше, безумие прекратилось.

— Оно, как ты сам говоришь, прекратилось в октябре.

— Конечно, эпидемии эрготизма обычно и заканчивались осенью, с запозданием от сбора урожая. Пока новый хлеб попадет на стол, пока спадет паника.

Напомню, что чудо Женевьевы, спасшей Париж от эпидемии, празднуется вообще в ноябре. Кстати, тех, кого арестовали до ноября 1938 года и не успели сразу отправить в лагеря или расстрелять, стали с конца года просто отпускать, не менее ста тысяч были освобождены в 1939 году. К тому же спорынья — не единственный фактор. Ее ядовитость и состав алкалоидов связаны с солнечной активностью, которая может влиять на людей не только опосредственно через спорынью, но и другими путями, теми же магнитными бурями, например. А 1937 год — максимум солнечной активности. К концу 1938 года одержимость населения пошла на спад, хотя психозы и галлюцинации вспыхивали еще на протяжении нескольких лет. В 1939-43 годах по России, Белоруссии, Украине прокатилась волна дел, связанных с видениями. Люди получали сроки за «распространение диверсионных слухов и пропаганду мистических настроений». Средневековые архетипы ужаса вновь ожили и обрели свою кровавую плоть. Теперь кто угодно, колхозники, шоферы, военные, врачи и дачники, видели все тех же женщин, бредущих по колено в лесных кронах, огненные колеса, пляшущих мертвецов без головы. Об этом можно было прочитать в подборке материалов из архива НКВД в начале 90-х.

— И все же не слишком ли вольная гипотеза?

— Это была бы абстрактная гипотеза, одна из многочисленных умозрительных попыток объяснения необъяснимого, если бы не был понятен по крайней мере один из механизмов заражения. Но он существовал, и о нем открыто говорил сам Лысенко. Ты хорошо помнишь школьную ботанику?

— Плохо помню, прогуливал большинство уроков. Ну, там, рыльца-пестики-тычинки, не более.

— Вот в них-то, кстати, и суть. Трофим Денисович решил открыть для пшеницы брачное агентство. Переженить колоски между собой. Он утверждал, что самоопыление пшеницы, овса и ячменя — это вынужденный брак, брак не по любви. И что это приводит к деградации злаков. «В июне 1935 г. лично для меня этот вопрос был разрешен, — писал народный академик. — Было найдено объяснение причин ухудшения сортов». Поэтому, мол, надо изменить ситуацию так, чтобы колоски опыляли друг друга. То есть лишить пшеничных «невест» девственности, разрезав им защитную пленку. Этот агроприем как раз и поспособствовал заражению урожая спорыньей, совпав с влажным годом и с очередной циклической вспышкой распространения грибка во всем мире.

— Так, это уже плохо усваивается на голодный желудок, — заметил я, посмотрев на часы. — Время завтракать. Жду тебя внизу в кафе на той стороне улицы через десять минут с рассказом о брачном агентстве Трофима.

— Хорошо, — послушно согласился Алик.

 

Глава 6 Брачное агентство

Десять минут спустя Алик спустился в кафе с нетбуком подмышкой. Он заказал завтрак, открыл нетбук и стал что-то молча читать.

— Алик, после завтрака мне нужно будет уехать, у меня все еще есть дела в городе. Тогда у тебя будет время почитать вволю. А пока ты, кажется, собирался рассказать мне что-то о брачном опылении невест?

Алик оторвался от компьютера.

— Просто хотел уточнить один момент. А с «брачным агентством» дело обстояло так. В 1936 году Лысенко объявил о грядущем «решающем эксперименте» в сельском хозяйстве. Он писал, что сорта самоопыляющейся пшеницы весьма нестабильны и постепенно теряют свои ценные свойства, поскольку у них опыление происходит внутри собственного цветка. Академик утверждал, что пшеницу, ячмень и овес можно улучшить внутрисортовым скрещиванием, то есть заставить их опыляться перекрестно, как рожь. А для этого по методике, разработанной Лысенко, надо разрезать защитную пленку цветка, чтобы помочь яйцеклетке «выйти замуж за того парня, который растет от нее за три вершка». А также кастрировать цветки пшеницы. Для грандиозного сельскохозяйственного прорыва Лысенко потребовал полмиллиона ножниц для колхозников, разрезающих цветковые пленки, и 800 000 пинцетов для вырывания пыльников. В СССР в магазинах пропали пинцеты и ножницы — колхозники послушно бросились кастрировать пшеницу. Кузницы в самих колхозах перестали ковать подковы и перепрофилировались на выпуск ножниц и пинцетов, дабы восполнить их недостачу. Тем самым «брачное агентство» Трофима Лысенко, разрезающее защитные пленки и как бы лишая цветки «девственности», открыло дорогу к «невесте» вовсе не «тому парню», а спорынье, которая заражает именно открытые цветки.

— Какая-то сюрреалистическая картина получается. По бескрайним полям бродит почти миллион колхозников с пинцетами наперевес, кастрируя пшеницу. Живописно. И когда этот решающий эксперимент планировался?

— Вот, сам смотри, — Алик повернул ко мне нетбук с цитатами из книги «Агробиология» академика Лысенко:

В 1937 году я буду добиваться проведения внутри-сортового скрещивания в десятках тысяч колхозов нашей страны. Буду я это делать потому, что вижу прекрасные результаты этого мероприятия…

Необходимо, максимум через два года, а еще лучше через один год, обеспечить всю посевную товарную площадь основных культур самоопылителей улучшенными путем внутрисортового скрещивания семенами…

В 1937 г. любой человек сможет убедиться в том, что будут уже получены сотни тонн обновленных семян из посева семенами от внутрисортового скрещивания, проведенного в 1936 г.

— Последнюю фразу сам Лысенко выделил курсивом, — пояснил Алик. — И как ты думаешь, что вышло из этого «решающего эксперимента»? В чем именно убедились люди в 1937 году? Естественно, зерно оказалось заражено спорыньей. Академику пришлось изворачиваться и во всеуслышание объявлять о своей профнепригодности.

Алик прокрутил страницу и ткнул пальцем в строчку с признанием Лысенко:

Раньше я знал, что спорынья (рожки) поражает цветы колосьев ржи. Я не знал, что она может поражать и пшеницу. При проведении же опытов с вну-трисортовым скрещиванием пшеницы мы получили еще в августе тревожные сведения от ряда опытни-ков-колхозников Горьковской, Челябинской областей и других восточных областей нашего Союза о том, что при внутрисортовом скрещивании у части колосьев пшеницы развивается не зерно, а спорынья (рожки).

— Разве на тот момент действительно было неизвестно, что пшеница тоже заражается спорыньей?

— В том-то и дело, что это было прекрасно известно всем, кроме Лысенко. Пшеница в обычных условиях заражается значительно реже ржи, но все же при определенных условиях спорынья пшеницу тоже поражает, и об этом писалось во всех энциклопедиях и во всех сельскохозяйственных работах. Вольтер экспериментировал с заражением пшеницы спорыньей еще в восемнадцатом веке, все словари в России, включая Даля, об этом сообщали, указывая, что пшеничная спорынья еще более ядовита, чем ржаная. Вавилов писал о поражении пшеницы спорыньей еще в 1919 году. В предыдущую эпидемию эрготизма 1926 года на Урале спорыньей сильно поражалась именно пшеница. В 1936 году Государственная плановая комиссия обязывала колхозы для высококачественно будущего урожая 1937 года тщательно протравливать от спорыньи семена ржи и пшеницы. Во всех советских энциклопедиях об опасности этого грибка для пшеницы указывалось, даже в советском ОСТе заражаемость пшеницы спорыньей была прямо прописана, причем особо подчеркивалась трудноотделимость ее рожков от здоровых семян. Агроному этого невозможно было не знать.

— Удивительно. А власти как-то среагировали на такое явное вредительство?

— Нет, сделали вид, что все нормально. Вот, взгляни на хвалебную статью, изданную год спустя «Молодой гвардией» ЦК ВЛКСМ, — Алик развернул ко мне нетбук.

Великая битва развернулась на украинских полях. На одной стороне был Лысенко и армия колхозников — помощников его, а на другой — трудности, неудачи и неполадки. Началось с крупного успеха: процедуру опыления ускорили и упростили. Пыльцу не клали пинцетом в каждый цветок, предоставляя это делать ветру. Он подхватывал пыльцу и густо одарял ею кастратов. За удачей пошли испытания. (Оказались исчерпанными запасы пинцетов и ножниц в стране — Лысенко приспособил мастерскую института: вместо приборов там стали готовить пинцеты. Но что значит сотня этих изделий, когда нужны тысячи. Он посылает рентгенолога — единственно свободного человека — в Павлов Посад заказать и привезти пятьдесят тысяч пинцетов. Он самолетом доставляет их на поля, но и этого запаса не надолго хватает. Ножницы и пинцеты грозят погубить все планы института, и Лысенко неожиданно находит исход. Колхозные кузни будут делать эти вещи из кос… Кузнецы поддержали ученого, его идея нашла у них решительный отклик. — Кастрированная пшеница поражается спорыньей, — стали прибывать недобрые вести, — в колосьях вместо зерна встречается спорынья. — Спорынья у пшеницы? — недоумевает Лысенко. До сих пор ему было известно, что она поражает исключительно рожь. Впрочем, понятно, кастрированный колос цветет так же открыто, как рожь. Вместе с пыльцой в цветок может проникнуть и паразит… Ученый телеграфно дает указание: — Спорынью и головню осторожно выбирать руками, обновленное зерно протравить… Опасность больше не повторится, пшеница будет по-прежнему закрыто цвести до следующего обновления… Неизвестно откуда поползли зловещие слухи, что кастрация идет на полях неудачно, агрономы недостаточно следят.

— Насколько много получилось зараженного зерна? Упоминаемые Лысенко сотни тонн. Мне кажется, это недостаточно для столь глобального отравления.

— В планах, как он сам пишет в своей «Агробиологии», было «обеспечить всю посевную товарную площадь» чудо-семенами. С возникновением проблем Лысенко сразу забыл даже об обещанных им сотнях тонн и десятках тысяч колхозов, стал бормотать о всего лишь каких-то килограммах на колхоз. Но процесс пошел. Спорынья в провоцировании массовых психозов выступает как катализатор. Сначала идут первые отравления. В обстановке всеобщей подозрительности местные органы НКВД начинают искать вредителей. Находят, естественно — всегда есть люди, готовые подставить им неугодных, воспользовавшись удобным поводом. Пока мы даже непосредственно галлюциногенное влияние спорыньи не рассматриваем. Данные об отравлениях идут наверх. Там начинают волноваться — активизировались враги, зерно травят.

— Есть какие-нибудь сведения о реакции властей на отравления в то время?

— Да, здесь показательно выступление Микояна: еще на февральско-мартовском пленуме он сообщал об отравлениях и призывал к повышенной бдительности — враг, мол, не дремлет. Отравления тогда были еще не массовые, и даже непонятно, связаны ли они непосредственно со спорыньей. Но это и неважно — главное, их с параноидальным ужасом ждут. Летом 1937 года худшие прогнозы сбываются — на полях вырастает новый урожай из внутрисортоскрещенных чудо-семян Лысенко. Начинается психоз.

— В августе, как обычно?

— «Большой террор» разгорелся сразу с началом летней страды. Если до того репрессии носили в основном чисто политический характер, то теперь они закономерно принимают «пищевой» уклон. Не в силах понять, что происходит с зерном, НКВД бросается на поиски долгожданных «отравителей» и «диверсантов». Органам ясно: коварные враги, о которых предупреждал Микоян, нанесли свой сокрушительный удар, травятся даже красноармейцы. Циркуляр НКВД «Об оперативных мероприятиях по борьбе с отравлениями и бактериологической диверсией в частях РККА» от 29 августа предписывает дела об отравлениях красноармейцев вести «в особо ударном порядке, добиваясь обязательного вскрытия организаторов и активных участников отравлений». Развивается психоз общественного масштаба, в котором власти пытались сначала как-то ориентироваться, а потом и сами начали психовать.

— Вообще говоря, такой мрачный сценарий мог, наверное, и без спорыньи пройти. В обществе сложилась определенная обстановка. Массовый террор — реакция цепная, то есть самоподдерживающаяся. Многие простые люди увидели в происходящем удар против «зарвавшегося» и коррумпированного начальства и использовали террор в личных целях, в 1937–1938 годах тысячи простых граждан заваливали НКВД доносами на своих сослуживцев, соседей, начальников, знакомых. Этих доносов было столько, что НКВД просто не справлялся. Много было случаев, когда доносы писали друг на друга в институтах и прочих учебных заведениях. Люди ведь довольно мерзкие твари. Дай простым гражданам право на оформление вышки — это породит лавину сведений личных счетов на местах на самых разных уровнях, трупы бы не успевали закапывать. Ситуация патовая. Одновременно ежедневно печатались провокационные статьи завзятых «разоблачителей», которые, не стесняясь в выражениях, писали об обнаруженных «гнездах троцкистов и диверсантов», объявляли конкретных руководителей предприятий «пособниками врагов народа». А работники органов отмахнуться от таких заявлений не могли, ибо в таком случае сами рисковали оказаться в роли пособников и укрывателей врагов народа. Власти запаниковали и начали «ковровые бомбардировки» в надежде, что ими накроет и тех «кого надо».

— Увеличение расстрелов раз в десять я бы принял. Но не в 500 же раз. Спорынья — прекрасный катализатор таких процессов. Ровно такие же доводы могли предоставить средневековые судьи. Если они не признавали ведьму виновной, то тем давали повод подозревать их самих в пособничестве колдунам и в связях с дьяволом. Это старый архетип мышления. Знаменитый демонолог Боден прямо высказывался о том, что «тот судья, который не доглядит и упустит ведьму, сам должен быть казнен». И он же утверждал, что в судах над ведьмами нельзя придерживаться общепринятых правил ведения следствия, поскольку «доказательства могут быть настолько неубедительны, что вряд ли удастся вынести смертный приговор хотя бы одной из миллиона ведьм, если действовать лишь в рамках закона». Пресловутые «расстрельные тройки» сталинских времен — это то самое, к чему призывал Боден. Но почему вернулось средневековье? Откуда вообще настолько массово появилась такая мера как смертная казнь, почему она затронула широкие слои невиновных? Подобного не вызвала даже более острая ситуация в годы раскулачивания, реакция органов тогда была несопоставимой с мирными 1937–1938 годами. Мы имеем дело с классическим психозом, вызванным отравлением.

