Здравствуй, Даша!

Адам Микола

Роман «Здравствуй, Даша!» – о десятиклассниках из маленького провинциального городка, в котором никогда ничего не происходило до описываемых событий, где консервативный и мещанский уклад быта считался порядком вещей, пока главная героиня Даша Белая не решила с этим бороться. Она перекрасилась в «эмо», объявив городу свой личный «бунт без причины», и влюбилась в режиссера местного Дома культуры Николая Михайловича, старше ее на двенадцать лет. Эта история – не философские нравоучения или размышления о смысле жизни. Это роман о сегодняшней молодежи, живущей и взрослеющей здесь и сейчас, об «эмо» и «скинхедах», об отцах и детях, о творчестве и искусстве, о первой любви и первых разочарованиях, о добре и зле, о подлости и предательстве, о верности и благородстве, о равнодушии и участии.

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЭПИЗОД 1

За окнами рыдала осень. Стучалась дождем в стекла, чтобы впустили, пожалели. Разбивалась каплями в отчаянии о равнодушие.

Ничего не изменилось за лето. Ничего существенного. Мальчики, какими были придурками, такими и остались, только смелее стали, наглее. Особенно Костальцев с Хвалеем, в последнее время повсюду державшиеся вместе. И откуда такая дружба? Что их объединяло? Разве что на одной улице жили, Индустриальной?… Папаша первого – директор мясокомбината, а мама – владелица местного салона красоты. И у папы Костальцева роман с географичкой Натальей Франсовной, о чем в знали, но делали вид, что нет. Отец же Хвалея заурядный пьяница. Хвалей, к тому же, вытянулся. Ростом был ниже всех, даже ниже нее, Даши Белой, ученицы 10-го «А», симпатичной, в общем-то, девочки, увлеченной Кафкой и фильмами Валерии Гай Германики, хотя не особо любила кино, больше книжки читала. «Властелин колец», «Гарри Поттер», Кафка, особенно «Америка» Кафки. Гулять – не гуляла. Скучно и однообразно было в их городе и пойти некуда. Никаких достопримечательностей. С удовольствием соглашалась участвовать в школьной самодеятельности, но это происходило всего лишь три раза в году: на Новый Год, на Восьмое Марта и на Двадцать третье февраля. Мероприятия происходили почти всегда одинаково по похожим друг на друга сценариям. Скукотища, в общем.

Даше очень хотелось подружиться, хоть с кем-нибудь, но с кем? Все ее отношения с одноклассниками ограничивались «привет-пока». Ни о какой дружбе она раньше и не помышляла. Мальчики, скорее всего, дружили друг с другом, но не все. Колю Пиноккио, прозванного так за длинный нос, вообще зачмырили и человеком не считали, потому что он не мог постоять за себя и плакал как девчонка, боясь ответить агрессией на агрессию. Он неплохой парень, но трусливый, прилежный в учебе и все такое, однако школа для него, наверное, ад. Он даже перемещался как-то боком и ближе к стенке, чтобы не получить пинком под зад, потому что обидеть его, то есть слабого, считалось святой обязанностью каждого уважающего себя «пацана». А ни один уважающий себя пацан, так мальчики друг друга называли, не позволит себя просто так унизить. Жалко Пиноккио.

Мария Петровна, училка по русской литературе, сидела за учительским столом, возвышаясь над классом, читала что-то гламурное в глянцевом журнале, медленно и с удовольствием поедая шоколад, ожидая окончания урока. Она озадачила учеников сочинением на тему «Как я провел(а) лето». Никто не галдел и не шумел в классе, даже странно, все усердно уткнулись в розданные листочки и сочиняли собственные каникулы. Даша ничего не сочиняла. Она написала, что ни на какие курорты не ездила, ни с какими мальчиками не знакомилась, никому не признавалась в большой и чистой любви. Написала о своей сестре, о ее жизни в общаге, о ее подругах, прошедших «Крым и Рим», как они выражались; о том, как попробовала вино, но оно ей не понравилось, кислое какое-то. Водка лучше. Ее хоть пьешь залпом, а потом закусываешь, а потом тепло по всему телу и так хорошо вдруг становится, краски появляются в серости будней. А еще про папку, который мог днем и ночью пялиться в голубой экран, лежа на диване. Ему было все равно что смотреть, лишь бы человечки бегали или портретики вещали.

Блин, так хотелось с кем-то посоветоваться, поделиться самым сокровенным, просто поболтать, в конце концов. Таня Павловская вроде ничего как человек. На танцы в Дом культуры ходит. Должна наверняка адекватно отнестись к Дашиному предложению дружбы. Только сидела она слишком близко к училке. Нет, ничем она не выделялась таким, подхалимажем, там, или еще чем-нибудь похожим, и подруг в классе вроде у нее не было… Да, надо с Таней стусоваться. С ней будет не скучно.

ЭПИЗОД 2

– Тань! – позвала Даша одноклассницу, догоняя ее после уроков. – Таня! Павловская!.. Подожди!..

– Чего тебе? – обернулась та у самых дверей, ведущих вон из школы.

– Отойдем? – попросила Даша, поравнявшись с Павловской, чтобы не мешать спешащей толпе учеников избавиться от груза школьных стен.

– Зачем? – спросила Павловская, однако последовала за Дашей к ближайшему окну.

– Понимаешь, – взяла Даша одноклассницу за руку, – я тут подумала, короче…

– Зацени, Костальцев, – заметил девочек Хвалей, шагавший к выходу в компании Костальцева и еще нескольких пацанов из паралелльного класса, – Белая с Павловской, как «голубцы»…

– Лесби, – поправил его Костальцев, вглядываясь в одноклассниц, быстро спрятавших руки за спины, будто пойманные с поличным воришки. – И кто из вас актив, а кто пассив?

– Отвали, Костальцев! – произнесла Павловская с вызовом.

– А то чё? – бесстрашно заявил Хвалей.

– Дратуй отсюда, придурок! – крикнула в адрес Хвалея Даша.

– Сама дура! – не растерялся Хвалей.

Дашей овладела вдруг такая страшная неприязнь к этому представителю мужского вида, что она едва сдерживала себя. На подоконнике нащупала чей-то учебник, забытый или просто оставленный, схватила его и запустила в Хвалея. Тот, естественно, увернулся, быстро среагировав, но был несколько обескуражен.

– Слышь, – выдавил он, – Белая! Ты чё, бешеная?

– Это у нее обострение осеннее, – придумал Костальцев и рассмеялся собственной выдумке. Вся компания засмеялась тоже, вторя лидеру.

– Ха-ха-ха, Костальцев, очень смешно, – парировала Павловская.

– Так, Костальцев! – внезапно появилась географичка Наталья Франсовна. Она дежурила по школе. – Что здесь у вас происходит? Почему домой не идем? Или хотите на дополнительные занятия остаться? Я устрою.

– Почему сразу Костальцев? – деланно возмутился Костальцев.

– Это Белая тут терминатором заделалась, – пришел на помощь другу Хвалей. – Поставьте ее в угол, Наталья Франсовна, а то она учебниками швыряется.

– Да, – подтвердил Костальцев, – причем чужими, попрошу заметить.

– Все! – прекратила прения Наталья Франсовна. – Заканчиваем балаган и марш по домам! Хвалей, девочек пропускаем вперед!

– А чё я? Я ничё.

Даша подхватила Павловскую за руку, и девочки мигом покинули школу под улюлюканье одноклассников. Бежали до Площади. Она разлеглась в нескольких десятках метров от школьного двора. На рыночном пятачке перешли на шаг. Мальчикам, всем из той компании, было в другую сторону.

– Дебилы, блин, – произнесла Даша, успокаивая часто бьющееся сердце.

– Ловко ты зарядила по Хвалею книжкой, – похвалила ее Павловская. – А чего звала-то?

– Да мне некому… не с кем поделиться, что ли, самым сокровенным, – не знала, как сказать, чтобы ненароком не обидеть, Даша.

– В подружки, что ли, зовешь? – догадалась Павловская.

– Ну, в общем, да, – призналась Даша. – И в гости приглашаю, прямо сейчас.

– Если чё, я не по тем делам, – вспомнила Павловская намеки Хвалея.

– Ты чё, дура, что ли! – воскликнула Даша. – Я тем более не по тем. Не хочешь, так и скажи, что не хочешь. Переживу как-нибудь.

– Да ладно, не парься, – сказала Павловская. – Ты вроде нормальная. Где мы раньше были? Пойдем к тебе.

Девочки перешли дорогу, свернули направо, спустились вниз по тротуару мимо Ресторана, магазина. За банком повернули налево к пятиэтажкам. Прошли через два двора и уткнулись в подъезд Дашиного дома. На третьем этаже Даша проткнула боковую дверь ключом, открыла, пропуская одноклассницу вперед. Ее комната находилась слева, сразу за дверью. Комната ее и старшей сестры, если честно, но поскольку сестра сейчас жила в Минске, комната принадлежала Даше полностью, хотя двухэтажную кровать никто не разбирал. Да и зачем? Две кровати рядом занимали бы больше места, а так было довольно просторно. У окна – стол из красного дерева с четырьмя вместительными шуфлядками и глубокой полкой внизу, между шуфлядками и боковой стенкой. На столе – комп, журналы разные, учебники, тетрадки, настольная лампа. Офисное кресло и мягкое кресло рядом. Одно у стены. Трюмо и банкетка за дверью, шкаф напротив кроватей. На полу – мягкий ворсистый ковер. Стены обвешаны плакатами с изображением Аврил Лавин, Сергея Лазарева – любимого исполнителя старшей сестры, Джареда Лето, актера и вокалиста группы «30 секунд до Марса», Джонни Деппа, Эми Ли.

– Клёво у тебя, – оглядевшись, сказала Павловская.

– А у тебя не так? – не поняла Даша.

– Не так, – пожала плечами та. – Я же у бабушки живу.

– А родаки где?

– А родаков как корова слизала, – села Павловская в кресло.

– Жесть, блин, – промолвила Даша. – Извини, если чё, я не знала.

– Забудь, – отмахнулась Павловская. – Мы вообще друг о друге ничего не знаем.

– Да, – согласилась Даша. – Кофе будешь? – предложила.

– Давай, – согласилась подруга.

Даша включила электрочайник.

– Так чего у тебя случилось? – напомнила Павловская о главном.

– Есть одна тема, – сказала Даша. – Короче…

Закипел чайник, и Даша не договорила.

Приготовив кофе, она разлила его по чашкам, подала одну гостье. Со своей чашкой села на кровать напротив Павловской, уставшей, кстати, ждать продолжения начатого Дашей разговора, заинтригованная словами новоиспеченной подруги. Не выдержав затягивающегося молчания, она спросила:

– Что короче?

– Я, короче, хочу стать эмо, – на одном дыхании выпалила Даша, сжимая обеими руками чашку, будто грея об нее пальцы.

– Гонишь? – не поверила Таня.

– Правда, – подтвердила Даша, и столько в ее взгляде мерцало решительной уверенности, что Павловская поняла сразу о нешуточном намерении одноклассницы.

– Не поймут, – сказала она. – Хотя, стой, ты собираешься в школу завалить в прикиде эмо?

– Ну, да, – кивнула Даша. – А чё такого-то? Сеструха говорит, в Минске эмо в порядке вещей.

– Так-то в Минске! – заметила Павловская. – У нас тебя зачмырят. Тот же Хвалей первым пальцем станет в тебя тыкать, как на уродку.

– Ну и фиг с ним, – сказала Даша. – Эмо – это же круто, а главное, не скучно. А то заплесневели уже все здесь. Я и в чате стала общаться с эмо-девочками. Они такие интересные, прикольные.

– Так тебе по приколу приспичило эмо заделаться? – спросила Таня.

– Нет, почему. Мне очень близки мотивы и образ жизни эмо.

– И склонность к суициду ты тоже имеешь? – подколола Павловская.

– Зачем? – не поняла Даша.

– Ладно, проехали, – остановила саму себя Таня. – Твое дело. Что я тебя отговаривать буду? Шмотки где будешь брать?

– В пятницу сестра приезжает. Я с ней обо всем договорилась. Она и покрасит меня, и шмотки привезет, – ответила Даша. – А в субботу я в новом образе приду на дискач.

– Ну-ну, революционерка, – обозвала подругу Павловская.

– Почему сразу революционерка?

– А то кто же?

– Ну клёво же будет, – настаивала Даша. – А как еще выразить собственное «я»? Показать, что я личность? Ты вот через танцы свои самовыражаешься? Я буду через эмо-образ.

– Да я же не против, – улыбнулась Павловская. – Просто трудно тебе придется в нашем болоте, хотя прикольно будет посмотреть на реакцию, особенно учителей. А предки твои что скажут?

– Я думаю, им вообще пофиг, что со мной и как я живу, – сказала Даша как-то грустно.

– Бывает, – вздохнула Павловская. – Такая же фигня, как со мной. Только мои не скрывают этого.

– Так чего, мы подруги? – решила, наконец, напрямик спросить Даша одноклассницу.

– Подруги, подруги, – заверила Павловская, которой тоже очень хотелось с кем-нибудь секретничать и кому-нибудь по-настоящему довериться.

ЭПИЗОД 3

Осень зарядила дожди не по-детски. Словно пулеметными очередями, расстреливала непрекращающимися ливнями все живое. Утверждала себя, открыто заявляя, что пришло ее время, и никому другому распоряжаться на обретенной территории не позволит. Однако не все страшились осенней мокреди. Молодости, вероятно, вообще не ведомо такое понятие, как «страх». Молодость безрассудна и легкомысленна, отчаянно храбра и безумно влюбчива, склонна к самопожертвованию и подвигу, но не прочь получать подарки и призы, одновременно жестока и милосердна, а еще любимица смерти и войны. Недаром Виктор Цой когда-то рассказал всему миру, что «война – дело молодых, лекарство против морщин». Бесстрашная молодость не боялась осени, ее коварных простуд и ангин, потому что в сердце жила весна. И остановить музыку осень тоже была не в силах. Как бабочки на яркий свет, на звуки музыки спешили подрастающие юноши и девушки, будущие мужчины и женщины. Именно музыка пока связывала и объединяла их вместе. Пусть бессмысленная и глупая, не навязчивая и не оставляющая никакого следа после себя, но такая необходимая в эти несколько часов, выделенных руководством отдела культуры под дискотеку, когда мальчишки и девчонки, по сути, могли не притворяться кем-то, кем должны быть в обществе, а оставаться самими собой. Именно музыка дарила несколько часов истинности, а не притворства, которым обеспечивала по полной жизнь. Абсолютно разные, и в социальном положении, и в умственном развитии, молодые люди, как трезвые, так и в подпитии, не проходили мимо, а непременно заходили в танцзалы. Их намерения были различны. Кто-то хотел танцевать, кто-то отдохнуть, кто-то познакомиться, кто-то встретиться с друзьями, покурить, поболтать, кто-то выпендриться и подраться, кто-то целоваться не таясь… Ни осень, ни ее заряженные, как пулеметы, дожди не могли помешать молодежи оставаться молодежью. Поэтому еще с шести вечера в субботу диджей Кролл, ученик одиннадцатого класса из Первой школы, сын директрисы местного Дома культуры, официально оформленный мамой, как работник ДК, по договору подряда на полставки, завел свою «шарманку» так, что разрывались колонки «Алиса» и звук, вырывавшийся из динамиков, точно джинн из бутылки, растекался по всей Площади и укутывал собой, убивая шум дождя.

Потихоньку народ собирался. Приходили по одному, по двое, по трое, потом целыми компаниями заходили, но выходили на крыльцо, ожидая основной приток, который подтягивался часам к девяти вечера, когда темнело. А темнота, как известно, друг молодежи. Но это не означало, что никто не танцевал в фойе Дома культуры, отделанного под танцплощаку. Желающих хватало, особенно девочек. Им необязательно было присутствие мальчиков под быстрые ритмы, они неплохо справлялись и без них. Вот под медленные композиции без мальчиков не обойтись, хотя вопрос тоже спорный.

Даша приехала на дискотеку в машине парня ее сестры, который обязан был находиться рядом с ДК и следить за порядком, поскольку служил в милиции и как раз пришла его очередь дежурить. Помимо милиции за порядком, как правило, наблюдали сторож Дома культуры, кто-то из сотрудников и кто-нибудь из учителей. Эту необходимость ввела местная власть после того, как в прошлом году на подобном мероприятии забили насмерть одного ученика.

Дащу готовили к дискотеке, как Наташу Ростову к первому балу. Сестра привезла необходимые шмотки, несколько дисков с музыкой, которую, предположительно, слушали эмо, лишний раз спросила, окончательное ли решение Даши преобразиться в эмо, и приступила к перевоплощению. В первую очередь покрасила волосы Даши в черный цвет и выстригла ломаную челку, черным лаком покрыла ногти сестренки, потом одну прядь волос сделала розовой, глаза и веки обильно обработала черной тушью и карандошом, чтобы сложилось обманчивое впечатление, что тушь размазана из-за слез, губы помазала бесцветной помадой. На розовую облегающую футболку с длинным рукавом, предложенную Даше сестрой, одели черную маечку с черепом на груди, полосатые черно-розовые леггинсы натянули на ноги. Обулась Даша в матерчатые розовые кроссовки. Пиком и шиком такой красы явилась настоящая балетная пачка из розового газа. Где достала все эти вещи, сестра не призналась. Вероятно, думала, что у Даши очередная блажь. Сходит на дискотеку, как на карнавал, и успокоится. Ну не могла же в самом деле, взаправду, сестренка так рёхнуться на эмо! Это же не Минск! Не поймут консервативные жители провинциального, а потому спокойного бытоуклада, революционного, можно сказать, поступка обычной девочки. Да и на спад уже идет в больших городах новомодное веяние. Старшая сестра не сомневалась в том, что Даша просто чудит и хочет понравиться какому-нибудь мальчику, а какому не говорит, потому что в ее возрасте всегда какие-то тайны и недомолвки, по себе знает. Как бы то ни было, Тимур, парень старшей Дашиной сестры, представитель так называемой власти, высоко оценил новый образ младшенькой. Ему понравилось, но он счел своим долгом заметить, что до Хеллоуина еще далеко. Месяцем ошиблись. Объяснять ему ничего не стали, сказали только, что Даша на спор так вырядилась.

Высадив Белую-младшую у входа в ДК, Тимур отъехал за здание, чтобы насладиться одиночеством со старшей, потрогать ее губы, а может, добиться чего послаще.

Те, кто находились на улице, на крыльце Дома культуры, буквально остолбенели, увидев Дашу. Они даже не сразу поняли, что перед ними именно Даша Белая, а не кто-то другой.

У Костальцева и сигарета вывалилась изо рта, так потрясло парня появление Даши, точнее, сама Даша, ее внешний вид.

– Привет, Костальцев! – проходя мимо него, сказала она.

– Привет, – провожая взглядом девочку, промямлил тот.

Один Хвалей не растерялся и не напрягал мозг. Хотя, что там напрягать?

– Смори, Белая почернела! – показывая пальцем на Дашу, выкрикнул он. – Иногда они возвращаются! – бросил ей вдогонку.

– Пошел в жопу, Хвалей! – отозвалась Даша и показала ему средний палец.

– Чё сказала, овца?! – бросился вслед за Дашей Хвалей, но та уже скрылась за дверями Дома культуры.

– Чё это было? – хлопая глазами, будто избавляясь от наваждения, спросил Костальцев у Хвалея.

– Белая вышла из ада, – пробубнил Хвалей.

– Она чё, дура?

– Явно не умная.

– Слышь, а ей так лучше, – вдруг высказался Костальцев, прикуривая сигарету, предложенную Хвалеем. Тот, непонимающе, уставился на друга. – Теперь она стала собой, баран, – засмеялся Костальцев.

– Мутантом, что ли? – предположил Хвалей.

– Сам ты мутант, – смеялся Костальцев. – Воображение вруби…

– А-а-а, – типа понял Хвалей, что имел в виду Костальцев, и засмеялся тоже, не понимая причины смеха.

А Даша поздоровалась со сторожем Витьком, не старым еще и вполне приятным дяденькой, восседающим на своем неизменном месте за вахтенным столом в прикрывающей раннюю лысину кепке, и вошла в мигающий разноцветными огнями танцзал, задрыгалась вместе со всеми, пока на нее не обратили внимание. Она ловила на себе недоуменные взгляды, восхищенные, презрительные, даже сладострастные, став центром вселенной, но делала вид, что не замечает их, что ей все равно. Хотя ощущение испытывала невероятного удовольствия, поскольку притягивала каждого, вырвавшись, как из замкнутого круга, из обычного и простого, всем понятного, превратившись в загадку и тайну.

Павловской среди танцующих Даша не обнаружила, сколько не искала глазами. Наверное еще не пришла, но прийти обещала. Словно в подтверждение ее мыслей, Таня возникла из ниоткуда, восхищенно пялясь на подругу. Сама Павловская оригинальностью не поразила, да, в принципе, и не собиралась, как не собиралась и трястись под непонятные для нее ритмы, абсолютно далекие от той музыки, под которую танцевала на занятиях по танцам. Она пришла поддержать подругу, до конца не веря, что Даша решится на подобное. Но Белая превзошла все ее ожидания.

– Слушай, клёво! – прокричала Павловская Даше на ухо, имея в виду ее внешний вид. – Пойдем отсюда! – позвала за собой, поскольку не хотела портить впечатления плохой музыкой, которая никак не подходила для нового имиджа подруги. Это не «Токио отель» и не «Слот».

– Куда? – растерялась Даша. В образ-то она вошла, но не знала, что с ним делать пока что.

– Увидишь, – тянула за собой Павловская.

Девочки покинули без сожаления танцплощадку с непонятными звукоизвержениями, именуемыми современной музыкой, прошмыгнули в левое крыло и поднялись на второй этаж, где размещались приемная и между приемной кабинеты методистов. В одном из них расслаблялись с помощью вина, пива и тортика с чипсами несколько девчонок. Это были танцовщицы из коллектива, в котором занималась Павловская, – Алевтина Мороз, Юля Пересильд и Руслана Михайловская. Даша их знала в лицо, но никогда не общалась лично. Аля Мороз училась в паралелльном классе, две другие девочки получали образование в лицее, располагавшемся в новом районе, недалеко от военкомата и больницы.

– Проходи, – подтолкнула Павловская Дашу, застывшую в проходе. Ее удивило, хоть и не сильно, свободное распитие спиртного. Да она и подумать не могла, что девочки, занимающиеся танцами, способны так ловко употреблять алкоголь, а Алевтина даже курила, стряхивая пепел длинной сигареты в пустой пластиковый стаканчик.

– Не тушуйся, – выдыхая дым колечками, сказала Аля, обращаясь к Даше. – Как видишь, мы не ангелы. Впрочем, как и ты. Смело, – обратила внимание на прикид гостьи. – Я думала, Танька сочиняет. А ты оказалась настоящей. Проходи, не стесняйся. Здесь все свои.

Даша нерешительно вошла в кабинет, села на предложенный Павловской стул. Таня примостилась рядом, чтобы Даша почувствовала, что девочки ей не враги.

– Что пить будешь? – спросила Аля.

– Не знаю, – Даша пожала плечами. – Я еще никогда…

– Все бывает когда-нибудь в первый раз, – изрекла Руслана Михайловская – высокая худощавая блондинка – разливая по стаканчикам вино.

– Пей, – протянула стаканчик Даше Аля Мороз, – за смелость.

Даша взяла стаканчик обеими руками, взглянула в его содержимое и начала пить быстрыми маленькими глотками, не отрываясь, пока не выпила все.

– Сигаретку? – предложила Аля.

Даша согласно кивнула, затянулась неумело, закашлялась.

– Подожди, – остановила подругу Павловская, потому что Даша готова была заплакать, то ли от попавшего в легкие дыма, то ли от смеха девчонок, которым стала смешна неопытность гостьи, – я покажу. Смотри, – взяла она сигарету, – произносишь фразу «Ой, мама» и одновременно вдыхаешь. Пробуй.

Даша сделала, как показала Павловская. Глаза ее увлажнились, пол поплыл. Казалось, она находилась на борту какой-нибудь яхты, покачивающейся на волнах. Тело обмякло, стало хорошо и приятно. Потом глаза вдруг загорелись, откуда-то появились бодрость в припрыжку с весельем, и Даша почувствовала, что знает девчонок в кабинете методистов сто лет.

– Ну как? – поинтересовалась состоянием подруги Павловская.

– Клёво! – показала Даша большой палец, поднятый вверх, и затянулась еще. – А что празднуем? – решила спросить.

– Рождение нового человека, – ответила Юля Пересильд – жгучая брюнетка с короткой стрижкой, невероятно пластична и обаятельна.

– А кто родился-то? – не поняла Даша.

– Ты, – прозвучал ответ.

– Да ну вас, – застеснялась Даша. – Гоните наверно.

– Кто гонит? – возразила Аля Мороз. – Гонит дед Андрей сэм в Потейках.

– Ну, спасибо тогда, – не нашла чего ответить другого Даша. – А как вы тут… Директриса не заругает? – показала руками на стол с алкоголем.

– Не волновайся, – заверила Юля Пересильд. – У нас все чики-пуки.

– Когда дежурит Николай Михайлович, – сказала Руслана Михайловская, – директриса спит спокойно и никогда его не проверяет.

– А кто такой Николай Михайлович? – не поняла Даша.

– О, Николай Михайлович, – подмигнула гостье Юля Пересильд, – это Николай Михайлович. Одним словом, лапочка.

– Бусечка, – поддержала Аля Мороз.

– Мировой чел, – дополнила Руслана Михайловская.

– Наш новый режиссер, – более доходчиво объяснила Павловская. – Молодой, сравнительно, жутко умный, но офигенно обаятельный. И так нас понимает…

– Так понимает, – поддакнула Юля Пересильд, – что разрешает некоторые непредусмотренные, несанкционированные…

– Язык не сломай, – перебила подругу Руслана.

– Короче, с ним можно все, – поставила точку Аля Мороз, – и с ним, как за каменной стеной. Никогда не сдаст и не сделает больно. Просто отвал башки.

– А разве еще есть такие? – не поверила Даша.

– Попадаются, как видишь, – сказала Руслана.

– Повезет же кому-то, – предположила Павловская.

– Главное, чтобы на стерву не нарвался, – заметила Юля Пересильд.

– Ладно, давайте выпьем, – предложила Аля Мороз. – Кто там за бармена?… За смелых и настоящих!

Дружно выпили.

Даша вдруг начала задыхаться. Воздуха не хватало катастрофически. Ноги подкашивались, как соломенные. В глазах потемнело и ярко вспыхивала и гасла в них лампочка. Стаканчик с вином выпал из рук, хорошо, что не на пол – не забрызгал ковер, окровавил лишь стол с несколькими бумагами на нем. Тошнотворный ком подползал к горлу. Нужно было на улицу. Срочно. Откуда-то взялись силы, и Даша рванула с места, помогая руками, ища опоры в стенах, вон из здания. На лестнице чуть не подвернула ногу, неудачно оступившись. Скатилась бы вниз кубарем, если б руки не уцепились за перила. Вынужденная несколько-секундная задержка спровоцировала застрявший в горле ком к действию. Он неудержимо подкатывал, желая низвергнуться, избавиться из темницы, как лава из кипящего вулкана. Зажав рот ладонью, Даша, пошатываясь, на почти негнущихся ногах, вырвалась из Дома культуры на воздух, точно дым из печной трубы, врезалась головой в живот стоящего на ее пути Хвалея, решившего покурить после выпитых нескольких больших глотков пива, вцепилась, как клещами, в его руки, чтобы не упасть. Тут же ее вывернуло наизнанку прямо на ноги Хвалея, обувшего совсем новые, ни разу не одеванные берцы.

– Белая! Тварь! – заорал Хвалей как резанный, до слез почти от обиды за себя. – Уберите ее от меня! Ты чё творишь, чучело?! – бил девочку по рукам тыльными сторонами ладоней и по голове, пытаясь избавиться от повисшей на нем, будто на столбе, одноклассницы.

– Не трогай ее! – налетела коршуном Павловская, поспешившая на помощь подруге.

Окружающие выстроились кольцом, наблюдая за происходящим, но не вмешиваясь. Кто-то злорадно посмеивался, кто-то любопытно всматривался, кто-то выкрикивал пошлые замечания.

– Отвали от меня! – еще раз ударил по голове Хвалей Дашу, и та отпустила руки, упала на четвереньки, задыхаясь в рвотных позывах. – Убью, суку! – занес ногу для удара в живот.

ЭПИЗОД 4

Желание Хвалея поквитаться за испорченные обувь и нижние штанины, за прилюдное унижение девчонкой его, мужчины, хоть и не совсем мужчины, вполне понятно. Но нельзя же бить лежачих, тем более девочку, которая гораздо слабее, а в данной ситуации абсолютно беспомощна. И, тем не менее, никто не спешил Хвалея остановить, кроме Павловской, которую Хвалей отшвырнул от себя, как котенка. И взрослым, так называемым наблюдателям, было недосуг. Они тоже где-то по своему развлекались.

– Николай Михайлович! – завизжала Павловская, не то от боли, не то от отчаяния.

И он появился. Перехватил занесенную ногу Хвалея, подсек опорную его же и, рванув на себя, отпустил. Хвалей шмякнулся мягким местом прямо туда, куда вырвало Дашу, ничего при этом не расплескав.

– Блина! – проревел, отказываясь верить в произошедшее. А на глаза наворачивались предательские слезы. Те же, кто, затаив дыхание, еще несколько мгновений назад болели за него, теперь над ним смеялись.

– Разошлись все! – скомандовал Николай Михайлович, как на плацу. И его послушались. Кто-то вернулся в танцзал, кто-то отошел допивать оставшееся в сторонке с компанией, кто-то закуривал, повернувшись спиной, некоторые, разбившись на пары, удалялись обмениваться поцелуями.

Николай Михайлович помог Даше подняться, потом, обхватив ее ноги, взял на руки, словно ребенка.

– Вешайся, сука! – выстрелил угрозой ему в спину Хвалей. Он стоял, вытирая курткой мокрое на себе.

– Простите, вы что-то сказали? – обернулся Николай Михайлович – высокий, широкоплечий, крепко сбитый, коротко стриженый, по-военному, молодой человек лет двадцати пяти-тридцати, – вежливо улыбаясь. Лишь правый глаз его нервно дергался, да небольшой шрам под ним в виде галочки, вероятнее всего, от ножа, вздулся.

– Ничё, – буркнул Хвалей, продолжая вытирать штаны.

Николай Михайлович, бережно удерживая в руках Дашу, обмякшую ему на плечо, сочащуюся слюной и все еще вздрагивающую в рвотных позывах, быстро понес ее в туалет, Павловская засеменила следом.

– Николай Михайлович, – говорила она по дороге, оправдываясь, – это я виновата во всем. Но кто ж знал, что так выйдет? Мы не думали, что на нее так подействует…

– Индюк тоже думал, – отозвался Николай Михайлович. – Чтобы я еще раз связался с вами…

– Больше такого не повториться, – обещала Павловская.

– Что, больше ей наливать не будете? – съязвил Николай Михайлович. – Или в дружбе откажете, как не прошедшей кастинг?

– Николай Михайлович, что вы такое говорите? – не поняла Павловская.

– Слушай меня сюда, – резко остановился Николай Михайлович, обернувшись к девочке, – если хоть одна душа узнает о сегодняшнем инциденте, здесь или в школе, на меня больше можете не расчитывать. Прикрывать вас я не стану, можешь не сомневаться…

– Да никто не узнает! – возмущенно воскликнула Павловская. – Хвалей заткнется и затаится до срока, вынашивая план мести. Не в его интересах раздувать из мухи слона. Все наши будут молчать, да и стукачеством наша школа никогда не славилась. А в методическом мы все уберем, не волнуйтесь.

– Смотри мне, – опять зашагал Николай Михайлович. Павловская едва поспевала за ним.

Распахнув дверь в женский туалет, Николай Михайлович сразу же прогнал цедящих пиво нескольких девчонок из района, пристроившихся на широком подоконнике обсуждать какого-то крутого чела, разобравшегося на прошлых выходных в данс-клубе «Потейки» с десятком отмороженных местных крутавелков. Нехотя они уступили туалет в полное владение Николая Михайловича, недвусмысленно подмигнув удаляясь.

Николай Михайлович включил холодную воду в кране, поставил Дашу на ноги, наклонив ее к раковине.

– Давай помогай подруге! – приказал Павловской умыть лицо девочке, сам удерживал ее равновесие.

Даша что-то промычала нечленораздельное, когда холодная вода коснулась ее губ и щек живительной влагой, попыталась сопротивляться.

– Даша, успокойся, – ласково прошептала Павловская, – все хорошо.

Девочку снова скрутило, она начала задыхаться, издавая громкие рвотные звуки, но блевать больше было нечем. Она выплевывала желудочный сок.

– Дай ей воды! – приказал Николай Михайлович Павловской.

Та послушно набрала воды в стакан. Николай Михайлович взял стакан, поднес к Дашиным губам.

– Пей! – строго произнес.

Даша замахала руками, затопала ножками.

– Не хочу! – прорвались слова наружу, как новорожденные. – Очень плохо, – перешла на полушепот и обмякла, ноги подкосились.

– Она чё, того? – испугалась Павловская.

– Нет, отрубилась, – ответил Николай Михайлович. – Теперь спать будет. Кризис миновал.

– А чё с ней было-то?

– Не пила она, видимо, никогда. А вы ее, судя по всему, не стесняясь, спонсировали. Отравление у нее алкогольное или аллергия на спиртное.

– И чё теперь?

– Чё-чё? – передразнил Павловскую Николай Михайлович. – Когда говорить научитесь? Спать будет. Только ее домой надо как-то доставить.

– Я щас позвоню, – достала мобильный Павловская, набрала номер Дашиной сестры. Длинные гудки. Еще раз набрала. То же самое. Третий раз набрала. Не отвечает.

– Ладно, показывай дорогу, – взял Дашу на руки Николай Михайлович, направился вон из туалета.

Сторожу он сказал, что скоро вернется, да и недалеко было идти. Каких-то полторы сотни метров.

Николай Михайлович укрыл Дашу своей курткой от дождя, который, хоть и притих, но не прекратился, на голову себе натянул бейсболку. Павловская шла рядом под зонтиком.

Дверь квартиры открыл Дашин папа. Мама уехала накануне с подругами и знакомыми, всего около десяти человек, на минибусе в Украину за шмотками, там дешевле, чем у нас.

– Здравствуйте, Сергей Николаевич, – поздоровалась Павловская.