— Но есть ли основания полагать, что Лысенко не был просто совершенно безграмотным прохиндеем? Может, он и в самом деле всего лишь по своей тупости не подозревал о том, что спорынья заражает пшеницу?

— Ох, нет, — покачал головой Алик. — Вот что еще мы можем прочитать в его «Агробиологии». Признавшись в том, что он знать не знал про возможность заражения пшеницы спорыньей, народный академик тут же дает колхозам чудесные указания, как бороться с этой напастью: «спорынью всю выбрать руками из урожая зерна» и «протравить термическим способом». Ни то, ни другое для борьбы со спорыньей не годится, об этом еще в царской России было прекрасно известно.

— А как раньше очищали зерно?

— Соляным раствором. Руками в России выбирали до девятнадцатого века, затем всем уже стало ясно, что это не работает, и применение соли всегда рекомендовалось Министерством Внутренних Дел и Ученым Комитетом Земледелия. Особенно жестко это касается именно семенного зерна. Сельскохозяйственная газета в 1911 году четко отвечала на вопрос крестьянина о соляном растворе, цитирую: «только соляным раствором можно совершенно отделить спорынью от зерна, а отделить спорынью всю руками от зерна невозможно. Непременно останутся мельчайшие крупинки, которые при посеве будут служить рассадником спорыньи на колосьях в следующий год». В Малой Советской энциклопедии того же 1937 года это было ясно прописано: «Борьба со спорыньей — очистка посевного зерна в 32 %-ном растворе поваренной соли».

— То есть Лысенко либо абсолютно невежественный идиот, либо расчетливый сознательный вредитель?

— Есть факты, а как их интерпретировать — дело другое. И факты говорят о том, что заражение с помощью агроприема Лысенко пошло, а предложенные им меры борьбы ситуацию усугубили.

— Термическое протравливание тоже не помогает от спорыньи?

— Нет, термическое протравливание — обычно это замачивание семян в воде, нагретой до примерно 45°, в течение нескольких часов — действует против головни, а спорынье оно по барабану. Позже Лысенко стал прямо запрещать использование любых препаратов, кроме «АБ», также и для сухого химического протравливания семенного фонда, предназначенного для яровизации. «Никаких других препаратов, кроме «АБ», для сухого протравливания семян, которые берутся для яровизации, употреблять нельзя». Это дословная цитата из статьи Лысенко. А препарат Борггардта с медью, так называемый «АБ», применяется только против головни и вообще по сегодняшним меркам малоэффективен. Сам изобретатель препарата специализировался именно на головне. Может, Борггардт и смог бы подсказать, что против спорыньи его препарат бессилен, но, увы, он умер в том же 1937 году. Такие вот кукушки из пеночек.

— Стоп! Напомни-ка об этих кукушках и пеночках.

— Это же старая известная байка о том, как Лысенко утверждал, что кукушонок родится вовсе не от кукушки, а просто птенцы пеночки превращаются в кукушек от смены питания. Наверняка ты ее слышал, она еще более популярна, чем пресловутый анекдот про Ландау и девственниц.

— Я и про Ландау никакого анекдота не знаю, — пожал плечами я.

Алик молча развернул ко мне компьютер:

Однажды на выступление Лысенко попал Лев Ландау. Лысенко делал доклад о воспитании наследственности.

И вот, когда подошло время вопросов, Ландау, как прилежный ученик, поднял руку:

— Правильно ли я вас понял, товарищ Лысенко? Если у коровы отрезать ухо, у ее потомства отрезать ухо и так далее, то через сколько-то поколений родится одноухая корова?

— Да, совершенно верно товарищ Ландау! — обрадовался такой понятливости будущего Нобелевского лауреата Лысенко.

— Тогда у меня вопрос, — задумчиво произнес Ландау. — А как вы объясните рождение девственниц?

Гробовая тишина воцарилась в зале…

— Был еще один вариант этого анекдота про обрезание евреев, — добавил Алик. — Лысенко также на полном серьезе утверждал, что овес превращается в овсюг, а пшеница в рожь.

— В рамках твоих построений логичней предположить, что история про кукушку — это действительно именно байка, а в самой фразе был вполне определенный смысл. Только по методу испорченного телефона значение сказанного переврали, речь, возможно, шла совсем о другом. Было ли это опубликовано самим Лысенко?

— Нет, ничего подобного о кукушках он лично не публиковал. Но многие генетики писали, что он говорил о рождении кукушек из пеночек на выступлении в заповеднике Аскания-Нова и еще где-то, не вижу никаких причин не доверять этой информации.

— Тем более подозрительно — в тех местах не водится глухая кукушка, его бы не поняли. Генетики — не орнитологи, и странности не увидели.

— Пока что это я тебя не понимаю.

— Все просто — яйца в гнезда пеночек подкладывает не обыкновенная кукушка, а совсем другой ее вид — глухая кукушка. Я их часто на Дальнем Востоке встречал. Вот она паразитирует в основном на пеночках. Но обитает за Уралом. А на территориях европейской части России и Украины существует лишь один самый распространенный вид — обыкновенная кукушка, которая редко выбирает пеночек в качестве приемных родителей, подкидывая яйца другим воробьиным. Экологические расы кукушек достаточно хорошо изолированы одна от другой по виду-воспитателю. Трясогузка, например, для обыкновенной кукушки на этой роли встречается на порядок чаще.

— То есть в данном случае для Лысенко логичнее было сказать «кукушки рождаются от трясогузок»?

— Полагаю, что именно так. Если бы он выступал в Сибири или на Дальнем востоке, то «пеночка» воспринималась бы нормально. Но он сам украинец, и говорил это в Аскания-Нова, то есть в Украине. Поэтому я скорее предположу, что тот, кто случайно услышал некий разговор на эту тему, просто не понял, о чем речь. Лысенко же сказал что-нибудь вроде: «пшеница ведет себя как рожь, из пленочек рождаются кукушки».

— Все равно я ничего не понял, — мотнул головой Алик. — Ну, можно случайно расслышать «пеночек», а кукушки тут при чем?

— «Кукушки» — это в Украине старое распространенное название рожков спорыньи. Так их во всех справочниках по фармакологии называли лет сто назад — по аналогии, поскольку они чужеродны ржи. А рожки-кукушки появлялись после прорезания Лысенко пленочек цветков пшеницы под флагом «внутри-сортового скрещивания». В смысле легкости заражения «кукушками» кастрированная пшеница и в самом деле «превращалась» в рожь. А в связи с лишением пшеницы «девственности» мне уже представляется, что и анекдот про Ландау с девственницами тоже изначально мог звучать как-то по-другому.

Алик недоверчиво посмотрел на меня и полез в компьютер.

— Никогда не знал такого, — пробормотал он пять минут спустя. — Кажется, ты уже разбираешься в спорынье лучше меня. Действительно, в словарях девятнадцатого века рожки спорыньи всегда «кукушками» называют. Похоже, что и распространенный русский обряд «похорон кукушки» с изготовлением куклы — ровно то же самое, что изготовление «куклы-спорыньи» в других местах, в Пскове, например. Интересно, в других языках тоже существует связь с кукушкой? Может, Кен Кизи, принимающий ЛСД в рамках программы ЦРУ, в своей знаменитой книге «Пролетая над гнездом кукушки» имел в виду «Полет над ржаным полем»? Там, получается, у «кукушек» гнездо.

— Тогда уж «Полет над пропастью во ржи». Не знаю о Кене Кизи, но, возвращаясь к Лысенко, надо заметить, что о кукушках и их способе размножения писали в России в детских книжках еще в середине девятнадцатого века, любой ребенок, учившийся даже в церковно-приходской школе, как Лысенко, с детства знал о подбрасывании яиц. Даже если бы народный академик был клиническим олигофреном, он вряд ли мог сказать то, что ему приписывают. Поэтому не исключаю, что Лысенко никогда про кукушек не говорил, а те, кто утверждал: «мой знакомый профессор N это слышал» или даже: «я сам это слышал», лишь следовали классическому шаблону развития «городской легенды». Но более вероятен другой вариант — Лысенко случайно проговорился о рожках-кукушках, а потом ему пришлось нести откровенный бред про «пеночек» и включать дурку, чтобы заболтать тему. Хорошая, кстати, защита — юродивых на Руси всегда привечали. Гонит пургу, а что, мол, с болезного возьмешь? Так байка про кукушку и расползлась, а генетики купились на нее, как малые дети.

— Кукушка, кукушка, сколько мне жить? — нараспев продекламировал Алик. — Съешь меня, отвечает кукушка, тогда и узнаешь.

— Видимо, жить недолго, если «кукушка» большая — иногда и одного грамма рожков хватало. Но вернемся к Большому террору. Были какие-то свидетельства, пусть даже косвенные, отравления спорыньей в 1937 году? Смертность, психозы, галлюцинации?

— Сам 1937 год — одно такое большое свидетельство. Да и много неадекватного можно найти. Например, аресты ворон — вполне характерный штрих.

Алик быстро набрал что-то в поисковике и опять развернул ко мне экран с публицистической статьей некоего Сергея Лебедева:

Шизофрения реальности. Сама реальность начинала «двоить», как плохое стекло, и уберечься не мог практически никто. Даже работники НКВД, знавшие свою долю правды о репрессиях. «31 мая с. г. на Ладожском озере была убита ворона, на которой обнаружено кольцо за № Д-72291 с надписью «Германия», — передает 20 июля 1937 года Сталину начальник главного управления государственной безопасности НКВД М. Фриновский. — Одновременно с этим вблизи дер. Русыня… коршуном сбита ворона, на которой имелось кольцо за № Д-70389 с надписью «Германия». Надо полагать, что немцы с помощью ворон исследуют направление ветров с целью использования их в чисто диверсионных и бактериологических целях (поджог населенных пунктов, скирд хлеба и т. п.)». Думается, немецкие орнитологи сильно бы удивились, прочитав эту шифровку, присланную Фриновскому начальником 3-го отдела ГУГБ НКВД Минаевым. Вороны-диверсанты, которыми занимается госбезопасность, — это точный показатель, что в стране произошло тотальное смещение представлений о психической норме, произошло, так сказать, «замещение реальности». Понятно, что аресты были и в тридцать четвертом, и в тридцать пятом годах. Но в 1937 году обстоятельства арестов, поводы для арестов были таковы, что зачастую другие люди уже не могли найти им объяснение. Хотя бы какое-то, хоть сколь-нибудь правдоподобное.

— Историю с воронами-диверсантами я слышал, эта июльская записка приводилась в сборниках документов. Выглядит, конечно, забавно — начальник контрразведки Минаев внимательно следит за воронами и считает необходимым доложить о столь существенном инциденте по инстанции. А его начальнику Фриновскому известие представляется настолько важным, что он немедленно ставит в известность товарища Сталина. Паранойя как она есть. Кстати, потом приславшего записку о воронах комиссара госбезопасности Минаева тоже расстреляют за фальсификацию уголовных дел и массовые репрессии. А затем расстреляют и самого Фриновского. Но ведь это отдельный эпизод, сам по себе ничего не доказывающий. Может, они просто психами были изначально. К тому же в моменты просветления Фриновский, наоборот, не поддерживал психозы по изъятию пионерских галстуков и зажимов, в которых чекистам чудились фашистские символы, и школьных тетрадей с картинами Васнецова, где кто-то высмотрел контрреволюционный лозунг в орнаменте.

— Вероятно, именно в те дни Фриновский хлеба не ел. Но ведь не в нем лично дело, таких эпизодов зафиксировано в документах НКВД множество. Пока одни следователи разбирались с вредительскими репродукциями Васнецова, другие тем временем изымали юбилейные пушкинские тетрадки, где зоркие доносчики разглядели красноармейские шлемы под дубом, который у Лукоморья. А на безымянном пальце Пушкина и вовсе нашли свастику. Обо всех таких эпизодах следователи докладывали по инстанции. Формирование иллюзорных образов — это хорошо известные в психиатрии парейдолические иллюзии, которые часто возникают в инициальных стадиях острых психозов. Обычное дело для религиозных видений, когда на куске сыра видят Христа, на мокрой стене — Деву Марию, а на старых картинах — скрытые изображения дьявола. Выгодный сейчас, кстати, бизнес — эти бутерброды с Христом неплохо уходят на аукционах eBay.

— Они просто пока не догадались выставить лоты тетрадок с лукоморским контрреволюционным дубом. Займусь их продажей на пенсии. Интересно бы увидеть, как в народе все это развивалось. Галлюцинации у крестьян отмечались, например?

— Конечно, это тоже зафиксировано в документах НКВД. К примеру, видения кровавого хлеба — визитная карточка спорыньи. Дело в том, что она нередко придает выпеченному хлебу кроваво-красный цвет. Это замечалось еще во времена крестовых походов, когда шли массовые эпидемии. Хронисты тогда не знали, с чем это связано, просто отмечали «кровавый хлеб» во время мора. Такой же красный хлеб упоминается во время процессов сейлемских ведьм. И легенды о кровавом хлебе появились в Поволжье как раз летом 1937 года во время уборочной страды. В материалах НКВД зафиксировано пять видов таких легенд. Крестьянам чудились то огненные столбы, то чаны с кровью, то старик, который толкует виденное, то женщина в белом в лужах крови. В документах НКВД эти рассказы крестьян получили оперативное название «Легенда о мешке с хлебом, луже крови и таинственном старике».

— Погоди, а раньше такого не наблюдалось?

— В том-то и дело, что было два всплеска таких слухов. Впервые эта легенда появилась за 11 лет до того, во время большой эпидемии эрготизма. Записал ее известный фольклорист Николай Ончуков на Урале в конце августа 1926 года. Современные историки и филологи удивленно сравнивают эти две волны страхов, но объяснить их схожесть совершенно не могут. Между тем ларчик открывается просто: так уж получилось, что Ончуков, сам того не зная, случайно оказался прямо в эпицентре начинающейся эпидемии, которая разразится на Урале с сентября, а в августе, как сообщал исследующий эту эпидемию врач Максудов, уже отмечались первые случаи заболевания. Ну, а где спорынья — там и видения. Крестьяне рассказывали Ончукову о найденной в лесу груде несмолоченной ржи, в середине которой оказался гроб, а внутри гроба — кровь. Также в этих быличках фигурировала женщина в белом в луже крови, страшные предсказания и таинственные «дивьи люди», что-то вроде фантастических карликов из подземного мира. НКВД и тогда заинтересовался подобными слухами, но Ончуков успел в 1928 году эту быличку напечатать, хотя сам он, бывший фельдшер, ее истоков тоже не понял. А умрет Ончуков в заключении только после второй эпидемии.

— Как ты сам заметил, от страды 1926 года до страды 1937-го прошло ровно 11 лет. Ты, кажется, хотел мне что-то рассказать о солнечных циклах в этой связи?

— Одиннадцать лет — это давно известный цикл солнечной активности. Здесь стоило бы ознакомиться с наработками Чижевского, который пытался связать распространение психических эпидемий с солнечными циклами. Ему это не слишком удалось, поскольку он не смог предложить никакого механизма возникновения психозов, кроме мистических «Z-лучей». Характерно, что он в своей книге даже упоминал зависимость развития спорыньи от солнечных циклов, но ничего не понял. А о кровавых видениях 20-го века он вообще ничего не писал. Может быть, не знал, может, просто не хотел писать — это же было опасно тогда. К тому же максимумы солнечного цикла сильно плавают, ориентироваться непосредственно на них вообще не стоит без учета связей и взаимодействия солнечных, климатических и трофических циклов.

— Кстати, ты знаешь, тут ведь не абстрактный кровавый цвет хлеба сам по себе характерен. Спорынья — значит, самопроизвольные аборты. Так что мифическая женщина в луже крови — это не только галлюцинация, но и мифологизированное отражение реальности, проекция постоянных выкидышей. В Европе 16-го и 17-го веков было много подобных легенд о гробах с кровью.

— Да, пожалуй, — пробормотал себе под нос Алик. — Вероятно, запрет на аборты в 1936 году тоже мог быть не случаен. Начальный процесс уже пошел.

— У меня все же большие сомнения в том, что даже сотен тонн отравленного зерна хватило бы для столь значительного сдвига ситуации. Может, был применен еще какой-то способ заражения урожая, помимо внутрисортового скрещивания?

— Да, зерна маловато. К тому же даже этот упоминаемый урожай мог быть не весь еще заражен. Но, полагаю, зараженного зерна оказалось достаточно для индуцирования безумия. Для распространения психических эпидемий нужна критическая масса, а дальше все пойдет само, будет работать так называемая психическая индукция. Впрочем, я пытался найти и другие способы распространения паразита, хотя они выглядят довольно экзотически. Например, меня насторожил завоз с Кавказа в 1936 году пчел с длинным хоботком.

Завершить мысль о пчелах Алик не успел. Он вдруг замолчал и уставился в окно кафе.

— Это хорошо, что ты проголодался вовремя, — наконец произнес он. — Я узнаю одного из тех парней, он сидел в углу ресторана на барже в Милане и ушел вскоре после твоего прихода.

Я посмотрел на дорогу. Из подъехавшей машины вышли четверо крепко сбитых парней в черных костюмах и направились к отелю. Как-то чересчур штампованно это смотрелось, по-голливудски. Не покажись Алику, что он кого-то узнал, я бы на них даже особого внимания не обратил.

— Ты точно не обознался? — недоверчиво спросил я.

— Абсолютно. У меня хорошая память на лица.

— Хорошо, что захватил свой нетбук. Паспорт с собой? Что осталось в номере?

— Паспорт с собой, но, кажется, его еще раз придется переделывать. В номере совершенно ничего нет, кроме старой одежды. А лист Лысенко у тебя.

Тем временем вся команда зашла в двери нашего отеля напротив.

— Выходим, идем налево, — тихо шепнул я Алику, бросая деньги за завтрак на стол.

Мы вышли из кафе и быстро свернули за угол на соседнюю улицу. Удачно, что я оставил свою машину именно там, а не на стоянке за отелем.

— Твои итальянские друзья нас сдали? — спросил Алик, когда мы уже отъехали пару кварталов.

— Они не очень разговорчивые люди, — ответил я. — Пока у меня нет ни малейших мыслей по этому поводу.

— Я с собой не брал ничего, как мы и договаривались, телефон выкинул, — Алик с подозрением оглядел свою одежду.

— Подумал о передатчике в ботинке? Успокойся, мы все-таки не в голливудском боевике, тут что-то другое. К тому же, я вижу, одежду ты уже всю сменил, так что это нам по-любому не грозит.

Я вынул телефон, набрал нужный номер и пожаловался на плохую погоду.

— Вечно у тебя какие-то проблемы, идиот, — проворчала трубка.

— Я тоже буду рад тебя видеть, Рене, — искренне ответил я.

Мы доехали до нужного места на окраине Парижа довольно быстро. Гориллоподобную фигуру Рене я заметил издали, он сильно постарел за те последние лет пять, что я его не видел, огромный шрам стал еще более заметен.

— Ты стал еще более похож на сына Франкенштейна, — любезно приветствовал я его, выйдя из машины.

— А ты не изменился, все ищешь приключений на свою задницу. Тебя всегда привлекала только игра, а не работа. Проблемы серьезные?

— Конкретные проблемы — не уверен. Возможно, мой компаньон все-таки обознался. Они не могли так быстро взять след. В целом — уровень пока не могу определить. То ли небольшая религиозная секта, то ли малобюджетные спецслужбы.

— Главное, чтобы не спецслужбы большой религиозной секты, — отозвался Рене, заводя нас в шикарные апартаменты. Несколько спален, огромная гостиная, бассейн с морской водой. Мы оставили Алика в гостиной и вышли в холл.

— Твою машину мы сейчас отгоним на свалку. Об этой квартире никто не знает. Оставайтесь, сколько нужно. Сам я уже отошел от дел, но долги не забываю. Мой человек будет на чердаке напротив. Если он увидит что-нибудь подозрительное, даст знать. Запасной выход из квартиры в гостиной у камина. Дернешь за кольцо. Лестница ведет на соседнюю улицу. Новая машина будет припаркована там. Тайник открывается, если сильно нажать кнопку проигрывателя. Там чистый Файв-севен с полной обоймой. Знаю, что у тебя табу на оружие после того случая, но мне так спокойней. Вот ключи, документы, паспорта и телефон с новой картой и перепрошитым IMEI. Я попробую узнать что-нибудь по твоему вопросу.

Рене хлопнул меня по плечу и, не прощаясь, вышел. Он всегда был немногословен.

 

Глава 7 Пчелы и свет

Я вернулся в гостиную. Алик сидел в кресле и рассматривал альбом с репродукциями Босха.

— Не хотелось бы отвлекать тебя от высокого искусства, но, кажется, ты не успел закончить свою мысль о пчелах. Почему они тебя заинтересовали?

— У тебя любопытные друзья, — пробормотал Алик, продолжая рассматривать альбом.

— Некоторые не забывают тех, кто спас им когда-то жизнь, а некоторые — забывают. Вот и вся разница между людьми. Это давняя история, тебе она не интересна. Расскажи лучше о пчелах.

— Я пытался найти еще какой-нибудь канал распространения спорыньи перед 1937 годом, — ответил Алик, оторвавшись наконец от альбома. — Лысенко с 800-тысячной армией колхозников с пинцетами — это красиво, но, как ты сам и заметил, все же могло быть недостаточным для столь широкого распространения паразита. Может, был еще какой-то способ? И вот я обнаружил, что в 1936 году в среднюю полосу начали массово завозить пчел. Только в Калининскую область, ныне Тверскую, было завезено более 15 тысяч семей.

В Северный край — 10 тысяч, вдвое от уже имеющегося количества. Всего в 1936 году количество завезенных пакетов с пчелами достигло почти 60 тысяч. С того же 1936 года стали промышленно делать ульи.

— А как пчелы могут помочь заражению спорыньей? И откуда их везли?

— Везли с юга. Заранее провальная операция, кстати. Эта схема уже была опробована в небольших количествах еще до революции и была признана нецелесообразной. Был такой знаменитый агроном Иван Николаевич Клинген. Он и вывозил с Кавказа пчел с длинным хоботком. Но результата не добился.

— А до революции-то зачем везли?

— Из-за красного клевера. В России его разводят с конца 18-го века. Урожайность клеверного поля очень хорошая, несравнима с продукцией даже отличных природных лугов. За пару укосов можно и сотню центнеров клеверного сена с гектара получить. Так что он является важнейшей культурой травопольных севооборотов, занимает в смеси с тимофеевкой примерно треть полей. Но есть с ним и пара проблем. Первая — опыление. Поэтому клевер просто приводил в отчаяние луговодов в разных странах во все времена.

— То есть отрицательный опыт уже был?

— Да, был, и не один раз. Например, когда англичане обживали Австралию, они привезли с собою клевер. Но не тут-то было. Рос он неплохо, а семян почему-то не давал. Выяснилось, что недостает шмелей, которые ведут опыление клевера. Пришлось шмелей завозить из матушки Европы. Интересная проблема и с пчелами. Они бы тоже рады медоносный клевер опылять, да только хоботки у них короткие. Русская пчела, например, не могла опылить красные цветки клевера, потому что длинная узкая трубка венчика, где копился нектар, оказалась для нее слишком длинной. Так что медоносные пчелы также активно посещают цветущий клевер, собирают с него нектар и пыльцу, но опыляют лишь мелкие цветки, которые развиваются, в частности, в засушливые периоды. А вот горные популяции пчел, кавказские в том числе, обладают длинными хоботками и осуществляют опыление клевера более успешно.

— И почему тема провалилась?

— Не прижились пчелы у пчеловодов, вороватыми оказались, болели в российском климате, потом быстро смешивались со среднерусскими, и тогда уж и никто не мог разобрать, где какая пчела.

— Хорошо, а спорынья-то здесь причем?

— Медвяная роса. Одна из стадий развития спорыньи.

— Это не та, о которой до революции в России было море пословиц?

— Она самая. Если заболевала скотина, говорили: «Верно напала на медвяную росу». Только тогда не знали, что это спорынья. Думали, что тли растения прокалывают. Называлась она еще Ивановой росой или худой росой. Замечал народ, что медовая роса «сладко стелется да больно выедает». Детям во многих губерниях запрещалось бегать по росе из-за нее. Дети, конечно, заболевали не из-за того, что бегали, а потому что любили ее есть. Сладкая она. Выпадала, считалось, такая роса на Иванов день.

— И с этих сладких выделений на ржи пчелы могли собрать взяток чистого спорыньевого меда?

— Именно так.

— Но с какой стати они предпочтут медовую росу клеверу? Тоже на алкалоиды подсаживаются, что ли?

— Нет, не в этом дело. Я не зря упомянул, что пчелы на красном клевере опыляют относительно мелкие цветки, которых больше в засушливые годы. Большие цветы — не могут, хоботок не достает.

— Понятно, в дождливые годы цветы вырастают большими, пчелам нектара не достать, они летят на ближайшее ржаное поле, где из-за того же дождливого лета развилась спорынья. Так?

— С дополнением. Не просто цветы большие, клевер здесь еще проблем пчелам подкинул. Понимая необходимость, агрономы стали пытаться выводить сорта клевера с короткой трубкой, чтобы пчелы могли нектар достать, и вот что обнаружили. Если год выдался дождливый, то цветочная трубка вытягивается, становится длинней. Чем пышней растет клеверный куст, тем длинней становится трубка. Так что в дождливый год у пчелы с нектаром проблемы серьезные. Зато спорынье в такие годы — раздолье. Ну, а звание самого «мокрого» месяца весны до сих пор носит март 1937 года, по крайней мере, в некоторых областях. Очень влажный год был.

— Тогда еще вопрос: пчелы могут способствовать только распространению спорыньи, или мед тоже становится отравленным?

— Никто этого не проверял. В Закавказье и на Черноморском побережье, например, нередки случаи заболевания людей после употребления меда, собранного с произрастающего там рододендрона. Во всяком случае, раньше думали, что из-за рододендрона. Так называемый «пьяный мед» вызывал головную боль, рвоту, потемнение в глазах, иногда и обморочное состояние, то есть были признаки, характерные для сильного опьянения. А спорыньевый мед никто даже не изучал. По крайней мере, мне это неизвестно. Нет никаких открытых данных. Известно только, что самим пчелам такой мед вреден.

— Кстати, стоило бы рассмотреть возможность того, что русские пчелы уже пострадали от спорыньи, а кавказские были привезены им как раз на замену. Нет ли данных о массовой гибели пчел в эти годы? Не осуждали ли, например, в то время кого-нибудь по обвинению в саботаже в виде отравления пчел?

— Я пока не встречал таких данных. Но должен добавить, что первый директор Института пчеловодства Борис Михайлович Музалевский рассказывал о своем долгом разговоре с Лысенко летом 1936-го года. Он утверждал, что Лысенко очень заинтересовался биологией пчелы.

— Ты знаешь, это все забавно, но в любом случае я не думаю, что шесть десятков тысяч пчел могли сильно повлиять на заражаемость. Не глобально это, я бы списал на случайность. Приз тебе за оригинальность схемы, но этого тоже мало, может сработать только как второстепенный добавочный фактор. Какой-то еще способ должен был быть.

— Больше мне ничего в голову не приходит, — развел руками Алик. — Разве что свет.

— Свет?

— Лысенко экспериментировал со светом. Точнее, с отсутствием света. Для отвода глаз вешались фонари на полях, но на самом деле производилась «прививка темнотой». Лысенко утверждал, что западный фотопериодизм трактует стадии развития неверно, и что для процессов развития растению необходима темнота, ибо без нее невозможен переход к плодоношению. Он стал помещать слабопроросшие семена в темноту, чтобы они, по его словам, питались запасным веществом, находящимся в семени, а не за счет фотосинтеза. А потом, наоборот, освещал их электрическими лампами на полях.

— Есть где взглянуть на какую-нибудь старую статью по этому поводу?