– Привет, – недоумевающе уставился на нежданных гостей средних лет высокий мужик в белой майке и в спортивных штанах с лампасами.

– Позволите? – вежливо попросил Николай Михайлович пропустить его в квартиру. Дашин папа посторонился.

– Налево сразу, – указала путь Николаю Михайловичу Павловская.

Они вместе вошли в комнату. Таня расстелила постель, Николай Михайлович положил Дашу, разул ее и стянул с нее «пачку». Потом укрыл одеялом.

– Вроде все, – сам себе сказал.

– Что, собственно… – плохо соображал Дашин папа.

– Все в порядке, – улыбнулся ему Николай Михайлович. – Просто заснула ваша дочка. Будить было неудобно. Так что и вы не беспокойте ее, пожалуйста. Ну, всего доброго!

– До свидания, Сергей Николаевич, – попрощалась и Павловская, поспешая за Николаем Михайловичем.

– До свидания, – произнес вслед Дашин папа, пожимая плечами.

Выйдя из подъезда, Николай Михайлович остановился, пошарил по карманам, достал сигарету, закурил.

– Далеко не прячьте! – смелой походкой продефелировал Хвалей, подойдя близко к Николаю Михайловичу и Павловской. А неподалеку полукругом выстроились семеро ребят, гораздо старше Хвалея, с его двора.

– Курить вредно, – заметил Николай Михайлович.

– Вредно не курить, – парировал Хвалей.

– Оно и видно, – усмехнулся Николай Михайлович.

– Хвалей, ты чё? Обалдел? – это Павловская.

– Закройся, овца! – произнес Хвалей.

– Урод! – выдала Павловская, предусмотрительно спрятавшись за спину Николая Михайловича.

– Извинись! – вежливо попросил Николай Михайлович Хвалея.

– Слышь, дядя, – подошли остальные, но говорил один. В свете уличного фонаря Николай Михайлович хорошо разглядел физиономию урки, явно недавно освободившегося. – Не тебе учить манерам наших мальцов.

– Тебе что ли? – усмехался Николай Михайлович.

– А чё, я за учителя не сойду? – заржал урка, и все заржали.

Николай Михайлович не стал ждать, пока на него нападут. Он ударил первым. Закон неожиданности всегда срабатывает. Хвалей получил не больно, но неприятно. Остальные разлетались от бешеных, быстрых и точных кулаков Николая Михайловича, как кегли. Один урка увернулся, ушлый. Ножиком стал пугать.

– Послушай, уважаемый, – сказал ему Николай Михайлович, – я не хочу тебя калечить. Давай разойдемся миром. Твой малец сам виноват, бил по голове девочку, хотел ударить ногой в живот. Прав он, по-твоему?

– Нет, – скрепя зубами, подумав, ответил урка.

– Ну, так мы пойдем? – взял Николай Михайлович Павловскую за руку, которая с ужасом и восхищением наблюдала за происходящим, забыв даже зонтик открыть.

– Вали, – так же процедил урка, сплюнув под ноги.

Николай Михайлович, уверенно печатая шаг, направился к Дому культуры.

– Ваша куртка, Николай Михайлович, – протянула ему куртку Павловская, про которую он забыл и забыл бы ее у Белых дома, если бы не Таня.

А дискотека подходила к концу, оставалось совсем немного времени и последняя медленная композиция.

Павловская забежала на второй этаж, где ее подруги уже все допили и доели, принимались за уборку.

– Ну, чё там Белая? – поинтересовалась Аля Мороз.

– Обрыгалась вся, – грустно ответила Павловская. – Мы ее с Николаем Михайловичем домой провожали. – А потом глаза Тани вспыхнули, как звезды. – Но вы бы видели, как Николай Михайлович машется!..

– А что случилось? – были заинтригованы девочки.

Не упуская ни одной детали, иногда присочиняя, Павловская начала рассказывать о произошедшем, а слушательницы внимали ей, как ученики на интересном для них уроке, переспрашивая, где непонятно.

ЭПИЗОД 5

Даша проспала всю ночь и полдня, то и дело вскрикивая во сне. Возможно, изменялась, как человек. Так бывает, засыпает один человек, а просыпается совершенно другой. Абсолютно неузнаваемый, хотя с прежним лицом, с прежними руками и ногами. Кто знает, что ей снилось? Но напугала Даша свою сестру реально. Она почти не сомкнула глаз, сидя в придвинутом к кровати кресле. Павловская все-таки дозвонилась, рассказала вкратце о случившемся с Дашей. Поначалу Вера не придала значения услышанному. С кем не случается напиться? Она прекрасно помнила свой первый опыт встречи с алкоголем, закончившийся обнимашками с унитазом, думала никогда больше даже не пригубит спиртного. Но все как-то быстро прошло, не оставив никакого осадка, просто не напивалась больше. В общажной жизни без застолий никак, да и с мальчиками по трезвяку проблематично что-либо замутить, а так нормально. Поэтому Вера, вернувшись домой, убедившись, что Дашка спит, тоже легла. Забралась на верхнюю полку и сладко заснула в объятиях ощущений, полученных в машине с Тимуром. А Дашка среди ночи как заорет что-то из вокальной женской партии группы «Слот»! Вера чуть лоб не расшибла о потолок, вырываясь из сна. Спустилась, посмотрела на Дашку. Вроде нормально все. Сопит в глубоком сне, лежа правой щекой на подушке. Сходила на кухню, попила водички, проверила, как папка. Отца не было. Точно, ему же в ночную. Он сторожевал на маслосырзаводе. Вернулась в комнату. Только хотела забраться в свою постель, как Дашка опять заорала что-то из «Слота», перевернувшись на спину и размахивая руками, словно в бреду. Кое-как успокоив сестренку, смачивая ей виски холодной водой, Вера решила, что лучше понаблюдать, а то еще расшибется Дашка о верхнюю кровать в непонятном приступе. Так и просидела ночь до утра, как сиделка у тяжелобольного.

Потом пришел папка. Вера приготовила ему яичницу.

– Что с Дашей? – спросил он у старшей дочери.

– А что? – пряча глаза, чувствуя свою вину за Дашкино состояние, отозвалась Вера.

– Ее принес какой-то парень на руках в сопровождении Тани Павловской, – ответил Сергей Николаевич, садясь за стол.

– Я знаю, мне Таня звонила, – сказала Вера.

– Напилась, что ли? – догадался Сергей Николаевич.

– Да нет, папа, наверно, плохо стало, – повернувшись спиной, делая вид, что моет сковородку в раковине, ответила Вера.

– Да? – сделал вид, что поверил, Сергей Николаевич. – А с наружностью ее что? – спросил.

– А что? – сделала вид, что не поняла, Вера.

– Ты мне не чтокай, – жевал Сергей Николаевич, – я вопрос задал.

– Пап, у нас, у девочек, – попыталась объяснить дочка, – совершенно другое понятие о собственной красоте, нежели, чем у вас, мужчин. Даша эксперементирует. В ее возрасте это нормально.

– И блевать у всех на виду – тоже нормально? – съехидничал Сергей Николаевич. – Уши вянут, как о вас мне начинают выговаривать. Не знаешь, куда от стыда деться.

– А ты побольше слушай, – заявила Вера.

– Ладно, – доедая, промолвил Сергей Николаевич, – вернется мать, разберется с Дашкой. С тобой-то уже бесполезно. Я спать.

И так всегда. Отец никогда не вникал и не пытался вникнуть в проблемы собственных детей. Ими занималась мама. Он вообще был счастлив, когда его никто не трогал и не беспокоил, уткнувшись в телевизор, глядя свои ненаглядные диски. Происходящее на экране, по сути, в чужой жизни, волновало его больше, чем семья. Для приличия скажет пару наставительных слов, услыхав на улице или на работе что-нибудь о дочерях, и все. Эгоист, одним словом. Зачем тогда жениться было, детей заводить? Им же, помимо материальной помощи, нужна и моральная поддержка близких. А так получалось, что папка просто откупливался деньгами, лишь бы его оставили в покое. Правильно, дети выросли, почти, сами уже взрослые, но поддержка и понимание родителей необходимы по-любому. Да ну его, горбатого могила исправит. Пошел спать, пусть спит. Меньше ругани будет, когда Дашка встанет. Дашка любила ругаться с отцом, чтобы расшевелить его как-то, иногда у нее получалось, он становился радостным, ходил с ней куда-нибудь, баловал, гордился статусом отца, но чаще запирался ото всех, как в камеру, никого ни видеть, ни слышать не хотел. С мамой все чаще ссорился. Без повода. Просто так. Они даже спать вместе перестали. Папка теперь под телевизором оберложился.

– Вера! – услышала вдруг Вера Дашкин голос. – Вер!..

Старшая сестра поспешила к младшей.

Даша чувствовала себя погано, но терпимо, только в горле пересохло и безумно хотелось пить. Вера налила ей рассолу. Даша выпила полный стакан залпом.

– Спасибо, – отдала пустой.

– Ты как? – поинтересовалась Вера, приветливо улыбаясь.

– Жесть, – вымученно улыбнулась Даша в ответ.

– Чего напилась-то так?

– Да сама не знаю. Но так хорошо сперва было. А потом так плохо…

– Это неизбежно в неограниченном употреблении, – учила старшая сестра.

– И чё теперь делать? – спросила Даша совета.

– Ну, если стыдно за вчерашнее, – произнесла Вера, – значит, «праздник» удался. Ты хоть помнишь, что творила?

– Местами, – ответила Даша.

– Спросишь у Тани Павловской, – подсказала Вера, – она в подробностях расскажет.

– Да уж, – вздохнула Даша. – А ты как погуляла? – спросила.

– Офигенно! – зарумянилась Вера.

– Хорошо тебе.

– Не завидуй. Не за горами и к тебе это придет.

– Скорей бы.

– Ладно, давай дуй в душ, – предложила Вера, – а то ты на чумазого чертенка похожа…

– Вер, ты когда уезжаешь? – перебила сестру Даша.

– Завтра. Меня Тимур отвезет. А что?

– Накрасишь меня еще раз? – попросила Даша. – А дальше я сама.

– Ты серьезно?!

– Это мое, Вер, я чувствую.

Даша вылезла из-под одеяла и зашлепала босыми ногами в ванную.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЭПИЗОД 6

Школу ждал сюрприз. Впрочем, сюрпризы школа получала каждый день. Вряд ли еще один что-либо изменил бы в ее творческой биографии. Насмотрелась за несколько десятков лет существования. Но дети есть дети – большие фантазеры и выдумщики. Куда взрослым до них! Воображение взрослых примитивно. У кого оно не затупилось, как карандаш, те стали писателями либо художниками. А пока они дети – взрослые, как на вулкане. И их, взрослых, очень раздражает непоседливость и из ряда вон выходящее поведение того или иного ребенка, ведущее к непониманию и непринятию, как личности. У взрослых все просто. Должно быть так, как они решили или сказали, и никак иначе. Пока ребенок несамостоятелен, пока им занимаются специальные социальные институты, то бишь родители, детский сад, школа, профтехучилище, и думать не моги о проявлении каких-либо личностных качеств. Взрослый человек, особенно наставник или учитель, всегда прав, даже если не прав. Ребенок обязан быть управляемым. В обратном случае заявляется, что ребенок ненормален психически и его должно изолировать от остальных детей, пока те не заразились той же болезнью, как вирусом. Ох, как боятся взрослые непонятного, не желая вникнуть в проблему и разобраться. Ведь и нужно-то всего ничего. Внимательнее отнестись к увлечению ребенка, вдумчивее, может быть, и для себя чего-нибудь почерпнуть. Но нет. Взрослым виднее, потому что они больше прожили. Их жизненный опыт гораздо богаче. А то, что эволюция не стоит на месте, – не волнует. Безусловно, не все дети развиты одинаково, впрочем, как и взрослые, но чаще всего и тех, и других стремятся причесать под одну гребенку Однако проблема отцов и детей именно в отрицании детского мира, как равного взрослому. Только поэтому происходит большинство катастроф и драм.

Даша не хотела быть, как все. И вместе со всеми деградировать. Выразить свой протест против усреднения школьного воспитания она могла только при помощи самовыражения. Случайное знакомство с творчеством Валерии Гай Германики сподвигло ее набрать в поисковике слово «эмо», чтобы побольше узнать о модной субкультуре. И ей понравилось. Не все, конечно. Но образ внешний – в самую точку. Возможно, ее «бунтарство» сочтут беспричинным. Учителя и все остальные взрослые в их маленьком городишке сломают голову над разрешением вопроса: почему? У нас же все так спокойно и стабильно. Учись, занимайся свободно, но только в приличном виде… Себя Даша понимала. И если ни до кого не дойдет ее перемена в разрушении стереотипов, что ж, поначалу все продвинутое и интересное воспринималось в штыки.

Вера, старшая сестра, все-таки поддержала Дашу. Да и что такого крамольного в черно-розовых тонах? Уж лучше быть эмо, чем скинхедом или панком. Те хоть не бьют никого, просто эмоций не сдерживают, плачут, когда хочется плакать, смеются, когда хочется смеяться, при этом никого не обижают и не лицемерят. Ну, а макияж – возрастное, пройдет.

Она накрасила Дашу, даже еще ярче, чем на дискотеку. И губы черной помадой намазюкала, а карандашом обвела, чтобы выразительнее стали. Рюкзак Даша поменяла на мохнатую сумку, типа почтовой, сложила несколько учебников и тетрадок туда. До школы ее подвезли на машине, хотя идти – пять минут. Тимур решил, что так будет лучше. К тому же от школы удобный выезд на трассу.

Потом сестры попрощались, обнявшись. Целоваться не стали, чтобы не запачкать друг друга помадой. Вера обещала привести в следующий раз еще каких-нибудь шмоток.

Дождя с утра не было. Ночь его употребила полностью, размазала по асфальту, оставив лишь лужи.

Во дворе, у самых ворот, догнала Павловская.

– Привет, – улыбнулась.

– Привет, – потупив глаза, ответила Даша, стыдясь самой себя. Она же помнила, хоть и не все.

– Ты чего, за субботу переживаешь? – догадалась Таня. – Забудь и разотри.

– Правда, что ли? – подняла глаза на подругу Даша.

– Конечно, – кивнула Павловская. – Клевый прикид, – заценила. – Круто.

– Тань, а кто этот мужик, ну, который нес меня?… – решила спросить Даша, чтобы знать: вдруг пересечется когда-нибудь с ним, а помнила только нос его широкий и такие же скулы гладковыбритые, да глаза зеленые и внимательные.

– А ты чё, не помнишь? – не поверила Павловская.

– Помню, – неуверенно ответила Даша. – Но не до конца, – добавила.

– Это наш Николай Михайлович, – с гордостью молвила Таня.

– Тот, про которого вы говорили?

– Он самый, – охотно подтвердила Павловская. – Но ты не знаешь самого интересного, – заговорщицки подмигнула. – Николай Михайлович потом такой класс самообороны показал. Хвалей наш каких-то ублюдков местных созвал, и они проследили за нами, когда мы тебя домой несли, вернее, Николай Михайлович нес, а я дорогу показывала, потому что сеструхе твоей не могли дозвониться. Так вот, когда мы вышли из подъезда, они напали на нас, прикинь!..

– Ты чё?! – удивилась Даша.

– Да Ван Дамм отдыхает! – восхищенно воскликнула Павловская. – Николай Михайлович их как цуцыков сделал, – продолжала. – И все так быстро, прикинь, я даже испугаться не успела. А один с ножом бросился на Николая Михайловича…

– И чё?

– Ты бы видела! – восхищалась воспоминанием и пережитыми ощущениями Павловская. – От одного взгляда Николая Михайловича тот козел нож выронил и просил прощения, как малолетка. А николай Михайлович взял меня за руку, сказал «до свидания», и мы пошли в Дом культуры.

– Чё ты тут сочиняешь, Павловская! – девочек догнали Хвалей с Костальцевым.

– Сочиняют бабы на базаре! – ответила Таня.

– А ты, чё, не баба? – заржал Хвалей.

– Она девочка еще, – встрял Костальцев. – Улавливаешь разницу?

– Белая, – толкнул Хвалей в спину Дашу так, что та чуть не упала, – когда штаны придешь стирать?

Даша развернулась и засандалила ему между ног своей полосатой черно-розовой ножкой в кроссовке, тот и ахнуть не успел.

– Сам постираешь, урод! – процедила, отвернулась и пошла дальше.

Хвалей, превозмогая боль, выбросил ногу в сторону девочки, но промахнулся.

– Стой! – выкрикнул он – Щас вылизывать мне будешь!

– Ату ее! Ату! – заулюлюкал Костальцев.

– Даша, беги! – прокричала Павловская подруге.

И Даша побежала, Хвалей – за ней.

Девочка миновала Колю Пиноккио и взбежала по ступенькам вверх на школьное крыльцо. Хвалей растянулся на ступеньках. Коля Пиноккио подставил ему подножку и весь сжался от неожиданности, пораженный своею смелостью, застыл на месте.

Хвалей молча поднялся и молча с размаху двинул Коле Пиноккио в челюсть. Из его рта брызнула кровь, а сам Коля рухнул на землю как подкошенный. Очки его слетели, и Хвалей демонстративно раздавил их ботинками.

– Хвалей, ты чё, больной?! – это Павловская, склонившаяся над Колей Пиноккио.

– Наша Таня громко плачет… – пародирую певицу Татьяну Буланову, затянул Костальцев. – Горжусь тобой, о бесстрашный воин… – с иронией сказал Хвалею, похлопав того по плечу.

– А чё он, – сплюнул Хвалей, – лезет?

– Ладно, пойдем, – подтолкнул Хвалея Костальцев к школьным дверям, – щас звонок уже прозвенит. Белая, не прощаемся, – улыбнулся Даше, стоявшей у дверей.

– Чё стала! – Хвалей зыркнул на Дашу. – Давай или туда или сюда.

Даша ничего не ответила, посторонилась и спустилась к Павловской, приводившей в чувство Колю Пиноккио.

Прозвенел звонок.

ЭПИЗОД 7

Поступок Пиноккио поразил Дашу. Она увидела в нем совершенно другого человека, не того, которого все знали, как ботана и рахита, а очень смелого и по-своему решительного юношу, даже, в каком-то смысле, благородного. Заступился ведь за девочку. Неуклюже и по-детски, но заступился же. Не испугался, как обычно, хоть и вжался в плечи, но не побежал, как всегда. В общем-то, перевел стрелки на себя. Скорее всего, именно такие, как Коля, тихие и незаметные в жизни, совершали геройские подвиги на войне. А подобные Хвалею трусили, переходили на сторону врага и стреляли по своим.

– Как он? – спросила Даша подругу, которая сидела на корточках, подняв голову Пиноккио, и вытирала его кровь, сочившуюся из разбитого рта, носовым платком.

– Да в чувство не приходит, тормоши не тормоши, – ответила Павловская.

– Наверно нужно похлопать по щекам, – предложила Даша.

– Ну, похлопай, я боюсь, – отказалась Таня. – Еще неизвестно, что там у него во рту. Может, только хуже будет.

– Хуже уже не будет, – опустилась на корточки Даша и наградила пострадавшего несколькими звонкими пощечинами. Тот как-то жалобно, как щеночек, застонал. Даша зажала тогда его нос рукой.

– Ты чё делаешь? Он же задохнется! – ударила Павловская по Дашиной руке.

– Очнется, наоборот, – возразила та, – от нехватки кислорода.

Тело Коли Пиноккио вытянулось, он закашлялся, его руки потянулись к мешавшей ему дышать Дашиной руке. Глаза открылись.

Откашливаясь, выплевывая сгустки крови и обломки сломанного зуба, с помощью девочек, Коля Пиноккио поднялся на ноги.

– Тебе в медпункт надо, – посоветовала Павловская. – Если хочешь, мы тебя проводим, все равно на урок опоздали.

– Не надо, спасибо, – все еще кашляя, ответил Коля.

– Чё не надо-то? – настаивала Таня.

– В медпункт не надо, – пояснил юноша.

– Но кровь нужно как-то остановить…

– Сама прекратится.

– Не сама, – заявила Даша. – Пойдем сначала умоешься, а потом прокладкой зажмешь. Только капюшон побольше натяни, если не хочешь светиться.

Втроем они вошли в школу. Поздоровались с дядей Петей, несшим вахту с неизменными пачками кроссвордов на столе.

– Звонок для кого прозвенел? – счел долгом сделать замечание ученикам дядя Петя для поддержки собственной значимости.

– Для учителя, – отозвалась Павловская.

– Грубо, – изрек дядя Петя и добавил: – Но вынужден согласиться, что верно.

– А то, – поддержала подругу Даша. Она вовремя подхватила зашатавшегося вдруг одноклассника, заворачивая за угол коридора на лестницу. Коля Пиноккио, делая неуверенные шаги заплетающимися ногами, чуть не рухнул топориком. Подставленное Дашино плечо спасло его от возможного разбитого носа. Однако Даше совсем не улыбалось тащить на себе не такого уж и легкого, как оказалось, нежданного-негаданного «спасителя».

– Блин, Пиноккио, – осела она, – ты хоть помогай мне, что ли, шевели поршнями.

– Прости, Даша, – прошептал Пиноккио, – голова закружилась.

– А жопа у тебя не закружилась? – вырвалось у девочки.

Павловская подставила свое плечо. Уже не так тяжело. Вдвоем они затащили Колю на второй этаж, к женскому туалету. Дальше тащить не было сил.

– Давай заходи, – открыла дверь Таня. – Здесь тебя никто не побеспокоит.

– Да не ломайся ты, – подтолкнула одноклассника Даша. – Упирается еще. – Вошла вслед за ним.

Таня открыла форточку, взобралась на подоконник, Даша примостилась рядом. Коля Пиноккио плескался в раковине. Таня закурила. Даша попросила у нее сигарету.

– А не поплохеет? – предостерегла Павловская подругу, напомнив субботний инцидент. – Возись потом с двумя инвалидами.

– Не жмись, – посоветовала та. – Хуже не будет.

– Да мне не жалко, – протянула Таня сигарету и зажигалку просящей. – Если чё, – предупредила, – не ной потом.

– Блин, во мужик пошел! – закурив и потирая плечо, сказала Даша. – Хлипкий, неустойчивый.

– Не скажи, – поспешила возразить подруга. – Николай Михайлович тебя всю дорогу на руках нес.

– Только я этого не помню, – вздохнула Даша.

– Зато помню я, – заверила Павловская. – Поверь, это было.

Даша достала из сумки пачку прокладок, вынула из пачки одну, протянула Коле Пиноккио.

– Разломай ее как-нибудь и в рот зафигачь, – сказала. – И не кривись, кровь остановишь. И, – как бы вспомнив, добавила, – спасибо тебе.

– За что спасибо-то? – отозвался Коля Пиноккио, принимая прокладку.

– Слушай, не выставляй меня дурой. И не заставляй усомниться в тебе, а то я подумаю, что ошиблась, – ответила Даша.

– Проехали, – закончил прения Коля Пиноккио.

– Чё делать будем? – докурив, спросила Павловская у присутствующих.

– А чё делать? – пожала плечами Даша.

– Ну не в сортире же сидеть, провоняемся, – заметила Таня.

Внезапно открылась входная дверь и в туалет вошла Мария Петровна – училка по русской литературе и по совместительству классный руководитель десятого «А».

– Не поняла?! – уставилась она на Колю Пиноккио с разорванной прокладкой в руке и на девочек у окна, которые, хоть уже и покурили, но дым до конца не выветрился, но больше на Колю. – Что тут за посиделки? Почему не на уроке? Что ты вообще делаешь в женском туалете? – набросилась она на Колю.

– Не орите на него, – вступилась за юношу Даша. – Он жертва обстоятельств.

– Это кто там такой умный? – переметнулся взгляд Марии Петровны, маленькой, кругленькой, как колобок, но звонкой женщины. – Белая, ты? Что за карнавал? Сейчас же смыть! Ты в школу пришла или куда? Будь добра соответствовать!

– А я соответствую, – сказала Даша. – Самой себе.

– Так, – сдерживая гнев, но разъяренно раздувая ноздри, произнесла Мария Петровна, – здесь не место и не время для пререканий. Живо все трое вышли вон отсюда, и чтобы я вас через две минуты лицезрела в кабинете русского языка и литературы!

– У нас химия по расписанию, – вспомнила Павловская.

– Я вижу, Таня, – заметила Мария Петровна, – не слепая, что у вас химия. Марш в класс! – рявкнула так, что стекла задрожали.

– В какой? – рещил уточнить Коля Пиноккио.

– Коля, не тупи, пожалуйста.

– Выходи, Пиноккио, – толкнула Павловская одноклассника к дверям и шепотом добавила: – А то классуха пи-пи в трусы наделает.

– Понял, – кивнул Коля, и ребята выбежали из туалета.

Кабинет русского языка и литературы, куда отправила их Мария Петровна, был пуст. Классуха готовилась к своему уроку, второму по расписанию. Она могла бы с самого утра вообще не приходить. Однако, видимо, дома времени на проверку тетрадок с сочинениями подопечного класса не хватало. Павловская первая заметила тетрадки на столе, одну раскрытую.

– Заглянем? – предложила Даше и Пиноккио, направляясь к столу.

– Атас! – остановил ее Коля, услыхав приближающиеся к классу шаги учительницы.

– Быстро она, – произнесла Даша, садясь за первую парту от окна. С ней рядом села Павловская. Пиноккио занял парту позади.

– Это не она быстро, – проговорила Павловская, – а мы медленно.

Одноклассники дружно встали, когда Мария Петровна вошла в кабинет. Сели, когда учительница сесть разрешила.

– Что с лицом, Кот? – это она Коле Пиноккио. Кот – его фамилия. Щека у парня раздулась, но, скорее всего, от прокладки, всунутой в рот неумело. На щеке следа от Хвалеева кулака не останется, задетая губа будет некоторое время заживать, но там тоже почти не заметно.

– Упал, – поднялся Коля. – Споткнулся и упал, – добавил.

– Кого выгораживаешь, Коля? – не поверила Мария Петровна.

– Разве я упасть не могу? – задал Пиноккио вопрос учителю.

– Почему же, можешь, – согласилась Мария Петровна. – А о чей кулак споткнулся? – вдруг выстрелила словами в лоб. Коля аж растерялся.

– Чего вы его унижаете? – вступилась за юношу Даша с места. – Он, может, как рыцарь поступил? Или вы думаете, что хилые очкарики не способны на решительные действия? Потакаете разным Хвалеям… у которых… одна извилина в мозгу и та кривая.

– Белая, не надо нервничать, – осекла разволновавшуюся девочку, которой самой собственное волнение было непонятно, Мария Петровна. – С тобой то что? Посмотри на себя. На смерть похожа из фильмов ужасов. Как тебя родители из дома выпустили в таком виде?

– Привыкайте, – заявила Даша. – Теперь смерть будет приходить в школу каждый день, кроме выходных.

– Что ты несешь, Белая? – фальшиво улыбнулась Мария Петровна, ошибочно приняв ученицу за психически-нездоровую, возможно, временно. Нужно подождать хотя бы до завтра, а потом делать окончательные выводы. – Так, – решилась на какие-то меры, – мне надоел этот балаган. Вас кто-нибудь видел из педагогов? – спросила.

– Дядя Петя видел, – ответила Павловская.

– Ну, дядя Петя не в счет, – отмахнулась Мария Петровна. – Вот что, идите-ка вы по домам. Я вас отпускаю. Завтра, надеюсь, увидеть вас прежними и здоровыми.

Ребят как ветром сдуло. Когда такое было, чтобы Мария Петровна кого-то отпускала с уроков?! Они не медлили ни секунды. Вдруг передумает. К тому же из уроков по понедельникам – одно фуфло. Физра, химия, руслит, алгебра, физика, факультатив по физике.

Но что делать? Куда податься? Такая рань еще. К Павловской не сунешься: там бабушка – непрошибаемая «консерва». Она даже музыку, которая внучке нравится, не разрешает слушать, обзывает ее, то есть музыку, козлиным блеянием и какафонической вакханалией. А еще посрывала постеры с изображением Мэрлина Мэнсона, Ларса Ульриха и Цоя со стен над Таниной кроватью. Сказала, что рано ей на мужиков пялиться, да еще заграничных, да еще страшных таких. Вот повесила бы портреты Толкуновой, Анны Герман, Марины Капуро, Лещенко, Ротару. И песни в их исполнении бы слушала, а не белиберду, прости господи, вражескую. Для нее все иностранное и все иностранцы – враги. Особенно немцы. Ну, это понятно. Однако она отрицала и все остальные нации, кроме русской. По телевизору смотрела только российские сериалы и только российские новости. Белорусские новости на русском языке. Президента Беларуси поддерживала и голосовала за него всегда. Из-за президента этого она поссорилась с родной дочерью. Ну а та, выбрав путь революционера, сбагрила мамочке свою дочь и исчезла в неизвестном направлении. Может, ее и в живых давно нет, а может, живет где-нибудь в Америке. Так что Танина бабушка не обрадуется внучкиным гостям. Да и как бы ее удар не хватил при виде Даши. Отпадает.

Дашин папа дома, по-любому. И хоть он не помеха, Даша сказала, что к ней нельзя. Не хотела она домой идти.

Оставался Коля Пиноккио – единственный сын родителей-интеллигентов. Его мама работала заведующей детской библиотекой, а папа – ведущим фотокорреспондентом местной газеты. Естественно, дома их не было. А Коле все равно нужно домой. Без очков он видел, но слабо, и чувствовал себя не в своей тарелке. Все расплывалось и казалось ненастоящим. Он даже сам себе казался ненастоящим, глядя в зеркало.

– Ну чё, Николай, – взяла Павловская его за локоть, – пригласишь красивых и одиноких девушек на огонек?…

– Пойдемте, конечно, – обрадовался Пиноккио, заулыбался.

– Да выбрость ты уже эти свои тампоны! – посоветовала Даша. – Кровь уже давно остановилась.

Дом, в котором жил Коля Пиноккио, стоял на улице параллельно улице, на которой стоял дом, где жила Даша, только справа. Сначала шло почтовое отделение, потом небольшой базарчик, главным образом, технических товаров и автозапчастей, потом дом Коли, с поликлиникой на первом этаже, дальше – редакция газеты, парковая зона, за ней грибами частные дворы.

Колина семья занимала трехкомнатную квартиру на пятом этаже. Комната Коли отличалась простором и светом, множеством книг, DVD-дисков, огромной коллекцией игрушечных солдатиков за стеклом стенного шкафа. Большая широкая кровать стояла у окна.

– Тебе не много одному-то? – сразу бухнулась на кровать Павловская.

– Нормально, – отозвался Пиноккио.

– Трахадром прям, – продолжала восхищаться кроватью Таня. – Мне б такую, а то бабуля выделила старый диван, весь в вылезших пружинах. И матрас не помогает.

– А у тебя богатый опыт? – спросил Коля.

– Уж побогаче твоего, – мечтательно подняла Павловская глазки к небу, зевнула сладко и томно. – На такой кровати и спать сразу захотелось.

– Так поспи, – сказал Пиноккио. – Все равно делать нечего.

– А приставать не будешь? – усмехнулась Таня.

– Не будет, – оторвалась от книг Даша. Она внимательно рассмотрела корешки книг на книжных полках, сами книги не доставала, удивляясь подбору, расстановке, как аккуратно это все сделано. – Воспитание не позволит, правда, Коля?

Даша последовала примеру подруги и тоже растянулась на кровати. Пиноккио пожал плечами.

– А чё он делать-то будет, – спросила Павловская Дашу, – если мы щас заснем вдвоем?

– Не знаю, – ответила Даша. – А тебе не все равно?

– Ну как, – недоумевала Таня, – мы пришли в гости и заняли хозяйскую кровать. А вдруг он тайный маньяк. Выждет удобный момент и как набросится на нас…

– Кто, Пиноккио? – рассмеялась Даша и долго не могла остановить дурацкий смех, заразив им и Павловскую.

– А чё ржем-то? – на секунду остановив приступ смеха, серьезно спросила Таня. Ее выражение лица еще больше рассмешило Дашу. Она смеялась, не переставая, несколько минут. Ей, не отставая, вторила Павловская. Потом смех исчез, так же внезапно, как и возник. Девочки притихли, глазки их закрылись сами по себе.

Коля Пиноккио хотел показать им коллекцию почтовых марок, папину гордость, это он собирал марки, но, пока искал альбом с марками, а до этого анальгин, потому что сломанный зуб разболелся, а еще раньше очки, опоздал, одноклассницы заснули. Их сморило солнце, упрямо лезущее в окно, а кровать украла в сон. Да и не нужны им эти марки.

ЭПИЗОД 8

Думал ли когда-нибудь Коля Пиноккио, что Даша Белая окажется у него дома, да не одна, а с Таней Павловской? Мечтал ли о таких гостьях? Да, мечтал. Давно искал повод пригласить Дашу, не домой, а хотя бы в кино для начала. Однако не решался и подойти. Засмеют. Еще больше начнут издеваться. Как Даша на такого посмотрит? Первая будет презирать за трусость и за нелепость чувств с его стороны к ней. Кто он такой для нее? Скорее всего, пустое место. Но Коля не мог походить на Костальцева или на Хвалея, которые нравились девчонкам, непонятно за что. Ограниченные, тупые, подонкоподобные, презирающие любое проявление любопытства к искусству и творчеству в целом, они легко относились к жизни, ни во что не ставили девочек, но, когда надо, заступались за них и дрались свирепо и отчаянно. Может, за последнее их и ценили? Может, в этом причина? Женщина выбирает того, за кем, как за каменной стеной? Коля никогда не дрался, никому не давал сдачи, если били; когда везло, убегал, но читал книжки о храбрых и благородных людях, восхищался мушкетерами. Однако одно дело восхищаться мушкетерами, другое – стать ими. Коле Пиноккио не хватало пороху измениться, осмелеть. Засевший в подсознании еще с детства страх, что ты намного слабее тех, кто тебя обижает, уничтожал в зародыше попытки выкарабкаться из его логова. Словно гвоздями, заколачивал все выходы. Коле очень хотелось быть сильным и смелым, чтобы Даша обратила на него внимание, хотя бы улыбнулась или кивнула, когда Коля с ней здоровался. Он сам не понимал, как так вышло, что его нога вдруг оказалась на пути Хвалея и тот споткнулся, чем, несомненно, помогла Даше. Почему Хвалей вообще взъелся на Белую? Не за эмовский же прикид, в самом деле. Тут что-то посерьезнее. Впрочем, Хвалей ко всем цеплялся, утверждал, так сказать, авторитет. Кто сильнее, тот и прав, как говорится. Однако только слабые духом обижают девчонок. Мрази, одним словом.

А Даша с Павловской спали, как у себя дома. Таня во сне уткнулась носиком в Дашину шею. Они лежали лицом друг к другу, даже как-то приобнявшись, словно родные.

Мечта сбылась. Девчонки у него. А Коля Пиноккио не знает, что с ними делать и как себя вести. Поэтому они и спят. Знают, что он не побеспокоит их, а значит, не воспринимают Колю всерьез. Им даже невдомек, что одна из них до безумия нравится ему. Однако, что с этим делать, Коля и сам не понимал. Сидел на стульчике у кровати и смотрел на девочек, гадал, что им может сниться или кто. Так и просидел до четырех часов дня, как верный пес, охраняющий сон госпожи.

Первой открыла глаза Павловская.

– Блин, сколько время? – первое, что спросила.

Коля Пиноккио ответил.

– Ты тут это… не шалил? – перелезла через Дашу, свесила с кровати ноги, заглядывая в Колины глаза.

– Блин, Павловская, по ногам, как по бульвару, – пробурчала Даша, просыпаясь, разбуженная телопередвижениеми подруги.

– Харэ дрыхнуть, – ущипнула Таня Дашу, – проспим все на свете.

– Зато выспались, – отозвалась Даша, когда узнала, который час. – А ты куда? – спросила Павловскую, видя, что та собирается уходить.

– Это вам хорошо, свободным людям, – ответила Таня. – А у меня репетиция в пять.

– Может, перекусишь? – предложил Коля Пиноккио.

– Не, спасибо, – отказалась Таня, как-то уважительно глянув на одноклассника, не так, как на тямтю-лямтю, или Коле это показалось? – Меня Николай Михайлович угостит бутербродами после репетиции. А до нельзя.

– Он тебе бутерброды носит? – удивилась Даша.

– Не мне, – ответила Павловская. – Остается у него просто с обеда. И, если я голодная, никогда не отказываюсь. Тем более, что бутерброды вкусные. Ладно, все пока, чао. Завтра увидимся. Коля, проводи…

– Пока, – помахала рукой Даша.

Коля Пиноккио открыл Тане дверь, выпустил на волю, как птичку, закрыл дверь и вернулся к Даше. Та смотрелась в зеркальце, удостоверялась все ли в порядке. Все-таки в гостях у мальчика какого-никакого.

– Чё ты там про хавчик говорил? – встретила она его.

– А, сейчас, – метнулся Коля на кухню. Он поставил чайник, в микроволновку закинул котлеты и пюрешку. Потом спросил: – Котлеты с пюре будешь?

– Да мне все равно, – отозвалась Даша, – лишь бы съедобно. – Она встала с кровати, заправила ее, как полагается, даже разгладила складки, а подушки взбила. – Ну чё, скоро там? – нетерпеливо крикнула.

– Да, проходи на кухню, – позвал Коля Пиноккио, накрывая на стол.

Даша села на предложенное место, вооружилась вилкой и хлебом.

– Приятного аппетита! – сказала.

Коля Пиноккио сел напротив, но есть не торопился, очарованный тем, как ест Даша. Она ловко и быстро поглощала пищу, с завидным аппетитом, и так красиво, как это может делать настоящая леди, а не школьница из какой-то дыры.

– Хватит пялиться! – не заметить Колиного взгляда девочка не могла. – Ешь, давай! Очень вкусно, между прочим!

Когда стали пить чай, Даша спросила:

– А чем, ты, Пиноккио, по жизни занимаешься? Все книжки читаешь?

– Читаю, – ответил Коля.

– Читателем будешь? Новую профессию изобрел?

– А тебе не нравятся книги?

– Смотря какие. Хотя читать я, правда, любила.

– Что, разлюбила?

– Точно. Вранье все. Не взаправду.

– А я вот писателем хочу быть, – признался Коля Пиноккио.

– Ну, и флаг в руки, – ответила Даша и тут же спросила: – А ты ждал какой-то другой реакции?

– Да, нет, – пожал плечами Коля. Вдруг собрался, напрягся и выдал на одном дыхании: – А пойдем сходим в кино…

– Зачем? – Даша не удивилась предложению, просто не видела в нем смысла.

– Ну, как… – растерялся Коля Пиноккио. Он не надеялся на положительный ответ, но все равно был обескуражен, плечи опали. – Кино посмотреть там… – все-таки промямлил.

– То, что ты подержишь меня за ручку или погладишь по коленке, ничего не изменит, – сказала Даша. – Ты мне не нравишься, Пиноккио, уж извини. За хавчик спасибо. За подножку Хвалею спасибо. И на этом все. Научись давать сдачи, Пиноккио.

– Только в этом все дело? – едва сдерживая предательские слезы, кривя губы, выдавил Коля.

– Не только, – сказала Даша. – Но одно из главных. Ладно, мне пора, – засобиралась на выход.

– Я тебя провожу, – вызвался Коля.

– Не надо, – остановила его Даша. – У нас не «бандитский Петербург» и еще светло. – Обула кроссовки. – Ну, пока и спасибо за все еще раз.

Она даже чмокнула Колю в щечку, оставив след от губной помады, но ушла. Закрыв за ней дверь, Коля Пиноккио объехал по двери вниз, на корточки. Побежали капельки слез. Хотелось выть навзрыд, но парень взял себя в руки. Он нашел папину заначку, спрятанную от мамы, непочатую пачку «Космоса». Мама не любила табачный дым, а папа сказал ей, что бросил, хотя курил втихаря. Врубил на полную «Группу крови» Цоя и закурил, неумело, откашливаясь. Коля выкурил таким образом три сигареты подряд, но облегчение не пришло.

ЭПИЗОД 9

Дом культуры стоял в самом центре города, впрочем, как и школа, в которой учились Павловская и Даша. Только школа располагалась немного в стороне, ближе к жилым домам. Дом культуры же окружали административные здания.

Таня поздоровалась с вахтером, прошла через фойе, поднялась на второй этаж, вошла в танцкласс, где уже стояли на растяжке у станка Аля Мороз, Юля Пересильд и Руслана Михайловская.

– Привет, – бросила Павловская девчонкам, на ходу раздеваясь.

– Чё-то рано ты сегодня, – заметила Аля Мороз.

– Да нас классуха прям с утра из школы поперла, – призналась Павловская и добавила: – Прикиньте, девки, мы с Дашкой Белой у Пиноккио весь день продрыхли.

– А кто такой Пиноккио? – не знала, о ком говорит Таня, Юля Пересильд.

– Да мальчик из класса, – отозвалась Павловская.

– И как? – заинтересовалась.

– Да никак, – ответила Таня. – Там все так запущено…

– Совсем пропащий, да? – не отставала Юля.

– Не то слово, – сказала Павловская. – Тебе там ловить точно нечего. Не обломится.

– Ну, ты все равно телефончик черкани, – попросила Юля.

– Ты чё, серьезно? – не могла поверить Таня.

– Нет, прикалываюсь. Диктуй телефон, Павловская, не жмись, – заявила Юля.

– Да на, – Павловская отыскала номер телефона Пиноккио в своем телефоне, она хранила номера всех своих одноклассников, на всякий случай, – жалко, что ли? – продиктовала. Юля забила продиктованный номер в свой телефон.

– Все равно не понимаю, – произнесла Таня потом, – нафига тебе Пиноккио? Ты же его не видела никогда?

– Вот и познакомлюсь, – парировала Юля, – отвянь, Павловская.

– А Белая как? – спросила Аля Мороз.

– Да из-за нее классуха нас и выперла, – ответила Павловская. – Ну, и из-за Пиноккио. Прикиньте, он на Хвалея полез, защищал Дашку.

– Не зря телефончик записала, – выдала Юля.

– Хвалей, это отморозок тот, который на Николая Михайловича прыгал? – уточнила Руслана Михайловская.

– Ну, да, – подтвердила Павловская.

– Какой молодец, – похвалила Пиноккио Юля.

– Так с Белой-то что? – Але Мороз не терпелось узнать подробности.

– Она пришла в школу как эмо, – продолжала Павловская. – Классуха, пока никто не увидел черно-розовую Дашку в балетной пачке и Пиноккио с разбитой губой, попросила удалиться. А, поскольку Пиноккио поплохело, мы сопроводили его домой.

– Бедный мальчик, – вставила Юля.

– Ну, и… – внимательно слушала Аля Мороз.

– Ну, и я ушла, а Дашка оставалась еще там, когда я уходила, – закончила Павловская.

– А он с ней ничего не сделает? – это Руслана Михайловская поинтересовалась осторожно.

– За целый день ничего не сделал, – ответила Таня, – не сделает и дальше.

– Уверена? – внимательно посмотрела на нее Аля Мороз. – Вас было двое. Теперь она одна. Смекаешь?

– Я тебя умоляю! – возразила Павловская. – Пиноккио не маньяк. Он даже не в курсе с какой стороны подойти к девушке.

– Ну-ну, – произнесла Аля Мороз. – А Дашка ваша реально крутая, – вдруг произнесла. – Хоть отстой этот разворошит, себе, правда, во вред. Но я буду болеть за нее.

Разговор прервался из-за появления хореографа Сергея Мелешко – женоподобного молодого человека одного возраста с Николаем Михайловичем. Они не дружили, но по работе приходилось общаться и, между прочим, Сергея девчонки звали только по имени. Не потому, что проявляли меньше уважения, а потому, что смешно как-то обращаться к подруге по имени-отчеству. Девчонки относились к своему руководителю с любовью, но не как к мужчине. Сергея это не расстраивало и никак не задевало. Он знал и любил свое дело, а его личная жизнь и личные пристрастия никого не должны колыхать.

Репетиция началась, поскольку следом за Сергеем подтянулись остальные.

Для разминки повторили «Дикие танцы» Русланы. Потом выполнили несколько хип-хоповых вещей, с которыми победили на областном конкурсе современного танца. После Сергей сообщил, что пришли бумаги из министерства культуры о проведении тематического республиканского конкурса «За цветущую Беларусь», который пройдет в столице государства в декабре. Их коллектив приглашен принять участие. Значит, нужно искать новую музыку и новые образы. Все согласились и, безусловно, обрадовались. Начнется настоящая интересная работа. Надоело уже полгода одно и тоже танцевать.

Выходили оживленные и одухотворенные грядущими переменами.

На крыльце курил Николай Михайлович. Увидев Павловскую, окликнул, попросил задержаться. Таня попрощалась с девчонками, подошла к Николаю Михайловичу.

– Домой уже? – спросил Николай Михайлович.

Павловская согласно кивнула.

– Бутерброд хочешь? – поинтересовался Николай Михайлович.

– Хочу, – не отказалась Таня. Она ужасно проголодалась за целый день. Как только ноги не протянула?…

Николай Михайлович открыл портфель, стоявший на подоконнике за спиной, извлек бумажный кулек, в который были завернуты бутерброды с колбасой. Судя по всему, раз портфель с ним, Николай Михайлович уже освободился и специально поджидал Таню, чего-то хотел.

– Слушай, Павловская, – начал Николай Михайлович, протягивая девочке бутерброд, – я тут пьеску одну нашел. Хочу поставить в нашем заведении.

– Так ставьте, – произнесла Таня, принимая бутерброд, – я при чем?

– Да при том, – сказал Николай Михайлович, – что ты должна в ней сыграть главную роль.

– К сожалению, не могу, – сразу отказалась Павловская, даже не подумав, кусая бутерброд.

– Это почему еще? – удивился отказу Николай Михайлович.

– У нас конкурс намечатеся, – жевала Таня.

– Танцульки что-ли? – понял Николай Михайлович.

– Не танцульки, – поправила Павловская. – Очень важный танцевальный конкурс республиканского масштаба. Сережа так сказал.

– Если дело только в Сереже, – произнес Николай Михайлович, – я с ним поговорю.

– Не нужно, – проговорила Таня. – Я хочу танцевать.

– Так, ладно, – подхватил Николай Михайлович портфель под мышку, а Таню взял за руку, – пойдем, провожу тебя, по дороге поговорим.

– Я так подавлюсь, – не успевала за большими шагами Николая Михайловича Павловская. Пришлось ему подстраиваться под скорость провожаемой. – Так гораздо лучше, – удовлетворенно заметила Таня.

– Ты же не читала еще пьесы! – стоял на своем Николай Михайлович.

– Нафига мне ее читать, если играть в ней не буду, Николай Михайлович? – отбивалась Павловская.

– Ты мне должна, помнишь? – напомнил Николай Михайлович.

– Ну, помню, – согласилась Таня. – И чё? Вы меня теперь все время шантажировать будете? Девчонок мало? Оглядитесь вокруг! Только свистнете – со всех углов сбегутся.

– Мне не нужны все, Павловская, – настаивал Николай Михайлович. – Нужна ты и нужна та, Белая, кажется…

– Чё? – остановилась и застыла, как вкопанная, Павловская. – Николай Михайлович, вы чё, запали на Дашку? Не знаете, как подвалить к ней, выдумали пьесу какую-то как предлог?

– Не мели ерунды! – недобро сверкнули глаза Николая Михайловича. Он открыл портфель, достал желтенькую книжечку, сборник пьес Екатерины Ткачевой, открыл на нужной странице. – Пьеса называется «Здравствуй, Маша!».

– Скорее «Здравствуй, Даша!», – одним глазком заглянула Павловская в раскрытую книжку.

– В пьсе – две главные роли и две второстепенные, – произнес Николай Михайлович, глаза его снова потеплели. – Роли эти, словно специально для вас написаны. Возьми книжку и прочти внимательно. Я думаю, до тебя дойдет после прочтения, что пьеса эта гораздо важнее, чем танцульки твои.

– Да ладно, не обижайтесь вы, – взяла книжку Таня, – прочту я вашу «Здравствуй, Дашу!».

– Не делай мне одолжений, – предупредил Николай Михайлович. – Прочти внимательно. Пьеса короткая, много времени не займет.

– Проехали уже, Николай Михайлович, – погладила его по руке Павловская. – Прочитаю обязательно.

– Прочитай, – кивнул Николай Михайлович, – к тому же к тебе мы уже, кажется, пришли.

– Да, – покосилась грустно на бабушкин дом, с которым они поравнялись, Павловская. Николай Михайлович жил дальше, почти в конце города, или в начале? Как правильно? В общем, в старом городе. Она встала на цыпочки, чмокнула Николая Михайловича в щечку и забежала во двор. Николай Михайлович зашагал вперед.

ЭПИЗОД 10

Юля Пересильд лукавила, что не знакома с Колей Пиноккио. Не лично, конечно, но она его знала. Случайно как-то раз попала на очередное заседание поэтического клуба на базе городской библиотеки, проводившееся, как позже выяснила, каждый понедельник в читальном зале. Юля пришла поменять старые глянцевые журналы на новые. Она предпочитала «Хелло», «Семь дней», «Космополитен», в общем, те издания, в которых муссировались сплетни о звездах. Ее безумно интересовала жизнь голливудских артистов, особенно Орландо Блума, Брэда Питта и Дженсена Экклса из сериала «Сверхъестественное». Взрослые дяди и тети, почти все столы в читалке были заняты, внимательно слушали какого-то мальчика, декламирующего, как на утреннике, рифмованные строчки, что-то про сказочный замок, в котором заблудилась душа. Юля тогда подумала, что за бред в голове у парня? Но неожиданно взрослые люди, а некоторых Юля знала как очень уважаемых в городе и за его пределами, зааплодировали этому мальчику стоя. Стоило задержаться и кое-что выяснить. Вкратце соседка по лестничной площадке, работавшая в библиотеке уборщицей, сообщила, что мальчика зовут Коля Кот, что он сын заведующей детской библиотекой Илоны Васильевны, что за длинный нос детвора его прозвала Пиноккио еще в первом классе, что он каждый год выигрывает какие-то соревнования по сочинениям и что говорят, будто Колю Кота Боженька поцеловал. Юля призадумалась. Она тоже писала стихи и витала в облаках, когда никто не видел. Рациональное начало всегда машинально нажимало на тормоз, когда Юлино воображение забывалось и пыталось выйти из-под контроля. Девочка боялась насмешек со стороны подруг, которые, Юля не сомневалась, не поймут ее увлечения поэзией и перестанут общаться. Жажда творчества привела ее к танцам, но поэзия не желала уходить и сдаваться так просто. Стихи продолжали писаться, однако Юля никому их не показывала. Да, она знала о клубе местных поэтов, но, опять же, не хотела прослыть белой вороной среди сверстниц, если те прознают о посещении ею этого клуба. Попав в замкнутый круг, созданный самой же, Юля искала выход и, как ей казалось, нашла в лице Коли Пиноккио, только не знала, как на него выйти, не подворачивался подходящий момент. К тому же учился он в другой школе. А Юля была уверена, что они подружатся. Ей абсолютно наплевать, кто и как о нем думал. Главное, Коля Кот – настоящий. Он не притворяется. С его помощью, может быть, и Юля избавится от страха быть непонятой. Ведь их будет двое.

Вернувшись домой после репетиции, Юля набрала номер Коли Пиноккио, закрывшись в своей комнате, чтобы никто не подслушал. Она вообще не любила, когда кто-нибудь слушал ее разговоры по телефону. Коля ответил, удивленно спросив, кто это?

– Ты меня не знаешь, – сказала Юля в трубку. – Но я очень хочу с тобой познакомиться.

– Если это шутка такая, то вы не по адресу, девушка, – возразил Коля Пиноккио.

– Не вешай трубку, пожалуйста, – попросила Юля. – Тебя никто не разыгрывает. Мне реально нужна твоя помощь.

– Но мы же не знакомы, – прозвучал ответ. – Чем я смогу помочь незнакомому человеку?

– Очень многим, – уверяла Юля. – Давай встретимся, – предложила.

– Я приду, как дурак, – опять засомневался Коля Пиноккио, – а ты посмеешься с подругами или друзьями над разведенным лохом?

– Зачем ты так? – грустно произнесла Юля. – Я не такая.

– А какая?

– Тебе понравится.

– Это несерьезно, – решил закончить разговор Коля Пиноккио.

– Знаешь пустырь за военкоматом? – спросила тогда Юля.

– Допустим, – ответил Коля.

– Через полчаса на пустыре, – предложила Юля.

– Ты не придешь, – сомневался Коля Пиноккио.

– Вот и проверишь.

– Как я тебя узнаю? – наконец, заинтересовался Коля Пиноккио.

– Я красивая, не глупая. К тому же на пустыре, кроме меня, никого не будет.

– Зачем красивой и не глупой знакомиться с таким как я? – опять сомнения.

– Чтобы повысить твою самооценку, – прозвучал ответ. – Я жду. Время пошло.

Юля отключила телефон. Она дала Коле полчаса, потому что идти ему было далековато от Центра до новостроек, в конец города. Это ей – выбежать из подъезда и завернуть за угол дома. Однако усидеть в четырех стенах Юля не могла. Она пошла на пустырь к брошенным бетонным плитам, поставленным одна на одну. Их было пять. Юля забралась на пятую, самую верхнюю, села на край, свесив ноги.

Начинало темнеть. Сюда никто не ходил. Пустырь никого не привлекал. Здесь не спрячешься, в случае чего. Ветер продувал. Но Юля не боялась ветра. Она считала его другом, так же, как и звезды, потихоньку вспыхивающие в небесной дали. Только им девочка доверяла свои стихи, читала вслух, слушала себя и ветер. Звезды и ветер были преданы Юле, хранили все ее секреты и слезы.

Коля Пиноккио опаздывал. Юля посмотрела на часы. Полчаса давно истекли. Но ей не хотелось верить, что он не придет. Она продрогла, тело била дрожь. Ветер, чувствуя, что Юля нашла еще кого-то, ревновал. Стало темнее. Но Юля не уходила.

Она услышала его шаги раньше, чем осознала, что он пришел.

Коля Пиноккио поднялся на верхнюю плиту. Юля бросилась к нему на шею. Инстинктивно Коля обнял ее, прижимая к себе дрожащее, как замерзший котенок, тело.

– Это ты, – прошептала Юля, заглядывая в глаза юноше. – Я Юля, – представилась.

– Ты вся дрожишь, – произнес Коля Пиноккио.

– Так не отпускай меня, – попросила Юля. – Может, дрожать перестану.

– Зачем я тебе? – недоумевал Коля Пиноккио, потому что девочка в самом деле выглядела потрясающе, хоть и замерзше. – Что тебя, такую, и меня может связывать?

– А я тебе совсем не нравлюсь? – забеспокоилась Юля.

– Да нравишься, – ответил Коля, – в красоте-то я разбираюсь, но…

– У тебя кто-то есть? – помогала Юля.

– Вряд ли, – задумался Коля Пиноккио.

– Что тогда? – допытывалась Юля.

– Как-то странно все это, – не понимал Коля, что он делает на этом пустыре с жмущейся к нему несомненной красавицей.

– Ты боишься красивых девушек? – догадалась Юля. – Не бойся, – провела рукой по его щеке. – Они сами всего боятся. Давай дружить, – предложила. – Ты мне очень нравишься, – произнесла нежно. – Я все про тебя знаю. Не сильно болит? – спросила о разбитой губе.

– Да нет, – усмехнулся Коля.

Юля приподнялась на цыпочки, как раньше Павловская, чтобы чмокнуть Николая Михайловича в щечку, для того, чтобы поцеловать Колю в губы.

– Мягкие, – сказала после поцелуя. – Неуклюжие, – улыбнулась. – Давай встретимся завтра после уроков здесь же, – предложила.

– Давай, – согласился ошарашенный Коля Пиноккио. Он и подумать не мог, что понравится такой красивой девочке. А Юле он понравился. Она знала, что он хороший и порядочный. И нос у него не такой уж и длинный, как напридумывали. А то, что неумелый и трогательный в своем неумении, – так это замечательно. Будет чему учиться друг у друга.

– А сейчас иди домой, – попросила Юля вдруг только что пришедшего.

– Ты уверена? – уточнял Коля Пиноккио, правильно ли он понял.

– Да, – твердо ответила Юля. – Главное, что ты пришел. Значит, у нас все получится. До завтра.

Девочка выбралась из объятий мальчика, легко спустилась с бетонных плит на землю и побежала к дому.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЭПИЗОД 11

Пьеса Екатерины Ткачевой «Здравствуй, Маша!» захватила Павловскую с первой страницы, хотя читать ее она не горела желанием. Посербав супчика с фрикадельками, приготовленного бабушкой, Таня открыла книжку на нужной странице и провалилась в текст, как в омут с головой, сама того не ожидая. Сорок страниц средним шрифтом проглотила на одном дыхании. Николай Михайлович знал, что предлагать. Не так-то просто заинетересовать современного подростка чтением, тем более чтением пьесы. Прикольно будет, если Николаю Михайловичу удастся поставить спектакль. Главная героиня, Маша, настоящий ежик, прямо как Дашка Белая, угадал Николай Михайлович. Только она должна играть Машу. Что-то есть в них общее. Обе бунтарки без причины. За ложной или, скорее, наигранной грубостью Маши скрывается ранимое и нежное существо, которое также как все, хочет любви, понимания и внимания. Шурка, вторая героиня, человек, у которого все это есть. Скрытый конфликт между ними на протяжении всего произведения заключается в том, чтобы и Машу и Шурку услышали и полюбили такими, какими они были наяву, а не в чьем-то воображении. Финал аж до слез пробирал. Шурка ждала своего парня, отлучилась на минутку помочь девочке, которая застряла на дереве, а слезть без посторонней помощи не могла. Маша вместо Шурки встретила ее парня и наговорила гадостей, не со зла, а потому, что тоже хотела парня. Когда Шурка вернулась, Маша целовалась с ним. Конечно, виноват парень. Зачем Шурке такой кобель, который целуется с первой встречной? Шурка, понятно, растеряна, обижена, потрясена предательством любимого человека, но, сдерживаясь, обращается к Маше и к своему парню словами Маши: «Как это у тебя? Не верь в любовь – не будет больно? А смешно!» Парень вырывается из Машиных объятий, стремится догнать убегающую Шурку. Оставшись одна, Маша плачет, говорит, что она не плохая, что тоже любит многое из того, что любит Шурка. Но ей никто никогда не говорил, как Шурке ее парень: «Здравствуй, Шура!». Никто и никогда. И тут появляется Шурка, окликает Машу и говорит ей: «Здравствуй, Маша!».

Дашке должно понравиться. Она же неизменная участница всех школьных мероприятий, связанных с художественной самодеятельностью. А Дом культуры это уже не школьный уровень с коротенькими сценками, здесь замах на полноценный спектакль. Николай Михайлович потом, если все получится, сто процентов, куда-нибудь дальше станет продвигать свою работу и работу актрис. Может, стоит попробовать? Но сначала нужно поговорить с Дашкой.

В школу Павловская пришла в новом образе. Решила последовать примеру подруги, только не так кардинально изменившись. За ночь много передумав, Таня все-таки решила согласиться на предложение Николая Михайловича и принять участие в постановке. Естественно, ей отведена роль Шурки, значит, нужно соответствовать героине. Вжиться в нее. Таня была светловолосой девочкой, но не настолько, насколько должна быть Шурка.

Она стала чуть ли не платиновой стереотипной блондинкой, одела школьную форму, еще мамину, бабушка нашла, с белыми манжетами, воротничком и белым фартуком. Волосы собрала в хвостики. А поскольку на улице похолодало – кожаное приталеное пальто со стоячим воротником одела поверх, на ноги натянула гетры. Нужно было как-то соответствовать Дашке, становиться антиподом, что ли. Как черное и белое, как тьма и свет. Не так запущено, конечно, не так масштабно. Словом, поддержать Дашку, чтобы она не чувствовала себя одним воином в поле. Бабушка с удовольствием провожала внучку в школу. Наконец-то девочка прозрела и красиво оделась, а главное, правильно, как настоящая школьница. Все бы последовали примеру Танечки, глядишь, и производство труда увеличилось бы. Больше дисциплины стало бы. Зачем отменили школьную форму, распоясались от вседозволенности? Сталина на них нет! Когда уже президент возьмется за правильное образование детей и их внешний вид?… Одно безобразие, как посмотришь на некоторых, даже смотреть срамно. А Танечка молодец, умница-внучка…

Она нагнала Дашу на перекрестке, когда та собиралась переходить дорогу.

– Привет! – улыбнулась, подходя.

– Тань?! – удивилась Даша. – Ты, что ли?…

– Да я, – продолжала улыбаться Павловская, довольная произведенным эффектом.

– Ты чё, в первый класс собралась? – не нашла ничего пооригинальнее сказать Даша.

– А я твой прототип, – выпалила Павловская.

– Прото… чё? – не поняла Даша. – Сама-то поняла, чё сказала?

– Короче, твоя светлая половина, – выкрутилась Павловская.

– А темная тогда где? – засмеялась вдруг Даша.

– Не тупи, Белая, темная ты! – объяснила Таня. – Ты же у нас эмо. А я антиэмо. Поняла?

– Антиэмо прям! – продолжала смеяться Даша.

Подошел Коля Пиноккио. Поздоровался вежливо. Девочки поинтересовались, как его рана? Не беспокоит? Коля промолчал или сделал вид, что не услышал, оценил наряд и новые цвет волос и прическу Павловской.

В классе на всех троих тут же обрушилась атака Хвалея и Костальцева.

– Прикинь, – громко обратился Хвалей к Костальцеву, как только Коля Пиноккио, Даша и Павловская вошли в класс, – Пиноккио с охраной пришел. Сколько платишь? – навис над Колей, садившемся за свою парту. – Или они натурой берут?

– Отвянь от него, дебил! – посоветовала Даша Хвалею.

– О, секьюрити замычало, – прокомментировал Костальцев Дашину фразу.

– А чё, у него языка нет? – отозвался Хвалей. – Слышь, Пиноккио, языком работать устал за вчера? Колись, какие они на вкус? Как с двумя-то справился?…

Коля Пиноккио дрожал мелкой дрожью, сдерживая ярость, но боясь ударить и получить сдачи, а ох как хотелось вмазать Хвалею между глаз. В руках он вертел шариковую ручку, которую, знал по фильмам, можно использовать, как оружие. Откуда взялись смелость и решительность? Одной рукой, резко, Коля схватил Хвалея за шею и пригнул к парте, во второй сжимая ручку. Ручку приставил к горлу.

– Завалю, нахер! – прохрипел.

Оцепенение охватило класс. Некоторые рты раскрыли от изумления. Хвалей не на шутку испугался, пытался вырваться, но Коля Пиноккио крепко держал его.

– Отпусти, дурак! – процедил Хвалей.

– Пиноккио – Рэмбо, бля, – констатировал Костальцев, подбираясь к Коле с тыла.

– Отвали, Костальцев, – опередила его Даша.

Желание вонзить ручку в горло противника овладевало Колей Пиноккио со страшной силой. И сам он был страшен в тот момент, будто дьявол вселился. Уже и кровь засочилась из поцарапанной кожи на шее Хвалея.

– Пиноккио, успокойся! – говорил Костальцев. – Мы пошутили.

– Шутки у вас дебильные, – заявила Даша, – и сами вы дебилы. Отпусти его, Коля, – повернулась к Пиноккио. – Не стоит он того.

– Не могу, – выдохнул Коля. – Не получается.

Павловская села за парту рядом с Колей Пиноккио, зашептала, гладя его по плечу:

– Отпусти, Коля, пожалуйста. Все будет хорошо. Ты же хороший, добрый, милый, ты не такой, как они. Ты лучше. Ты сможешь. Отпусти, пожалуйста…

Она опустила вторую руку на руку, сжимавшую шею Хвалея, погладила ее, по одному пальцу разжимала захват.

С шумным выдохом вырвался Хвалей на свободу, жадно глотая воздух, держась руками за горло.

– Молодец, Коля! – продолжала гладить Павловская Пиноккио. – Молодец! Успокойся, а я с тобой посижу. Ничего страшного. Все хорошо.

– На большой перемене, – прохрипел Хвалей, обращаясь к Коле Пиноккио и к Костальцеву, – собираем сходняк. Будем решать по правилам. Я не урод и гасить исподтишка не буду. Как решит сходняк, так и будет.

– Ты чё несешь, Хвалей! – возмутилась Даша. – Какой сходняк? Благородный ты наш! Нашел, кого на сходняк выносить!..

– Завали рот, сука! – прохрипел Хвалей. – А то передумаю!

– Да, Белая, лучше заткнись, – подмигнул Даше Костальцев, – хуже будет.

Возразить Даша не успела. Вошла Мария Петровна. Прозвенел звонок.

ЭПИЗОД 12

Коля Пиноккио застыл, словно лед. Застрял сам в себе, как в замурованном замке. Он ничего не видел и не слышал. Мысли взрывали мозг автоматными очередями. Никуда укрыться от них возможности не было. Нервы напряглись, как перекачанные бицепсы со вздувшимися венами, готовыми вот-вот лопнуть. Коля Пиноккио понял одну важную вещь: он больше не боялся. Но страх не желал покидать уютное вместилище, в котором выстроил свои собственные страны и города, потратив уйму сил и лет. Кто ему возместит ущерб? Он не согласен даже на самые ничтожные потери. Коля Пиноккио сопротивлялся страху, как мог. Страх, защищаясь, использовал любые средства. Пока не особенно удачно. Коля давал отпор, отчаянно вырываясь из страшного и черного колодца трусости и нерешительности, увязая по пояс в болотистой жиже, цеплялся за неустойчивые стены, ломал ногти на пальцах, раздирал пальцы в кровь, но полз, карабкаясь, вверх. Страх, предчувствуя неминуемое поражение, выбросил последний козырь, как в картах. Образы Даши и Юли вдавил Коле Пиноккио в глазницы. Чем, мол, теперь ответишь? Ослепленный, Коля сорвался со стены и рухнул вниз, назад, в вяжущую, сковывающую движения мердь. Ему нравилась Даша с первого класса. Они даже сидели за одной партой в самом начале учебы. Но он-то ей не нравился ни капли! С этим ничего не поделать! Хоть бейся головой о стенку, хоть нет. Даша сильно изменилась за последние несколько дней. Как вообще возможна такая внезапная перемена? Не факт, что ему повезло бы с прежней Дашей, но нынешняя Даша Белая Колю Пиноккио пугала. Вот! Страх сжимал обеими руками Колино сердце. Но одновременно с этим и восхищала, побуждала к поступкам, за которые никогда не будет стыдно. Хватка страха ослабла. Он растерянно заозирался. Даша достойна уважения и понимания, принятия ее такой, какой она сама решила быть. Это ее право, будь она эмо или кто-то еще. Вероятно, она раньше всех стала старше, повзрослела как-то вдруг, неожиданно для себя, не только для всех. Поэтому запуталась и не знала, что делать, спряталась за грим-тушью и в виртуальном мире единомышленников из Интернета. Ее нужно защищать, ограждать от подонков вроде Хвалея. А Юля – странное, воздушное создание, необыкновенно притягательное и загадочное. Коля Пиноккио знал, что не просто так, не случайно они познакомились, хотя, если бы Юля не позвонила сама, он бы так и не узнал о ее существовании. Но ведь она позвонила! Что ей нужно от такого, как Коля Пиноккио? Красотой он не отличался, балагурством тоже, обычный замкнутый очкарик с собственным внутренним миром. Юля же – удивительно красивая девочка, достойная самых дорогих богатств и внимания известнейших людей мира. Ей вообще не место в таком городе, как этот. Ей бы блистать в Париже или в Милане, а еще лучше в Лос-Анджелесе. Она порядком лучше и красивее многих голливудских див и старлеток. Сомнения Коли Пиноккио снова придали сил страху. Но юноша уже сделал выбор. Никакой страх, никакие его уловки больше не страшны человеку, принявшему важное решение и поставившего точку, а не запятую.

Постепенно стали возвращаться слух и зрение. Коля Пиноккио расслышал, что Мария Петровна на повышенных тонах разговаривает с Дашей, что та ей дерзит, не соглашаясь ни с одним словом. Хвалей что-то выкрикивает с места в адрес Даши, ему вторит Костальцев. Мария Петровна повышает голос на них, рекомендует заткнуться. Кошкина что-то вякает. Ее обламывает Павловская. Она все так же сидит рядом и поглаживает плечо Коли Пиноккио. Зачем? Он же спокоен, как удав. Спящий мушкетер на задворках его памяти проснулся. Теперь все будет иначе.