Алик нехотя открыл компьютер.

— Вот, например, издаваемый Максимом Горьким журнал «Наши достижения» в 1934 году пишет о «прививках темноты»:

Рост и развитие — не тождественны, установил Лысенко. Для роста нужен свет, для процессов же развития растению необходима темнота, без нее невозможен переход к плодоношению… Лысенко не считается ни с длинным, ни с коротким днем. Растения короткого дня могут расти и плодоносить там, где нескончаемо длятся дни. Темнота им «привита» до посева.

— Неплохо. Правда, я опять же сомневаюсь, что в реальности отсутствие света могло сильно влиять на распространение спорыньи. Это все же не плесень. То, что Лысенко верил в такой способ, само по себе не доказательство. А вот вероятность заражения фузарио-зом, вызывающим синдром так называемого «пьяного хлеба», это, надо думать, действительно увеличивало.

— Здесь есть более существенный момент, ты его не заметил. Данный факт намекает на то, что Лысенко был знаком с книгой Перуца и пытался использовать ее как инструкцию по заражению посевов.

— Опять Перуц? Что там у него про свет?

— Перуц фактически писал про те же «прививки темнотой» для провоцирования заражения, — Алик быстро нашел нужную цитату и повернул ко мне нетбук.

Прежде всего мы с моей ассистенткой попробовали привить паразита здоровому растению, и тут оказалось, что молодой пшеничный колос и впрямь можно заразить спорами этого паразита, вызвав интересовавшую нас болезнь искусственным путем. Но один лишь лабораторный успех не открывал никаких перспектив. Любая прививка является насильственным актом, не встречающимся в природе, а ведь наше растение сделалось восприимчивым к воздействию грибка только благодаря этому насильственному акту. (Очень скоро мы прекратили наши опыты и принялись за поиски средства, которое способно было бы понизить или совсем сломить сопротивляемость хлебных злаков. В прошлом году мне наконец удалось вызвать интересовавшую нас болезнь на очень маленьком участке посевов, не прибегая для этой цели к прививке. Почва этого участка была сырая, открытая воздействию северных ветров и к тому же плохо удобренная. Однако самую важную роль сыграло то обстоятельство, что я уменьшил доступ света. Впервые после столетнего перерыва на пшеничном поле снова появился «Снег Святого Петра»!

— И обрати внимание на прикрытие в виде знаменитых ламп на полях Лысенко, — заметил Алик. — Если кто-то скажет, что Лысенко экспериментировал со светом, то всем в голову придут только эти лампы, фотографии освещенных их призрачным светом ночных полей, а про предварительную выдержку семян во влажности и в темноте никто не вспомнит. Во время яровизации намоченные семена прикрывали от света рядном или мешками. Хотя, соглашусь, это тоже лишь очередной штрих к вопросу. В основном проращивание в темноте касалось скорее проса, а не пшеницы.

— Значит, были еще какие-то технологии заражения непосредственно для ржи и пшеницы. Вот, например, в большинстве дореволюционных работ утверждалось, что крестьяне заболевают эрготизмом при сборе недозрелой ржи. Считалось, что именно такая свежая спорынья наиболее опасна. Не уверен, что это так на самом деле — на мой взгляд, настолько быстро ядовитость рожков не уменьшается. Однако мнение об отравлении зеленой рожью было широко распространенным, и академик, руководствуясь им, мог бы действовать соответствующим образом. Лысенко, случаем, не предлагал убирать зеленую рожь раньше срока?

— Нет, такого не встречал, — ответил Алик, быстро набирая запросы на компьютере. — Ага, ты прав, уже через два месяца после начала войны в газете от 24 августа 1941 года Лысенко предлагал «немедленно развернуть скашивание хлебов, у которых содержимое зерна уже находится в тестообразном состоянии». Он мотивировал это спасением урожая от якобы неминуемых заморозков и утверждал, что «на тех площадях, где зерно еще слишком зеленое, можно получить хотя и пониженный, но хозяйственно вполне пригодный урожай».

— Так, а посадки по стерне, которые Лысенко проводил в Сибири, как сказываются на распространении спорыньи?

— Хорошо сказываются. Собственно, одна из основных целей глубокой зяблевой вспашки — это как раз закопать склероции спорыньи на глубину в несколько сантиметров, откуда они не смогут прорасти и заразить посевы. Посадки по стерне заражаемость спорыньей увеличивают значительно, это было прекрасно известно еще до революции.

— А в СССР об этом писали?

— Конечно. Ну вот смотри, к примеру, журнал «Природа» от 1954 года, — Алик снова повернул ко мне нетбук. — «Земледелец борется со спорыньей путем очистки зерна от склероций спорыньи, более глубокой пахотой, мешающей прорастанию склероций, и другими агротехническими приемами». Соответственно, во время войны Лысенко предложил сеять по стерне, без вспашки, что якобы улучшит плодородие почвы и в 3–4 раза удешевит зерно ржи. Начал он со стерневыми посадками экспериментировать в 1942 году. Воюющая страна ухватилась за брошенную им соломинку. «Предлагаемый нами способ стерневых посевов, — писал позже Лысенко, — не является, как многие считают, старым приемом, уже изжитым практикой и наукой. Этот способ не мог устареть, так как он еще только лишь зарождается. По нашему глубокому убеждению, этот способ найдет в ближайшем будущем в степных районах Сибири широкое применение».

— Подумалось. А сама зяблевая вспашка не возникла ли исторически как спонтанный ответ на огонь святого Антония? Может, люди стали просто замечать: вспашешь — и Священный огонь обходит деревню стороной.

— Интересная мысль, кстати. Люди действительно уже забыли, зачем пашут. В Америке в 1943 году даже вышла книга фермера Эдварда Фолкнера «Безумие пахаря». Фолкнер пытался понять, зачем вообще нужно пахать, но так и не понял. «Но ведь должны существовать ясные научные обоснования этой практики. Однако если они и есть, я не сумел найти их более чем за двадцать пять лет поисков», — утверждал фермер. Его книги стали в США бестселлерами в 50-х годах и вызвали огромный резонанс. Фолкнер утверждал, что плуг — бессмысленная традиция и приводил в подтверждение слова своих единомышленников.

Алик быстро нашел книгу Фолкнера на компьютере и зачитал абзац:

Редактор одного из ведущих изданий пишет мне 5 августа 1937 года: «Я проехал три тысячи километров. И всем задавал вопрос: почему вы пашете?

Меня поражали неясные ответы. Очевидно, фермеры и почвоведы и в самом деле не знают».

— То есть в Америке был свой Лысенко? Или для оправдания Лысенко книга и выпущена? Как-то одновременно это у них получилось.

— Да, Лысенко стал проводить посадки по стерне с того же 1943 года, когда была выпущена книга Фолкнера. Влага без вспашки лучше сохраняется, ресурсы экономятся, при другом климате способ даже возможен, хотя требует особо высокой культуры земледелия, только вот в России так сеять вообще нельзя из-за спорыньи. Последовавшие отравления сибирских колхозников были вызваны именно практикой посадок по стерне «по Лысенко». Кстати, и тогда НКВД подозревал диверсии. После войны, например, при отравлении спорыньей колхозников в Кемеровской области в 1946 году МГБ тоже искало диверсантов. Но искали не там, поднять голову и посмотреть повыше они не могли. Тем не менее и это лишь запасная попытка Лысенко, проводимая уже позже, во время и после войны. Непосредственно к 1937 году она отношения не имеет.

— Что ж, тогда получается, что Лысенко неграмотным лопухом явно не был, а действовал четко, расчетливо и упорно, постоянно добиваясь заражения урожая спорыньей любыми доступными ему способами. Не зря, выходит, журналист Федорович еще в 1927 году писал, что от Лысенко остается ощущение зубной боли и «только и помнится угрюмый глаз его, ползающий по земле с таким видом, будто, по крайней мере, собрался он кого-нибудь укокать». На кого, интересно, академик работал? На немцев? Или просто был маньяком, обиженным на весь свет и страстно мечтающим всех отравить?

— Маститый журналист Вит Федорович, прославивший Лысенко на страницах центральной газеты и вытащивший будущего академика на свет из безвестности, был тертым калачом, просто так он ничего бы не написал. Настоящая его фамилия была Добровольский, в прошлом — сценарист фильма «Хлеб», в будущем — сотрудник Совинформбюро. Не исключаю, что он закладывал в свою статью возможный слив. Если бы что-то пошло не так, то Лысенко бы сдали — именно как маньяка-одиночку — и свалили на него все проблемы. В той же статье в «Правде» Федорович не случайно подчеркнул, что Лысенко «на пшеницу смотрел неприязненно» и добавил довольно странную для хвалебной статьи фразу: «Да и говорят тоже немецкие ученые, что хлеб не особенно чтобы того… полезен». Причем расположил эту фразу так, что стало не совсем понятно — слова ли это Лысенко или же авторский текст. Так что я пока скорее склоняюсь к работе некоторой группы на немцев.

— А что было в упомянутом старом фильме «Хлеб»? Бескрайние поля со спорыньей?

— Фильм 1918 года, он не сохранился. Что именно там показывалось, мы теперь точно не узнаем, любые описания сомнительны и непроверяемы. Хлебом и золотом Россия выплачивала тогда контрибуцию Германии.

— Я уже готов и твоих пчел более серьезно рассматривать, и «прививки темнотой». Припоминаю, что упомянутый журнал Горького «Наши достижения» в 1937 году прикрыли.

— Так и самого Горького предварительно «прикрыли», вытащили из его головы мозг и отправив в Московский Институт мозга для изучения. Генрих Ягода на процессе утверждал, что Максим Горький был убит по приказу Троцкого.

— Можно ли верить хоть каким-то показаниям того времени? Там кругом одни шпионы и изменники. Кто из них был реален?

— Кстати, о реальных изменниках. Что тебе известно о родственниках Лысенко, работавших во время войны на немцев?

 

Глава 8 Брат

Я удивленно взглянул на Алика, подумав, что ослышался, и переспросил:

— О родственниках Лысенко, работавших во время войны на немцев?

— Да, — кивнул головой Алик, — в биографии нашего уважаемого академика были и такие.

— Ты мог бы этот момент припомнить пораньше, он, полагаю, поважнее пчел с длинными хоботками. Мне ничего о таких фактах неизвестно. Хотя… Вообще-то, я одну странную историю прочитал как раз на прошлой неделе в февральском номере «Бульвара Гордона». Там было интервью с известным писателем Павлом За-гребельным. Он утверждал, что после войны служил офицером «по сбору советских граждан» — они старались потихоньку, чтобы не узнали американцы и англичане, задерживать людей с нансеновской картой, которая давала право сесть на пароход, отплывающий в Аргентину. Задержанных переправляли в Советскую миссию в Западной Германии, а оттуда — в советскую зону оккупации. В публикации упоминалась жена академика Лысенко, на которую велась охота.

— Черт, первый раз об этом слышу, а еще тебя хотел удивить. Подробности помнишь?

— Нет, я просто мельком просмотрел. Это же желтая газетка, я не воспринял ее серьезно.

— А чем вызвана твоя страсть к желтой прессе, выписываешь, небось?

— В аэропорту газета валялась.

— Как ты думаешь, может эта статья быть в интернете?

— Почему бы и нет? Поищи.

— Номер-то хоть какой?

— Не помню.

Алик бросился к компьютеру, но с ходу ничего не обнаружил.

— Про Павла Архиповича Загребельного информации много, — разочарованно проворчал он, — но именно этого интервью с ним не вижу. Вероятно, еще не выложили. Самой газеты у тебя не осталось?

— Вряд ли, — покачал головой я, но вдруг вспомнил, что, кажется, заворачивал купленную в такс-фри бутылку джина как раз в эту газету.

Я вывернул сумку и действительно обнаружил мятую газету на дне.

— Как видишь, не только твой любимый интернет может хранить информацию, — сказал я, протягивая Алику символически уже немного пожелтевший газетный лист.

— Ага, шестой номер от 10 февраля 2009 года, — Алик удовлетворенно откинулся на спинку кресла и спустя пару секунд зачитал искомые абзацы вслух:

Часто сами немцы нам помогали. Однажды приходит какая-то фрау: мол, помогите вернуть мужа — он связался с русской и бросил нас с детьми. Этого блудного мужа я, между прочим, ловил месяца два. А кто его охмурил? Стыдно сказать — жена академика Лысенко. Она была намного моложе своего борца с вейсманизмом-морганизмом, красивая такая женщина. Война застала ее на опытной станции в Одесской области. Попав в окружение, эта дама добровольно уехала в Германию, а в 45-м познакомилась с богатым тамошним инженером, которого нам и предстояло разыскать. Ну, не хотелось ей возвращаться к своему академику!

Взять ее было не так просто. Однажды, когда я гнался за ней по перелеску, оставалось преодолеть буквально метров 10, чтобы схватить беглянку, а тут на пути ручей. Ну, думаю, до водной преграды добежит и остановится, она же слабый пол. А дамочка как махнула через ручей вброд! Мне не хотелось в туфлях по воде шлепать, а пока подоспели солдаты и начали стрелять вверх, стемнело — ее и след простыл.

— Прелестная клюква, — пробормотал Алик. — «Однажды я гнался за ней». Прямо Том и Джерри какие-то. На мой взгляд, очень похоже на намеренное желание залить информацию желтухой. Номер, как я уже отметил, от 10 февраля. Это тебе что-нибудь говорит?

— Нет, а на какие мысли это должно меня навести?

— Например, на то, что писатель Загребельный умер как раз неделей раньше, 3 февраля, и, следовательно, ничего опровергнуть в своем интервью уже не смог бы, даже если там, например, было приписано что-нибудь лишнее.

— Все-таки ты неисправимый конспиролог. В самом начале было написано, что интервью старое.

— Я не знаю, как там обстояло дело с женой Лысенко, но я видел ее могилу на Кунцевском кладбище в Москве. Видимо, ее клонировали, чтобы не подставлять академика, так что ли? Но вот то, что родной брат Лысенко сбежал из Германии, опасаясь именно того, что его похитят те самые «офицеры по сбору советских граждан» — это совсем другое дело, если исходить из того, что даже в желтой прессе обычно не бывает «дыма без огня».

— Стоп! Нельзя ли с этого момента поподробней? Никогда не слышал о брате Лысенко. Тогда, кстати, возможен более правдоподобный вариант о странных погонях — речь шла не о жене академика Лысенко, а о жене брата Лысенко. Загребельный же просто все перепутал по старости лет. Или журналист не понял, о каком именно Лысенко шла речь. Или, возможно, За-гребельному изначально такую рабочую легенду залили, а таинственный богатый инженер, которого якобы надо было разыскать — это и был брат Лысенко.

— Вот это похоже на правду. Более вероятный сюжет, можно пока принять за рабочий вариант. Что же до брата — так о нем еще генетик Валерий Сойфер писал. Взгляни в сети, книга должна быть, — с невинным видом отомстил мне Алик. — А я, пожалуй, схожу на кухню, съем гамбургер. Потом дополню то, что ты найдешь.

Алик растворился за дверью, а я, чертыхнувшись, сел за компьютер. Впрочем, книгу «Власть и наука» я нашел сразу. Сойфер писал следующее:

Этот братец и подложил Трофиму свинью. Когда фашистские войска подошли к Харькову, он не стал эвакуироваться, скрылся и вынырнул только после того, как фашисты захватили город, открыто перейдя на службу к ним. Брата великого Лысенко — любимца Сталина и президента ВАСХНИЛ — оккупанты приняли с почестями. Он был назначен бургомистром Харькова. Город несколько раз переходил из рук в руки, и каждый раз фашисты увозили с собой младшего Лысенко, а затем, возвращаясь, водворяли бургомистра на прежнее место. После войны он так и исчез из России, оказался в США.

На этом я, правда, застопорился. Никаких данных о бургомистре Харькова найти не удавалось. Хотя последним обер-бургомистром Харькова был некий коллаборационист Козакевич, эмигрировавший с немцами. Он тоже был химик, и звали его также Павел.

Алик пришел минут через десять, хитро улыбаясь.

— Нашел? Что думаешь?

— Ничего пока не думаю. Предпочел бы услышать твое мнение. Что из этого правда? — хмуро спросил я, ткнув пальцем в экран.

— Трудно сказать. Насчет бургомистра — официально таких сведений нет. Впрочем, память об этом эпизоде могли и стереть из архивов, заменив на фамилию другого химика. А вот то, что младший брат академика Павел Лысенко оказался в Америке — истинная правда.

— Мне кажется, что в России об этом ничего неизвестно. Я не нашел ни малейших намеков, кроме той цитаты Сойфера.

— Больше почти ничего и нет. В СССР это скрывали очень тщательно. Был тут один показательный момент. В начале перестройки эти сведения начали всплывать. Журнал «Коммунист», например, упоминал о брате Лысенко. В 1991 году о переходе брата Лысенко на сторону фашистов сообщил апрельский выпуск журнала «Известия ЦК КПСС». Публикация вызвала праведный гнев сына академика Лысенко, Юрия Трофимовича. Он послал раздраженное письмо члену редакционного совета, заместителю Генерального секретаря ЦК КПСС В. А. Ивашко. «Вы являетесь одним из высших руководителей правящей партии, от правильного (или неправильного) представления которой о тех или иных событиях и явлениях зависит жизнь страны», — укорял редактора сын академика, обвиняя журнал в лживой публикации, основывающейся лишь на непроверенных слухах. Он утверждал, что по наиболее достоверным сведениям его дядя Павел Денисович вместе с женой и группой других советских людей был сожжен в облитом керосином вагоне. Попытки редакции журнала запросить Государственный архив Харьковской области ясности не внесли. Редакция извинилась и признала, что данные взяты из публикаций Сойфера, а Сойфер записал их с чьих-то слов. Таким образом, Юрий Лысенко практически победил, утвердилось мнение, что сведения недостоверны, а Сойфер просто бессовестный сплетник. К августу журнал «Известия ЦК КПСС» и вовсе закрыли.

— Закрыли во время так называемого августовского путча 1991 года, как я понимаю? Опять август?

— Об этом августе я точно еще не думал, — хмыкнул Алик. — Давай лучше о более достоверных вещах поговорим. Лгал ли Юрий Лысенко о своем дяде, «сгоревшем в вагоне», или искренне в это верил, не суть важно. Интернета тогда не было, проверить было невозможно. При этом он также утверждал, что читал официальный ответ на запрос о судьбе своего дяди: «Органы государственной безопасности сведениями о судьбе Павла Денисовича Лысенко не располагают». Органы госбезопасности тоже лгали. Теперь же времена изменились, и нам не составляет труда узнать все подробности бегства брата академика на запад.

— Можно услышать об этих подробностях?

— Запросто. Только лучше начать эту историю издалека. Летом 1929 года в Москве работали два видных марксиста. Эксперт по марксистской философии Сидней Хук и пламенный коммунист-интернационалист Бертрам Вольф, он же Берт Волфи, будущий маститый историк марксизма, автор известной книги «Трое, совершившие революцию». Бертрам Вольф возглавлял фракцию в американской компартии, которая, собственно, и была создана после написания им в 1919 году так называемого «Манифеста левого крыла». Написал он этот «Манифест» совместно с авантюристом Джоном Ридом, автором «Десяти дней, которые потрясли мир». Рид годом позже умер в Москве якобы от тифа. В 1929 году Вольф иммигрировал вместе с женой в Москву, где он уже пару раз бывал до того, и начал трудиться в президиуме Коминтерна.

— Полагаю, трудился он там недолго?

— Да, не слишком долго. Жена Вольфа тоже работала секретарем Коминтерна, хотя в Москве ей не очень нравилось. Даже мелочи раздражали — например, сразу по приезду бдительные чекисты на таможне в поисках компромата раскрутили все рулоны туалетной бумаги, которую супруги по совету друзей везли из Америки. Вольф же в Москве защищал тезис о взаимном сотрудничестве классов, считая, что у Америки должен быть иной путь к коммунизму, чем у России. Такая ересь Сталину не особо понравилась, и вскоре Вольф был исключен из коммунистического движения. А затем и вовсе попал под домашний арест. Они с женой пробыли в Москве несколько месяцев, прежде чем смогли получить выездную визу. Тем не менее Вольф вернулся в Америку, все еще оставаясь убежденным коммунистом и одним из основных гонителей Троцкого. А вот в 1937 году Вольф с коммунизмом порвал и стал Троцкого оправдывать. Троцкий этому очень радовался, упоминая в статьях и на конференциях, что «Бертрам Вольф увидел, наконец, кусочек правды», и что есть, мол, у Вольфа, оказывается, элементарная добросовестность.

— Чета Вольфов, надо заметить, легко отделалась — почти все лидеры Коминтерна были репрессированы и расстреляны. А Сидней Хук?

— И Сидней Хук с коммунизмом тоже порвал. Они с Вольфом внезапно стали очень серьезными антикоммунистами. Во время холодной войны Вольф работал в качестве идеологического советника международного бюро вещания, которое руководило радиостанциями «Радио Свобода» и «Свободная Европа», возглавлял идеологический отдел «Голоса Америки». А Сидней Хук организовал «Комитет за культурную свободу», вдохновивший, в свою очередь, создание нескольких спонсируемых ЦРУ антикоммунистических групп — таких, например, как «Американцы за интеллектуальную свободу». ЦРУ, кстати, до сих пор гордится последней, называя ее создание «смелой и эффективной тайной операцией холодной войны». Подробности можешь посмотреть прямо на сайте ЦРУ, а мне пора переходить к Лысенко, пока ты не потерял нить. Хотя, наверное, стоит вспомнить полет Барсова. Помнишь такого?

— Кажется, какой-то сбежавший летчик? Совершенно не помню подробностей.

— Да, он самый. Проект радио «Голос Америки», курируемый Вольфом, быстро начал приносить плоды — так это, по крайней мере, представлялось американской пропагандой. В октябре 1948 года двое советских летчиков, лейтенант Петр Пирогов и его командир Анатолий Барсов, угнали двухмоторный бомбардировщик в Австрию. Самолет, позже известный в НАТО под кодом «Летучая мышь», в результате СССР все же удалось вернуть, а летчиков западные спецслужбы переправили в Америку. Там Барсов рассказал, что оба пилота были регулярными слушателями передач «Голоса Америки» и захотели жить нормальной жизнью. Русских пилотов, одетых в рубашки цвета хаки, возили по всей стране, показывали американским обывателям и кормили бесплатными стейками. Американские газеты с удовольствием перепечатывали байки о том, как дикие русские залезали в ванну в плавках, принимая ее за бассейн. Все были довольны. Но ведь постоянной халявы не бывает, прошло время, и бесплатные стейки закончились. Стало понятно, что надо и работать.

— Подозреваю, исходя из контекста, что на этом этапе у летчиков возникли некоторые проблемы.

— У Пирогова все в порядке, он нашел литературного агента, договаривается проводить лекции, писать статьи и книгу. А вот у Барсова ничего не получается. Он пьет, понимая, что шоу закончилось, и он больше никому не нужен. Работает же наш летчик на швейной фабрике, где получает один доллар в час за глажку одежды. Такой вот облом. В результате Барсов то ли сам просит о возвращении в СССР, то ли советские спецслужбы его вынуждают угрозами. Пирогов на это бросает: «В течение шести месяцев он сдохнет как собака, как только вернется туда». Американские источники утверждают, что так оно и случилось. Но это нас не интересует, важно лишь отметить, что таким образом у американской пропаганды возникает сбой. Чтобы реабилитироваться, Государственный департамент вытаскивает заготовленный козырь: да, действительно, пьяница Барсов возвращается в СССР, но зато у нас есть ему замена посерьезней. И в тот же самый день, когда Госдеп сообщил об отправке лейтенанта Барсова обратно в СССР, было также объявлено о том, что химик Павел Денисович Лысенко, брат знаменитого русского генетика Трофима Лысенко, будет принят в США. Об этом же оповещает в газетах группа Хука, работающая на ЦРУ. А переброской Лысенко лично занимается уже знакомый нам Вольф.

— Начинаю уже привыкать, что все связано, как обычно. Но, кажется, затея выпустить к американским обывателям Павла Лысенко, сотрудничавшего с фашистами, немного хромает. Война только закончилась, а американцы как бы были союзниками СССР в войну. Так сильно надо было Барсову замену найти?

— Да кто же простым американцам скажет про сотрудничество Лысенко с фашистами, даже если так было? Официально комитет «Американцы за интеллектуальную свободу» сообщил в газетах, что Павел Денисович вообще сбежал из советского концентрационного лагеря, а вовсе не жил в Германии, владея там немецкой фирмой. Вольф тем временем хлопотал о визе для него. Письмо Вольфа к Рею Мерфи из Госдепа полностью приведено в его книге «Разрыв с коммунизмом». В длинном перечислении причин такой просьбы Вольф указывает, что Лысенко приглашен уже известным нам обществом Хука, и было бы хорошо, если бы Павел Денисович смог приехать вовремя и выступить против Опариных, Шостаковичей и прочих агитаторов, посланных Кремлем. В то время, действительно, планировалась известная конференция, спонсируемая СССР, против успеха которой работало ЦРУ.

— Успел Павел Денисович сорвать коварные планы СССР?

— Нет, дело все же затянулось, и Павел Лысенко прибыл из Германии в США только летом 1949 года, а широкой публике его предъявили в сентябре, аккурат через десяток дней после взрыва первой советской атомной бомбы. О бомбе его репортеры в основном и расспрашивали. Ну да ладно, идеологическая пропаганда с той и другой стороны нам не важна, а интересно другое: Трофим Лысенко в такой ситуации автоматически становится ЧСИР, «членом семьи изменника Родины». В те времена это могло сломать чью угодно карьеру, но только не нашего народного академика. Его влияние в СССР не уменьшается, он на коне. Да и поверить, что чекисты раньше были не в курсе пребывания родного брата Лысенко в Германии, тоже сложновато. Тем паче, как можно предположить, на него и его жену даже охоту в Германии устраивали. Так что же хранило Трофима Денисовича от опалы и ареста? Что за сила не давала его в обиду?

— У многих тогда близкие родственники сидели. Это не показатель.

— Конечно, есть и брат Вавилова, например. Тоже жив-здоров и работает. Но с Павлом Денисовичем дело совсем другое — это ведь не бумажное обвинение, цену которому, кому надо, знали. Тут вроде как действительно изменник, живой и настоящий. И вот в сентябре 1949 года Павел Лысенко дает интервью американским журналистам, а что происходит с академиком Лысенко? Ничего, 27 октября его награждают очередным орденом Ленина. В этот же день, кстати, в рамках Ленинградского дела арестовывают Вознесенского, председателя Госплана СССР.

— Это как-то связано?

— Не знаю, хотя Постановлением Политбюро Вознесенский был исключен из состава ЦК как раз 11 сентября 1949 года — то есть в день, когда Нью-Йорк Таймс сообщил о прибытии Павла Лысенко в США. Но пусть это все совпадения, я не к тому. Просто Ленинградское дело довольно характерно для описания бытующих в то время установок насчет родственников изменников и врагов народа. Основных фигурантов, примерно 200 человек, год спустя расстреляют, несмотря на то, что еще в 1947 году смертная казнь в СССР была отменена. И многие члены их семей — братья, сестры, даже престарелые родители — отправятся в ссылку в дальние районы Сибири. В случае же с Лысенко — ничего подобного не происходит. Его брат живет спокойно в США, поливает грязью СССР по «Голосу Америки», сообщает журналистам, что собирается писать открытое письмо Сталину, а академик только получает награды. Брату Лысенко, его жене Наталье Юрьевне и их детям дадут американское гражданство 12 апреля 1956 года, сразу после того, как в СССР в первый раз снимут Трофима.

— Отмечу, что 1949 год практически укладывается в упомянутый тобой одиннадцатилетний цикл. А также жду гипотезы, что Гагарина запустили в космос в день получения братом Лысенко американского гражданства как раз в честь пятилетия данного события. Может, Павел Лысенко был удачливым советским разведчиком, Штирлиц такой?

Алик не поддержал мой шутливый тон. Мне показалось, что он уже придумал какую-то конспирологическую теорию насчет этого совпадения с Гагариным.