Коля хотел повернуться к Тане и сказать о том, о чем только что думал, не надо, мол, больше волноваться за него и бояться тоже не надо, он сам со всем справится. Однако телодвижение его получилось каким-то скованным и неуклюжим и… опять же почему-то Коля Пиноккио оказался на полу, лежащим навзничь между рядов. Падение окончательно вернуло резкость зрению и выплюнуло пробки из ушей.

Склоненным над ним лицам Павловской, Даши и Хвалея с Костальцевым, встревоженным и озабоченным, Коля Пиноккио улыбнулся, во всяком случае, ему хотелось верить, что улыбнулся, и промямлил, хотя, казалось, что произнес нормально:

– Все в порядке. Я дома.

– Ты в школе, Пиноккио! – это Хвалей.

– Далеко летал? – хохотнул Костальцев.

– Прекратили базар! – гаркнула Мария Петровна. – Расселись по местам!

Ее громкий окрик подействовал, впрочем, как всегда. Слушались ее не потому, что боялись или уважали, просто не выносили криков, звонких и противных, точно сирена. Бывают такие звуки, которые непереносимы. Мария Петровна обладала именно таким голосом.

Коля Пиноккио поднялся без посторонней помощи, занял свое место за партой. Павловская не вернулась за первую парту, где раньше сидела, осталась с ним. Даша сидела позади.

– Белая, – обратилась Мария Петровна к Даше, – на тебя это не распростроняется! Встань! Мы не закончили.

Даша вышла из-за парты.

– Ты на кого похожа? – зарядила вопрос Мария Петровна.

– Волочкова в аду, – вставила Кошкина – высокая, рыжая, спелая девочка, засмеялась и заразила Хвалея с Костальцевым.

– Очень остроумно, Кошкина! – упрекнула ученицу в отсутствии чувства юмора классный руководитель.

– Это вы меня сейчас дурой выставили? – догадалась Кошкина.

– Кошкина, нафига тебе мозги? – заметил Костальцев. – С такими буферами!..

– Можно подумать, у тебя они есть! – возразила Кошкина.

– Уж побольше твоих, – заявил Костальцев.

– Мне долго еще стоять? – это Даша спросила Марию Петровну, переминаясь с ноги на ногу.

– Постоишь, – отозвалась Мария Петровна.

– Отпустите ее, Мария Петровна, в туалет, – Костальцев оглянулся и заметил, как Даша топчется на месте, – а то Белая нас затопит.

– Чё сказал? – подошла Даша к Костальцеву, взяла с его парты хрестоматию по русской литературе и шандарахнула ею ему по голове. Взбешенный и ошарашенный, Костальцев рванулся за убегающей девочкой, но на его пути вырос Коля Пиноккио, за которым Даша и спряталась.

– Пиноккио, – цедил Костальцев, – ты попутал что-то? Чё ты встреваешь вечно? Страх потерял, чмо?

– Потерял, – ответил Коля. – А за чмо ответишь.

– Хвалей, – Костальцев просил помощи друга, – зацени, как это быдло заговорило?…

– Заткнулись все, мать вашу! – заорала Мария Петровна так, что многие позажимали уши. – Костальцев, сел на место! Белая и Кот – вон из класса! Костальцев, сказала, сел на место! Белая и Кот, я не по-русски выражаюсь?…

– Чао! – выбросила Даша воздушный поцелуй в класс, подхватила сумку и вышла за дверь. Коля Пиноккио поспешил за ней.

– Даш! – окликнул он одноклассницу. – Подожди!..

– Отвали, Пиноккио! – не оборачиваясь, отозвалась Даша. – Рэмбо недоделанный, блин!

– Да что я не так сделал? – воскликнул Коля Пиноккио.

– Да все так ты сделал! – остановилась Даша и повернулась к нему. – Только достал уже, понимаешь? Я не нуждаюсь ни в твоей защите, ни в твоей помощи! Не ходи за мной просто, и все!

Даша снова повернулась к Коле Пиноккио спиной и поспешила прочь от него, лишь бы не видеть и не слышать. Она зашла в туалет, забралась на подоконник с ногами, ноги вытянула во всю длину, опершись спиной о стену. Достала сигареты из сумки, зажигалку, закурила. Видела бы сейчас мама свою дочурку! Вот удивилась бы! С ней точно что-то происходило, меняло, колбасило так, что сама себя не узнавала. Агрессия в поведении стала порядком вещей. Но ведь реально относиться к кому-то с уважением нереально. Все какие-то лживые, двуличные, лицемерные, на кого не посмотри. Классуха вообще в истерике ничего не догоняет. Отстала от жизни со своими Пушкиными и Лермонтовыми. Хвалей – дебил, Костальцев – недоумок, Кошкина – дура… Одни уроды вокруг. Раз Даша не хочет быть, как все, как-то выделяется из толпы дегенератов, значит, ее нужно гнобить, значит, у нее не все дома и ее надо изолировать от общества. Пипец!..

Ляпнула дверь. В туалет зашла Павловская. Даша инстинктивно выбросила руку с сигаретой в форточку, не заметив, кто вошел. Полсигареты улетело.

– Блин, Павловская, – сердито высказалась, – предупреждать как-то надо…

– А чё такое-то? – не поняла Таня, подходя ближе к подруге.

– Да ничё, – махнула рукой Даша, – проехали. – Она достала пачку сигарет из сумки. – Курить будешь? – спросила. – Угощайся, – предложила.

– Откуда? – взяла сигарету Павловская.

– От верблюда, – ответила Даша.

– Чё злая-то такая? – заметила Таня.

– Да не знаю, – пожала плечами Даша. – Достали все. Еще Пиноккио этот…

– А где он? – поинтересовалась Павловская.

– Не все ли равно, где? На рифму не нарывайся, – усмехнулась Даша.

– Чего ты так с ним? – упрекнула подругу Таня. – Он же защищает тебя…

– Не хватало еще, чтобы за меня какой-то чмошник заступался, – вывалила Даша.

– Зря ты так, – возразила Павловская. – Ему после сходняка – полный капец. Между прочим, из-за тебя.

– Я его не просила.

– О таких вещах не просят. Жалко его просто.

– Так пойди и утешь, если жалко, – посоветовала Даша.

– Да чё ты заводишься, – сказала Павловская, – на ровном месте. Ничего не скажи тебе…

– Ладно, прости, – словно успокоившись, произнесла Даша.

– Кстати, есть одна тема, – будто что-то вспомнив, полезла Таня в свою сумку, достала книжку пьес Екатерины Ткачевой.

– Чё, книжку читать будем? – предположила Даша.

– Да нет, – улыбнулась Павловская. – Тема такая, – посерьезнела. – Николай Михайлович хочет поставить спектакль. Хочет, чтобы мы с тобой сыграли главные роли.

– Чё за спектакль? – заинтересовалась Даша.

– Возьми книжку, прочитай пьесу, – протянула Таня сборник пьес подруге. – Если понравиться, приходи завтра в ДК, поговори с Николаем Михайловичем.

– А если не понравиться?

– Отдашь мне книжку и все.

– Почитаю, – взяла Даша книжку, спрятала в сумку.

ЭПИЗОД 13

Сходняк собирали на спортплощадке, которая лежала несколько ниже школьного двора, защищенная со всех сторон естественными стенами природы. Спортплощадку оборудовали на месте вырытого, но не понадобившегося по непонятным причинам, котлована, оснастили специнвентарем, турниками, беговой дорожкой, футбольным полем, являющимся одновременно и баскетбольным, построили удобную лестницу, чтобы обеспечить безопасный спуск, и оградили высоким забором от разной сволочи. По окончании работы в школе закрывалась и спортплощадка, но это не останавливало тех, кто хотел попасть туда. Перелезть через забор не составляло особого труда тому, кто не боялся высоты. Именно на спортплощадку во время большой перемены рвануло большинство учеников из старших классов. Хвалей оповестил через sms о необходимости проведения сходняка всех, кто являлся негласными учредителями сходняка и активных его участников. Проблемы, решаемые сходняком, не ограничивались только школьными делами, а выходили далеко за рамки школы. На сходняке вершились судьбы многих парней, желающих быть и оставаться «реальными пацанами». Хвалей мог бы уделать Пиноккио в одиночку и втихаря, но это было не «по-пацански». Подвигом не пахло. Разделаться, как с дерьмом, с человеком, который гораздо слабее, когда никто не видит, в темноте, – не подло, но бесмысленно. Гораздо интереснее и поучительно отфигачить его на глазах ликующей толпы, тем самым поддержать собственный авторитет и лишний раз продемонстрировать ложную справедливость поединка. То, что она ложная – мало кого интересовало. Важен результат. Именно результата жаждал Хвалей. Безнаказанно искалечив Пиноккио – заявить, что все было честно, чтобы не бегали потом его мамка с папкой и не жаловались ментам и родителям победителя. Кстати, менты этот сходняк и предложили в свое время, чтобы меньше потом разбираться, они же его и «крышевали». Так что Хвалею вообще ничего не грозило. Он первым появился на спортплощадке, повисел на турнике, пока соберутся старшеклассники, чтобы самому старшему, отвечающему за сходняк, ученику по прозвищу «Касым», предъявить свои претензии в адрес Пиноккио. Пиноккио обязан был либо извиниться, либо принять бой с Хвалеем в назначенные сходняком день и час. Девчонок на сходняк не особо пускали, но их присутствие облагораживало, создавало впечатление рыцарского турнира.

Касым появился в сопровождении одноклассников и друзей из параллельных классов, обнимая новую подругу, с которой только-только начал встречаться, малолетку из восьмого класса. Они курили одну сигарету на двоих, по очереди затягиваясь. Он поздоровался с Хвалеем за руку, спросил:

– Кто терпила?

– Пиноккио, – неохотно ответил Хвалей, опустив глаза в землю.

– Ты чё, Хвалей? – рассмеялся Касым – бывший детдомовец и премный сын военрука. Кликуха пристала к нему еще в детдоме. Что она означала, не знал и он сам. – С чмошником разобраться не можешь? На кой этот отстой на общественность выносить?

– Он меня опозорил при всех в классе, – заявил Хвалей, – чуть горляк не проткнул.

– Тогда ты чмошник, Хвалей! – обвинил его Касым.

– Я не хотел гасить его тихо, – продолжал Хвалей.

– Показательный цирк хочешь? – догадался Касым.

– Хочу на место поставить, – уточнил Хвалей.

– А сам Пиноккио в курсе? – спросил Касым. – А то ты щас все решишь за него, а он ни сном, ни духом.

– В курсе, – сказал Хвалей. – Я его предупредил.

– Ну, и где он? – оглянулся Касым. И все заозирались, шаря глазами по лицам в поисках Коли Пиноккио. Но того на спортплощадке не оказалось.

– Обосрался со страху наверно, – предположила подруга Касыма, хихикнув.

– Щас ты сама обосрешься! – громко бросилась фразой в малолетку, как камнем, Даша. Они с Павловской не могли пропустить такое событие и хоть как-то защитить честь Коли Пиноккио, которого не было на сходняке неизвестно почему. И то, что он струсил, нужно было еще доказать.

– Кто-там гавкнул щас? – не ко всем, а к Хвалею лично обратился Касым.

Хвалей танком протаранил толпу, обступившую его и Касыма с подругой, выхватил Дашу из толпы за руку, потому что сразу узнал ее голос.

– Чё за чучело? – уставился на нее Касым.

– Типа ты Киркоров! – ответила Даша.

– Чё сказала? – сделал вид, что не расслышал Касым, подойдя на шаг ближе к ней.

– Чё слышал, – не испугалась Даша.

– Типа смелая? – еще на шаг ближе оказался к ней Касым.

– Это из-за нее Пиноккио страх потерял! – уточнил Хвалей.

– Так вы чё, телку не поделили? – перевел взгляд Касым на Хвалея.

– Да нафига она мне сдалась?! – поспешил отказаться Хвалей.

– Так Пиноккио чё, типа вступился за тебя? – снова вылупился Касым на Дащу.

Даша промолчала.

– И чё он нашел в тебе? – продолжал Касым. – Ты же страшная. Или это модно щас быть страшной? Или ущербных тянет к ущербным?… Так где твой лыцарь?

– Он не мой, – ответила Даша.

– А чё приперлась тогда вместо него?

– В глаза тебе посмотреть, – произнесла Даша.

– А чё с моими глазами не так? – усмехнулся Касым.

– Воняют, – сказала Даша.

Касым улыбнулся, подошел к Даше вплотную и, глядя в глаза, ударил ее кулаком в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Земля под Дашиными ногами закачалась, небо потемнело. Она рухнула, прижимая руки к источнику боли, сворачиваясь калачиком. Однако даром Касыму произведенный выпад против беззащитной девчонки не прошел. Коля Пиноккио появился в последний момент. Он опоздал на несколько секунд. Его задержал директор школы в своем кабинете, поймав гуляющим по коридору во время урока. Пытался выяснить причину променада. Но Коля молчал, повесив голову, думая только о предстоящем сходняке, боясь не успеть. Так ничего и не добившись от закрывшегося в молчании ученика, директор отпустил его с глаз долой, решив поговорить с его отцом, правда, в начале побеседовать с классным руководителем.

Пиноккио попал Касыму по ноге ниже колена и только черканул рукавом лоб. Касым обладал безупречной реакцией, поэтому особо не пострадал от неумелых кулаков нападавшего, но изумления не скрывал.

– Успокойся, малой! – быстро обезвредил Касым Колю, заломив ему руку за спину. – Ты кто? – не сразу сообразил, но отпустил тотчас же, когда узнал.

Коля Пиноккио упал на колени рядом с Дашей.

– Что с ней? – зло посмотрел на Касыма.

– Очухается, – ответил Касым, – с таким защитником. С каких пор борзый такой? – даже с каким-то уважением спросил. – Не лезь! – остановил Хвалея одним движением руки.

– Не нравится? – дерзил Коля Пиноккио.

– Ты не баба, чтобы нравиться, – возразил Касым. – Посмотрим на тебя завтра. В восемь вечера на летней сцене. С Хвалеем на разы выйдешь. Может, из чмошников вылезешь. И не ссы, малой, все по честнаку будет. Пошли отсюда, – обнял он подругу и направился прямо в толпу, которая расступалась перед ним, давая дорогу, как лед перед ледоколом.

Никто не остался поддержать Колю Пиноккио. Все рассосались очень быстро, да и большая перемена заканчивалась. Только Павловская задержалась, чтобы помочь Даше.

– Ты – идиот, Пиноккио! – заявила она Коле. – Тебя убьют!

– Пускай, – улыбнулся Коля Пиноккио, радуясь тому только, что Даше стало легче.

– Чё ты лыбишься? – не понимала его радости Даша. – Его завтра убьют, а он веселится! Слышь, Павловская, ему весело, блин!

– А чё, плакать, что ли надо? – отозвалась Таня, сама едва сдерживая смех.

– Чё вы ржете? – смотрела Даша то на Колю, то на Таню. – Я смешная такая? Может, мне с вами посмеяться? Пиноккио, блин, харэ ржать! Смех без причины – признак дурачины!

– А я не знаю, почему смеюсь, – сказал Коля Пиноккио. – Просто смешно, и все.

– Смешно ему, – передразнила его Даша. – Помог бы лучше встать девушке. Из-за тебя все-таки пострадала. На урок опоздаем, блин, из-за тебя…

ЭПИЗОД 14

Коля Пиноккио пришел на пустырь слишком рано. Домой после школы он не заходил. Все равно дома никого. А на свежем воздухе и думается иначе. Он сидел на том же месте, где вчера его ждала Юля Пересильд, лицом к ветру. Свесив ноги, Пиноккио представлял себя капитаном пиратского корабля, несущегося по воле волн. Он реально осозновал опасность, грозившую ему завтра, но не относился к ней серьезно. Коля больше не боялся. Это было главным. Виновницей резкой перемены его характера Пиноккио считал Юлю, ее поцелуй, будто вдохнувший в него храбрость. Коля понятия не имел, как он выстоит против Хвалея. Какой вред сможет причинить никогда не дравшийся мальчик с вялыми мышцами уличному хулигану, дерущемуся с детства во дворе? Даже Касым не посчитал нужным обидеться или разозлиться на Колю, когда тот напал на него. Все его удары – легкое поглаживание, свалить с ног они никого не смогут. Хотя Касым мог проигнорировать Пиноккио по другой причине. Он его за человека, по своим понятиям, не считал, поэтому решил не обращать внимания. Да Коле и не нужно было внимание Касыма, так же, как и Хвалея. Сто лет бы их не знал! Но отступать поздно. Он отвечал не за себя. Если бы дело касалось только Пиноккио, кто знает, как бы Коля поступил? Может быть, и не появился бы на «стрелке», как-нибудь окончил школу и свалил в столицу. Что между ним и его одноклассниками было общего? Уехал бы и не вернулся. Уважение местных придурков его мало волновало. И никогда своим среди них Пиноккио становиться не мечтал, поскольку ненавидел их и не скрывал этого, просто боялся. Однако Даша перевернула все в один миг. Что она там не поделила с Хвалеем? Чего Хвалей так взъелся на Дашу? Может, влюбился тайком и это чувство бесило его? Даша не дура ведь, никогда с ним встречаться не будет. Но дергает ее постоянно Хвалей, особенно разошелся, когда она выкрасилась в эмо. Ну, выкрасилась и выкрасилась, что такого? Однако Хвалей просто зверел, когда Даша появлялась на горизонте. Да и не только Хвалей. Учителя раздражались. Что такого крамольного сделала Даша, что на нее так все окрысились? Неужели проблема только в том, что девочка не так одета?… Так законом не запрещается одеваться по своему вкусу. Ей так нравится. Она же не советует учителям, как им проводить уроки. Хотя, это наверно другое, но все равно близко. А Хвалей точно не ровно дышал к Даше. Иначе откуда такое повышенное внимание к ней с его стороны?…

– Привет! – Задумавшись, Коля Пиноккио не заметил, как пролетело время, и пропустил появление Юли. Не так он планировал встречу с ней.

– Привет! – поднялся, взял Юлю за руки.

– Давно ждешь? – внимательным нежным взглядом Юля зондировала, как сапер, Колины глаза, подозревая что-то недоброе. Она ничего не знала о сходняке, но чувствовала напряжение во взгляде Пиноккио. – Что-то случилось? – спросила.

– Ты о чем? – не понял Коля.

– Ни о чем, – пожала плечами Юля. – А ты? – не давала ему опомниться.

– А что я? – включил Марата Казея Коля Пиноккио.

– Твои глаза не умеют врать, – сказала Юля. – Они бегают, как загнанный в угол мышонок в клетке, причем профессионально. Еще вчера они этого не умели.

– Я не могу рассказать, – вынужден был признаться Коля.

– Потому что мы едва знакомы и я для тебя почти чужая? – уточнила Юля. – Так пойдем ко мне, переспим, – предложила вдруг, – сразу станем родными и близкими, и я смогу расчитывать на твою откровенность.

– Зачем ты так? – отвел взгляд Коля Пиноккио в сторону.

– А как? – снова пожала плечами Юля. – Ты мне нравишься. Я тебе, видимо, тоже. Так давай не будем ничего скрывать друг от друга, потому что я хочу длительных отношений с единственным парнем во всем городе, которого можно уважать…

– Меня не за что уважать, Юля, – перебил ее Коля Пиноккио.

– Почему? – спросила Юля. И тут же сама ответила: – Потому что кучка подонков решила, что ты чмошник? Так мне насрать на них!

– Мне не насрать! – твердо сказал Коля. – Я завтра дерусь с Хвалеем! – вырвалось.

– Что ты делаешь? – не поверила Юля. – И… кто это решил? – взяла себя в руки.

– Касым на сходняке, – ответил Коля Пиноккио. – Видишь, проболтался девчонке, – продолжил, – какое ко мне уважение может быть…

– Они сходняк собирали? – удивилась Юля по-настоящему. – Что ж ты такое сделал страшное, что они решились на крайняк?…

– Вступился за Дашу Белую, – признался Коля.

– Вот уроды! – воскликнула Юля. – Да тебе памятник надо ставить, что поступил, как мужчина, а не гнобить!.. Этот Касым вообще обнаглел в последнее время…

– Ты его знаешь? – теперь удивился Пиноккио.

– Знаю, – ответила Юля. – В одном дворе жили, пока мы не переехали сюда. Он в «шестерках» бегал у моего брата. Подай-принеси, одним словом. А сейчас крутым боссом заделался?…

– И что делать? – спросил Коля.

– Придется тебе драться, – тяжело вздохнула Юля. – Раз ты у нас рыцарь – соответствуй. Впрочем, ты не мог поступить иначе, – с нежностью провела пальцами по его губам. – Я в тебе точно не ошиблась.

– В больницу будешь ко мне приходить? – грустно улыбнулся Пиноккио.

– В какую больницу? – не поняла сразу Юля, но быстро сообразила. – Да не парься ты, – сказала, – я тебя кое-чему обучу.

– Ты?! – удивлению Пиноккио не было границ.

– А что ты удивляешься? – клюнули Юлины губки Колины губы. – Между прочим, мой братишка – десантник. Он меня очень многому научил. Так что повторяй за мной…

Они спустились на землю.

Юля принялась показывать Коле Пиноккио различные удары, объяснять их силу и значение при соприкосновении с противником, где и когда их лучше применить. Потом предложила себя в качестве спарринг-партнера. Пиноккио поначалу испугался и не хотел ни в коем случае бить Юлю, но она уговорила его, сказала, что ему еще очень придется постараться, чтобы попасть хоть один раз в цель. Коле пришлось подчиниться, потому что ему это было нужнее и вошел в такой азарт, ему так понравилось, что быстро превзошел своего учителя. Юля пришла в изумление.

– Да у тебя талант! – воскликнула она.

– Я тебя не зашиб? – протянул руку Пиноккио неудачно сгруппировавшейся девочке, запутавшейся в собственных ногах и рухнувшей на землю.

– Сколько прыти у человека в очках, – поднялась Юля, ухватившись за протянутую Колину руку.

– Это плохо? – спросил Пиноккио, вытирая вспотевший лоб рукавом.

– Это неплохо, – похвалила Юля.

– Теперь я победю Хвалея? – заулыбался Коля.

– Не думаю, – прижалась к нему Юля, поцеловала в шею. – Но, – озорно посмотрела в глаза, – он будет весьма и весьма удивлен. И потом, тебе не нужна победа. Ты победил его поступком. Может быть, он не понимает этого сейчас, но когда-нибудь же поймет. Касым это понял сразу, раз не прибил тебя на месте, когда ты ударил его. Возможно, он поставит на тебя, если не совсем дурак. Люди ведь не слепые, все понимают. Просто боятся верить в героев.

– А я герой разве? – совсем запутался Коля Пиноккио.

– Еще какой! – поцеловала Юля его в губы. – В гости пойдешь ко мне? – спросила.

– Когда?

– Сейчас, – предложила Юля. – Не волновайся, – заметила замешательство в глазах парня, – я самостоятельная девочка, в каком-то смысле, и «предки» в мои дела не лезут. Никто капать на мозги тебе не будет и лезть ко мне в комнату тоже никто не посмеет, если я не разрешу.

– У вас там все так серьезно? – не верил Коля.

– А то! Я самая крутая в семье! – с гордостью заявила Юля. – Так что, подратовали?…

– Ну, да, – согласился Пиноккио.

Они взялись сначала за руки, но Юля быстро прекратила Колин детский сад. Она положила его руку себе на талию, даже разрешила ей скользить вниз. Свою руку Юля просунула через спину Пиноккио и успокоила ее на Колином поясе. Теперь они были парой.

ЭПИЗОД 15

Юлина комната в единственной квартире на третьем этаже новой четырехэтажки состояла из вестибюля и спальни, дверь которой была закрыта. Юля предложила Коле Пиноккио упасть где-нибудь, где нравится, пока она поговорит с родителями. Коля сел на кожаный диван, прямо напротив телевизора с видеоаппаратурой, размещавшихся на специальном столе. С обеих сторон телевизор будто охранялся двумя кожаными креслами. На широком подоконнике стояли вазоны разных размеров с цветами, прикрытыми тюлью. Голый паркетный пол блестел чистотой. В углу дивана валялись глянцевые журналы, один из которых Коля Пиноккио взял полистать от нечего делать. Он листал журнал, но ничего не видел на его страницах, поглощенный мыслью, а правильно ли он поступает, находясь сейчас в чужом доме?

– А вот и я! – помешала Юля развиться мысли Пиноккио в навязчивую идею. – Не скучал?

– Не успел, – сказал Коля, продолжая листать журнал, но уже не глядя.

– Пельмени будешь? – предложила Юля. – Наверняка ты голодный. Домой же не заходил.

– Буду, – согласился Юлин гость.

– Да что ты, как не родной? – присела Юля рядом, взъерошила Колины волосы. – Расслабься, никто тебя здесь не съест. Давай-ка поговорим…

– Давай, – сказал Коля Пиноккио. – О чем?

– Ну, например, о вкусах, о предпочтениях там… пристрастиях, – ответила Юля. – Мне вот нравится, например, поэзия Цветаевой. А тебе?

– Я люблю Высоцкого, Талькова, Цоя, Сыса, – поддержал беседу Коля.

– А в прозе?

– Маркеса, Ромена Гари, Клауса Манна, Фицджеральда. Майк Адам интересен.

– А кто это? Никогда не слышала, – заинтересовалась Юля или сделала вид.

– У него в Интернете свой сайт, – объяснил Коля Пиноккио. – Я случайно наткнулся, почитал, понравилось. Иногда общаемся с ним «В контакте». Он о нас пишет.

– В каком смысле? – не поняла Юля.

– Ну, о таких, как мы, подростках, – уточнил Коля, все еще продолжая листать журнал, не отводя глаз от глаз сидящей рядом девочки.

– Он и сейчас пишет? – проскользнула Юлина рука под рубашку Пиноккио, поползла от живота вверх.

– Кто? – прослушал Коля.

– Ну, этот твой… Майк Адам? – Юлина рука остановилась на груди гостя.

– Не знаю, наверно, – ответил он.

– Подожди, – вылезла Юлина рука наружу, – пельмени посмотрю.

Она встала с дивана и вышла из комнаты.

– Черт! – увидел Пиноккио вздымающуюся ширинку и поспешил сесть боком, закинув ногу за ногу.

Юля вернулась с двумя тарелками горячих пельменей, от которых к потолку поднимался пар, попросила помочь с выдвижным столиком, потянуть на себя ножку стола, на котором стоял телевизор. Потом она снова ушла, вернулась с майонезом, кетчупом, вилками, электрочайником. Чашки и чай, оказалось, находились в комнате, в стенном шкафчике, абсолютно незаметном для глаз, вместе с конфетами и печеньем в соломенной корзиночке.

Пожелав приятного аппетита друг другу, принялись за еду. Пельмени, хоть и магазинные, показались Коле Пиноккио невероятно вкусными, возможно, по той простой причине, что ими угощала его Юля, а не, например, мама. Хотя мамины пельмени тоже были вкусными, но не так, как-то по другому. Коля уплетал пельмени за обе щеки, Юля ела медленно и как бы нехотя, в основном, наблюдала за Колей, решив не мешать ему и пока помолчать.

Пиноккио ел быстро, поэтому Юле скучать не пришлось. Он первым заговорил.

– И что, твоим родителям абсолютно неинтересно, кто у тебя в гостях? – спросил.

– Почему неинтересно? – отозвалась Юля. – Еще как интересно! Просто они умные и тактичные. Им достаточно того, что я им сказала. Да и не в правилах моих папика и мамика лезть туда, куда им не нужно.

– Странно это, – сказал Коля Пиноккио.

– Что странного? – не поддержала его Юля. – Лучше было бы, если б они здесь торчали и пялились на тебя?

– Да нет, – ответил Коля. – Да… вай лучше чаю попьем, – сменил тему.

Юля заварила чай, поставила на столик корзинку с конфетами и печеньем.

– Коля, – пододвинулась к Пиноккио очень близко, – я хочу, чтобы ты остался.

– Где? – не понял тот.

– У меня. Здесь. На ночь, – короткими фразами, словно выстрелами, озвучила Юля свое желание.

– Как?! – не скрывал удивления юноша.

– Я тебе нравлюсь? – в лоб спросила Юля.

– Конечно, – признался Коля Пиноккио.

– Тогда в чем проблема? Ты меня не хочешь?

Коля чуть чаем не захлебнулся. У него и мыслей-то никогда не возникало, способных подумать об ЭТОМ. Да, он представлял себя с Юлей или с кем-то еще в мечтах и грезах, запершись в туалете и имитируя понос, но чтобы так, по-настоящему что-то…

– Ты серьезно? – выдал он.

– А как ты думаешь? – вопросом на вопрос ответила Юля.

– Ну, надо родителей предупредить, – сказал Коля.

– Звони, – протянула Юля ему домашний радиотелефон.

Пиноккио набрал номер.

Подошла мама. Очень обрадовалась, услышав голос сына, а то уже не знали, что и подумать, волновались, переживали за него. Коля сказал, что волноваться не нужно, что с ним все в порядке, но ночевать он останется у друга… Тут Юля вырвала трубку и вежливо, а главное, деликатно, расставила все точки над «i». Успокоила Колину маму и заочно влюбила ее в себя.

– Я люблю стихи и красивое кино, – обняла Пиноккио, зашептала на ухо, – клубнику и вареники с картошкой, песни Эми Ли и Земфиры, романы о космических путешествиях и о приключениях Анжелики. Люблю зиму, потому что в январе мой день рождения, мороженое люблю, но такое, чтобы обязательно с ложечкой. Люблю получать письма по электронке и собирать пазлы, когда нечего делать. До безумия обожаю танцы и шелк. Я обязательно для тебя станцую, для тебя одного, но не сейчас, потом. Так бы и сидела с тобой, не отрываясь ни на миг. Ты даже не представляешь, какой ты хороший! Только не предавай меня…

Юля говорила, как влюбленная взрослая женщина, да она и выглядела как взрослая, поэтому Пиноккио и комплексовал в какой-то мере. Сам-то – пацан пацаном на ее фоне. Шепот Юлин, дыхание ее, горячее и прерывистое, тело ее, трепещущее в его руках, доверчивое и готовое на все, – пьянили и сводили с ума. Она не могла его разыгрывать. Это было бы жестоко. Но и в реальность происходящего верилось с трудом.

– Юля, – тоже шепотом произнес Коля, – ты не играешь со мной?

– Дурак, – прошептала Юля в ответ, поцеловала его глаза. – Пойдем со мной…

Она взяла его за руку, слезла с дивана, потянула к закрытой в спальню двери. Повернув ручку, толкнула дверь от себя, включила верхний свет.

– Заходи, – пропустила Пиноккио вперед.

Пол спальни был застелен зеленым шелком. Стены обиты голубым. Постель из белого атласа на широкой кровати манила тайнами. Шелк первым бросался в глаза и ослеплял так, что глаза больше ничегодругого вокруг не видели.

Коля сделал один шаг и застыл на месте, пораженный зрелищем.

– Раздевайся, – буднично сказала Юля, нарушив сказочное очарование, охватившее Колю. – Я быстро, – она что-то взяла в шкафу и вышла.

Пиноккио быстро разделся и юркнул под одеяло, стесняясь собственного обнаженного тела, с торчащими ребрами и костлявыми плечами. Белый атлас встретил его прохладно. Коля задрожал, то ли от нервов, то ли действительно от холода.

Вошла Юля в соблазнительной белой шелковой пижаме, выключила свет, закрыла дверь на ключ, легла рядом, включив ночник над головой.

– Зачем свет? – спросил Коля.

– Чтобы ты меня видел, – ответила Юля.

Они оба лежали на спине и оба с краю. Руки под одеялом медленно искали друг друга. Нашли. Сомкнулись в замок.

– Я чувствую, что у тебя нет никакого опыта, – как можно мягче и нежнее прошептала Юля, – я знаю это. Но попробуй повернуться ко мне и начать с того, чего тебе больше всего хочется сделать в первую очередь.

Коля медленно повернулся к ней, пододвинулся.

– Без очков ты совсем не видишь? – спросила Юля.

– У меня близорукость, – ответил Коля. – Вблизи вижу хорошо.

– Тогда сними их, – попросила Юля. – Они только мешать тебе будут.

Коля послушно выполнил просьбу.

– Обычно я сплю голышом, – призналась Юля. – Пижаму одела для тебя. Ты должен сам меня раздеть. Не бойся. Это не страшно.

Юля взяла Колину руку и положила себе на грудь. Дыхание и сердцебиение Пиноккио участились.

– Расстегни пуговицы, – управляла Юля, давая вводные, Колей. Тот послушно, но непослушными пальцами принялся расстегивать. Застыл как вкопанный, вылупившись на обнаженную Юлину грудь, как на какое-нибудь чудо света. – Потрогай, – прошептала Юля, гладя его по плечам.

Пиноккио опустил одну пятерню на левую Юлину грудь, вторую на правую, сжимая ладони. Почувствовал биение Юлиного сердца…

Когда Коля заснул, Юля выбралась из мокрой и скомканной постели, накинула халатик и пошлепала в комнату брата. Его пришлось разбудить.

– Чё такое? – спросонья пробасил он.

– Ты должен проследить за Касымом, – сказала Юля. – Он сцепил Хвалея с моим парнем. Представляешь, какие будут последствия?

– Когда разборка? – протер глаза Юлин брат.

– Сегодня в восемь вечера на летней сцене.

– Да фиг с ними, пускай дерутся. Бой же честный, один на один.

– Он не выдержит боя, понимаешь? – разозлилась Юля. – Предотврати!

– Я не могу его запретить, – развел руками брат. – Только остановить, в порядке исключения.

– Вот и останови, – сказала Юля, – только, чтобы не поздно было.

– Сдался тебе этот очкарик?!

– Ты не поймешь, – заявила Юля.

– Чё, хороший такой? – не верил Юлин брат.

– Я же говорю, не поймешь. Сделай, как я прошу, пожалуйста.

– Расслабься, – зевнул брат. – В целости не гарантирую, но в сохранности можешь не сомневаться.

– Спасибо тебе, – чмокнула Юля брата в щеку, пожелала спокойной ночи и вернулась к Коле, уткнулась носиком ему в подмышку, обвив своими ножками его ноги, сладко засопела.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЭПИЗОД 16

Часы показывали пять утра, когда Коля Пиноккио проснулся. Юля тихонько посапывала, прижавшись к нему, ка котенок. Значит, не приснилось. Коля реально спал с ней! Он и проснулся-то оттого, что боялся – померещилось. Коля завидовал сам себе. Гордился собой, поглаживая волосы спящей и голой Юли. У нее была гладкая шелковистая кожа, почти неотличимая от настоящего шелка, родинка на плече рядом со следом от прививки от оспы… Пиноккио лежал на спине, смотрел в темный потолок, а хотелось смотреть в ее глаза. Но нельзя. Юля спала. И все-таки он повернулся на бок, осторожно, чтобы не разбудить, втихаря желая, чтобы она проснулась, прикоснулся губами к ее губам. Губы девочки ответили, потянулись за новой порцией поцелуя.

– Ты не спишь? – шепотом спросил Коля.

Не открывая глаз, Юля ответила:

– Сплю. Но, если хочешь, проснусь.

– Хочу, – сказал тогда Пиноккио.

– Эгоист, – превратились губы в улыбку. – Еще же очень рано… Но, ладно, будем вставать, кормить тебя и собирать в школу.

Пиноккио попросил подарить ему что-нибудь на память из ее вещей.

– Выбирай, что хочешь, – накинула Юля халат. – Надеюсь, ничего такого делать не будешь? – усмехнулась.

– Не буду, – отозвался Коля, показывая Юлины трусики, которые были надеты на ней вчера – белые в красный горох. – Это можно взять?

– Бери, – улыбнулась Юля. – Только спрячь, в школу идешь все-таки. И одевайся.

Она вышла из спальни.

Пиноккио оделся, заслуженный трофей спрятал во внутренний карман кожаного пиджака, одетого поверх байки с капюшоном, покинул спальню. Расположился на диване в вестибюле.

Юля вернулась с бутербродами: с колбасой, ветчиной и сыром. Включила электрочайник.

– Послушай, – присела рядом с Колей, забравшись на диван с ногами, – во мне есть изъяны?

– Есть, – неожиданно ответил Пиноккио.

– Что?! – явно не понравился его ответ.

– У тебя короткие волосы.

– А, а я-то подумала бог знает что, – облегченно вздохнула Юля. – Если проблема только в волосах, можешь не париться. Отпущу специально для тебя.

Попив чаю с бутербродами, Коля засобирался. Это Юле – два шага до лицея. А ему топать минут пятнадцать. Девочка собрала оставшиеся бутерброды ему в «тормозок», проводила до двери. Но на лестничной площадке они долго целовались. Пиноккио боялся отпускать Юлю, опасаясь, что держит ее в руках последний раз. Не потому, что вечером драка с Хвалеем. Это его вообще не волновало. А потому, что все еще казалось таким зыбким и призрачным, как туман. Он боялся, что спит, все еще спит, как на уроке. Вот его кто-нибудь ущипнет, он подорвется, как ужаленный, и весь класс будет ржать над ним. Этого он опасался больше всего.

– Ну иди, иди же… – не могла оторваться Юля от Колиных губ и плечей, обнимая, втискиваясь в него, как в переполненный вагон метро.

– Ты не исчезнешь? – прижимал к себе Юлю Пиноккио.

– Глупый, куда я исчезну? – терлась лицом о его лицо Юля, точно кошка. – Встретимся вечером. Я сама тебе позвоню. Ну иди уже, а то я разревусь…

Насмотрелась, дура, фильмов о любви! Начиталась сентиментальных романов! Чего плакать-то? Все же хорошо. Ты нашла отличного мальчика, просто подарок судьбы какой-то! Вы молодые, красивые, зачем провожать его, как на войну? Он же в школу идет. Что с ним может случиться? Драка эта нелепая… Но ее же предотвратит твой брат, он обещал…

Юля смотрела в спину спускающегося вниз по лестнице Пиноккио, потом расплющила лицо о подъездное окно, провожая его взглядом, пока Коля не скрылся за поворотом. Сердце щемило. Неужели любовь?…

Ей никогда не было так хорошо, как с Пиноккио. Ни с кем. Его неопытность умиляла. Зеленые глазенки, наполненные теплотой и вниманием, нежностью и желанием угодить, – трогали до глубины души, проникали в самые потаенные уголки сердца. А эти ресницы, по-девчачьи густые и длинные… Костлявый, малость, зато какой выносливый… И нос у него совсем не длинный. Странно. Почему тогда Пиноккио?… Надо будет спросить потом, а пока в душ, хотя очень не хочется смывать касанье рук, касанье губ, касанье жизни…

ЭПИЗОД 17

Школа встречала Пиноккио настороженно. Она не узнавала его. Он шел, уверенно печатая шаг, как знающий себе цену мужчина. Не зашуганный мальчик в очках, сутулый и сгорбленный. Даже Даша заметила перемену. Да любой, у кого глаза на месте, не мог не отметить, что Пиноккио другой. Его словно подменили. Цепкий взгляд, ритмичные движения, никакого страха, никакого замешательства.

Даша едва не прошла мимо. Она привыкла, что Коля появлялся всегда с одной стороны, со стороны своего дома, поэтому не обратила внимания на парня, очень похожего на Пиноккио. Но это же был он! Какого фига он шел с другой стороны, абсолютно противоположной его дому?

– Пиноккио, ты что ли? – все-таки это, однозначно, он, решила Даша. – Заблудился, что ли? Ты откуда такой?

– И тебе привет, – щурясь от неожиданно яркого последнего сентябрьского солнца, ответил Коля.

– Тебя прям не узнать, – заметила Даша.

– А что со мной не так? – забеспокоился Коля и тут же полез рукой во внутренний карман пиджака, проверить, на месте ли Юлин подарок. Почему-то он решил, что не так с ним именно из-за этого.

– Да все так, – усмехнулась Даша, – и не так одновременно. Не пойму только, в чем дело.

– Может, спишь еще? – предположил Пиноккио. – А я тебе снюсь…

– Пошел ты в пень! – не зло отмахнулась Даша. В ней тоже что-то было не так. Да, ненакрашенные губы. В остальном, по-прежнему, эмо. Она прибавила шаг, оторвалась от одноклассника и первой оказалась в школе, не самой первой, а раньше Пиноккио. Что-то с ним случилость такое, важное и нужное, наверно, от чего Коля и изменился. Но что? Оставаясь внешне тем же самым Пиноккио, которого все сто лет знали, он мало походил на себя прежнего. Расправленные плечи, осанка, походка, глаза, смотрящие не из подолба, а прямо, почти не моргающие, речь… Ну речь его всегда отличалась недосказанностями и странностями в духе интеллектуалов. Однако, когда он говорил, создавалось впечатление, что во рту каша, которую он прожевать не может. Сейчас же слова вылетали из его уст, будто у артиста какого-нибудь с поставленным голосом. Такая разительная перемена за один день? Точнее, за половину суток? Его что, заколдовали? Или Пиноккио волшебного зелья принял, как в каком-то фильме?… Он ведь сегодня с Хвалеем дерется!..

– Привет, подруга! – из-за спины, как черт из табакерки, появилась Павловская.

– Привет, – чуть не испугавшись, поздоровалась Даша. Она вздрогнула от неожиданности.

– Чего испугалась? – засмеялась Таня. – Это же я!

– Ха-ха-ха, очень смешно, – съязвила Даша. – А я думала, Хвалей набросился…

– О, Тьма и Свет уже в теме! – появились на горизонте Хвалей с Костальцевым.

– Вспомни говно, – прошептала Даша подруге.

– Чё третесь тут? – подошли Хвалей с Костальцевым.

– А ты чё, Хвалей, таможня? – заявила Даша. – Мы тебе госпошлину должны платить за каждый подоконник, у которого стоим?

– Стоять ты будешь на перекрестке у «Любавушки», – сострил Хвалей.

– А здесь, – поддержал его Костальцев, пародируя директора школы, – приличное заведение. Между прочим, школой называется.

– Отвалите, дебилы! – оттолкнула приблизившегося вплотную Хвалея Даша.

– Чё толкаешься? – наигранно обиделся Хвалей.

– Пошли, Хвалей, на урок, – сказал Костальцев, показывая ему пальцем на появившегося Колю Пиноккио, – а то нас щас заругают…

– Ой, боюсь, боюсь, боюсь… – запричитал Хвалей, взявшись за голову. – Спрячь меня, Костальцев!.. – схоронился за его спиной.

– Чё ты там пристроился? – не понравился Костальцеву схрон Хвалея. – Голубец, что ли?

– Кто голубец? – рассердился, в свою очередь, Хвалей. – За «базаром» следи! – толканул слегонца в плечо Костальцева.

Прозвенел звонок на урок. Все заспешили, разбрелись по классам. Даша села с Павловской, вернее, Таня с Дашей, поскольку раньше сидела за передней партой, а Даша всегда занимала «камчатку», за Колей Пиноккио. Учителя не было десять минут. Потом пришла Мария Петровна, а следом за ней дефилировала девчонка совсем, лет девятнадцати, наверняка практикантка. Невысокая, но очень привлекательная, со стрижкой «волчица», в строгом брючном костюме, на шпильках.

– Ой, а вы нас учить будете? – с места выкрикнула Кошкина, адресуя свой возглас юному педагогу.

– Тебя уже, Кошкина, нечему учить! – вставил свои пять копеек Хвалей.

– Да, Кошкина у нас виртуоз! – заржал Костальцев, и его поддержал Хвалей.

– По человеку и обществу, – уточнил сквозь ржание.

– Рты закрыли! – Мария Петровна строго посмотрела на класс. – Учитель зашел! Что нужно сделать?

– Поздороваться с учителем, – за всех ответил Костальцев.

– Здоровайтесь!

Класс нехотя, но дружно поднялся.

– Сели! – разрешила сесть Мария Петровна. – Это, – показала глазами на девушку, которую привела с собой, – ваш новый учитель по предмету «Человек и общество». Временно пока. Зовут ее Ирина Викторовна. Она заменит Илью Иосифовича. Он внезапно заболел. Вопросы?… Раз вопросов нет… – Взгляд Марии Петровны остановился на парте, за которой сидели Даша с Павловской. – Белая и Павловская! – громко обратилась к ним. – Вы русский язык понимаете?

– Они на эмовском общаются, – встрял Хвалей.

– Встаньте, когда к вам учитель обращается! – негодовала Мария Петровна.

Девочки вышли из-за парты, каждая со своей стороны. Встали с таким видом, будто одолжение делали, что еще больше взбесило классного руководителя.

– Марш за мной! – приказала.

Мария Петровна зацокала маленькими ножками в туфлях на высоком каблуке по классу к двери, открыла дверь, защагала по коридору, не оглядываясь, уверенная, что ученицы последуют за ней. В другой бы ситуации Даша плюнула и вообще б ушла с уроков, но Павловскую не хотела подставлять. Она все-таки гордость школы. Ведущая танцовщица района. Звезда местная, одним словом. К тому же им еще предстояла совместная долгая работа над пьесой. Даша прочла ее и осталась довольна прочитанным. Роль, отведенная ей, понравилась безумно. В ней даже и играть не надо, будто про нее, про Дашу, написано. Как она могла подвести Таню? Они же подруги. К тому же Таня «испортилась» под ее влиянием. Так, по крайней мере, скажут. Пускай. Пусть что угодно говорят и в чем угодно обвиняют. Достала уже эта школа с учителями-клонами и учениками-недоделками…

Девочки, взявшись за руки, обреченно последовали за Марией Петровной, как на расстрел.

Когда новая учительница осталась одна в классе из командного состава, то не смогла сдержаться и не сказать:

– Слушайте, у вас тут половая дискриминация или дискриминация вообще?…

– Да вы наша, Ирина Викторовна?! – изумился Костальцев.

– Вряд ли, – возразила девушка. Голос ее был низкий, абсолютно не вязался с внешностью. – Скорее, тех девчонок, – уточнила.

– Что, тоже эмо? – спросил Хвалей.

– Похоже, что я эмо? – удивилась Ирина Викторовна.

– Нет, – пожал плечами Хвалей. – Тогда чего впрягаетесь за них?

– Не впрягают, а запрягают лошадей, – сказала Ирина Викторовна. – Спрягают глаголы…

– Чё, умная такая? – не отставал Хвалей.

– Молодой человек, – подошла к парте Хвалея и Костальцева Ирина Викторовна, – еще одна реплика с вашей стороны, – предупредила, – и вы отправитесь в глубокую кому.

– Да вы чё! – веселился Хвалей. – А вы знаете, что детей бить нельзя?…

Удивиться он не успел. Ирина Викторовна словно выстрелила ногой ему прямо в нижнюю челюсть, аж зубы клацнули. Хвалей с тихим стоном вместе со стулом рухнул под парту, вырубившись.

– Подними его, – сказала Ирина Викторовна Костальцеву, – и посади так, будто он спит.

– А он спит? – настороженно поинтересовался Костальцев.

– Не сомневайся, – заверила учительница. – К концу урока проснется. Итак, – обратилась к притихшему классу, внимательно и с опаской следившему за каждым ее движением, – на какой теме вы остановились?…

ЭПИЗОД 18

– Куда мы идем? – спросила Даша у спины Марии Петровны.

– Не отставай! – не оборачиваясь ответила Мария Петровна.

– К директору, – догадалась Павловская, шепнув Даше. И она не ошиблась.

Мария Петровна остановилась у кабинета директора школы, постучалась, открыла дверь, пропуская девочек впереди себя. Те вошли, все так же держась за руки, как маленькие дети из детского садика, встали посредине кабинета у основания длинного стола, в конце которого, у окна, погруженный в бумаги и телефоны, сидел Аристарх Иванович Каменка – директор, мужчина лет под пятьдесят с большими залысинами, длинным красным носом и косящими глазами.

– Полюбуйтесь, Аристарх Иванович! – отвлекла его от работы Мария Петровна.

– В чем дело? – нехотя оторвался от дел директор.

– Русский язык до них не доходит! – жаловалась Мария Петровна. – Устроили из школы цирк! На уроки приходят, точно на карнавал какой-то!..

– Для нас каждый день в школе, как праздник, – буркнула Даша.

– Поговори еще! – осадила ее Мария Петровна.

– Я не пойму, Мария Петровна, – надел на нос очки Аристарх Иванович, с удовольствием изучая наряды учениц, – чего вы от меня хотите?

– Как это чего?! – опешила Мария Петровна. – Вы меня удивляете, Аристарх Иванович! Нужно же меры какие-то предпринять! Сколько можно терпеть это безобразие!..

– Вы убиваете сейчас в нас личность! – снова заговорила Даша.

– Слышите, Аристарх Иванович, – не могла никак достучаться до директора Мария Петровна, – они нас уже в убийстве обвиняют…

– В каком убийстве? – раздражился вдруг Аристарх Иванович? – Ваши преувеличения, Мария Петровна, до добра не доведут. Да, необычно выглядят девочки. Не как школьницы, мягко говоря. Но надо же как-то разобраться, поговорить как-то, понять, в конце концов, причину, зерно, так сказать, послужившее толчком к перемене ценностей… Что мне прикажете делать? Высечь их, а, Мария Петровна? Так они еще больше надуются в своем отрицании мира и педагогического авторитета. Ну, преобладают черные тона в их гардеробе. И то не в их, а в ней. Вторая же – беленькая вся, даже в школьной форме. Где вы здесь криминал нашли, Мария Петровна? Полстраны в дураках ходят – и это нормально, а одна десятиклассница на тон больше глаза накрасила – уже нонсенс, катастрофа. Спасать девочку надо, так что ли? Только от кого спасать? От нас с вами, Мария Петровна, что ли? Вы поймите, у них возраст сейчас такой, им все необычное интересно. Пускай эксеперементируют, лишь бы не во вред учебе. Учатся они как?

– Нормально, – призналась Мария Петровна.

– Вот видите, – обрадовался Аристарх Иванович. – А оставите девочек в покое, будут еще лучше учиться. Не нормально, а отлично. Верно я говорю? – подмигнул девочкам.

– Но существуют же общепринятые правила приличия… – пыталась вырулить Мария Петровна из тупика.

– Какие правила? Я вас умоляю! – усмехнулся директор школы. – Вы эти правила видели, читали? Каждый выбирает по себе. Мы живем в демократическом государстве, слава Богу, а не где-то там… Не нужно мерить всех одной гребенкой. Они разные, Мария Петровна. Если бы у вас были свои дети, вы бы поняли.

– Ну, ладно! – сделала вид, что согласилась с доводами Аристарха Ивановича Мария Петровна. – Если вы поощряете это, то я умываю руки.

– Вы, Мария Петровна, классный руководитель, на минуточку, – напомнил обязанности учительницы директор школы. – Умывать руки я вам не советую. Нужно лояльнее относиться к ученикам…

– Чтобы они вообще на голову сели и ножки свесили? – перебила его Мария Петровна.

– Вы – педагог, Мария Петровна, – опять напомнил Аристарх Иванович. – И как вы говорие, здесь школа, а не заведение закрытого типа. Что-нибудь еще? – дал понять, что разговор окончен.

– Нет, больше ничего, – вынуждена была сдаться Мария Петровна.

– Я вас больше не задерживаю, – углубился в бумаги Аристарх Иванович.

– Но учтите, я так этого не оставлю! – заявила в дверях, когда Даша с Таней вышли из кабинета.

– Напишите письмо президенту, – посоветовал Аристарх Иванович.

Мария Петровна хлопнула дверью.

– Марш на урок! – крикнула она девочкам, которые топтались на месте, ожидая, чем закончится словесная перепалка.

Их как ветром сдуло, но не от страха и не в спешке попасть в родной класс. Авторитет классного руководителя рухнул целиком в их глазах, те фанерные дощечки авторитета Марии Петровны, которые еще по инерции хранились где-то в глубине души, рассыпались в труху мгновенно. Конечно, по-свински поступил директор в ее отношении, но, видимо, она достала его вконец, что он и продемонстрировал на глазах у школьниц, унизив ее перед ними, возможно, намеренно.

– Да, продвинутый у нас директор! – восхищалась Аристархом Ивановичем Павловская, сидя на подоконнике в туалете и подкуривая сигарету.

– Жестко он с Маруськой, – хохотнула Даша.

– Да ваще жесть! – согласилась Таня.

– Трудно ей теперь будет…

– Чё трудного-то? – возразила Павловская. – С нее как с гуся вода. Теперь стучать на Аристарха помчится в исполком.

– Ну и фиг с ними, – не нравилась тема разговора Даше. – Я пьесу прочитала, – призналась подруге.

– И как? – отозвалась та.

– Ничё, прикольно.

– Играть будешь?

– Буду, конечно, – сказала Даша.

– Николай Михайлович обрадуется, – поделилась Таня собственными соображениями.

– Надо только сообщить ему как-то.

– Ну так приходи сегодня, – предложила Павловская. – У нас как раз репетиция, вместе и пойдем…

– Да ну, мешать только буду, отвлекать…

– Да не у него же репетиция! – убеждала Таня подругу. – Он же не хореограф, а режиссер. Сидит там на втором этаже, скучает среди теток. Ты появишься, знаешь, как он обрадуется!..

– Прям!.. – не верила Даша.

– Реально! Он же сам лично спрашивал о тебе. Именно он хочет, чтобы ты играла Машу!

– Ну, тогда пойдем, – было приятно слышать Даше.

ЭПИЗОД 19

После уроков Даша, никуда не сворачивая, пришла домой. С Павловской они договорились, что та зайдет за Дашей, когда пойдет на репетицию, все равно по дороге. Папа был дома, но все равно, что не было, хотя Даша сообщила еще с порога о своем приходе. Он даже не удосужился ответить, прореагировать как-то, что услышал. Фиг с ним! Небось оторваться не может от какого-нибудь нового фильма. Фанат, блин! Хоть доставать не будет, и то радует. Это мама пристала бы, чтобы правильно поела доча, поинтересовалась, как в школе дела, проверила бы дневник, еще чего-нибудь придумала бы, если не занята, что бывало крайне редко. Мама всегда увязала по уши в каких-то делах, все время куда-то спешила, о чем-то с кем-то договаривалась, срывалась с места совершенно неожиданно для всех по звонку неизвестно кого. Но отмазывалась убедительно: ради кого, мол, старается, деньги зарабатывает? На папину зарплату не разгуляешься. Да, он уважаемый человек в городе, но толку от него никакого, кроме того, что его фотография висит на доске почета в центре города. Только эта фотография не приносит ни копейки денежек. Даша не знала даже, за какие такие заслуги ее папа удостоился такой чести. Честно говоря, и не интересовалась никогда. Он ведь тоже был молодой когда-то, совершил какой-то подвиг трудовой или общественный, вот и удостоили. Да чё заморачиваться зря? Ей, Даше, так же фиолетово, как и папе, дома он или нет. Не достает, и слава Богу!..

Она приготовила себе чай, нарезала бутерброды с колбасой, села за компьютер, включила любимый клип группы «Слот» про две разных войны в голове. Задумалась. Как она встретится с Николаем Михайловичем? Она ведь даже не узнает его. Помнит только глаза и нос. Неудобно как-то. Хотя, с другой стороны, ей и не нужно его узнавать. Павловская все сделает. Кто он вообще такой, чтобы Даша переживала и волновалась, как перед первым свиданием? Он же старый! Сколько ему? Тридцатник, как минимум. Дядька взрослый. Наверняка и тетка любимая имеется. Стоп. С чего это Даша думает о Николае Михайловиче, как о возможном увлечении? Хотя прикольно было бы посмотреть на его реакцию в случае признания Даши в глубоких чувствах к нему. Фу, мерзость какая! Аж подташнивать стало. Это Даша представила себя в объятиях Николая Михайловича. «Извращенка!» – обозвала себя она.

Пришла Павловская. Даша предложила ей угоститьтся бутербродами, но Таня отказалась. Она поела дома, да и не нужно набивать желудок перед занятиями.

– Ну, ты идешь? – торопила подругу.

– Иду, – подтвердила Даша, подкрашивая глаза.

Они вышли из подъезда. Таня спросила:

– На летнюю сцену пойдешь?

– Зачем? – не поняла вопроса Даша.

– На Хвалея с Пиноккио посмотреть, – сказала Павловская. – Ты чё, забыла?

– Не забыла, – ответила Даша. – Только мне хватает их рож и в школе.

– Тут другое, – заметила Таня. – Пиноккио поддержка нужна.

– Сопли ему вытирать, когда Хвалей по стенке размажет? – не нравился Даше разговор.

– Ну, просто… он же там один будет… Никто по Пиноккио особо не поплачет…

– А ты предлагаешь поплакать туда сходить? Похоронила уже Пиноккио?

– Да нет, – замешалась Павловская. – Просто…

– Что просто?

– Просто я реально оцениваю шансы. У Пиноккио их нет.

– Хвалей же не совсем дебил, чтобы убить человека, – задумалась Даша. – Его же посадят.

– Да там все дебилы будут и будут провоцировать Хвалея…

– И ты хочешь, чтобы мы тоже под раздачу попали? Знаешь, что там ждет нас? В лучшем случае изнасилуют.

– Ты чё говоришь-то? – не верила Таня.

– А ты сходи и проверь, – предложила Даша.

– Чё я дура, что ли, одна идти? – передумала в миг Павловская.

– Вот и забудь, – сказала Даша.

– Как забыть?

– Молча. Достала уже, Павловская!

Даша прибавила шаг. А что она может? Грудью встать на амбразуру? Она благодарна Пиноккио, как любая другая, окажись та на ее месте, но не камикадзе же. Она девочка, ей всего 15 лет! Участие в разборках, тем более мужских разборках, – не ее предел мечтаний. Мальчики сейчас все, как бойцовские петухи. Метят территорию, захватывают и защищают любыми средствами. Пиноккио посягнул на территорию Хвалея. Он знал, должен был знать во всяком случае, не дурак же, чем все может закончиться. Это его личный выбор. Конечно, жалко его, но чем ему Даша поможет в такой ситуации? Она не владеет техникой рукопашного боя и красноречием, способным уболтать Хвалея и остальных отморозков передумать…

– Тань, – остановилась Даша, повернувшись назад к подруге, которая не отставала, но и не пыталась догнать, чтобы идти вровень. – Таня, – взяла ее за руку, – ты прости меня. Но я реально не вижу смысла в нашей помощи Пиноккио. Они сами разберутся там…

– Ладно, проехали, – сказала Павловская. – Ты права, конечно.

В Доме культуры Таня попросила Дашу подождать в фойе, она позовет Николая Михайловича.

Даша кивнула, села в кресло для посетителей в специально отведенном уголке. На столике рядом лежало несколько десятков брошюр, повествующих о вреде курения, алкоголя, наркотиков.

Со второго этажа Павловская спустилась вместе с высоким молодым, приятной наружности человеком, который приветливо улыбался Даше, абсолютно не похожим на того старика, которого она нарисовала в своем воображении. Таня побежала на репетицию через фойе, молодой человек подошел к Даше.

– Здравствуй, Даша! – продолжал улыбаться.

– Николай Михайлович? – было очевидно, что это он, но Даша решила удостовериться на сто процентов, на всякий случай.

– Он самый, – кивнул тот.

– Вот, – достала Даша из сумки сборник пьес, переданный ей Павловской, протянула Николаю Михайловичу.

– Что вот? – сделал вид, что не увидел книжку, режиссер.

– Ваши пьесы, – сказала Даша.

– Это твой экземпляр, – произнес Николай Михайлович. – Тебе ведь понравилась роль? – всматривался в девочку умными проницательными и добрыми глазами, словно производил рентген. Даша аж покраснела от силы его взгляда, поймав себя на мысли, что ей очень нравятся эти глаза. Но ответила она так:

– С чего вы взяли?

– Осмелился предположить, раз ты здесь, – прозвучал ответ.

– Страдаете избытком смелости? – продолжала атаку Даша, чтобы просто позлить собеседника, чувствуя к нему необъяснимую симпатию и абсолютно ненужную.

– Да нет, – улыбнулся Николай Михайлович. Его явно забавляла так называемая Дашина агрессия.

– Улыбаетесь зачем? – напала она на его улыбку. – Я такая смешная?

– Честно? – мгновенно лицо Николая Михайловича приобрело каменное выражение.

– Будьте так любезны, – скривила губки Даша.

– Очень, – засмеялся режиссер.

– Чё, правда? – растерялась девочка, не готовая к подобному ответу. Она-то думала, что Николай Михайлович оправдываться начнет, придумает какую-нибудь отмазку, чтобы не обидеть ребенка. А его откровенность озадачила Дашу.

– Вот что, – взял он ее за руку, – пойдем со мной, – потащил куда-то.

– Куда? – заупиралась Даша.

– Да не бойся ты, – опять засмеялся Николай Михайлович. – Не к себе же зову, на сцену.

– А зачем мне на сцену? – уже не сопротивляясь и не вырывая своей ладошки из сильной руки режиссера, едва поспевая за его шагом, спросила будущая актриса.

– Приставать к тебе буду, – зыркнул Николай Михайлович исподолба, прохрипел, как какой-то актер, но какой, Даша не поняла. – Я специализируюсь на таких, как ты.

– Ой, боюсь, боюсь, – театрально, с придыханием, но монотонно проговорила Даша.

– Ладно, проходи, – открыл Николай Михайлович двойные двери, ведущие в зрительный зал, как в кромешную тьму.

– Тут же темно, – задержалась на пороге Даша.

– Ничего, – подтолкнул ее Николай Михайлович, – темнота – друг молодежи, разве не так? Или что-нибудь другое уже придумали?…

– Да не видно же ни черта! – воскликнула Даша, потому что режиссер закрыл за собой двери, тем самым прекратил доступ света.

– Ты боишься темноты? – донесся голос Николая Михайловича откуда-то сверху. Как он оказался там? Незаметно прошмыгнул?

– Я ничего не боюсь, – ответила Даша.

– Я так и подумал, – произнес Николай Михайлович. Что-то щелкнуло затем несколько раз, и загорелось электричество на сцене, осветив ее со всех сторон.

Эта была настоящая сцена! С деревянным полом, покрытым специальным ковром, с подмостками, кулисами, задниками, фонарями, софитами, даже рояль, настоящий черный рояль стоял в правом углу сцены.

– Прошу! – пригласил к себе, на сцену, Николай Михайлович.

Даша поднялась по подмосткам, с любопытством разглядывая, трогая на ощупь кулисы, задник, задрала голову, чтобы оценить растяжки и перекрытия, на которых крепились фонари и кулисы.

– Круто! – восхищенно воскликнула.

– А разве ты ни разу не была на сцене? – удивился Николай Михайлович.

– Как можно сравнивать школьный спортзал с этим? – сделала круговое вращение рукой Даша.

– Значит, работаем? – спросил режиссер.

– Значит, работаем, – согласилась Даша.

– Ну, тогда расскажи мне о пьесе, – попросил Николай Михайлович.

– А не вы ли должны мне о ней рассказывать? – возразила Даша.

– Я расскажу, но потом. Хочу понять, как ты ее воспринимаешь.

– Вы серьезно?

– Вполне. Мне-то в ней все понятно. Интересно узнать твою точку зрения. Ты же претендуешь на главную роль.

– Не поняла. Еще кто-то есть?

– А ты как думаешь?

– Ладно, – пожала плечами Даша. – Слушайте. Пьеса «Здравствуй, Маша!», – начала, будто на уроке, – очень хорошая. Главная идея пьесы показать людям, что происходит с их детьми на улицах. Маша – главная героиня – симпатичная девочка, но смотрит на мир сквозь черные очки, красоту превращает в уродство. Она не верит в любовь, во взаимопонимание, в дружбу. Растущая в плохой семейной обстановке, Маша стала дикой и в какой-то мере опасной для окружающих. Шурка – вторая героиня – противоположность Машина. Она любит и любима. У нее есть парень, которому она доверяет. Шурка – замечательный человек, но ей сложно жить в этом мире. Она воплощение добра, света и ласки. К ней тянутся люди, она всегда готова прийти на помощь. В общем, умница, красавица. Никита – Шуркин парень – такой же, как она. Как говорится: «Две половинки нашли друг друга». Им хорошо вместе и не страшны ни преграды никакие, ни беды. И вдруг появляется маленькое «существо». Да, не человек, а именно «существо», лживое и противное, по имени Маша. Но внешний вид обманчив. В душе Маша борется со своим вторым «я». На первый взгляд, она сильная, стойкая и ей ничего не страшно, но внутри себя она нашла маленькую тоненькую ниточку, за которую цепляется, чтобы выбраться из той пустоты и грязи, в которые засасывает ее образ жизни. Помогает ей Шурка. Их, оказыватся, связывают каким-то образом общие воспоминания. Маша борется с собой на протяжении всей пьесы, чтобы в конце концов доказать самой себе, что она не такая плохая, как кажется всем.

Даша ходила по сцене, словно учитель в классе, останавливалась, когда задумывалась над словом, более уместным в том или ином предложении, радовалась, как ребенок, найденному. А потом поймала себя на мысли, что выражается как-то по книжному и внезапно смолкла. Хотя, в принципе, уже и так все сказала. Николай Михайлович захлопал в ладоши.

– Вы чё, издеваетесь? – неправильно оценила его жест Даша.

– Наоборот, – похвалил Николай Михайлович. – Все прекрасно. Даже замечательно, я бы сказал. Мне нравится ход твоих рассуждений. Значит, читала ты вдумчиво. Надеюсь, не передумала играть?

– Нет, – ответила Даша.

– Ну, тогда, – решил режиссер, – завтра первая репетиция.

– Слова учить? – уточнила Даша.

– Пока не надо, – разрешил Николай Михайлович. – Вы с Таней запомните слова по ходу. Начнем мы с другого.

– С чего?

– Ну, завтра и узнаешь.

На сцену влетела запыхавшаяся Павловская, растрепанная и раскрасневшаяся.

– Там… – глотала она воздух, – там… Николай Михайлович… Юлька в коматозе… Пиноккио… порезали.

ЭПИЗОД 20

После школы Коля Пиноккио домой не спешил. Он набрал номер Юли Пересильд и попросил о встрече, мотивируя просьбу закреплением вчерашнего урока. Коля хотел еще раз проверить новоприобретенные навыки, ну, и конечно, лишний раз увидеться с девочкой, обнять ее, поцеловать. Проведение времени с ней гораздо приятнее, чем сидение одному за компьютером в собственной комнате. Да и не тянуло больше Пиноккио ни к компу, ни к книгам, ни к стихам в блокноте, спрятанным под матрасом. Он познал тайну физических отношений между «он и она». Они больше его волновали теперь, чем придуманные кем-то. Юля согласилась встретиться сразу же, как только услышала просьбу. Ей вообще было приятно, что Пиноккио позвонил. Она собиралась сама, но он ее опередил, чем сильно порадовал. Они договорились увидеться на их месте на пустыре. И Коля сказал, что он уже выдвигается.

Хвалей подслушал разговор Пиноккио по телефону. Это вышло случайно. Он понял, что Коля общался с какой-то девчонкой и явно приглашал ее на свидание. Планы Хвалея мгновенно изменились. Он не хотел ждать до вечера. Гораздо интереснее напасть на Пиноккио в присутствии его чувихи и измодаговать у нее на глазах. Пускай знает, что нечего пасть раскрывать тогда, когда его никто не просит, и запомнит навсегда свое место. Нечего нос свой высовывать и «прыгать» не по теме.

Хвалей позвонил Касыму, сообщил новости. Тот принял доводы Хвалея, как разумные, поддержал его, сказал, что будет скоро с «пацанами». Только нужно уточнить маршрут. Хвалей обещал, что проследит за Пиноккио, не проблема. Тем более что он и так шел, немного отстав, чтобы не сильно бросалось в глаза, за одноклассником.

Пустырь, куда привел его Коля Пиноккио, сам того не желая, Хвалею понравился. Даже лучше, чем летняя сцена. Там лес, деревья вокруг, а значит, невольные помощники. Здесь пустота. Кроме ветра никакого помощника. Жилые дома, хоть и близковато, но слепы, поскольку обитатели его, в основном, еще на работе. Проблем не должно возникнуть никаках. Хвалей набрал Касыма, сказал, где он, запасся терпением, укрывшись за стеной последнего дома, первого от пустыря. За Пиноккио он не следил больше. Куда тот денется? Сам же позвал на пустырь девчонку. Интересно, кого? Неужели Белую?!.

Касым с подругой и несколькими верными дружбанами не заставили себя долго ждать.

– Где голубки? – сразу спросил Касым Хвалея.

– Пока Пиноккио один, – ответил тот. – Наша эмочка задерживается.

– Кто? – не понял Касым.

– Да, Белая, одноклассница моя размалеванная, из-за которой это чмо поперло на меня, – объяснил Хвалей.

– Уверен, что она? – сомневался Касым.

– А кто еще в его сторону глянет? – усмехнулся Хвалей. – Ни рожи, ни кожи. Да и Белая тоже. В общем, идеальная пара. С чего бы ему впрягаться за нее тогда?…

– Наверное ты прав, – обронил Касым и добавил: – Ладно, пошли…

– А ее ждать не будем? – спросил Хвалей.