— С какой, ты думаешь, целью пресловутые «офицеры по сбору советских граждан» старались выловить его жену и выйти на него самого? — спросил Алик.

— Если речь вообще шла о его жене, это пока еще не факт. Ну, хорошо, другой вариант, давай пофантазируем. А не мог ли брат как раз служить Лысенко щитом? Может, поэтому академик оставался жив и невредим? Брат в Америке слил бы некую информацию, если бы Лысенко арестовали. Для того туда и был направлен. Только вот что именно знал Лысенко?

— После получения гражданства о Павле Денисовиче мало что слышно. Но смерть того же Вольфа, переправлявшего Лысенко в Америку была какой-то странной, а он мог что-то лишнее узнать от младшего брата академика.

— Постой, я догадаюсь. Вольф отравился рыбой?

— Нет. Он погиб несколько месяцев спустя после смерти Трофима Лысенко. Газеты писали, что на нем странным образом загорелся его собственный халат.

— Интересная смерть. Можно сказать, «сгорел на работе».

— Ну, скорей уж на пенсии. Зато его жена дожила до 103 лет.

— Значит, не только кавказцы долгожители, американцы тоже.

— Вообще-то жена Вольфа из Украины, урожденная Элла Голдберг из Херсона, познакомилась с Вольфом на Брайтоне после иммиграции в США.

— Так это не та Элла, которая считалась любовницей Маяковского?

— Та самая. В ее интерпретации, поэт занял у нее 200 долларов во время своего посещения Америки в 1925 году и стал на нее клеветать, чтобы не отдавать долг.

— Хорошие деньги для того времени. Кстати, Маяковский застрелился сразу после того, как Вольфы отбыли в Америку?

— Ну, знаешь, иногда банан — это просто банан, как говорил незабвенный Зигмунд Фройд из анекдота, — не попался Алик на мою проверку излишней конспи-рологичности. — Вряд ли здесь стоит искать связь.

— Слушай, а как ты раскопал всю эту темную историю с братом Лысенко? Ведь в России об этом никаких сведений нет?

— В СССР о брате Лысенко жестко молчали с самого начала, чему удивлялась в 1949 году даже английская разведка, судя по рассекреченной недавно переписке посольства. На западе никто этого не скрывает, книги, газеты и журналы найти было возможно, я целую папку вырезок собрал. А теперь, с развитием интернета, даже в архивах Google многие газеты лежат свободно с удобным поиском, просто никто не ищет. Там есть все, включая светскую хронику, описывающую кулинарные способности Шейлы, невестки брата Лысенко.

— Что-то мне кажется, что скоро Google этот поиск по газетам уберет. Мало ли что там можно найти, не нужно это обывателю.

— Да брось ты, у тебя паранойя.

— Ну, через пару лет посмотрим. Давай, вернемся пока к гражданству брата Лысенко. Напомни мне, когда академик был снят с поста президента ВАСХНИЛ?

— В том же 1956 году. — Алик полез в компьютер. — Что-то число и месяц нигде не указывается, странно. Ага, вот, нашел — сообщение в «Правде» о снятии Лысенко было напечатано 10 апреля 1956 года, то есть за два дня до получения американского гражданства его братом.

— Думаешь, американцы так быстро отреагировали? Или опять совпадение?

— Вряд ли возможно отреагировать так быстро без подготовки. Совпадение — может быть, конечно, но более похоже, что американцы давно выжидали снятия академика. Или же Лысенко специально сняли раньше, получив оперативную информацию о планируемом гражданстве для брата. Сталина уже нет, культ личности осужден февральским съездом, противники Лысенко, написавшие еще за полгода до того известное «письмо трехсот» могут воспользоваться ситуацией и припомнить брата-изменника, раз такой повод есть. Поэтому, чтобы избежать возможного скандала, Хрущеву надо было Лысенко срочно убрать с глаз долой, припрятать, сделать вид, что он уже побежден. А когда все затихнет, тогда пять лет спустя его вернут на пост.

— Вот поведение американцев во всей этой истории выглядит на первый взгляд довольно странно. Им бы радоваться, что Лысенко разваливает науку условного противника, а они ему все время палки в колеса вставить пытаются, брата пригревают и рекламируют акцию. Почему-то создается впечатление, что американцы хотели Лысенко уничтожить, хотя это бесценный, казалось бы, кадр для наглядной антисоветской агитации. Они молиться на него должны были бы. Но получается — бояться. Почему? Что они такого о работе академика знают? Хотя нет. Похоже, я погорячился. Нет тут ничего странного. И палок в колеса нет. Ведь не хвалить же его они должны? Наоборот, раз американцы ругают — значит, он истинный коммунист и великий ученый.

— Лысенко коммунистом, кстати, не был.

— Знаю, что не был, это я фигурально. Тогда американцы, получается, мариновали брата Лысенко с гражданством, дабы случайно не навредить академику. Вот и придерживали. А когда того уже все равно сняли — тут же гражданство брату и дали, терять уже нечего. Кстати, а когда Хрущев пять лет спустя вновь вернул академика Лысенко на пост президента ВАСХНИЛ, младший брат как-нибудь отреагировал? Не попросили ли его дать очередное интервью? Представить какой-нибудь компромат на академика по «Голосу Америки», например? Если да, то тогда я не прав.

— Думаю, брату, при любом раскладе, было немного не до того. Даже если предположить, что мог существовать какой-то компромат, то его внезапно не стало.

Жил Павел Лысенко тогда в Питсфилде. Незадолго до повторного назначения народного академика президентом Академии дом его брата в Питсфилде сгорел дотла. Ни одной бумаги не осталось. Самому брату и его семье повезло — в доме на момент пожара никого не было, а некая Женская Церковная Гильдия и Красный Крест через два дня предоставили семье Лысенко новый дом, мебель, белье, одежду, холодильник и все прочее. С тех пор мы почти ничего не слышим о Павле Лысенко. Он ведет спокойную жизнь, растит двух сыновей, Вальтера и Георгия, рожденных еще в его бытность в Германии. В 80-е годы изредка пишет экспертные статьи об абсолютной безвредности ныне уже запрещенного в Европе асбеста, да патентует всякие изобретения вроде краски из клея и железных опилок для вешания гобеленов на магнитиках, дабы дырки в стенах не сверлить. С этим его научным открытием ты можешь ознакомиться в любом бюро патентов прямо в сети. Зря все-таки академик Лысенко плохо к генной передаче наследственности относился — наглядно видно, что есть между братьями что-то общее. К слову, прожил брат долго, умер только несколько лет назад.

— Пожалуй, я уже привык к случайным совпадениям во всем, что касается событий вокруг народного академика. А других братьев у Лысенко не было?

— Был еще один брат. Есть старая фотографии, где все три брата вместе. Потом этот брат Владимир, горный инженер, был главой Джезказганского комбината. Ничего подозрительного.

— Как сказать. Еще одно совпадение. Вспомнил, что выступая по российскому телевидению в программе «Большие родители» в декабре 2000 года, сын академика Лысенко Олег обвинял покойного генетика Эфроимсона в том, что тот клеветал на его отца. Но за эти свои взгляды и за исследование «Об ущербе, нанесенном СССР новаторством Лысенко» арестованный второй раз Эфроимсон был отправлен в лагерь как раз под Джезказган. И ты упустил еще один момент. А чем, собственно, занималась фирма младшего Лысенко в Германии?

— Я этот момент вовсе не упустил. Именно он и навел меня на мысли о пчелах. Немецкая фирма Лысенко занималась изготовлением меда из конских каштанов. Как химик младший Лысенко не состоялся, но пчеловодом оказался опытным.

— Черт, только я подумал, что ты не переходишь рамки конспирологии, так ты опять про пчел.

— Я просто поясняю, откуда мысли о пчелах вообще взялись. Считаешь, что пчел, «прививок темнотой» и кастрации злаков недостаточно? Возможно. Ну так предложи другой и более глобальный вариант механизма заражения полей.

Я был вынужден промолчать — другого варианта пока не было. Но было чувство, что мы упускаем что-то серьезное, и это что-то должно лежать на самой поверхности.

Оставив Алика, который снова начал искать что-то в сети, я пошел к себе в комнату, нашел на каком-то сайте книгу Перуца «Снег святого Петра» и постарался ее быстро прочитать за несколько часов. Хотелось понять, какой такой ключ пытался разглядеть в этой книге Алик? Некоторые его мысли мне больше не казались совсем уж беспочвенными, как поначалу. Перуц почему-то читался тяжеловато. Потом я открыл очередную главу книги Алика.

 

Черновик Алика Ошибка Руфина

23 мая 395 года.

Маленького роста, худощавый и слабый, Аркадий медленно шел вдоль дворца, подставляя свое смуглое лицо под лучи весеннего солнца. Флавий Руфин задумчиво смотрел из окна на гуляющего императора. На душе у временщика было неспокойно. Императору уже стукнуло восемнадцать, и Руфин чувствовал, что не за горами то время, когда Аркадий возьмет бразды правления империей в свои руки, и он потеряет свой пост самого влиятельного министра на Востоке, префекта претория. Впрочем, Руфин быстро отогнал от себя невеселые мысли — до того ли сейчас, когда Константинополь осажден армией Алариха! Префект отвернулся от окна и внимательно посмотрел на посетителя.

— Так о чем ты хотел поговорить со мной, Хризостом? — в голосе Руфина слышались искренние нотки заинтересованности. Раз Хризостом, преданный слуга покойного императора Феодосия, сам решил встретиться с ним, то это неспроста.

— Хорошо, что ты успел построить новые городские стены, Флавий. Аларих не сможет их преодолеть, — Хризостом почтительно склонил голову.

— Надеюсь, что наши укрепления остановят его. Но долгая осада лишит город сил, мы были совершенно не готовы к нападению. Я всегда проводил суровые законы против язычников, еретиков и прелюбодеев, и никогда у меня не было доверия к этим готам! И не зря, как видишь. Не прошло и пары месяцев после смерти Феодосия, и вот эти приверженцы арианской ереси уже восстали, а теперь они покинули дунайские провинции и стоят под нашими стенами. Может, у тебя есть какие-то мысли по этому поводу?

Но не успел Хризостом ответить, как Руфин сделал предупреждающий жест рукой и поднес палец к губам. Несколько секунд префект прислушивался, а затем громко сказал:

— Лучше мы с тобой, Хризостом, пройдем на террасу. Негоже в такой прекрасный день сидеть в темных покоях.

Хризостом послушно последовал за приглашающим жестом Флавия.

— У стен так много ушей! — раздраженно заметил префект. — И я уже различаю их.

Руфин был прав. На этот раз уши принадлежали старому Евтропию. Плешивый евнух давно проделал маленькую дырку в стене, чтобы слушать разговоры своего соперника. И префект, хотя и подозревал это, но поделать пока ничего не мог — проклятый препозит священной опочивальни и придворный казначей Евтро-пий пользовался слишком большим влиянием при дворе. О чем не догадывался Флавий — так это о том, что терраса прослушивалась Евтропием не хуже, чем внутренние покои. Специальный воздуховод доносил до него эхо каждого слова. Только ветер мог иногда помешать евнуху расслышать разговор. Но сегодня ветра не было.

— Возможно, нам удастся изменить мысли Алари-ха, — сказал Хризостом, выйдя вслед за префектом на террасу. — Об этом я и пришел поговорить. Но вынужден я буду начать издалека.

— Говори. Это интересно.

— Четыре года назад император Феодосий послал меня в Александрию. Но основным моим заданием было не разрушение языческих храмов, как считают некоторые, — с этим прекрасно справился бы и сам александрийский епископ Феофил. Я должен был проследить за тем, чтобы были уничтожены книги, упоминающие элевсинские мистерии. В храме Сераписа на тот момент сохранилось еще около 50 тысяч свитков. Естественно, я не мог даже просто проглядеть такое количество книг, и единственным логичным решением было сжечь их все, что мы с Феофилом и исполнили во славу Господа. Нам пришлось воспользоваться помощью монахов-пустынников. С Феофилом было легко работать, этот недалекий фанатик жег книги с искренним удовольствием, не задавая лишних вопросов. О причинах он даже не задумывался, желание сжечь языческие книги казалось ему совершенно естественным и не нуждалось в обосновании. Некоторые свитки я успел отобрать по каталогу и прочитать. Из них я выяснил, что причина, по которой император хотел скрыть тайну элевсинских мистерий, оказалась даже серьезней, чем я предполагал.

— То есть император знал об элевсинских мистериях что-то особенное?

Руфин заинтересовался еще больше. Хотя он вышел из простонародья и был человеком не слишком образованным, но префектом стал совсем не случайно. Врожденная жестокость, властность и тонкое чувство интриги закономерно вывели временщика на самый верх. И сейчас он инстинктивно почувствовал, что тайна элевсинских мистерий сыграет в его судьбе значительную роль. В этом Руфин был прав, но не смог предвидеть, что элевсинская тайна вскоре убьет его самого.

— Нет, я не совсем точно выразился, — поправился Хризостом. — Первоначально император только хотел уничтожить древний языческий культ, мешающий распространению христианства. Слишком много влиятельных людей приезжало со всех сторон в Элевсин, и под действием волшебного напитка они видели своих языческих богов, то есть бесов. Это надо было остановить. Прочтение александрийских книг не прояснило мне точный рецепт напитка, но зато раскрыло глаза на опасность его ошибочного приготовления. Только элевсинские жрецы знали, как сварить напиток правильно. А незадачливый изготовитель ложного напитка вместо встречи со своими богами видел лишь звериный оскал демонов смерти и умирал в страшных мучениях, сгорая от внутреннего огня.

— И ты рассказал об этом императору?

— Да, и не только об этом. Мне также удалось узнать, из чего жрецы приготовляли свое варево. И это знание при определенных условиях могло превратиться в страшное оружие. Его можно было использовать, лишив врагов хорошего урожая и превратив весь их хлеб в страшную пищу одержимости и смерти. Тот, кто отведает такой хлеб, сначала встретится с демонами, а затем будет сожжен адским огнем. Этот огонь будет пожирать его руки и ноги, пока страдалец не лишится их, если только не умрет раньше. Я приехал в Константинополь и стал дожидаться возвращения императора из Италии. Когда Феодосий вернулся и выслушал меня, он убедился в верности своего решения стереть из памяти людей даже следы элевсинского таинства.