– Она придет, по-любому, если они забились, – ответил Касым. – Если и пропустит малость – фигня.

Они двинулись цепью к Пиноккио.

Коля не испугался. Он услышал звук шагов, обернулся, думая, что это Юля. Улыбнулся, увидев приближающуюся компанию. Он чувствовал, что будет не так, как обещал Касым. Разве можно верить ублюдкам? Вероятно, ему верят приемные родители. Он для них каждый день играет спектакль, изображая театр одного актера. В детдоме многому, волей-неволей, учишься. С чего Пиноккио взял, что Касым посчитал его за человека? В их среде не принято относиться с уважением к тому, кто читает книжки, готовится к урокам и носит очки. Пиноккио вообще для них недочеловек, недоразумение, посмевшее тявкать на одного из них. Это не опасно. Неприемлемо для авторитета.

Коля снял пиджак, аккуратно сложил, положил на землю. Скрестив на груди руки, ждал.

Касым с подругой, Хвалей и остальные подошли вплотную, встали кругом, чтобы Пиноккио не вздумалось вдруг бежать. Куда, правда? За спиной лежали друг на друге бетонные плиты двухметровой высоты.

– Ждешь кого? – спросил Колю Касым.

– Тебе зачем? – отозвался Пиноккио.

– Так просто. Любопытства ради, – Касым закурил.

– Признался бы, что девочку ждешь, – сказала подруга Касыма – Инна Гурло – дочка главного редактора местной газеты, – чё тут такого-то?

– Чего надо? – проигнорировал ее слова Пиноккио.

– Уважения, – произнес Касым. – Встань на колени и попроси прощения у Хвалея. Только в присутствии своей дамы сердца, разумеется. А завтра принесешь компенсацию в виде ста американских рублей за моральный ущерб. И разойдемся мирно. Живи дальше.

– Касым, ты чё?! – не согласен был с решением «босса» Хвалей.

– Заткнись! – прикрикнул на него Касым. – Ну, так как? – к Коле Пиноккио.

– Никак, – ответит тот. – Я вас не боюсь.

– Жаль, – произнес Касым. – Очень жаль, – повторил, встретившись с взглядом Пиноккио, в котором не увидел ни капли страха. – Он твой, Хвалей, – сделал несколько шагов назад, его примеру последовало остальное «оцепление».

– Белую ждать точно не будем? – еще раз, для уточнения, спросил Хвалей.

– Да придет она, не парься, – отозвался Касым. – С ней позже разберемся.

– Ну, чё, Пиноккио, – усмехнулся Коле Хвалей, – станцуем?

Он выбросил ногу вперед, словно выплюнул, которая вонзилась под колено Пиноккио. Коля упал от боли и от неожиданности на здоровое колено. Хвалей той же ногой провел боковой удар справа по челюсти. Колю швырнуло на землю. Очки отлетели от удара куда-то в сторону. Изо рта потекла кровь. В голове зашумело и зазвинело. К горлу подступил тошнотворный комок.

– Вставай! – прыгал над ним Хвалей.

Коля поднялся на четвереньки, пытаясь встать на ноги, но был подфутболен ударом ноги по ребрам, перекатился через себя, застыв на боку. Дышать становилось трудно. В глазах – никакой резкости и вспышки света.

– Вставай, мудак! – кричал Хвалей. – Дерись, чмо очкастое!

Инна Гурло очень заинтересовалась торчащим лоскутком из внутреннего кармана Колиного кожаного пиджака, тоже пострадавшего от ног Хвалея, беспризорно развернувшись, словно газета, постеленная под попу, чтобы на грязном не сидеть. Любопытство Инны заставило залезть ее руку в карман пиджака и вытащить наружу его содержимое.

– Пацаны, – привлекла она общее внимание, размахивая находкой, словно флажком, – смотрите, какие я трусишки нашла! Явно не мужские!

– Ну ты даешь, Пиноккио! – удивился Хвалей. – Белую трахнул уже? Или стащил трусы на память?…

Последние слова его застряли в горле зародышами. Увлеченные трусами, все пропустили появление Юли Пересильд. Она стремительно вбежала в ситуацию, как амазонка, обезвредив почти всю компанию одновременно несколькими меткими ловкими ударами. Хвалей вообще отлетел на несколько метров, да вдобавок головой ударился о камень. Лишь Касым успел перехватить занесенную для удара по нему джинсовую ножку Юли в высоком ботфорте, потянуть на себя и с силой оттолкнуть. Юля грохнулась на землю копчиком. Касым был удивлен ее появлением. Кого-кого, но Юлю он увидеть не ожидал. Хвалей убедил его, что должна возникнуть Белая, в общем-то безобидная кошка, хоть и с когтями, но не разъяренная фурия.

– Ты чё, ебёшься с ним?! – столько презрения было в его взгляде, нацеленном на Юлю.

– Не твое дело! – прошипела та, сгруппировалась и в прыжке встала на ноги.

Очухавшийся Коля Пиноккио, увидев Юлю и, думая, что она в опасности, бросился на Касыма. Тот инстинктивно выставил вперед руку с шилом. Он всегда так делал в моменты двусмысленных событий. Пиноккио напоролся на шило, как на гвоздь. Оно по рукоятку вошло в бочину.

Касым не хотел этого. Он увидел огромные Юлины глаза, застывшие в ужасе, но было уже поздно. Потянув на себя руку с шилом, Касым почувствовал, как оно выходит из человеческого тела.

– Я не хотел, – прошептали его губы, обращаясь к Юле. Но та не слышала его. Она упала на колени перед распластанным телом Коли Пиноккио и беззвучно кричала.

– Касым, я не понял чё-то, – подошел Хвалей, держась за голову, – чё это было?…

– Заткнись, – процедил Касым.

– Ты чё наделал?! – увидел Пиноккио и беззвучвно причитающую над ним Юлю Пересильд.

– Звони каким-нибудь ее подругам! – кусал губы Касым.

– Каким подругам, Касым? Я чё, доктор, ее подруг знать? В «скорую» надо звонить! Ты человека завалил!..

– Надо в Дом культуры звонить, – посоветовала Инна Гурло. – Она там танцует…

– Звони! – приказал Касым.

Инна послушно набрала номер телефона Дома культуры. Ответил вахтер. Инна попросила позвать кого-нибудь из танцевальной группы. Подошла Таня Павловская. Инна все ей и рассказала, то есть не все, а в каком состоянии находятся Пиноккио и Юля Пересильд. Саму Инну мало задел инцидент. Она спросила у Касыма, что делать с трусами из кармана пиджака Пиноккио. Это заботило ее больше.

– Пошли отсюда, – сказал он.

– Мы чё, бросим их тут так? – ныл Хвалей.

– Помощь скоро будет, – ответил Касым. – Не ссы!

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЭПИЗОД 21

Николай Михайлович вызвал «скорую», прыгнул в такси и умчался на место происшествия. Дашу с Павловской взять с собой наотрез отказался. Про пустырь он узнал от Инны Гурло. Определитель номера в телефоне на вахте подсказал, кому звонить. Девчонкам Николай Михайлович не посчитал нужным сообщать о том, что рассказала ему Инна.

– Капец! – воскликнула Даша, когда такси с Николаем Михайловичем исчезло из поля зрения. – Чё происходит вообще? Откуда там Юлька Пересильд нарисовалась? – повернулась к Павловской.

– Странно, согласна, – задумалась Таня. – Юлька живет возле пустыря, – начала рассуждать логически, – во всяком случае, в том районе. Но что там забыл Пиноккио?

– Я его утром видела, – сказала Даша. – Он именно из того района и дратовал.

– Утром?! – удивилась Павловская.

– Ну, да. Он в школу шел не из дома.

– Капец! – с придыханием произнесла Таня. – По ходу Юлька замутила с Пиноккио.

– Бред, – не согласилась Даша. – Кто Юлька и кто Пиноккио?…

– Бред не бред, – возразила Павловская подруге, – но Юлька настояла, чтобы я дала ей его номер. Так что, стопудово, у них что-то было. Не ты одна разглядела мужские качества и достоинства в дохлом очкарике, который оказался, к тому же, не таким и дохлым.

– Ты думай, чё ты несешь! – стукнула легонько Даша ладошкой Таню по лбу. – Совсем дура, что ли?…

– Ой, блин! – вспомнила Павловская о состоянии Пиноккио. – И чё теперь будет?

– Ничё не будет, – прозвучал ответ. – Пойду на летнюю сцену в глаза посмотрю этому упырю Хвалею…

– А это он? – перебила подруга.

– А кто еще-то?

– Я с тобой, – предложила свои услуги Павловская.

– Тебе-то зачем? – возразила Даша. – Там одни отморозки собираются. Вырвут тебе ноги, чем танцевать потом будешь?

– Да, незачем, – поубавился Танин пыл. – А ты уверена, что Хвалей там?

– А где ему еще быть? Ни домой же бежать прятаться. Он там небось бухает щас для храбрости, чтобы оправдаться перед ментами, в компании таких же дебилов, как сам.

– А не страшно идти-то? – переживала Павловская за Дашу.

– Страшно, – не скрывала та. – Только домой идти и ложиться спать, будто ничего не случилось, как-то… неправильно, что ли. Кстати, номер сотового Хвалея у тебя есть?

– Конечно, – уверенно ответила Таня. – У меня вся база города в телефоне.

– Зачем? – не понимала этого Даша.

– На всякий случай, – полезла в записную книжку своего мобильного Таня, – как этот, например. Все, нашла. Набирай.

Даша набрала номер Хвалея и сохранила его. Звонить ему она не собиралась. Написала смс-ку о том, какой он урод и ублюдок, и, что за все придется отвечать, отправила.

Попрощавшись с подругой, которая вернулась в танцкласс, Даша поспешила в лес, к летней сцене. Вокруг сцены, на специально вырубленной площадке праздновались День Победы, День защиты детей, День города, еще какие-нибудь дни, получившие статус праздничных, заканчивающиеся банальной всеобщей пьянкой. В этих же окрестностях собиралась так называемая туса, попить горячительного, пообщаться, поуединяться, поорать песни под гитару у костра. Менты здесь не ходили в будние дни и вечера, поэтому место считалось лафовым.

Темнело. Сумерки укутали Дашу шалью из Пушкинских сказок. Она и себя ощущала сказочной героиней, бесстрашно углубляясь в лесную чащобу. Только сказка эта могла в любой момент превратиться в фильм ужасов. Что и кому Даша пыталась доказать? Поперлась одна, вечером, туда, где никто ее не ждет и, понятно, не обрадуется ее появлению. Она только сейчас начала понимать, насколько опасен ее безрассудный поступок. Однако поворачивать вспять уже не имело смысла, поскольку Даша услышала громкие голоса и увидела разожженный костер с тенями вокруг него. Наверняка и ее заметили. Она смело зашагала вперед и остановилась лишь тогда, когда в кругу сидящих у костра разглядела Хвалея. Как ни в чем не бывало, он улыбался и даже смеялся, беззаботно опрокидывая в себя содержимое одноразового стаканчика, потянулся за гитарой. Все присутствующие веселились. Им никакого дела не было до умирающего Пиноккио. Они, вероятно, и отмечали его поражение, сволочи… Даша подобрала какую-то палку под ногами, благо выбор был, сухостой валялся повсюду, и отважно бросилась на Хвалея, как рыцарь на дракона, с размаху опустила палку ему на спину. Палка разлетелась от удара, оставив в руках девочки один колышек. Хвалей, силой удара вдавленный в ребро гитары, разбил в кровь нос, подорвался, точно разъяренный лев, схватил растерявшуюся обидчицу за горло и поднял вверх, сжимая захват. Даша в воздухе засучила ножками, захрипела, беспомощно царапая сильные руки Хвалея своими ручками.

– Брось, дурак! – врезал под дых Хвалею Касым. Он видел, как Даша приближалась, но не думал, что она набросится, просчитался.

Хвалей уронил Дашу, как мешок картошки, схватился за живот, скрутившись, закашлялся, хватая ртом воздух. Даша, которая, по всем правилам жертвы, должна была приходить в себя очень долго, словно живучая кошка, однако, снова атаковала Хвалея. Лежа на земле, она ногами произвела подсечку, и Хвалей шмякнулся рядом с ней. Даша вползла ему на спину, вцепилась в загривок и, навалившись всем телом, вдавливала его башку в землю. Хвалей ревел, пытаясь вырваться, но у него ничего не выходило.

– Весело тебе, урод! – кричала Даша на него. – Победу празднуешь, ублюдок? Я тебя закопаю здесь!..

Ее снял с Хвалея Касым, обхватив обеими руками за талию. Оттащил подальше, поближе к Инне Гурло. Она отбивалась, кусалась даже.

– Остынь! – отпустил. – Это не он, – добавил.

– Это не я! – заорал Хвалей, размазывая по лицу землю с кровью из носа.

– А кто? – заорала в ответ Даша. – Еще скажи, что тебя вообще там не было, козел!..

– Был! – орал Хвалей. – Но я не резал Пиноккио!

– Заткнулись оба! – прикрикнул Касым. – Сели!

Хвалей подошел к костру, сел напротив Даши, которая сидела рядом с Инной Гурло. Глаза ее метали молнии. Хвалей шмыгал носом.

– Башку вверх задери, – сказал ему Касым. – Пиноккио твоего Хвалей не резал, – обратился к Даше, – это точно.

– Кто тогда? – настаивала на ответе Даша.

– Случайно вышло, – произнес Касым.

– Ты, что ли? – догадалась Даша.

– Говорю, случайно вышло, – не отрицал Касым.

– Тебя посадят! – заявила Даша.

– Знаю, – кивнул Касым. – Здесь и жду ментов.

– Это кто там на нары захотел? – к костру подошел среднего роста, худощавый, лысый, еще молодой, но отталкивающей, как для Даши, наружности, человек.

– Здорово, Лемеш, – протянул руку для приветствия Касым.

– Здорово, братва! – поздоровался обобщенно Лемеш, словно не заметив руки Касыма. – Подвинься, малой! – без приглашения тормошнул Хвалея. – Так чё за дела? – взял бутылку с водкой, взболтал, приставил ко рту, как горн, сделал несколько больших глотков. Даже не поморщившись, занюхал волосами Инны Гурло.

– Пацана одного случайно порезали, – сообщил Хвалей.

– Пацана или чмошника? – закурил Лемеш.

– А какая разница? – не понял Хвалей. – Человек же…

– Не скажи, – возразил Лемеш. – Пацан – свой. Чмошник – тля. Раздавил и забыл. Не парьтесь особо. Сдохнет – значит, не судьба была жить. Выживет, может, поумнеет.

– Если Пиноккио тля, – не могла сдержать себя Даша, слушая речи явного уголовника, которому внимали здесь, как Иисусу Христу в Гефсиманском саду, – то вы… вы… – никак не получалось придумать хлесткого определения.

– Чё за чучело там вякает? – спросил Лемеш у Хвалея.

– Одноклассница, – ответил тот.

– А чё страшная такая? – заржал Лемеш, но его никто не поддержал.

– Она не страшная, – молвила Инна Гурло, – а наоборот, красивая, как кукла. Ничего вы не понимаете в женской красоте. Я бы тоже хотела стать эмо, только, боюсь, папка меня убьет.

– Оно и видно, что кукла, – присмотрелся Лемеш повнимательнее к Даше, даже подсел поближе. – И чмошникам своим кликухи даете, как у кукол, поэтому они и чмошники. Сиськи хоть выросли, эмо? – положил на грудь руку с широкой, точно лопата, ладонью.

– Руку убери! – спокойно, но жестко произнесла Даша.

– А то что? – сильнее сжал руку Лемеш на ее груди. Потом припечатал Дашу к сзади стоящему стволу осины, схватился пальцами за ее лицо. – Ты чё, по ходу, совсем не врубаешься, кто ты есть, овца? Я могу сделать с тобой все, что захочу, и никто, слышишь, никто не вступится за тебя из собравшихся здесь. Подыхать будешь, никто и пальцем не пошевелит, чтобы помочь. Уясни себе это раз и навсегда, эмо!

– Не трогай ее, Лемеш, – посоветовал из лучших побуждений Касым. – Ничего хорошего тебя с ней не ждет.

– Это не тебе решать, – ответил Лемеш. – Вставай! – приказал Даше, вытащив нож.

– Ты чё, Лемеш? – воскликнул Хвалей.

– Сядь, малой! – осадил его Лемеш. – А не из-за нее ли, – вспомнил, – ты по рогам получил от режиссера этого… как его там?… Не важно. Это же ты! – обрадовался, глядя на Дашу. – Вот и помочу конец, наконец!

– Она несовершеннолетняя, – напомнил Касым.

– А мне насрать, веришь? – засмеялся Лемеш.

– Я тебя предупредил, – развел Касым руками. – Тебя не посадят, в случае чего, завалят при задержании.

– Ты о себе побеспокойся, умник! – посоветовал Лемеш.

Он намотал Дашины волосы на кулак, руку с ножом уткнул ей в спину.

– Пошла вперед! – скомандовал.

На негнущихся ногах, испуганная и растерянная, не в состоянии объяснить собственную вялость, Даша неуверенно побрела в сторону от костра, подталкиваемая в спину Лемешем. Он подавлял ее, каким-то образом лишив и голоса, чтобы закричать, и сил, чтобы сопротивляться. Заступиться за нее было некому.

ЭПИЗОД 22

В который раз Павловская набирала номер подруги, но телефон Даши молчал. Оператор сообщал женским приятным голосом, что абонент выключен или находится вне зоны действия сети. Таня позвонила Николаю Михайловичу, рассказала, куда Даша отправилась и о том, что та не отвечает на телефонные звонки. Таня очень волнуется, вдруг с Дашей что-то случилось. Николай Михайлович убедил Таню идти домой и успокоиться, он сам все выяснит и во всем разберется. Поговорив с Таней по телефону, Николай Михайлович, находившийся в то время в больнице, он вместе с Юлей Пересильд и Колей Пиноккио попал сюда на «скорой», сказал Юле, что вынужден уйти, а она должна оставаться и дождаться Колиных родителей…

– Вы не волновайтесь, Николай Михайлович, – вымученно улыбнулась Юля, она крепко держалась, только была очень бледна, сидела на полу, прислонившись к стенке, с поджатыми коленками, в зале ожидания, – все будет в порядке. Я, конечно же, дождусь и родителей и результатов операции. Вам нужно по делам, я понимаю.

– Вот и славно, – погладил ее по волосам Николай Михайлович и, не задерживаясь, покинул здание больницы. Поймав такси, он попросил довести его по возможности поближе к летней сцене. Водитель не спрашивал, что понадобилось в такое позднее время пассажиру делать в лесу. Не его дело. Ему платят за извоз, а не за вопрос. К тому же меньше знаешь, крепче спишь.

Уже совсем стемнело, когда Николай Михайлович оказался у костра, в компании Касыма, Хвалея, Инны Гурло и других. Странно, но сотрудниками правопорядка здесь и не пахло. Потенциальный преступник, словно так и надо, сидел в обнимку с девчонкой, явно малолеткой, пил водку или другое спиртное и радовался жизни, абсолютно не раскаиваясь в содеянном. Ему вообще, судя по всему, невдомек было, что такое совесть и ответственность.

– Где она? – прямо спросил Николай Михайлович, не прячась и не таясь, выйдя на свет к костру. Сидящие вокруг встрепенулись, напряглись, но не повскакивали. Видимо, команды не последовало. Касым поднялся один во весь рост. Он очень много выпил, заметно, но алкоголь его не брал. Глаза, хищные и стеклянные, сверкали трезвым умом.

– Кто? – спросил он.

– В угадайку будем играть? – усмехнулся Николай Михайлович.

– Касым, – переместился поближе к нему Хвалей, – это тот карат, который тогда всех уложил, – прошептал по секрету.

– Опоздал ты, – с сожалением произнес Касым, обращаясь к Николаю Михайловичу.

– Где она? – повторил вопрос тот.

– Ее Лемеш увел.

– Кто такой? – продолжал задавать вопросы Николай Михайлович.

– Отморозок один, – отвечал Касым, – недавно откинулся.

– Боитесь его? – предположил Николай Михайлович.

– Скорее связываться неохота.

– Девчонку не жалко?

– Нет, – честно ответил Касым, – хотя, по правде, – добавил, – храбрости ей не занимать. Это, я думаю, от глупости.

– А парня порезанного? – решил спросить Николай Михайлович, однако заранее зная содержимое ответа.

– Жаль, что вышло случайно, – не ошибся Николай Михайлович. – Рано или поздно он все равно бы попал на перо.

– Ну, и ты бы сел рано или поздно.

– Ну, да, – пожал плечами Касым. – Драться будем? – вдруг понтересовался.

– Зачем? – отказался Николай Михайлович. – Если вы все побоялись связываться с Лемешем, как думаешь, со мной тягаться получиться? Лучше сиди и пей спокойно и жди ментов, не усугубляя положения.

– А чего он такой борзый? – Инна Гурло пришла на помощь своему парню, подбивая его на решительные действия. Ей вообще нравилось смотреть, как дерутся. – Касымчик, чё он так разговаривает с тобой?…

– Ребенка успокой, – посоветовал Николай Михайлович Касыму.

– На этом ребенке пробу уже негде ставить, – заметил Касым.

– Чё сказал? – пыталась подняться пьяная девочка, но у нее ничего не получалось. Она пыхтела в многократных попытках, но отравленное алкоголем тело не слушалось ее.

– Давай вернемся к нашим баранам, – отвлек Касыма Николай Михайлович от пикантного зрелища. – Скажи, мне куда Лемеш увел Дашу Белую, и наслаждайся своей столько, сколько тебе осталось.

– Ладно, – согласился Касым. – Они под сценой. Там лежбище есть, типа подвала, мы его оборудовали, чтобы не на голой земле… Иди к сцене, не промахнешься.

– Спасибо и на этом, – поблагодарил Николай Михайлович и направился по указанному маршруту.

За сценой, со стороны города, имелась дверь, запертая на крючок изнутри. Николай Михайлович понял это, осмотрев ее. Открывать тихо и бесшумно, используя подручные средства, которые пролезли бы через щель, и подцепить крючок – долго и кропотливо; гораздо эффективнее вырвать этот крючок с мясом ко всем чертям посредством рывка двери на себя, ухватившись за дверную ручку, что Николай Михайлович и проделал с большим успехом. Тусклое электрическое освещение помогло сориентироваться и разглядеть мелькающие тени на стене и ведущую вниз деревянную неровную лестницу, сбитую второпях, по которой Николай Михайлович и сбежал, как раз вовремя для того, чтобы отшвырнуть, отлепив, как пиявку, присосавшегося Лемеша к прижатой к топчану Даше, в противоположный угол. Пачка ее с кофтой и футболкой были задраны под голову, штаны и трусы спущены, бюстгалтер содран с одной груди. Лемеш, раздетый до пояса, красовался татуировками немецкого орденского креста на плече и свастикой на всю грудь. Он быстро сориентировался и ухмылялся, перекидывая из одной руки в другую нож.

– Брось нож, – сказал Николай Михайлович, – порежешься.

– Уверен? – приближался Лемеш скалясь.

Он сделал выпад, неудачный для себя. Николай Михайлович выхватил нож из его руки, чем сильно Лемеша удивил. Удивлялся он еще больше, с каждым разом сильнее, когда Николай Михайлович, бил его в лоб прямым, впечатывая в стенку, а потом сдавил кадык и медленно вжимал его в глотку. У Лемеша глаза вылезли из орбит, язык высунулся изо рта, он хрипел и задыхался.

– Не надо! – крикнула Даша. Она подтянула штаны и поправила гардероб сразу, как Николай Михайлович танком попер на Лемеша. Словно проснулась, вернулась из кошмара. – Вас же посадят, Николай Михайлович!..

Хватка его ослабла.

– Конечно, посадят! – захрипел Лемеш. – Будешь на нарах чалиться пожизненно…

– Зачем портить жизнь из-за всякой мрази? – уговаривала Даша.

– Я могу… ударить… один раз… всего… – цедил каждое слово Николай Михайлович по миллиметру. – У тебя будет разрыв селезенки и ты сдохнешь, а мне ничего не будет. – Вытатуированная свастика на теле Лемеша вызвала необъяснимый гнев. Николай Михайлович занес руку для удара. Лемеш зажмурился, поскольку понял, что тот не шутил, судя по его страшному взгляду.

Даша повисла на руке Николая Михайловича.

– Не надо, прошу вас! – умоляла она. – Вы же не убийца! Не преступник! Давайте вызовем милицию, пускай с ним там разбираются.

– Устами младенца… – оскалился Лемеш, поняв, что опасность миновала.

– Наши деды столько жизней положили, чтобы уничтожить фашизм, – произнес глаза в глаза Николай Михайлович, – а ты…

– А мне насрать на них! – смело заявил Лемеш. – Мне насрать на героическое прошлое твоих дедов. Один мой дед был полицаем во время войны, и я его не осуждаю. Второй дед пачками расстреливал после войны героических фронтовиков, особенно «самоварных». Собственными руками безруких и безногих, при полном иконостасе, бросал в вырытые заранее ямы, иногда даже не считал нужным тратить на них патроны, живьем закапывал. И этот мой дед гордился своей работой, потому что выполнял задание партии и Сталина. У каждого своя война и свое понятие о героическом прошлом. Понял?… И я…

Николай Михайлович не позволил ему договорить, чтобы не расстраиваться самому и чтобы Даша не слушала всякий бред, произвел обещанный удар, но вполсилы. Лемеш согнулся на полу.

Николай Михайлович поднял с пола курточку Даши, помог ей одеться.

– Пойдем отсюда, – сказал, направляясь к лестнице.

– А он? – взглядом показала Даша на Лемеша. – Что с ним? Вы его убили?

– Не совсем, – ответил Николай Михайлович. – Ты не переживай за него. Им займутся компетентные органы. – Позвонил в милицию и сообщил о попытке изнасилования. Насильник обезврежен.

Выбравшись из погреба, поскольку иначе как погреб помещение под сценой не назовешь, Николай Михайлович закурил. Возле костра наблюдалось хаотическое движение. Видимо, милиция соизволила выделить время и средства на задержание Касыма, а заодно и всех остальных, кто находился с ним рядом, до установления личностей. Мимо пробежала Инна Гурло. Пронеслась, словно лань, быстро, не замечая никого и ничего вокруг, лишь бы ноги унести. Отрезвела, судя по всему, мгновенно, либо сработал инстинкт самосохранения. Не стоило оставаться и Николаю Михайловичу с Дашей. Неприятностей не будет, но возникнут нежелательные косые взгляды, лишние разбирательства, волокита с протоколами и свидетельскими показаниями. До утра домой точно не попадут.

– Нужно идти, – сказал Николай Михайлович Даше. – С тобой все в порядке?

– Да, – кивнула Даша. – Если бы вы… он не успел, в общем. Вы вовремя.

– Руку тогда давай, – протянул свою.

– Зачем? – спросила недоуменно Даша.

– Чтобы не потерялась, – ответил Николай Михайлович.

– Я не маленькая, – возражала Даша.

– Ты давай не капризничай, – перешел Николай Михайлович на строгий тон. – Раз сказал: давай руку, значит, давай.

– Ну, нате, ладно, – вложила свою ладошку Даша в сильную большую ладонь Николая Михайловича, – только не нервничайте.

– Ну, почапали, – удовлетворенно произнес Николай Михайлович.

Пока не вышли в город, молчали. Даша не хотела нарушать приток новых ощущений, связанных с ее рукой в руке Николая Михайловича. Ей было безумно приятно идти рядом с ним, держась за его руку, чувствовать защиту и уверенность в собственной безопасности. О Лемеше она уже забыла, да и не стоил он никаких воспоминаний. Вот если бы ее папа был хоть немножко похож на Николая Михайловича, гулял бы, не стесняясь, с ней по улице, не выпуская ее руки из своей… Размечталась. Разве способен папа оторваться от телевизора хоть на секунду, если у него свободное от работы время?… Ему намного важнее знать, что происходит на экране, чем вникать в интересы и проблемы родной дочери. Мол, ты уже взрослая, решай сама. Не можешь сама, привлекай Верку или маму. Вы – девочки – друг друга лучше поймете. А великовозрастному мальчику лень мозгами лишний раз пошевелить и оторвать задницу от дивана. Козел.

– Что ты говоришь? – это Николай Михайлович отреагировал на «козла». Видимо, Даша произнесла слово вслух.

– Ничего, – сказала она, – все хорошо. А как там Пиноккио? – поинтересовалась, чтобы отвлечь мысли от грустных размышлений.

– Жить будет, – ответил Николай Михайлович. – Ранение, хоть и проникающее, но не опасное для жизненно важных органов.

– Родителям сообщили хоть? – спросила Даша.

– Наверняка, – вздохнул Николай Михайлович. – Там Юля оставалась, когда я уходил.

– Пересильд? – уточнила Даша.

– Да, – подтвердил Николай Михайлович.

– А ей чё там надо?

– У них, видимо, близкие отношения.

– Откуда? Они, если и знакомы, то без году неделя.

– Ну, это не показатель.

– Чума! Кому сказать, не поверят! – воскликнула Даша. – Пиноккио и Пересильд, это ж надо!

– Завидуешь?

– Кому?

– Я слышал, из-за тебя весь сыр-бор.

– Мне не нравится Пиноккио, – остановилась вдруг Даша, – если вы об этом! – вырвала руку. – Просто… Пиноккио хороший человек. И все.

– Ну, не нравится, так не нравится, – улыбнулся Николай Михайлович. – Не дуйся только.

– Пришли, – с досадой отметила Даша.

Они действительно подошли к дому, в котором Даша жила.

– Зайдете? – просяще взглянула на Николая Михайловича. Она вдруг резко поняла, что не хочет его никуда отпускать, что ей приятны его общество и его рука, нежно сжимающая ее ладошку.

– Как ты это себе представляешь? – задумался Николай Михайлович. – Почти ночь. Что твои мама с папой обо мне подумают? – Ему тоже не хотелось уходить от нее. Но он-то понимал, что Даша еще ребенок, а он взрослый мужчина.

– А никого нет дома, – заявила Даша. – Мама в «экспедиции», как она выражается. Папа на работе в ночную. Хоть покормлю вас.

– Чем будешь кормить? – усмехнулся Николай Михайлович.

– Ну, что найду в холодильнике, тем и покормлю.

– Ладно, загляну на чашку чаю, – решился Николай Михайлович.

На кухню Даша гостя не пригласила. Лучше пускай в ее комнате располагается. А пока он будет устраиваться, она пожарит яичницу, нарежет колбасы, включит чайник. О, даже водка есть в холодильнике.

Обнаружив находку, Даша прибежала в комнату, спросила, будет ли Николай Михайлович алкоголь? Тот, развалившись в кресле, вытянув ноги, запрокинув голову на спинку кресла, сказал:

– Неси, если не жалко.

Через несколько минут они оба сидели за столом друг напротив друга. Николай Михайлович выпил сто грамм водки, с удовольствием закусывал, Даша пила чай маленькими отрывистыми глотками, смотрела, как Николай Михайлович ест. Смотрела молча, не докучая, просто смотрела и понимала, что смотрит на гостя не как на постороннего человека, не как на преподователя, потому что, по сути, Николай Михайлович являлся ее преподователем, руководителем творческого процесса с ее участием, который еще фактически не начался, но был на подходе, а как на мужчину. Как женщина смотрит на мужчину. Николай Михайлович вряд ли заметил перемену в Дашином взгляде, но она-то не могла ошибиться в себе. Ей внезапно вздумалось бухнуться рядом с ним на колени и попросить, чтобы он ее поцеловал. Она целиком увидела нарисованную воображением картинку и не испугалась ее. Это же Николай Михайлович. Он никогда не обидит ее и не сделает больно. Он как Пиноккио, только лучше, взрослее. Пиноккио еще мальчик для нее. Может, он, конечно, для Юльки Пересильд и не мальчик, но Даша всерьез Колю Кота не воспринимала как объект желания.

– Поцелуйте меня, Николай Михайлович, – с ужасом она услышала собственный голос. Одно дело фантазировать, совершенно иное озвучивать фантазии.

Николай Михайлович аж поперхнулся, бедный.

– Что сделать, прости? – спросил он.

– Поцеловать, – опустила голову Даша, застеснявшись.

– И куда, изволь поинтересоваться, тебя поцеловать?

– В губки, – не поднимая головы, ответила Даша.

– А что ж ты спрятала-то губки свои, – подловил Николай Михайлович. – Значит, не так уж они и хотят, чтобы их целовали.

– Еще как хотят! – воскликнула Даша и, смело выйдя из-за стола, подошла к Николаю Михайловичу, готовая ко всем его предложениям.

– Значит так, – хлопнул он руками по коленям, – давай-ка ты ложись спать, дорогуша. Все-таки завтра в школу, а уже поздно. К тому же репетиция, не забывай, первая.

– А вы… не уйдете? – разочарованно, но не очень, спросила Даша.

– Куда? Как я тебя одну оставлю? Давай раздевайся и в постель, живо! А я пока посуду уберу.

Даша послушно разделась, пока Николай Михайлович носил посуду, и забралась под одеяло. Она попросила его почитать что-нибудь вслух, чтобы быстрее заснуть. Он не нашел ничего лучше «Трех мушкетеров». Устроился снова в кресле, Даша взяла его руку в свою для верности. Ей было все равно, что он будет читать, лишь бы подольше слышать его голос, тонуть в нем, проваливаясь в сон.

Николай Михайлович прочел первые десять страниц, сам чуть не заснул. Даша заснула крепко. Осторожно он извлек свою руку из нежных объятий Дашиных ладошек, стараясь не шуметь, положил книгу на стол, вышел из комнаты. Не мог он оставаться в чужом доме. Не поймет папа Дашин, вернувшись с работы, увидев постороннего мужика. Насочиняет всякого, потом устанешь разгребать. Да и у Даши это временное помутнение пройдет скоро. Стрессовая ситуация все-таки.

Он вышел из подъезда, закурил.

– М-да, – произнес. Поежившись, поднял воротник. – Холодновато, однако. – Зашагал в ночь.

ЭПИЗОД 23

Даша проснулась с улыбкой на лице, сладко потянулась. Ей приснился Николай Михайлович. И у них все было во сне. Даже просыпаться не хотелось. Если бы не прозвенел будильник, спала и спала, никуда не отпуская от себя Николая Михайловича. Даша открыла глаза, надеясь встретиться с его вдумчивым внимательным взглядом. Она же прекрасно помнила, что Николай Михайлович остался с ней, читал ей «Трех мушкетеров». Какое было бы чудесное утро с ним рядом. Но в комнате его не было. Даша позвала его по имени. Может быть, Николай Михайлович сидел на кухне или в туалете. Кухня! Черт, посуда, бутылка из-под водки… Если папа увидит… Даша выскочила из постели и поспешила на кухню, не одетая. Преступных следов присутствия Николая Михайловича не наблюдалось. Посуда была вымыта и расставлена по местам, пустой бутылки из-под водки Даша не нашла. Николай Михайлович, вероятно, забрал ее с собой и выбросил по дороге. Какой все-таки молодец, перед тем, как свалить, навел чистоту, позаботился о моральном облике несовершеннолетней. Да папа и не заметил бы ничего. Не успел прийти, наверно, часа полтора назад, как завалился на боковую. Храп на всю квартиру. Стоило себя утруждать мытьем посуды в чужом доме? Даша и сама помыла бы утром. Блин, такое утро испортил Николай Михайлович своим трусливым бегством. Не попрощался, тайком, улучив момент, когда Даша заснет, стартанул восвояси. Капец, блин! Нафига тогда вообще приперся спасать ее? Кто его звал вообще? Появился весь такой благородный, правильный, с этим своим прищуром, Бэтмен, блин! А может Даша хотела, чтобы ее изнасиловали! Может, этот Лемеш ее судьба, от которой спасать совершенно необязательно. Он ее вообще спрашивал, нужно ее спасать или нет? Да что он возмнил о себе вообще?! Пригласила в дом как человека, попросила остаться, чтобы не страшно было одной, а он взял и улетучился, «летучий голландец», блин. Да пофиг. Забей. Все мужики козлы. Доверяешь им себя, как самое ценное сокровище, сдаешься со всеми потрохами, как в банк, а они оставляют тебя одну среди ночи. Кукуй сама, а им домой надо. Кто его ждет в этом доме? И дом-то не его: квартира съемная. Чё хорошего в ней? Одинокое неуютное помещение, холодное и пустое. А у Даши тепло, красиво. Чё ему не нравится? Он же старый уже, кто на него западет-то? Разве что тетки. И целоваться не захотел. Может, он думает, что Даша целоваться не умеет? Умеет, еще и как! Верка научила, в засос и с языком. Еще пожалеет Николай Михайлович, что побрезговал Дашиными губками… Хотя, с другой стороны, он такой хороший, добрый, заботливый, вежливый… Как на такого обижаться? Он просто еще не в теме, что у Даши на него виды.

Блин, запарилась с этим Николаем Михайловичем так, что в школу можно опоздать. Хотя школе до сиреневой звезды, придет Даша на уроки или нет. Блин, капец, косметику на ночь не смыла! Еще один гемор на попу!.. Во всем Николай Михайлович виноват! Уложил спать, даже не вспомнив, что перед сном нужно лицо вымыть девушке и зубы почистить, во всяком случае, желательно. Еще этих «Трех мушкетеров» врубил, как по радио, которых Даша терпеть не может. И постираться надо было. Пачка-то одна, а вымазана. Придется белую блузку с галстуком одевать и шотландку. После школы постирается.

Даща привела лицо в относительный порядок, нанесла грим-тушь на глаза, но не так сильно как раньше, расчесалась, оделась, подкрепилась бутербродами с чаем, перекинула сумку через плечо, вышла из квартиры. По дороге закурила. Чего стесняться или кого? Шила в мешке не утаишь. Да и не хотела Даша скрывать ни от кого, что курит. А что глазеют прохожие – так пускай глазеют. Им же не запретишь не смотреть.

Хвалей и Пиноккио отсутствовали. Но мало кто знал по какой причине.

Костальцев пошутил, что они поубивали друг друга, не подозревая, что очень близок к истине.

Не было в школе и Касыма. Инна Гурло ходила с таким лицом, словно в воду опущенная. Значит, и Касыма и Хвалея арестовали. Интересно, Лемеша нашли ли? Николай Михайлович, Даша не помнила точно, сообщал ментам о нем или нет?

Павловская как-то странно вела себя. Настороженно, что ли. Сухо поздоровалась. Но не пересела на свою первую парту, села с Дашей. Парта, за которой дожен был сидеть Пиноккио, пустовала. Географичка попросила девочек пересесть на его место.

– Он же не умер, – сказала на это Даша.

– Не поняла, – уставилась на Дашу Наталья Франсовна.

– Здесь Кот сидит, – произнесла Даша. – Чё мы будем на его голове сидеть?

– Кот сегодня отсутствует.

– А он духовно с нами, – не желая того, поддержал Костальцев девчонок.

– Не ерничай, Костальцев, – одернула его Наталья Франсовна. – Ладно, – решила на счет девочек, – не хотите, не пересаживайтесь. Не будем раздувать из ничего конфликт.

Инцидент исчерпан, как говорится.

На большой перемене, в столовой, Павловская спросила Дашу, что с ней случилось на летней сцене.

– А что, что-то должно было случиться? – переспросила Даша.

– Нет, но… – замялась Таня. – Хвалея нет, Касыма тоже.

– Их менты загребли.

– А Николай Михайлович?

– А что Николай Михайлович?

– Ну, он же за тобой пошел. Нашел тебя?

– Нашел.

– Ну, и?…

– Чё, ну и? Загадками не говори.

– Он же, как ужаленный, сорвался, когда узнал, куда ты подалась, – пространно объяснила Павловская.

– Беспокоился наверно. Я же еще ребенок.

– Что-то ты не договариваешь…

– Слушай, Павловская, чё тебе надо? – взорвалась Даша ни с того, ни с сего.

– Да ничего мне не надо. Мы же подруги. Хотела знать, все ли у тебя в порядке.

– Все у меня в порядке. Довольна?

– Ну, довольна.

– Ну, и все. На репетиции встретимся, – Даша взяла поднос со стола с недоеденным обедом, убрала за собой.

ЭПИЗОД 24

Страшно терять близких. Даже представить жутко, что того, кого ты знал, с кем еще вчера шутил, договаривался на послезавтра встретиться, того, кто был тебе дорог, сегодня уже нет. И изменить ничего нельзя. То, что было не сказано, не скажется никогда, потому что некому говорить те слова, которые смог бы понять, услышав их от тебя, только он. Безнадега полная. Ты мечешься в собственном теле, как в клетке, не зная, что делать. Руки и ноги только мешают, они раздражают своей ненужностью, поскольку им больше некого обнимать. Ты не хочешь верить в непоправимое, закрываешь глаза, чтобы увидеть его живым и здоровым, улыбаешься ему, тянешься к нему, точно травинка к свету. Но его все равно нет. Из реальности не убежать, а в воспоминаниях жизни не бывает, так же, как и в мечтаниях. Ненастоящая эта жизнь. И не выход из положения – замыкаться в себе, оставляя его там, внутри, такого, каким он и не был-то никогда, но тебе его хочется запомнить именно таким, никем незаменимым и самым дорогим, потому что его больше нет. Есть вещи его, запах его еще не совсем выветрился, однако и он исчезнет, растворится в пыли, а вещи выбросятся, как ненужные больше, если не представляют какой-либо ценности. Останутся фотографии и больше ничего. Память со временем сотрет его портрет в твоей голове. Это неизбежно, потому что такова жизнь. Она хуже смерти. У смерти все понятно. Смерть всегда предсказуема, лишь неизвестен ее приход. Жизнь же, словно война, наносит такие удары, что после каждого барахтаешься, как в воронке, пытаясь выбраться, а выкарабкиваешься, она снова бомбит тебя, не давая возможности очухаться.

Ужаснее всего, когда родители хоронят собственных детей. Это неправильно. Сколько сил нужно матери, чтобы выдержать зрелище того, как закапывают ее ребенка? А сколько мужества требуется отцу, чтобы не сойти с ума после похорон от воплей безутешной жены, убивающейся по мертвым детям? Их не вернуть, и она не хочет жить. Сколько усилий должен приложить муж, чтобы его жена смирилась с невозвратимой потерей? Чтобы она сама не отправилась вслед за детьми с помощью петли, вскрытия вен или принятия снотворного в неограниченном количестве? Каково ему будет расстаться еще и с супругой? Если он, конечно, человек, а не мразь какая-нибудь. Хватает ведь и таких, и сколько хочешь.

Юля Пересильд чуть сама не умерла, видя, как убивалась мама Коли Кота в ожидании результатов операции в зале ожидания городской больницы. Нет, она не билась в истерике, не рвалась в операционную с безумными выкриками, даже не плакала. Она сидела на кушетке, на самом ее краешке, маленькая, хрупкая, миниатюрная женщина, застывшая в одном положении, будто мраморная статуя, с остановившимся взглядом остекленевших глаз, не видящих и ничего не замечающих вокруг. Казалось, ее не было в собственном теле, так оно безжизненно выглядело, а находилась рядом с сыном, держала за руку, отдавая свою жизнь и любовь, чтобы он держался и знал, что его ждут, чтобы не заплутал в лабиринте, а вернулся к ней.

От мамы Пиноккио, излучавшей добро, светившейся нежностью и лаской, несло холодом. Камень, дотронувшись до него, и тот показался бы теплее. Юле было страшно смотреть на нее, так до неузнаваемости изменилась Колина мама за несколько часов. Кот-старший нервно курил на улице. Возможно, он был прав не трогая жену и не беспокоя ее.

Юля сидела на полу, не отрывая взгляда от лица Колиной мамы. Женщина даже не моргнула ни разу. Жуть какая. А операция по спасению Пиноккио никак не заканчивалась.

Орлом влетел в зал ожидания Юлин брат Руслан. Высокий, точно каланча, большой, как боксер Валуев. Мускулы его просматривались даже под курткой. Огромными шагами пересекая холл, он в два счета оказался рядом с сестрой.

– Ты цела? – погладил ее широкой ладонью по голове.

– Не видишь? – буркнула Юля.

– Мы взяли Касыма и его отморозков, – произнес Руслан.

– Ты что мне обещал? – в упор посмотрела на брата Юля.

– Твой очкарик сам виноват, – ответил Руслан. – Пойдем отсюда, – потянул сестру за руку. – Завтра вернешься, – сказал, чтобы девочка не сопротивлялась. – Сегодня ты ему ничем не поможешь, – объяснял. – Неизвестно, когда будут результаты операции. А ты должна поспать и утром пойти на учебу, после которой и навестишь своего рыцаря.

Колина мама не шелохнулась, никак не прореагировала на словесную перепалку Юли и Руслана. Их для нее не существовало. И уход брата и сестры Пересильд не заметила, как не заметила и присутствие Юлино, ее взгляд на себе.

Юля набросилась на брата, выйдя на улицу, с обвинениями в его адрес, замолотила кулачками по его широкой груди.

– Это ты виноват! – кричала она. – Ты же обещал защитить его! Посмотри на себя! Шифонер! Пришел бы на стрелку и ничего бы не было! Они бы испугались одного твоего вида!..

– Успокойся, Юля! – пытался закрыть рот сестре Руслан рукой. – Никто не знал, что они переиграют встречу. Стечение обстоятельств, понимаешь?…

– Я ничего не хочу понимать! – вырывалась Юля. – Коля умирает по твоей милости!

– Да не умрет твой Коля! – повысил голос на тон старший брат. – Достала!

Руслан подхватил Юлю на руки, перебросил на спину, понес к машине.

Дома, в вестибюле Юлиной комнаты, в спальню она входить никому не разрешала категорически, девочке вкололи успокоительное. Ей необходимо было поспать. Уложили на диван. Руслан принес из своей комнаты одеяло, укрыл им сестру.

Ей снился Пиноккио. Он стоял на пустыре и звал Юлю с собой. Она бежала к нему и никак не могла добежать, словно бежала на месте, как на тренажере. А он все звал и звал. Почему приснился такой сон? Что он означал? Ясно одно, что Коле нужна Юлина помощь. С этой мыслью Юля прожила все уроки в лицее, пока не оказалась в больнице. Ее не хотели пускать к нему. Мол, не родственница. Не говорили, где он лежит. Будто какую-то секретную тайну хранили. Юля безрезультатно провела несколько часов у приемного покоя. Потом пришел Колин папа. Она кинулась к нему.

– Как Коля? – заглядывала в его глаза, как собака.

– Лучше, – ответил Кот-старший, такой же костлявый, как и сын, худой и в очках, с зачесанными назад черными с проседью волосами.

– А можно к нему? На минуточку только…

– Почему нельзя? – пожал плечами Колин папа.

Пиноккио лежал уже в отдельной палате. Из реанимации его перевезли днем. Операция прошла успешно. Жизненно важные органы вне опасности. Но трубки капельницы настораживали. Мама Колина, абсолютный антипод вчерашней, мертвой и ледяной, излучала тепло и свет. Она искренне улыбнулась Юле, поздоровавшись с ней. Тактично увела мужа в коридор, оставив сына наедине с посетительницей.

Юля села у кровати больного на стульчик, оставленный его мамой. Стул еще хранил тепло ее тела. Провела рукой по лбу Пиноккио.

– Ну, привет, – произнесла, а из глаз потекли слезы, оставляя дорожки с размазанной тушью на щеках. – Ты только не умирай, – прошептала, осторожно взяв вялую Колину руку в свою. – Помнишь, «…пожалуйста, только живи, ты же видишь, я живу тобою. Моей огромной любви хватит нам двоим с головою…»

ЭПИЗОД 25

В Дом культуры на репетицию Даша спешила как на свидание. Она имела право так считать, потому что между нею и Николаем Михайловичем пробежала искра. Иначе зачем вся эта забота со стороны режиссера? Наверняка он испытывал к Даше влечение, а может быть, и влюбился, только дальше заботливой опеки идти не смел, опасаясь ее неадекватной реакции в ответ на предложенные чувства. Пойди пойми, что у малолетнего подростка в голове. Даша и сама испытывала непонятную тягу к Николаю Михайловичу, будто околдованная им. Как вспомнит его глаза и прищуренный взгляд – так и хочется лететь, как бабочке на пламя, к нему одному, а дальше будь что будет. И никакие трезвые аргументы не останавливали. Сколько раз Даша мчалась к Николаю Михайловичу сквозь дожди, грозы, бури и туман, правда, во сне! Она просыпалась, вздрагивая, будто от его касаний рук. Сны начали ее преследовать с самого первого раза, как она увидела Николая Михайловича, еще даже не запомнив его лица как следует. Но глаза четко отпечатались в памяти. Зеленые, теплые, притягательные, всасывающие в себя, как в трясину. Не удивительно, что ее засосало по уши. Она и не сопротивлялась особо. Зачем? А предложение сыграть в спектакле главную роль приняла с таким восторгом, что аж пятки зачесались от желания, только виду не подала, держала марку. Мол, знала себе цену. Да, Белая, запала ты на дяденьку не на шутку! В дочки, конечно, ты ему не годишься, но разница в возрасте должна быть большая, учитывая то, что Николай Михайлович – взрослый состоявшийся мужчина, а Даша – школьница даже не выпускного класса. Мама ее с говном съест, когда узнает о дочкином увлечении, если у дочки что-то будет с режиссером. Не дай Бог, бэйби принесет в подоле. Во прикол – беременная эмо. К тому же мама еще ведь ничего не знает и о том, что Даша – эмо. Сюрпризы посыпятся, точно яблоки на Ньютона, на голову бедной мамочки, когда она вернется из своей поездки, никому не нужной, по сути, кроме нее самой. Оттопырится не по-детски…

Николай Михайлович курил на крыльце в обществе какой-то тетки в кудряшках, которая ему игриво улыбалась. Даша узнала в ней тетю Алену Мороз, маму Альки, танцующей в одном коллективе с Павловской. Чего ей надо? У нее своя работа в Центре детского творчества. ЦДЛ и ДК типа конкуренты. Шпионить приперлась? Разведать обстановку? Так ей Алька по любому докладывает все, что замечает здесь.

– Здрасьте! – поравнялась с ними Даша, многозначительно смерив взглядом работников культуры.

– Здравствуй, Даша! – вежливо улыбнувшись, ответил Николай Михайлович.

– Здравствуй! – произнесла сдержанно тетя Алена.

Даша явно им помешала. Она почувствовала это всем своим нутром. Но решила не подавать виду. Может, у них чисто деловые отношения. А она нафантазирует сейчас неизвестно чего.

– Проходи на сцену, – сказал Николай Михайлович Даше. – Мы за тобой. Я только докурю.

А чего он оправдывается? Хотя нет. Курит же взаправду. Ему нужно докурить. Еще полсигареты целых.

Даша кивнула, что поняла, вошла в здание, прошла через фойе в зрительный зал с уже освещенной сценой. В первом ряду в одном из кресел сидела Павловская.

– Привет, – прошла Даша к сцене, подпрыгнула, села на край сцены, свесив ноги, напротив подруги.

– Виделись, – отозвалась Таня.

– Не знаешь, чё там возле Николая Михайловича Алькина мамка трется? – спросила Даша.

– Они же в одной конторе работают, – ответила та. – Обсуждают рабочие моменты.

– Что у них общего может быть?

– Мало ли, – пожала плечами Павловская. – Мероприятие какое-нибудь заказное обсуждают. Тебе-то что?

– Ничё. Просто так спросила.

– В Николая Михайловича втрескалась? – в лоб, словно из пистолета, выстрелила в подругу Таня.

– Ты чё, дура? – не растерялась Даша. – Он же старый.

– Харэ придуриваться! – настаивала Таня. – Я же не слепая.

– Значит, слепая, – возразила Даша.

– А чё ведешь себя так?

– Как?

– Как не родная. Агрессивно, чуть разговор коснется его.

– На то есть свои причины.

– Колись.

– Пока не могу.

– Втрескалась! – с видом победителя произнесла Павловская. – Не волнуйся, никому твоего секрета не выдам.

– Сказок не сочиняй! – убеждала в обратном Даша.

На сцену поднялись Николай Михайлович и тетя Алена. Он представил ее как хореографа, который поможет ему и актрисам в постановке нескольких танцев, необходимых для более полного раскрытия характеров героинь. Николай Михайлович задумал начать спектакль с танца кукол. Благо девочки и без особого грима напоминали кукол. Таково было его режиссерское решение. Он мнил себя Карабасом и намеревался сам выйти в этой роли на сцену после их танца, чтобы обезопасить артисток от возможных неприятностей и себя в случае ассоциативного ряда у некоторых зрителей, чтобы зрители воспринимали спектакль как представление, а не как призыв к действию, и не искали в нем подводных течений и второго дна. Пьеса действительно имела злободневное направление и могла быть не понята. Танцем кукол Николай Михайлович зашифрует скрытый в ней смысл и никто не придирется. Алена Мороз эти танцы и поставит.

У Даши отлегло от сердца, что ей не придется считать тетю Алену соперницей. Вот она-то, тетя Алена, и была старой, даже для Николая Михайловича. Ведь ее дочка Дашина ровесница. Сколько ей лет? Столько, сколько маме, или меньше? А может, больше?

Тем не менее после репетиции Николай Михайлович не торопился уходить, как не спешила домой и тетя Алена. Ну да, к кому ей рваться? Мужа-то не было. Даша с этим ничего поделать не могла, как и остаться. Что о ней подумают? Репетиция закончилась, движения выучены и отработаны. Даша схватывала все на лету, и ей нравилось, главное, находиться на сцене, у нее все получалось не хуже, чем у Павловской, которая к танцам имела непосредственное отношение, но на сегодня запланированное занятие исчерпало себя. Нужно было уходить по любому. До послезавтра. Репетиции Николай Михайлович назначил через день. Да и фиг с ним! Сам прибежит, как миленький! Никуда не денется! А компрометировать его и в самом деле нет смысла. Ему будет только хуже, а не Даше. И тогда она потеряет его навсегда. А так можно еще побороться. Счастье ведь заслужить надо.

Павловской кто-то позвонил, и она ушла в другую сторону. Даша возвращалась домой в одиночестве.

– Пап! Я дома! – как всегда сообщила Даша о своем приходе, разуваясь в прихожей. И как всегда папа не ответил, что услышал дочь.

Даша прошла на кухню и застыла в проходе. Папа сидел за столом с полным граненным стаканом водки в руке, готовясь к его опорожнению. Две пустые бутылки из-под водки и одна ополовиненная стояли рядом со стаканом, чуть поодаль – тарелка с маринованными огурцами, с одним откусанным. Стеклянные глаза папы, абсолютно трезвые, пялились на дно стакана.

– Пап, ты чё, бухаешь? – предательски задрожал Дашин голос. Она никогда не видела папу пьющим. Знала, что он приходил иногда пьяный, но никогда не видела.

– Сядь, – как-то устало и обреченно указал Сергей Николаевич Белый на табурет у стола с противоположной его стороны. Даша послушно села.

– Зачем? – спросила она, глядя на пустую тару.

– Мама погибла, – произнес он и прилип губами к стакану с водкой, запрокинул голову. Кадык его ходил ходуном, пропуская спиртное глотками внутрь организма.

– Как? – не поняла Даша.

– В бус, в котором ехала мама и остальные, врезался самосвал, – втянул воздух ноздрями Сергей Николаевич. – Никто не выжил.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЭПИЗОД 26

В свои тридцать восемь лет Алена Мороз выглядела потрясающе. Чуть выше среднего роста, ухоженная, она сохранила точеную фигуру, по-девичьи упругую грудь, гладкую, без морщин кожу. Глаза ее блестели молодостью и жизнелюбием, губы не утратили свежести и манящей привлекательности. Любопытный вздернутый носик втягивал в разного рода приключения, о которых она потом никогда не жалела. Здоровый дух авантюризма еще никому не вредил. С первым и единственным мужем, отцом Альки, Алена обожглась. Чтобы не гореть каждый раз, впрыгивая в костер отношений с очередным мужчиной, и не сгореть совсем однажды, Алена приняла решение относиться к сильной половине человечества философски. Денег нет – ну и вали, откуда пришел. Капризничать и ставить условия Алена имела право. Желающих заполучить ее тело хватало везде, где бы она не появлялась. Красивая и, надо полагать, неглупая женщина крутила мужиками по своему усмотрению и на свой вкус: нужно было как-то поднимать дочку. А те велись, как малые дети, что бы Алена не потребовала. Так она построила квартиру в самом центре, приобрела автомобиль, получила диплом о высшем образовании и работу непыльную. Танцевать Алена всегда любила, придумывала движения. К хореографии у нее был талант. Некоторые «звезды» из столицы наездами пропадали у нее в студии, покупали права на танец. В танце ее и Николай Михайлович заметил. Алена с Сергеем Мелешко, как только оказывались вместе в ресторане, подвыпив, устраивали парную импровизацию под абсолютно разную музыку. Заводили себя и окружающих, скучно уставившихся в стаканы и в тарелки с закуской. Если Мелешко уставал, некоторые, кто знал возможности Алены, просили изобразить ту или иную зарубежную исполнительницу. Алена без особого труда могла показать Бейонси, Шакиру, Кристину Агиллеру, Джей Ло, Мадонну, Майкла Джексона.

Николай Михайлович был поражен способностями женщины. Он хотел с ней познакомиться. Как с творческой личностью. Никаких потусторонних мыслей в его голове не гнездилось. Однако желание овладеть Николаем Михайловичем захлестнуло Алену. Она редко встречала таких обходительных, интеллигентных, вежливых, учтивых и ненавязчивых мужчин. Он ей сразу понравился, как только подошел к ней, склонился в поклоне и попросил руки сударыни, дабы она оказала ему честь, подарив один танец. Алена даже слегка растерялась от неожиданности не предложения, а обращения к ней, словно к светской даме девятнадцатого столетия. Николай Михайлович удивил еще больше, закружив в настоящем вальсе. Откуда взялась классическая музыка в ресторане, Алена не могла понять, поскольку основной контингент посетителей предпочитал Круга, «Бутырку», «Лесоповал» и других представителей шансона. Вот видно в человеке породу. Алена наслаждалась манерами и речью Николая Михайловича. Он ей даже ни разу «ты» не сказал. Возможно, из вежливости, ведь она старше его. Но после предложенного брудершафта и выпитого до дна Николай Михайлович тоже не перешел на фамильярность. Однако ушел, не попрощавшись. Алена искала встреч с ним, появлялась самым неожиданным образом рядом. Он делал удивленный вид и радовался, точно мальчишка, узнавая ее. Спрашивал, как ее дела, что нового в жизни личной, но никогда не пытался ни обнять Алену, ни поцеловать, даже в щечку, ни номер телефона выпросить. Что-то странное в этом было. Алена терялась в догадках, что не так с ней или с ним. Однако не находила причины. Поэтому очень обрадовалась, когда Николай Михайлович предложил поучаствовать в его постановке. В первый же репетиционный вечер она разгадала причину его холодности к ней. Николаю Михайловичу нравилась Даша Белая, к гадалке не ходи. Скорее всего, и Даше Николай Михайлович нравился, это в лучшем случае. Хуже, если уже была влюблена. Ох как глазищами своими сверкнула на Алену, готовая испепелить, когда увидела Николая Михайловича с ней. Сначала Алена не придала случайному наблюдению значения, думала, показалось. Но сопоставив факты, следя втихаря за обоими всю репетицию, убедилась, что ошибки быть не могло. Зная, что вступать в отношения с несовершеннолетней чревато, Николай Михайлович мучился, это заметно. Девочка, явно смелее и наглее, очень скоро могла сделать первый шаг, – это тоже было видно. Возможно, только Алене. Возможно, она преувеличивала, утрируя, мнительно отнесясь к умозаключениям собственного сочинения. Ведь Николай Михайлович задержался ради нее, попросил подождать, что-то ему там надо было уточнить по городскому телефону на втором этаже, пригласив ее поужинать с ним в ресторан. Даша Белая ушла. Алена победила. Если, действительно, участвовала в войне.

В ресторане Николай Михайлович заказал себе водки, даме вина, шоколад и закуски. Выпил за Алену. Она за себя пригубила. Дотронулась до его руки с длинными пальцами пианиста, хотя на пианино он играть не умел.

– Вы что-то хотите спросить? – расценил ее касание, как нерешительность узнать о чем-то, Николай Михайлович.

– Да, – неуверенно подтвердила предположение режиссера Алена.

– Спрашивайте. Я весь внимание, – приготовился отвечать Николай Михайлович, сложив на столе руки, будто школьник за партой, и всматриваясь в ее глаза.

– Скажи, я красивая? – произнесли губы Алены.

– Вы хотите услышать комплимент или констатацию факта? – вопросом на вопрос ответил Николай Михайлович.

– Я хотела бы услышать искренний ответ.

– Вы, бесспорно, красивая женщина, – не разочаровал Николай Михайлович. – Я счастлив, что знаком с вами, и очень рад, что мы вместе работаем над проектом, который, думаю, принесет нам обоим кое-что хорошее. За это и выпьем.

– Зачем ты пьешь? – тревога появилась в голосе Алены. Смутные подозрения снова вползли на оставленную территорию. – Ты же, я надеюсь, пригласил меня не для того, чтобы я смотрела, как ты напиваешься?

– Да что вы, сударыня! – прошептал Николай Михайлович. – Я вовсе не напиваюсь. Что тут пить? – посмотрел на полупустой графин с водкой.

– Тогда давай уйдем отсюда, – предложила Алена.

– Куда? – обреченно вздохнул Николай Михайлович.

– Ко мне, – продолжала Алена.

– А надо? – загадочно улыбнулся режиссер.

Алена понимала, что Николай Михайлович позвал ее в ресторан из чувства долга и благодарности за помощь, что определенно не хотел какой-либо близости с ней по известным причинам, но не желала уступать его какой-то пигалице-малолетке, которая сама не знает, чего хочет. Единственный способ, как считала Алена, удержать мужчину – затащить его в койку, тем более в своих прелестях она не сомневалась. Стоило ей раздеться – и мужчина превращался в раба. Так случиться и с Николаем Михайловичем. Нужно только чуть-чуть набраться терпения.

– Послушай, – сказала она, – перестань казаться хуже, чем ты есть на самом деле. Ты меня не обидишь. Я вообще не обидчивая. У меня мы спокойно обговорим дальнейшее сотрудничество, и все. Нам никто не помешает. Алька гостит у бабушки. Здесь не та обстановка для откровений, да и пялятся все. Мне неприятно. Ты меня должен понять.

– Я понимаю, – кивнул Николай Михайлович. – Пойдем, – вышел из-за стола, снял со спинки стула, на котором сидела Алена, ее пальто, помог одеться. Закурил, как только вышли на воздух. В ресторане было ужасно душно. – Далеко идти? – спросил.

– Близко, – просунула свою руку под его Алена. – Первый дом от ДК справа.

– Везет вам! – воскликнул Николай Михайлович. – А мне переться черти куда!

– Вот и оставайся, – предложила Алена.

Трехэтажный дом, наверняка один из первых в городе подобной конструкции, с внутренним двором и кодовыми замками на каждой железной тяжелой двери во всех четырех подъездах, встретил дружелюбной тишиной и спящими припаркованными у обочины машинами. Подъезд Алены был самым дальним, квартира, в которой она жила, размещалась на втором этаже. Большая прихожая с вешалками, прибитыми к стене, трюмо, шкафом и кладовкой упиралась в четыре двери, выстроившихся в ряд слева направо, от комнаты Алевтины, от зала-гостиной, от спальни Алены и от кухни. Туалет и ванная располагались в своеобразной нише справа от входной двери.

Николай Михайлович помог хозяйке дома снять пальто и повесить его на вешалку, разуться, разулся сам и бросил куртку на комод у трюмо. Алена открыла дверь в гостиную, включила свет, пригласила Николая Михайловича пройти.

– Выпьешь? – спросила, на всякий случай.

– Вы же не хотели, чтобы я пил, – напомнил гость. – Илы вы хотите меня напоить? – догадался.

– Нет, что ты, – покраснела Алена. Она предложила Николаю Михайловичу не стесняться, включить музыку, если угодно, пока она переоденется.

Режиссер сел на диван, включил телевизор, вооружившись пультом, пощелкал каналы, музыкальный оставил.

Вошла Алена в длинном шелковом красном халате, с подносом в руках, на котором лежали фрукты и конфеты, поставила на журнальный столик слева от дивана.

– Вам идет этот цвет, – заметил Николай Михайлович.

Алена улыбнулась, достала из серванта два бокала и бутылку коньяку. Откупорила ее сама, разлила по бокалам, один поднесла Николаю Михайловичу, села рядом, закинув ногу за ногу. Полы халата разметались, обнажив белизну кожи ее ног.

– Пьем? – заглядывая в глаза Николаю Михайловичу, Алена стукнулась своим бокалом о его бокал.

Николай Михайлович молча поставил бокал на столик, взял из рук Алены ее бокал, отправил вслед за своим, взял ее за плечи и повалил на спину, головой на диванные подушки. Судорожными движениями рук Алена сорвала с него рубашку, стянула брюки, пока Николай Михайлович покрывал ее лицо и грудь поцелуями, распахнув халат. Часто-часто она задышала, закрыла глаза, расслабилась, отдавшись на волю плоти, протяжно постанывая и облизывая губы. Но она не чувствовала его, как и он не чувствовал ее, поэтому ничего не вышло. Николай Михайлович сел, закурил. Алена прикрылась халатом, кусая от досады губы. Все зря.

– Где ты? – спросила она.

– Что? – не сразу отозвался Николай Михайлович, словно оторвался от чего-то.

– Ты думаешь о ней?

– О ком? – тяжело вздохнул Николай Михайлович. – Куда пепел стрясти? – показал сигарету с вот-вот готовым упасть, сорвавшись, столбиком пепла.

– Ты знаешь, о ком, – не услышала его вопроса Алена. Николай Михайлович стрес пепел себе в руку. – Я видела, как она на тебя смотрела, – продолжала. – Заметила, как ты смотрел на нее. Она в этом спектакле только из-за тебя.

– Что за бред?! – поднялся Николай Михайлович с дивана, заходил нервно по комнате.

– Не мельтеши, – попросила его Алена. – Замени режиссера – увидишь, что она никогда больше не придет на репетиции.

– Да кто она? – подошел Николай Михайлович к окну.

– Даша Белая, – произнесла четко Алена. – От вас такие искры летят, что других задевают.

– Вы в своем уме, Алена Ивановна?

– Я-то в своем. В своем ли ты? – озадачила. – Мне жаль тебя, – произнесла вдруг. – Ничего хорошего из вашей связи не выйдет. А теперь извини, пошел вон! Да, за спектакль на переживай. Я – профессионал. На работе ничего не отразится.

Николай Михайлович, недоуменно покачав головой, быстро собрался и ушел.

Алена выпила два бокала коньяку залпом, рухнула на диван, лицом в подушки, затряслась в беззвучном рыдании. Может быть, ей померещилось и она напраслину нагнала? Может быть, придумала все от мнительности? Еще не поздно вернуть его!

Но, сколько ни набирала Алена номер телефона Николая Михайловича, тот не отвечал. В отчаянии Алена разбила свой телефон, швырнув об пол.

ЭПИЗОД 27

Ничего не получалось на репетиции у Юли Пересильд. Двигалась она машинально, не следила за собой и не слушала музыку, не считала шаги, сбивалась с ритма и сбивала других. Трагедия с автокатастрофой на границе, в которой погибла Дашина мама и другие пассажиры, кроме водителя, никак не коснулась ее лично. Ее не заботило обсуждение и обмусоливание темы, не требовалось ее участие в скорби и соболезнования. Юля вообще не знала тех людей в бусе, даже маму Белой, видела мельком в магазине, и все. Да, не повезло Белой, да, жалко, что мама у нее умерла. И что дальше? Ее всецело занимали мысли только о Коле Коте. Ее трагедия заключалась именно в нем, в том, что с ним случилось. Она была гораздо страшнее смерти незнакомых Юле людей. Юля не знала их. Она знала Пиноккио, молодого парня, который обязан был жить и не имел права умирать, а не теток в возрасте. Они, погибшие, пожили. Этот же и не дышал-то как следует. Так по ком убиваться? Смерть неизбежна. От нее не убежишь. Но лучше, чтобы она приходила как можно позже. Тем, в бусе, было суждено погибнуть. Коле Коту еще рано. Он же такой…

Погрузившись в собственный мозг, тасуя мысли, будто карты, Юля потерялась в пространстве и во времени, запуталась в своих же ногах и рухнула на паркет, как подкошенная, ударилась головой об пол. Падение помогло прояснить разум, отвлечься на боль в затылке. В кровь башку не разбила, но шишка вскочила не хилая, нащупала пальцами.