— Феодосий поручил это дело тебе?

— Не мешкая, император послал меня уничтожить сами элевсинские мистерии, чтобы никто больше не смог узнать эту тайну. Мы убили в Элевсине главных жрецов, сожгли их дома и храм Деметры. Правда, возникла небольшая сложность — афинский епископ Климатий подошел слишком близко к разгадке. Мне пришлось подослать к нему убийц. Но когда я снова прибыл в Константинополь, императору было уже не до того. Вопрос с Арбогастом, который возвел на императорский престол своего ставленника ритора Евгения, требовал разрешения. Вскоре император отправился с войском в Италию. А после свержения узурпатора Евгения, когда Феодосий стал правителем единой Римской империи, он и сам прожил недолго, так и не успев вернуться в столицу.

— Так что же это за оружие? — Руфин был возбужден, чувствуя, что удача сама нашла его сегодня.

— Как известно, Элевсин в Аттике — это центр древнего языческого культа Деметры и ее дочери Персефо-ны. Деметра — богиня земледелия, по легенде она научила Триптолема, сына элевсинского царя Келея, обрабатывать землю и выращивать пшеницу. Впрочем, Херил утверждает, что Триптолем был сыном Рара, по имени которого и названы Рарийские поля. Как бы то ни было, но по преданию Триптолем с тех пор считается изобретателем плуга. И именно на прилегающем к Элевсину Рарийском поле, трижды вспаханным Триптолемом, были им посеяны первые зерна и собрана первая жатва. Как любимец Деметры, Триптолем был посвящен в тайну священных мистерий и стал жрецом богини. С тех пор во время мистерий жрецы показывали на Рарийском поле алтарь Триптолема. И эти мистерии шли уже более тысячи лет, завоевав огромную известность в языческом мире, когда бесы все же вырвались на волю во время Пелопоннесской войны Афин и Спарты. Тогда страшная болезнь напала на Афины, где от нее погибла треть жителей. И задолго до рождения Христа многие римские писатели называли эту афинскую болезнь священным огнем, Ignis Sacer. Я впервые узнал об этом из книги «О природе вещей» Тита Лукреция Кара, но тогда я еще не ведал, что это был за «священный огонь». Теперь же я владею семенем этого огня.

Хризостом развернул сверток и показал Руфину содержимое.

— Мы обнаружили их в тайнике ларца в храме Деметры. Это семена священного огня. Епископ Климатий сначала забрал их себе, но мои убийцы нашли сверток у него за пазухой.

— Так знаменитый афинский мор был связан с элев-синскими мистериями? — префект был удивлен. — Никогда не слышал об этом.

— Конечно, жрецы не могли не попытаться скрыть случившееся. И это им удалось. Никто не узнал, что языческие бесы однажды вырвались наружу, а жрецы не смогли их удержать. Тайна была сохранена. Жрецы рода Эвмолпидов знали, откуда пришла беда, но сами не решились ничего рассказать населению, им нужно было избежать любой огласки о связи мора с элевсинскими мистериями. Эта чума и так сильно поколебала религиозные чувства. Люди, массово умирающие от неведомой болезни, даже разуверились в богах, которые не смогли защитить их. Афинян сжигал внутренний огонь, и чтобы погасить его, они прыгали в колодцы и тонули в них. Заболевших била дикая дрожь, а руки, ноги и даже их мужское достоинство отваливались сами собой. Афины тогда представляли собой печальное зрелище. Вымирающее население, не ведающее причин смерти, стремительно уносящей жизни молодых и еще недавно здоровых людей.

— Полагаю, это было страшное зрелище, — злая улыбка играла на губах Руфина.

— Заброшенные святилища, расхищенная из храмов без опасения навлечь на себя гнев богов культовая утварь — вот что пришло на смену ревностному религиозному пылу граждан главного города Эллады. Люди открыто хулили и поносили богов, ибо те не внимали их мольбам о спасении и оставались совершенно безразличны к мукам людей. Население разуверилось и во врачах, которые наглядно показали свое бессилие — почти все они сами умерли во время этого мора. Нужен был человек со стороны, не местный, который бы указал выход из создавшегося положения. Тогда жрецы вызвали в Афины молодого врача Гиппократа. Он ведь и стал так широко известен именно после того, как остановил болезнь. За то, что он спас жителей от эпидемии, его избрали почетным гражданином Афин и увенчали золотым венком, а жрецы сделали его посвященным и допустили к элевсинским мистериям. Теперь об этой истории никто не сможет узнать или даже догадаться — почти все книги, в которых были хотя бы намеки на истоки болезни, я сжег в Александрии. Есть, правда, еще Книги Сивилл в Риме, но даже император не осмелился уничтожить их.

— Я читал об этой ужасной афинской чуме, кажется, у Фукидида.

— Да, Фукидид, сын Олора, подробно описал болезнь и симптомы, он ведь сам тогда был болен и знал, о чем пишет. Но книга Фукидида, которого пощадила болезнь, нам не опасна. Его описание может лишь запутать следы, поскольку знаменитый грек также упомянул и некоторые симптомы, которых не должно было быть. Вероятно, их ему просто подсунули жрецы. Или тот же Гиппократ.

— Получается, что авторитет Гиппократа раздут не слишком заслуженно, — задумчиво промолвил Руфин.

— Почему же? Он ведь спас Афины от этого мора. А не скрыть, что опасность связана с элевсинскими мистериями, он просто не мог. Однако он сделал для города главное — ему удалось спасти оставшихся жителей. Говорят, что он жег в городе особые ароматические травы. Но это было лишь прикрытием. Гиппократ остановил эпидемию более простым способом, подсказанным ему, без сомнения, самими жрецами — он сжег поля с пшеницей.

— И эта пшеница была поражена семенем священного огня?

— Да, это была пшеница с черным зерном. Возможно, люди даже знали, что из такой пшеницы нельзя печь хлеб, но голод во время войны…

— Значит, каким-то образом черное зерно попало с тайного жреческого на обычное поле?

— Виной, вероятно, были долгие дожди накануне войны. А может, и чья-то злая воля. Теперь нам этого уже не узнать.

— Но это имеет для нас большое значение. Опасно то оружие, которое трудно удержать в руках, ибо оно может обернуться против нас самих.

— Случайно это произойти практически не может. То, что произошло в Афинах, исключение — ведь это было только один раз за две тысячи лет. Лишь неудачно сложившиеся обстоятельства помогли священному огню вырваться в мир. Заставить черное зерно цвести на пшенице непросто, жрецы учились этому на протяжении веков. Только рожь подвержена его действию безо всяких усилий. Но ведь у нас же никому не придет в голову возделывать этот сорняк?

— Варвары в своих землях рожь растят.

— И это значит, что у нас есть невидимое оружие против них.

— И я знаю, как им воспользоваться! Точнее, пока только сплетнями о смертельном оружии. — Руфина внезапно осенила идея. — Нам надо для начала решить неотложные проблемы. Не сам этот священный огонь поможет нам сейчас, а слух о нем. Этот молодой готский король Аларих любит свой народ, и если он узнает, что жизнь его варварского племени под угрозой, то приложит все силы, чтобы помочь соплеменникам избежать этой опасности. Таким образом он уйдет от Константинополя, бросится в Элевсин, чтобы уничтожить даже память о мистериях, и сожжет там все до основания. А тем временем армия Стилихона справится с самими этими варварами. Потом мы уже подумаем, как можно применить черное зерно против других наших врагов.

— Я бы не слишком бы доверял Стилихону, он ведь тоже варвар, — покачал головой Хризостом. — К тому же надо учитывать, что поход Алариха будет бесполезным: ведь мы и так все сожгли в Элевсине, мистерии уже забыты.

— Но Аларих этого не знает. А узнает он только то, о чем я ему лично сообщу. Сейчас же прикажу организовать нам встречу. Придется выйти за стены в его лагерь. Я найду, как убедить его, и не забуду упомянуть, что жрецы Элевсина все еще владеют тайной, и достаточно добыть у них семена священного огня, чтобы родина Алариха обезлюдела. Скажу, что именно такие планы вынашивает этот евнух Евтропий. А когда Аларих уйдет, благодарность ко мне жителей Константинополя за то, что я уговорил этих готов снять осаду, не будет иметь границ. Стилихону я тоже не доверяю, прекрасно получится, если эти варвары уничтожат друг друга.

Хризостом опять почтительно склонил голову. Этот Руфин, хоть и сын простого башмачника, но с ним можно иметь дело. Похоже, план префекта может сработать.

Евтропий отлип от слуховой дыры и потер покрасневшее ухо. Он с досадой понял, что не успеет помешать Руфину встретиться с Аларихом. Евнух напряженно задумался. Неужели Руфин выиграет, да еще и подставив его, казначея двора? Для того ли он так долго пробивал себе путь наверх, чтобы стать жертвой какого-то выскочки-галла? Но хитрый евнух тоже был не лыком шит. Вскоре недобрая ухмылка перекривила его лицо. Если он не может выйти за городские стены и предупредить Алариха об обмане Руфина и о клевете на него, Евтропия, то уж Стилихону, когда тот прибудет из Италии, он преподнесет все как надо. Конечно, он не будет упоминать, что в Элевсине уже ничего нет. Стилихон тоже варвар, вандал по отцу, вряд ли ему понравится, что у Руфина есть опасное оружие против других народов. И тогда Стилихон попытается договориться с Аларихом, не станет с ним сражаться, а вместо этого найдет способ убить Руфина. А для подстраховки стоит послать весточку и магистру армии Гайне, командиру легионов, участвовавших в походе Феодосия против Евгения. Вот уж ему опасность префекта для готов точно не понравится — он ведь тоже гот. А легионы Гайны через несколько месяцев должны прибыть в Константинополь. Так или иначе Руфин падет, и тогда новым фаворитом августа станет он, бывший раб Евтропий.

 

Глава 9 Мухомор

Слабое утреннее солнце неуверенно подмигивало сквозь рваную бахрому туч, играя тусклыми зайчиками на шторах. Я выпил кофе в столовой и пошел в гостевую комнату.

Алик валялся на диване, просматривая вчерашние газеты.

— Изучаешь парижскую светскую хронику? Полезное дело. Лучше бы в интернете что-нибудь поискал.

— Знать бы что искать. Не было наводки. Иногда и местные газеты могут быть полезней.

— Прочитал о Руфине и Евтропии. У тебя там нет нескольких последующих глав. Что случилось дальше, план Руфина сработал?

— Да, сработал. Готы сняли осаду Константинополя и пошли на Афины. Но на самом деле Афины остались нетронутыми, а вот Элевсин армия готов сравняла с землей. Историки полагают, что Афины просто откупились, но готам они не особо были и нужны, перед ними стояла задача поважнее.

— Этак ты все историю перепишешь под свою концепцию.

— Она и так уже переписана вдоль и поперек. Мы ничего не можем знать точно, нам неизвестны скрытые причины происходившего. Вот ты можешь без моего коварного Евтропия объяснить, почему Сти-лихон все же догнал готов, и их армии летом 395 года стояли друг напротив друга, но сражаться так и не начали? И Стилихон спокойно отпустил готов на разрушение Элевсина? В этом иногда видят козни Руфина, но в ноябре того же года готы Руфина ликвидировали, и явно не без участия того же Стилихона. Солдаты готского полководца Гайны убили префекта на константинопольском поле для парадов прямо на глазах у императора. Затем толпы жителей Константинополя расчленили труп Руфина и пронесли по улицам его голову, насаженную на копье. Фактическая власть в Восточной империи перешла к евнуху Евтропию, который также захватил большую часть награбленного Руфином имущества.

— Что-то мне не верится, что и сам евнух Евтропий захватил власть надолго.

— Конечно, нет. Его несколько лет спустя свергнут, потом убьют в Халкидоне по приказу императора. А в Константинополе влияние приобретет ни кто иной, как пригретый ранее Европием небезызвестный антиохийский пресвитер Иоанн Златоуст, ставший благодаря Евтропию константинопольским патриархом.

— Тот самый знаменитый богослов, один из Отцов церкви, который призывал христиан к нетерпимости к религиозным врагам и богохульникам: «ударь его по щеке, сокруши уста, освяти руку свою ударом»? Он-то и поставит «черное зерно» на службу христианству?

— В моей версии это не совсем так, — уклончиво ответил Алик. — Златоуста потом тоже изгнали из Константинополя. Но, судя по его проповедям, он явно экспериментировал с зараженным хлебом.

— Галлюцинировал?

— Я скорее о физическом аспекте. Златоуст в своих проповедях и беседах не только призывал христиан запугивать богохульников так, чтобы те «оглядывались всюду кругом и трепетали даже теней, опасаясь, как бы христианин не подслушал, не напал и сильно не побил», но и говорил все время о крови. А спорынья нередко придает хлебу кроваво-красный цвет, вид и даже запах мяса. Именно это потом повлияет на богословские споры об опресноках и вызовет раскол православия и католицизма.

— А дальше о спорынье забыли? Или, может, термин «окормление» и подразумевал собой особое причастие — облатки со спорыньей?

— Я об этом не писал, все не охватишь. Меня больше интересовали инквизиция и ордена, зарабатывающие на отравленных паломниках. Потом, когда в ордена проникли иезуиты. — Алик замолчал и задумался о чем-то своем.

— Как я понимаю, твое описание достаточно достоверно по отношению к историческим фактам? Я имею в виду не их интерпретации, а реальность исторических персонажей и происходивших событий.

— Да, все исторические факты я старался передать максимально аккуратно.

— Кстати, может, не стоило этого делать? Таким образом ты губишь на корню потенциальную вирусную рекламу. Если бы был перепутан, к примеру, год разрушения Элевсина, месяц прибытия Стилихона, или вообще некое выдуманное событие присутствовало бы в тексте, то тебя со временем какой-нибудь дотошный знаток обязательно стал бы радостно изобличать в невежестве, тем самым вызывая обсуждения и невольно рекламируя твою книгу. А для читателей такие мелкие неточности значения не имеют, книга же художественная.

— Кажется, ты вдруг вспомнил про свою роль редактора? Странно, День сурка был месяц назад. Хорошо, если я когда-нибудь буду описывать наши с тобой приключения, то специально понатыкаю по тексту небольших ляпов, неточностей, ловушек и опечаток, договорились? — как-то обиженно ответил Алик.

Похоже, он относился к своей книге слишком серьезно. Впрочем, я не писатель, откуда мне знать, что они чувствуют по отношению к своему любимому детищу?

Раздался телефонный звонок.

— У Стефано в Италии некоторые сложности, — голос у Рене был сумрачный. — Его людей, которые вывозили твоего парня, кто-то усиленно ищет. И это точно не полиция. Стефано пришлось убрать их с улицы и отправить отдыхать подальше от Европы. Кому же ты на этот раз перешел дорогу? Будут новости — позвоню.

Я повесил трубку и задумался.

— Эврика! — воскликнул вдруг Алик, продолжающий вертеть в руках газету. — Я же говорил, что газеты — это тоже отнюдь не бесполезно. Здесь на последней полосе написано, что к концу этого года будет переиздана книга «Священный Гриб и Крест» Джона Аллегро. Тебе это что-нибудь говорит?

— Абсолютно ничего не говорит.

— А зря. Эта книга вызвала немалый скандал в 1970 году. Ее переиздание как раз и приурочено к 40-летней годовщине первой публикации. Джон Аллегро был серьезным ученым, работал в международной группе, расшифровывающей обнаруженные в середине 20-го века свитки Мертвого моря. В 1961 году Аллегро стал почетным советником по свиткам Мертвого моря в правительстве Иордании. Но затем, опираясь на обнаруженные им древние факты и на некоторые фрески в христианских храмах, он написал свою нашумевшую книгу. Это стоило ему научной карьеры.

— Что же он там такого понаписал?

— Аллегро выдвинул гипотезу о том, что иудаизм и христианство были основаны на сакральном культе Бога Мухомора, который был позже представлен как Иисус Христос, — выдал Алик, всем своим видом показывая, что он в высказанной мысли ничего необычного не видит.

— По-моему, это не странно, что с его научной карьерой не сложилось. Ближневосточные берсерки? Христос-мухомор? Ленин-гриб? Слишком уж шизофреническая идея.

— Вообще-то говоря, не все так однозначно. Профессор Карл Рак, один из соавторов «Дороги в Элевсин», эту мысль поддерживает. Он согласен, что Иисус не был ничем иным, как волшебным грибом, и его жизнь — это аллегорическая интерпретация состояния, вызванного наркотическими веществами, входящими в состав этого гриба. Тем не менее, мне тоже кажется, что ребята погорячились. Они ошибаются. Христос — не мухомор. Посмотри сам.

Алик бросил мне газету, а сам прыгнул к компьютеру.

В газете красовалась блеклая фотография фрески 13-го века, изображающей искушение змеем Адама и Евы. Змей, держа яблоко, поднимался по странному грибу, мало, на мой взгляд, напоминающему мухомор. Точнее, вокруг был целый пучок таких же якобы «мухоморов», растущих из одного места. Но мухоморы так не растут. Больше это напоминало какие-то галлюциногенные грибы. А еще это напоминало. Ну да, конечно! Левая часть именно этого рисунка была изображена на таинственном антикварном листе академика Лысенко.

— Есть! — воскликнул уткнувшийся в компьютер Алик. — Эта фреска была обнаружена в 1910 году в заброшенном французском аббатстве Пленкуро недалеко от Мериньи. В публикациях ее, с подачи микологов, сразу стали считать мухомором. Некий доктор Рам-сботтом написал по этому поводу несколько книг и статей. Были, впрочем, и возражения — Роберт Уоссон в своих книгах и письмах утверждал, что на фреске изображена лишь итальянская сосна, пиния. Тогда, мол, просто плохо рисовать умели, вот дерево так неказисто и получилось.

— А ты понял, что на твоем антикварном листе.

— Конечно, я же не слепой. Кстати, в газете написано, что в новом издании книги Аллегро будет послесловие профессора Карла Рака, написавшего вместе с Хофманном книгу о роли спорыньи в элевсинских мистериях. А третий соавтор книги «Дорога в Элевсин» Уоссон утверждает, что на фреске всего лишь итальянская «зонтиковая» сосна. Может, исследователи просто хотели скрыть найденный ими ключ к таинственному напитку кикеон? Спрятать решение той самой загадки, над которой ломал голову Маккенна, не понимая, как напиток можно сделать безопасным?

— Роберт Уоссон — это не тот ли известный американский миллионер, автор книги «Мухоморы. Россия и история»?

— Да, точнее, соавтор. Он написал эту книгу вместе с женой, Валентиной. Она была русская, врач, они вместе занимались исследованиями магических религиозных культов употребления грибов. Их работы по псилоцибиновым грибам, действие которых сходно с действием ЛСД, сильно заинтересовали ЦРУ. В экспедицию Уоссона был внедрен агент. Но швейцарская компания «Сандоз», ранее синтезировавшая ЛСД из спорыньи, и в этот раз американские спецслужбы опередила, выделив псилоцибин в чистом виде в 1958 году. Выделил его, кстати, все тот же Альберт Хофманн. А Уоссон тем временем пытался в Мексике разговаривать с грибами и утверждал: «Когда все идет хорошо, грибы начинают говорить».

— Но при чем здесь спорынья? — спросил я, продолжая рассматривать фреску в газете.

— Лучше спросить, при чем здесь Адам, — откликнулся Алик. — На мой взгляд, фреска с легендой об Эдемском саде напрямую не связана. Только в смысле изначального Божественного Дара. Это фреска 13-го века, и она отображает реалии конкретно того времени и места, то известное местным монахам «древо познания», которое они заново открыли.

— Ты говоришь загадками, — заметил я, откладывая газету.

— Когда мы говорим о спорынье, мы всегда имеем в виду именно ее черные рожки, либо, в крайнем случае, медвяную росу. А сами рожки здесь как раз ни при чем, в том-то и дело. Но возможно. — Алик выдержал драматическую паузу, надеясь, что я тут же начну расспрашивать о посетивших его светлую голову мыслях.

— Я вот что думаю, — не оправдав надежд Алика, предложил я. — Не стоит ли нам немного развеяться и навестить славный город Мериньи?

— Стоит, — сразу согласился Алик, не отрывая глаз от компьютера. — Причем, обязательно. Дело еще в том, что до того, как эта церковь стала приходской, там было командорство госпитальеров, а еще раньше — тамплиеров.

— Тогда собирайся, и едем прямо сейчас. Сколько от Парижа до Мериньи?

— Километров под триста, — Алик вытащил из шкафа свою сумку. — Примерно четыре часа езды.

Я дернул за кольцо на стене, камин тихо отъехал в сторону. Рене всегда был затейником. Мы спустились вниз, неприметный «Ситроен» стоял прямо у черного входа. Я открыл паспорт и проверил свое новое имя — Дирк Вертле. Теперь я был немцем, а Алик по-прежнему поляком.

 

Глава 10 Часовня Пленкуро

Часа через три мы добрались до Шатору в департаменте Эндр и решили там пообедать в маленьком ресторанчике на авеню Шарля де Голля. До Мериньи оставалось ехать чуть больше часа. Алик сосредоточенно изучал компьютер. Выяснилось, что часовня Пленкуро, входящая ныне в комплекс природного парка Ла-Бренн, была объявлена историческим памятником в 1944 году. Но открыта она для публики только в Дни культурного наследия. Ладно, придумаем что-нибудь.

Спустя два часа мы подъехали к часовне. Нашли мы ее не сразу, поскольку пропустили поворот, и пришлось вернуться назад на несколько километров. Тихая сельская местность, деревья, просторные поля, вокруг ни души. Часовня, стоящая на перекрестке дорог, была закрыта, на дверях висела толстая цепь с висячим замком. Французское правительство давно собиралось заняться реставрацией бывшей церкви, но деньги, похоже, выделить забыло — выглядело здание запущенным и заброшенным. На остатках обломанной колокольни сидел усталый ворон и внимательно следил за нами, склонив голову на бок.

Церквям во времена Французской революции не повезло. Революционный смерч пролетел по стране, нередко сметая на своем пути почти все, что связано с религией. Особенно досталось тем монастырям и церквям, которые принадлежали орденам. Но к тому времени часовня Пленкуро давно уже была просто приходской церковью, и революционеры ее пощадили, только сбили шпиль колокольни.

— Итак, у нас есть два варианта, — рассудительно произнес Алик. — Мы можем попробовать связаться с руководством парка Ла-Бренн и предоставить им убедительную легенду, почему нам необходимо срочно посетить часовню, либо.

Я осмотрел старый ржавый замок на двери и решил, что «либо» подходит нам больше. Замок поддался легко, и минуту спустя мы вошли в полумрак часовни. Впрочем, узкие окна с решетками пропускали света больше, чем это можно было предположить.

Изначально часовня, построенная в конце двенадцатого века, была частью командорства ордена святого Иоанна Иерусалимского, то есть госпитальеров. Кроме фрески-«мухомора», в церкви присутствовали и другие непривычные для простой приходской часовни изображения. Фрески эти никто толком не изучал. Геральдические леопарды-львы на потолке. Явно отдающие масонством мастер в переднике и с молотком, ученики, пчелы, или королевские лилии. Лиса, играющая курице и цыплятам на виеле, прообразе скрипки. В христианском символизме тех веков лиса могла означать дьявола, соблазняющего наивного верующего. Но здесь изображение, казалось, означало что-то совсем другое. Часовня действительно выглядела необычно.

Я подошел поближе к неплохо сохранившейся фреске кузнеца. Нимб над его головой напоминал шляпку какого-то странного гриба. Собственно, быть может, вообще все нимбы — это грибы?

— Что-нибудь известно об этой полустертой надписи над фреской? — спросил я.

— Аббат Рину, описавший данные фрески, считал, что кузнец — это святой Элигий, а надпись над ним значит «у нас нет ключа», — откликнулся Алик.

— А у кого же тогда есть этот самый ключ, если даже сам святой Элигий не в курсе? Чем он, кстати, знаменит?

— Элигий был королевским ювелиром и казначеем королевского двора, занимался финансированием постройки католических церквей и больниц, основал несколько монастырей. Но является ли изображенный на фреске кузнец именно Элигием? Аббат Рину мог и ошибаться. Лучше называть его просто Мастером.

Алик стоял посередине зала и внимательно рассматривать алтарный выступ. В правой стороне апсиды на выцветшей фреске традиционный змей обвился вокруг древа познания добра и зла, Адам и Ева стояли рядом, прикрывая свой «срам» чем-то непонятным. Древо познания было одной высоты с райской парочкой и действительно слегка напоминало мухомор. Только выглядел этот мухомор как-то странно.

— Значит, не дерево, а гриб? — задумчиво бормотал Алик. — Но слишком необычная шляпка у гриба — с какими-то подпорками.

— Интересно, где змей взял яблоко, они растут на мухоморах? Что-то Аллегро напридумывал тут, — откликнулся я.

— Я полагаю, это все же не яблоко, — подумав с минуту, тоном маститого искусствоведа выдал Алик. — То, что нам кажется подпорками шляпки гриба — это, скорее, более мелкие грибы, растущие позади основного.

Яблока здесь тоже нет. Змей просто откусил маленькую грибную шляпку и протягивает ее Еве. И это не мухомор, а все та же спорынья. Та самая стадия развития паразита, про которую всегда забывают. И я думаю, что именно она изображена на фреске. Эти «грибочки» — стромы с красными головками, растущие из одного рожка спорыньи. Видишь, что они растут не из земли, а из одного и того же места? Вот тебе и вся великая тайна элевсинских мистерий. Вероятно, открытие произошло случайно, когда рожки спорыньи попадали в зерно. Для изготовления пива зерно проращивают, получая солод. Жрецы просто стали проращивать склероции спорыньи таким же образом, как сейчас приготавливают солод. Они замачивали и охлаждали зараженное зерно. Из такого солода варили сусло. То есть галлюциногенный напиток изготавливался из стром спорыньи, а не из рожков. Христиане узнали этот секрет, уничтожили элевсинские таинства и убили жрецов, чтобы сохранить рецепт в тайне.

— Сомнительно, эти «грибочки» слишком маленькие. В любом случае, я помню, что писал Маккенна: бывают, мол, микологи храбрые, и бывают микологи старые, но вот старых и храбрых микологов не бывает. Я уже слишком хорошо выучил то, на что способна спорынья. Боюсь, больше шансов остаться без рук и ног. А с другой стороны, есть ли вообще какие-нибудь алкалоиды в стромах?

— Однако элевсинские жрецы все же секретом владели, — не сдавался Алик. — И приготовление пива из проросших рожков могло бы объяснить, почему никто из мистов не страдал от эрготизма.

— Ну, что ж, не забудь в своей книге записать эту мысль. Тогда, быть может, пресловутая компания «Сандоз» восстановит забытую тайну элевсинских мистерий, начнет выпускать для ЦРУ какую-нибудь «кикеон-колу» и заплатит тебе кругленькую сумму за идею. Откажется — будем судиться.

Я еще раз взглянул на фреску.

— Давай вернемся в средние века. Единственный вопрос возникает: а почему ты, собственно, думаешь, что здесь вообще изображена именно спорынья, а не какие-нибудь псилоцибиновые грибы?

Алик посмотрел на меня убежденным взглядом и веско произнес:

— Мы не в Мексике, а во Франции. И не просто в самом центре Франции, а в трех километрах от поселка Мериньи, в Эндр, то есть в бывшей провинции Берри, житнице Франции. А Беррийское герцогство когда-то было частью территории Солони. Границы менялись со временем, но тут все рядом в любом случае. Название Солонь, ранее Секалуния, происходит от латинского секале, рожь. То есть по-русски — это просто Ржевка. Ибо рожь здесь выращивали всегда. Поэтому вовсе не странно, что этот район был эпицентром распространения огня святого Антония. Эпидемии шли в этих краях до середины девятнадцатого века. Перед Французской революцией аббат Тессье утверждал, что Солонь была областью, которая произвела больше спорыньи, чем вся остальная Франция. Даже са