– Пересильд, хватит мечтать! – накричал на нее Мелешко. – Ты с нами или где?

– Или где, – буркнула Юля.

– Не слышу! – угрожающе зыркнул хореограф, как он думал, но этим грозным видом только рассмешил Юлю.

– Она еще и ржет без причины! – горячился Сергей. – У нас конкурс горит, а она мне шизофрению симулирует!

– Юль, ты чё? – присела рядом на корточки Павловская.

– Надоело корячиться, – сказала Юля. – Растяжку эту долбаную делать, шпагат совершенствовать! Зачем? Что я вообще здесь делаю? Я должна быть в больнице, с ним, понимаешь?

– Ну, так иди, – подтолкнула ее к действию Таня.

– И пойду, – решительно заявила Юля, взялась за Танину протянутую руку, встала на ноги. – Спасибо тебе, – чмокнула ее в щеку, направилась к раздевалке.

– Пересильд, куда намылилась? – догнал Юлю окрик Мелешко.

Но она не прореагировала на него. Пошел он! Все равно не обидится. Она потом наверстает, за десятерых вкалывать будет, лишь бы с Пиноккио все было в порядке. Лишь бы он жил.

Юля выбежала на Площадь. Пошел дождь. Сильный ливень, словно стеной, заслонил солнце, будто предупреждая, что ей не нужно туда, куда она летела. Но Юлю невозможно было остановить. Она чувствовала, что должна быть рядом с Колей во что бы то ни стало. Ни ветер, набросившийся внезапно, как в лобовой атаке, в помощь дождю, ни услилившиеся ливневые потоки не могли помешать принятому Юлей решению оказаться в больнице, чтобы не дать смерти забрать у нее любимого человека. Хватит смерти того урожая, который она собрала в разбитом и искореженном бусе. О Пиноккио пускай и не мечтает. Кишка тонка!

Юля шла сквозь водяной шквал, раздвигая его руками, как плотную завесу, упрямо и целеустремленно, точно какая-нибудь шхуна в шторм на маяк. Ее маяком были огни больницы. С каждой секундой она приближалась. «Ты потерпи, – шептали Юлины губы, хотя ей казалось, что она кричала, пытаясь достичь каким-то невероятным образом Колиных ушей, надеясь, что он услышит ее. – Еще чуть-чуть, и я буду с тобой. Только ты дождись меня, слышишь? Пожалуйста, не умирай. Или мне придется тоже… Нет, нам обоим не придется. Дыши, не забывай дышать. Только дыши…»

До больницы Юля добралась, остановилась, прислонившись к стеклянным дверям спиной, отдышаться. Будто тысячу километров преодолела. Вытянула руку вперед с поднятым средним пальцем. Нате, мол, полюбуйтесь, дождь и ветер, жалкие прихвостни смерти! Чё, съели? Не пустили ее? Задержали? Щас и с вашей уродиной-хозяйкой разберемся!

Юля рванула дверь на себя, вошла внутрь. Нигде не останавливаясь, оставляя после себя мокрые следы повсюду, где бы не проходила, направилась к палате, в которой лежал Пиноккио. Ее пытались задержать, кто-то ухватился за плащ, она вылезла из-под плаща, оставив шмотку в руках незнакомца. Возле Колиной палаты суетились люди в белых халатах. Неужели опоздала? Мама Пиноккио, растерянная и заплаканная, не понимала, что случилось. Все же было хорошо! И вдруг дыхание ее сына замедлилось. Юля сорвала белый халат с ее плеч, накинула на свои. Подмигнула Илоне Васильевне, мол, не волнуйтесь. Вошла в палату. Коле что-то вкалывали, напялили маску кислородную. Юле снова пытались помешать, схватили за талию, сжав в кольце сильных рук.

– Пустите меня к нему! – заорала Юля, ущипнула руки, удерживавшие ее. Упала на пол, подползла к кровати, на которой лежал Коля. Левая рука его свесилась. Юля взяла эту руку обеими своими ладошками, прижала к сердцу, чтобы Коля почувствовал ее жизнь и вернулся к ней.

– Есть пульс! – радостно сообщил кто-то из медиков.

– Дыхание восстанавливается! – ободрил еще кто-то.

Врач, пожилой и седоусый, наклонился к Юле.

– Не отпускай его, дочка, – сказал.

– Не отпущу, – пообещала Юля, прижимая руку Пиноккио еще крепче к своему сердцу.

Медики разошлись, удостоверившись, что жизнь больного вне опасности. Юле разрешили остаться, раз у нее такая сильная связь с пациентом. Не выпуская его руки, она села на стульчик, предложенный врачом, у самой койки. Потом пришла Колина мама, поставила второй стульчик рядом с тем, на котором сидела Юля, села рядом.

– Спасибо, – погладила Юлю по волосам. – Он бы ушел, наверно, если бы не ты.

– Не ушел бы, – возразила Юля. – Он очень вас любит.

Теперь жизнь Коли Пиноккио точно была вне опасности. Он спал и видел во сне Юлю, которая пришла навестить его, принесла яблок и апельсинов. А ему было так неловко перед ней за те трусы, что Юля ему подарила. Он так переживал, что не знал, куда деться от стыда, прятал глаза от ее взгляда.

– Да что с тобой? – спрашивала Юля, не в силах понять подавленного состояния Пиноккио.

Коля признался, краснея, как помидор, в том, что его угнетало, а Юля в ответ лишь громко весело расхохоталась.

– Да дались тебе эти труселя! – отсмеявшись, сказала она. – Если хочешь, выберешь другие. Проблему нашел…

– Ты правда не сердишься? – сомневался все еще Пиноккио в Юлиной искренности.

– Век воли не видать! – на полном серьезе произнесла Юля в блатной манере. А потом снова рассмеялась, прижав его руку к своему сердцу. Коля ощутил равномерные толчки жизни, принадлежавшие только ему.

ЭПИЗОД 28

Погибших в автокатастрофе хоронили всех вместе на городском кладбище. Некоторых, в том числе и Дашину маму, – в закрытых гробах. Сергея Николаевича вызывали на опознание, сорвав с работы. Его стошнило, как только он увидел то, что осталось от жены. Лица не было – кровавая каша вперемешку с костями. Ребра вдавлены в позвоночник. Бедро изодрано до кости. Лишь кисти рук с красивыми длинными пальцами, но поцарапанным маникюром на овальной продолговатой формы ногтях не пострадали. Обручальное кольцо на безымянном пальце, точно такое же, как и у Сергея Николаевича, подтвердило, что этот изурудованный кусок плоти – Полина Белая, жена и мать двоих дочерей.

Сергей Николаевич подписал бумаги, которые ему подсовывали, не глядя, что подписывает, только бы скорее убраться отсюда, глотнуть свежего воздуха, может быть, кислород прекратит рвотные позывы. Его еще раз вывернуло наизнанку у стен морга. Потом Сергей Николаевич закурил, глотая слезы, вытирая их тыльной стороной ладони. На работу он не вернулся, зашел в магазин, затарился алкоголем и пришел домой. Пил, не пьянея. Из головы не выходила картина, увиденная им в морге, того, во что превратилась его жена. Слезы пропали после первой бутылки. Через какое-то время, неопределенное, появилась дочка. Сергей Николаевич не стал юлить и сочинять сказки. Ни к чему.

Даша, к удивлению даже самой себе, восприняла смерть мамы спокойно. Вероятно, чтобы поддержать папу, который оказался слабее, чем предполагалось. Если бы дочка заистерила, разнюнилась, – он бы свихнулся. Кому-то нужно было оставаться сильным звеном.

Даша позвонила Верке, сообщила новость. Та разревелась в трубку. Младшая сестра наорала на старшую, чтобы та успокоилась, собрала манатки и ехала домой. Вера пообещала, что выедет первым же рейсом по расписанию.

Теперь следовало уложить папу баиньки. Завтра он обязан быть трезвым. Но Сергей Николаевич наотрез отказывался идти спать. На шатающихся ногах, опираясь руками о стенку, он собрался за новой порцией спиртного в ближайший магаз. Затуманенным взором, в котором его Даша раздваивалась, он не мог сосредоточиться на ком-то из них двоих, чтобы пройти к двери. Дочка его, как амбразуру, закрывала выход своим телом.

– Я сказала, спать иди, – устав упрашивать и криком и просьбами, тихо произнесла она.

Сергей Николаевич, будто очнувшись ото сна и мгновенно прозрев, вдруг затрясся в рыданиях, повис на Даше, обнимая ее, залепетал, еле ворочая пьяным языком, что-то про Полю, любовь к ней и про то, что ее больше нет. Даша мало что разбирала из папиных слов, да особо и не прислушивалась, но суть поняла. Папа очень любил маму, не смотря ни на что. И ему очень больно от того, что он пережил ее, а не она его. Послушно он делал шаг за шагом, ступая в ногу с Дашей, по направлению к своей комнате. Никуда больше не рвался и ничего не хотел. Упав навзничь и разбросав руки на кровати, Сергей Николаевич закрыл глаза, провалился в глубокий сон без сновидений.

Даша отправилась к себе, оставив папину комнату открытой. Мало ли что. Она забралась с ногами, подмяв их под себя, в кресло, включила комп, а в компе – клипы любимой группы «Слот», чтобы самой не разреветься, как клуше.

Около полуночи заявилась Верка. Сестры обнялись.

– Как папа? – спросила старшая сестра младшую.

– Спит, – ответила Даша. – Набухался и спит.

– А сама как?

– Дерьмово. Хочется плакать, а не могу, – глотая слезливый комок, произнесла Даша. – Боюсь, не лужу наплачем втроем, а реку.

– Что теперь будет? – хныкала Верка.

– Будет, как раньше, – ответила Даша, – только без мамы. Тебе надо поспать, – расстелила нижнюю кровать, бывшую Веркину, – ложись.

– А ты? Да и не уснешь сейчас, – заупрямилась та.

– Ты и папа завтра должны быть сильными, – молвила Даша. – Сон – лучшее лекарство. Выпей, чтобы снять напряжение, и ложись спать.

Даша вылила остатки водки в стакан (грамм семьдесят), принесла сестре. Вера выпила, залезла под одеяло. Даша снова расположилась в кресле, одела наушники.

Расходы по похоронам и поминкам взяла на себя администрация города. Все-таки тринадцать трупов. Чертова дюжина. Кое-кто видел в числе скрытый смысл, предзнаменование страшных грядущих событий, кое-кто упомянул какое-то проклятие, расплату за грехи предков.

Вера не хотела понимать объяснений, в которых говорилось, почему ее маму хоронили в закрытом гробу. Она желала попрощаться с ней по-человечески. А папа ничего не сказал, шепнул только, что так надо.

Похоронная процессия прошла через весь город, чтобы жители знали, что город прощался с лучшими дочерьми. Кто-то поинтересовался у кого-то, что будет с водителем. Говорят, у него – ни царапины. Не умышленно же он убил столько человек? Да и зачем ему это? Там все неоднозначно… Намекали, что бус разбился бы и без того самосвала. Шел дождь, стоял туман, ни черта не видно, колеса заносит… Вылетел бы в кювет, по-любому… Конечно, столько трупов бы не было, но… Да заснул он за рулем!.. Да все спали. Многие даже не сообразили, что умерли… А у большинства семьи… Да ладно, семьи… У кое-кого дети полными сиротами остались. Что будет с детьми?… Что-что, в детдом распределят. Государство не оставит, позаботится…

Долго вещал священник, потом речь толкали представители городской власти. Скорбное бесчувствие продолжилось бесплатным банкетом, типа поминок. Когда начали закапывать маму, Верка шлепнулась в обморок. К жизни ее привел нашатырь, уместно оказавшийся у какой-то сердобольной женщины.

За общий стол Белые не пошли. Даша с Веркиным парнем Тимуром решили, что помянуть маму можно и дома. Не стоит из смерти устраивать шоу.

Сели на кухне. Соседка, пока Белые прощались с умершей, накрыла на стол, купив на выделенные Тимуром деньги все необходимое. Он и Даша заранее с ней договорились. Та, естественно, не смогла отказать. Такое горе! С потраченной Тимуром суммой Белые разберутся потом, когда боль уляжется.

Сергей Николаевич, после выпитых первых двух рюмок, запел «Спокойной ночи, господа, спокойной ночи!..». Соседка пустила слезу, вытирая фартуком глаза. Верка заскулила. Тимур сжимал кулаки и кусал губы. А Даша вдруг неожиданно расхохоталась. Сначала тихо, в тарелку, но потом смех разросся до истерики. Прорвало, наконец, и ее. А то некторые начали подозревать девочку в равнодушии. Сергей Николаевич отрезвел в один момент, вспомнив и, видимо, поняв, чего стоило хрупкой маленькой девчонке, его дочке, держаться и держать всю семью, чтобы никто не сломался. Она же тянула на своих плечах их всех, не мудрено, что надорвалась. Тащила, сколько могла. Даша рисковала собственным здоровьем, не подозревая, чем чреваты ее сдержанность и желание казаться сильнее, чем была на самом деле. Нервный срыв не заставил долго ждать.

Сергей Николаевич взял Дашу, не перестающую смеяться, на руки, отнес в ее комнату. Тимур вызвал «скорую». Даше вкололи снотворное. Больше пока помочь ничем не могли. Завтра нужно показать девочку специалисту.

Ни в день похорон, ни на следующий день Даша в школе не появилась.

ЭПИЗОД 29

Николай Михайлович отсутствовал два дня. Он ничего не знал о постигшей город трагедии. Никто не знал, в свою очередь, где пропадал Николай Михайлович. Он позвонил директрисе ДК рано утром, попросил отгул, причины не назвал. Она, в принципе, и не требовалась. Как сотрудник, Николай Михайлович вполне удовлетворял начальство. Никаких нареканий и замечаний за ним не числилось. Да и как могло быть иначе? Такого вежливого и обходительного молодого человека еще поискать надо. Дому культуры очень повезло с ним. Абсолютно со всеми Николай Михайлович находил общий язык в два счета, обаял и влюблял в себя, разумеется, без фанатизма.

Как ни торопился он на репетицию, все равно опоздал. Извинился, поприветствовав Павловскую и Алену Мороз, ожидавших его в зрительном зале на первом ряду. Однако исполнительницы главной роли не заметил. Ее не было. Возможно, она тоже где-то задерживалась. Николай Михайлович решил подождать.

– Думаю, Даша не придет, – осмелилась предположить Павловская. – Ее не было в школе ни вчера, ни сегодня.

– Видимо, – высказалась Алена Мороз, – она нуждается в нас меньше, чем мы в ней.

– Должна быть очень серьезная причина, – сказал Николай Михайлович, – чтобы Даша пропустила репетицию. – Он не желал верить, что Даша передумала играть из собственной блажи. – Звонить пробовали?

– Она не подходит к телефону, – сообщила Павловская.

– Не понимаю, – ломал голову Николай Михайлович в поисках оправдания Даши.

– А вы разве не в курсе? – осенило Таню, что Николай Михайлович просто напросто не в теме о трагедии с Дашиной мамой.

– Не в курсе чего? – спросил Николай Михайлович.

– Погибла Дашина мама. Вчера были похороны.

– Да, – поддержала Таню Алена Мороз. – Вчера был день траура в городе. Тринадцать человек хоронили сразу. Ты ничего не знал?

– Откуда? – понял все Николай Михайлович. – Меня здесь не было. Значит так, – решил, – репетиция на сегодня отменяется. Танюш, давай на воскресенье перенесем, хорошо?

– Я не против, – согласилась Павловская. – Можно идти?

– Да, конечно, – ответил Николай Михайлович. – Спасибо, что пришла.

– Не за что, – отозвалась Таня уже у выхода из зрительног зала. – До воскресенья!..

– Что будешь делать? – вплотную подошла Алена, обжигая горячим дыханием. – Побежишь спасать жизнь ребенку? Думаю, там и без тебя справятся.

– Алена, – взял Николай Михайлович ее за плечи, испытующе смотрел в глаза, – ты ничего не понимаешь! Пожалуйста, не мешай мне! – как-то сразу перешел с ней на «ты». Из чего Алена заключила, что ничего хорошего этот переход для нее не предзнаменует.

– Ты в своем уме? – только и смогла сказать она.

– Более чем, – отпустил ее Николай Михайлович.

Он не знал как, но чувствовал, что Даша нуждалась в его помощи, что он нужен ей сейчас больше собственной жизни, что она задыхалась без него от того, что его не было рядом, когда ей было очень плохо, а теперь еще хуже. Возможно, он преувеличивал свое значимость для девочки, но ощущал, что прав. И Алена Мороз не просто так говорила, что Даша испытывает к нему больше, чем обычную симпатию. Бред, конечно, но разве залезешь в чужую голову, чтобы удостовериться в обратном?

Николай Михайлович ощущал вину. Странно, считал себя без вины виноватым перед Дашей. Он обязан ее увидеть, заглянуть в ее глаза, чтобы знать, что делать дальше. По другому никак не успокоиться. Нет, он не хотел усмирить собственную совесть, чтобы она не мучила его попусту: понять хотел, чем сможет помочь Даше. Возможно, ошибался. Однако лучше сделать и пожалеть о сделанном, чем не сделать и корить потом себя в нерешительности.

Николай Михайлович отправился к Даше домой. Что он скажет и кому, когда откроют дверь? Вряд ли его встретит на пороге сама Даша. Очень может быть, что откроет ее отец.

Открыла девушка. Красивая. Что-то общее с Дашей было в ее чертах.

– Вам кого? – удивленно спросила она, уставившись на незнакомого ей мужчину.

– Здравствуйте, – поздоровался Николай Михайлович. – Возможно, вам покажется это странным, но мне нужно увидеть Дашу, – как можно убедительнее произнес.

– А вы кто? – настороженно спросила девушка. Она стояла неудобно для Николая Михайловича. Если бы дверь открывалась наружу, он бы просто рванул на себя, и дело с концом. Но дверь открывалась внутрь и девушка мешала войти, он мог ее покалечить нечаянно.

– Вы меня не знаете, – сказал Николай Михайлович, – но поймите, очень важно, чтобы Даша увидела меня, а я – ее.

– Зачем? – недоумевала девушка. – Вы кто?

– Какая же вы глупая, – грустно улыбнулся Николай Михайлович.

В его улыбке девушка разглядела опасность для себя. Она громко позвала какого-то Тимура, который не заставил себя долго ждать.

– А, это вы? – узнал он Николая Михайловича.

– Ты его знаешь? – облегченно вздохнула девушка. – А я уже подумала, что к нам какой-то маньяк ломится.

– Это режиссер из ДК, – сказал Тимур Вере, Дашиной сестре, так как это была именно она.

– И что вам нужно? – спросила Вера Николая Михайловича.

– Я же говорю, увидеть ее.

– Даша больна, – посчитала нужным сообщить Вера. – Врач посоветовал ее не беспокоить.

– Поймите, единственный настоящий врач в данной ситуации я, – смело заявил Николай Михайлович.

– Он точно маньяк, – агрессивно прореагировала Вера, пытаясь закрыть дверь.

– Да пускай войдет, – не согласился с ней Тимур. – Хуже не будет. Проходи, – пропустил Николая Михайловича в квартиру. – Если что, – сказал Вере, – милиция же здесь. Чего бояться?

Николай Михайлович вошел в комнату, в которой, отвернувшись к стенке, на нижней кровати лежала Даша. Он тронул ее за плечо. Она повела плечом, словно избавлялась от назойливой мухи. Тогда Николай Михайлович позвал ее по имени. Даша повернулась к нему. Приветливо и обрадованно улыбнулась.

– А, Николай Михайлович! – произнесла. – Пошли вы в жопу, Николай Михайлович! – опять отвернулась к стенке.

– Послушай, мне жаль, – сказал режиссер, – что так вышло с твоей мамой…

– Вышло, – фыркнула Даша в стенку.

– Я не знал ничего, прости, – говорил Николай Михайлович.

– А чего вы оправдываетесь? – снова повернулась к Николаю Михайловичу улыбаясь. – Вы кто такой? Чего приперлись? А, пожалеть бедную сиротку? Вы чего возомнили из себя? Пуп земли, блин. Дратуйте отсюда, Николай Михайлович, я вас больше не люблю.

Николай Михайлович опустился на колени у Дашиной кровати, взял ее руку, приложил ладошкой к своим губам.

– Не люби, – прошептал. – Я буду любить нас за двоих.

– Чё вы сказали? – растерялась Даша.

– Вставай, Даша, – попросил Николай Михайлович, – пойдем со мной.

– Куда? – широко открытыми глазами смотрела она на режиссера.

– Просто пойдем, и все. Не все ли равно, куда?

– Все равно, – согласилась Даша.

– Тогда вставай.

Даша вылезла из постели, оделась. В прихожей ее остановила Вера. Но младшая сестра так зыркнула на старшую, что у той пропало всякое желание спрашивать ту о чем-либо. Она обратилась к Николаю Михайловичу, желая знать, куда он уводил Дашу.

– Вы не беспокойтесь, – заверил Николай Михайлович. – С Дашей все будет в порядке. И ее выздоровление я вам гарантирую.

– Но вам можно доверять? – сомневалась Вера.

– У вас парень-милиционер. Как я могу причинить вред вашей сестре?

– Я готова, – заявила Даша в дверях.

– До свидания, – попрощался Николай Михайлович с Верой и Тимуром. Даша помахала ручкой.

ЭПИЗОД 30

Николай Михайлович привел Дашу в Дом культуры, завел в зрительный зал, помог подняться на сцену и усадил попой на рояль. Сидя на рояле, она сравнялась ростом с Николаем Михайловичем и могла смотреть ему в глаза, не задирая головы вверх. Однако сперва они вдвоем посетили центральный универмаг, где Николай Михайлович купил две бутылки водки, литр томатного сока, несколько пачек крабового мяса, четыре коробки салата «Оливье», пару пирожков с картошкой, четыре одноразовых стаканчика и две пачки сигарет. Даша попросила купить ей банан и два апельсина. Она сразу поняла, что Николай Михайлович вытащил ее на какую-то пьянку, чтобы Даша развеялась, отвлеклась мыслями от маминой смерти. Еще она заметила, что Николай Михайлович ни на секунду не выпускал ее руки из своей, особенно в магазине. Он бросал вызов городу, не стесняясь и не боясь, что завтра о нем скажут, разглядев в обществе Даши Белой. Зачем ему это? Вообще-то пострадавшая сторона от будущих сплетен тут Даша. Значит Николай Михайлович брал ответственность за нее на себя, раз так храбро показывал на людях, как кого? Даша еще ребенок, мягко говоря. Хотя, вполне вероятно, что городу насрать на них обоих.

Николай Михайлович попросил Витька-сторожа никому не говорить о том, что он закроется в зале и вообще о том, что он находится в ДК. Витек за умеренную символическую плату согласился молчать. Хотя на его месте стоило бы задуматься, зачем Николаю Михайловичу закрываться, да еше с Дашей вместе? Чем они будут заниматься на сцене? Может быть, у Витька и возникали подобные мысли, но он отогнал их, как мух кепкой. У него сложились хорошие отношения с режиссером. Тот вроде бы парень неплохой, не сможет он причинить вред девчонке. Раз они закрылись там вдвоем, значит, так надо, значит, была причина, учитывая состояние Даши. Да и репетиция у них там по расписанию. Все законно.

Даша распечатала банан, предложила первому попробовать на вкус Николаю Михайловичу, но тот отказался. Он раскладывал закуску рядом с Дашей на полиэтиленовом пакете. Потом откупорил бутылку водки, разлил по стаканчикам, затем, взболтав пакет с томатным соком, открыл его и разлил по оставшимся стаканчикам.

– Вы хотите, чтобы я напилась? – спросила Даша, откусив банан. Она выглядела естественно без «боевой раскраски». Большие печальные глаза пробирали красотой до дрожи. Николай Михайлович был поражен их глубокой наполненностью.

– Нет, не хочу, – ответил он, поднося ей стаканчик. – Я хочу, чтобы мы напились вместе. Пей.

– Но здесь много, – посмотрела Даша на саканчик сквозь свет.

– Пей, сколько сможешь, – сказал Николай Михайлович и опрокинул в себя содержимое своего стаканчика тремя глотками. Запил соком. Закусил крабовым мясом.

Даша тоже выпила до дна свою водку, но десятью глотками, сильно сморщила личико, замахала руками. Николай Михайлович подал ей сок, который Даша употребила почти весь, из того, что было налито.

– Ну и гадость, – выдохнула, залив горький вкус томатом. – Как вы ее пьете?

– Молча и быстро, – усмехнулся Николай Михайлович, закурил.

– Не угостите и даму сигаретой? – потянулась Даша за никотином.

– Не поплохеет? Ты лучше закусывай.

– Я сама разберусь, ладно? – взяла сигарету из лежавшей на рояле пачки. Николай Михайлович зажег спичку, поднес к ее сигарете. – Ну, и?… – выдохнула Даша дым, затянувшись, в сторону.

– Что, ну и? – спросил Николай Михайлович.

– За каким фигом вы меня сюда притащили?

– Познакомиться хочу получше.

– Ну, знакомьтесь, – разрешила Даша. Тепло расползлось по телу одеялом. В голове зашумело приятным ветерком. И так вдруг захотелось разреветься оттого, что Николай Михайлович рядом, только руку протяни, что он никуда не исчезнет, как исчезла мама, ушла и даже не попрощалась. Как она могла вообще? Слезы потекли сами, не спросясь. Даша пыталась улыбаться, вытирала их. Что подумает Николай Михайлович? Она же не плакса! Она всегда веселая, все время смеется… Но удержать себя не смогла. Даша стала всхлипывать, вздрагивая всем телом при каждом всхлипе, не зная, куда себя девать от позора. Зачем Николаю Михайловичу запоминать ее зареванной и сопливой? Она же некрасивая такая, ей не идет плакать. Но он же тоже виноват! Где его носило, когда он был так нужен?…

– Что с тобой? – положил Николай Михайлович руки Даше на колено. Типа его руки помогут прекратить этот водопад. Всхлипы наоборот участились. Даша ненавидела себя, но еще больше ненавидела Николая Михайловича за то, что он видит ее, страшную уродину, с размазанными по лицу соплями. Но все же из-за него!..

– Ненавижу вас! – сквозь рыдания прорвались ее слова, а потом вырвались, как вода, сломавшая плотину. – Чё пялитесь? Я так вас ждала! Думала, придете, как всегда, и спасете меня! А вас и след простыл! А я жду вас, жду, как дура, изображаю из себя сильную амазонку, взваливаю на себя папу и Верку. Я чуть не надорвалась по вашей милости! Даже надорвалась, а вас все равно нет. Верка ноет и ревет постоянно, и мне хочется тоже. Но я, как стойкий оловянный солдатик, держусь, кусая губы, потому что кто-то же должен присматривать за сестрой и папкой. Тот тоже хорош. Спрятался, как страус в песок, с головой в бутылку. А я хоть разорвись. А мне всего пятнадцать лет! Понимаете, Николай Михайлович, пятнадцать! Только в январе будет шестнадцать. Я не обязана быть сильной! Я вообще эмо. Это мне положено плакать, а не им. Но нет, я должна была собрать волю в кулак и отвечать за своих родных, которые старше меня, но оказались слабыми, не подготовленными. Получается, я одна бессердечная и бесчувственная тварь с каменным сердцем. И в этом виноваты вы! Потому что не пришли и не забрали у меня эту проклятую силу!

Даша ударила Николая Михайловича по лицу. Потом еще раз и еще. Она дарила ему пощечины, точно графиня Диана из фильма «Собака на сене» своему секретарю Теодоро. Но там было кино. А здесь по-настоящему. Николай Михайлович покорно сносил ее удары, словно и впрямь виноват. Но это же не так. Даша сразу поняла, что она не права. Но не могла остановиться. А когда прекратила, увидала его красное лицо, испугалась, что он сейчас уйдет, обидится и уйдет, и будет прав. Даша закрыла лицо руками, чтобы не видеть, как Николай Михайлович соберется и сдратует, оставив ее одну. Она заслужила, она стерпит. Но он никуда не ушел. Все так же стоял, держа руки на ее коленях и трогательно и смешно улыбался.

– Николай Михайлович! – обняла Даша его за шею, прижалась щекой к его щеке, вытирая слезы о его небритую несколько дней кожу. – Простите меня! Простите дуру малолетнюю! Я сама не своя! Говорю какие-то глупости. Вы совсем ни при чем. Вы же такой хороший, и такой большой, то есть высокий. Всегда выручали меня, вот я и понадеялась, что вы придете, а вы не пришли…

– Я не мог, – произнес Николай Михайлович.

– Но почему? – продолжала всхлипывать Даша, не в силах успокоиться. – Вы же всегда могли раньше…

– Я не мог, – грустно повторил Николай Михайлович. – Правда, не мог.

– У вас что-то случилось? – поняла Даша, немного ослабила кольцо объятий, всматриваясь в усталые глаза Николая Михайловича.

Тот достал из внутреннего кармана фотографию. Даша взяла ее обеими руками, отстранившись от Николая Михайловича в прежнее положение. На фото был Николай Михайлович в форме спецназовца, молодая красивая женщина и девочка лет трех у нее на руках.

– Это мои жена и дочь, – объяснил Николай Михайлович.

– Я поняла, не дура, – отозвалась Даша, не отрываясь от изображения. Плакать перестала. Иногда вздрагивала от запоздалого одиночного всхлипа. – Вы были у них? – догадалась. – А почему они не здесь?

– Их нет, Даша, – сказал Николай Михайлович, налил себе водки, выпил залпом, закурил.

– То есть, как нет? – и без того большие глаза Дашины расширились от страшного предположения, возникшего в голове.

– Вообще нет, – произнес Николай Михайлович. – Они погибли, как и твоя мама. То есть, не как твоя мама. Их убили. Но сути, в целом, обстоятельство не меняет.

– Простите, – вернула Даша фотографию. – Я же не знала. А вы служили в спецназе? – не удержалась от любопытства.

– Служил.

– А тут как?…

– Я заочно окончил кулек. Командир группы настоял.

– Но тут же хуже, чем было раньше. Я же не совсем даун и понимаю, что к чему. Вы что, убили кого-то?

– Хвалю за проницательность, – выпил Николай Михайлович еще.

– Вы убили тех, кто убил вашу жену и дочку? – догадалась Даша.

Николай Михайлович кивнул.

– Ну и правильно сделали, – поддержала его.

– Меня не закрыли только из-за командира нашей группы. Он помог и нашел по Интернету мне работу в вашем городе, – признался Николай Михайлович.

Даша понимающе задумалась. Теперь понятно, отчего он такой бесстрашный и так лихо дерется. Выходит, у них на двоих общее горе. Оба потеряли самых близких людей. Что ж, Даша, Николай Михайлович, точно твой, раз тебе одной открылся. Не будет же он вечно верен своей мертвой жене. Даша, стопудово, ему нравится.

Она предложила выпить на брудершафт. Он согласился.

– Целуйте меня, – сказала Даша, когда они поставили пустые стаканчики на рояль. – Теперь не отвертетесь. По обычаю должны.

Легкий поцелуй, когда губы только касаются друг друга, Дашу не устраивал. Она взяла инициативу в свои руки, вернее, в губы. Не зря же Верка учила. Пускай только скажет, что Даша не умеет целоваться или ему не понравилось!..

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЭПИЗОД 31

Пиноккио пришел в школу спустя две недели. В этот же день на уроках появился и Касым. Его отпустили потому, что Пиноккио не написал обвинительного заявления на него. И не потому, что простил и проявил, типа, великодушие. Коля Кот оказался сильнее, вот и все. Не Касым и, тем более, не Хвалей были победителями, а Пиноккио. Руслан Пересильд не посчитал нужным просветить Касыма о причине его чудесного освобождения. И его приемный папочка никаким боком не участвовал в вызволении пасынка. Руслан сказал Касыму, что отпускает его по собственной инициативе, в надежде на то, что Касым исполнит маленькую просьбу Юли. Она влюбилась в Пиноккио. И даже если ей это просто кажется, сути не меняет. Для Юли Коля Кот очень много значит. Касым должен публично принести извинения Пиноккио. Выполнение просьбы немедленно прекратит дело, заведенное на него. Не нравится предложение – будет Касым сидеть дальше и, весьма возможно, продолжительное время. Разумеется, долго Касым не раздумывал. Тюремное общежитие его не прельщало, как бы не манила бандитская романтика. Это в кино все красиво. А он не Саша Белый из «Бригады». Да, туговатенько придется Касыму, блатную гордость нужно будет засунуть в одно место, но не навсегда же. А вынужденное унижение с лихвой восполнится дивидендами впоследствии. Память у Касыма цепкая. Она найдет себе применение и выждет подходящий момент, чтобы отомстить. Жизнь ведь не плоская доска. Она вертится-крутится, как земной шар, предостовляя самые разные возможности для действия. Ни в коей мере Касым не считал себя виноватым. Кто сильнее, тот и прав. Закон джунглей. Не можешь противостоять – не лезь и молчи в тряпочку, иначе пожалеешь. Никаких других правил Касым не признавал. Просят проиграть – проиграет, но для того, чтобы потом выиграть. Он не хотел связываться с Русланом, потому что за тем чувствовал реальную силу, как за Лемешем. Но Лемеш был отморозком. Руслан вызывал опасность одним своим видом. Куда с ним тягаться? По крайней мере сейчас. Но Юлька! Как она могла выбрать ущербного очкарика, дохлого, мямлющего рахита? Удивительно, как он выжил вообще? Полорганизма, а за жизнь цепляется. Он уже ходил через три дня после операции, не самостоятельно, правда, опираясь на руки и плечи Юльки. Мать Тереза, блин. Потом его выписали из больницы и он лечился дома. Рана заживала на Пиноккио, точно на собаке. Пользуясь неограниченным, но временным освобождением от школы, Пиноккио не терял времени зря. Он уговорил Юлю продолжить с ним занятия по самообороне. Руслан тоже присоединился к сестре в качестве координатора. Ему стало любопытно, на что способен возможный будущий член их семьи. Пиноккио приятно удивил. Он схватывал на лету и обладал несомненными задатками бойца. Портило картину только его плохое зрение. Не будь этого обстоятельства, Колю смело можно было бы выставлять на ринг. Жаль, что профессионального спортсмена из него не выйдет. Но то, что больше ни себя, ни кого другого в обиду не даст, – факт. Чтобы убедиться в своей правоте, Руслан и затеял чехарду с Касымом. Они обязательно столкнутся лбами, Пиноккио и Касым. Может быть, у Касыма глаза и откроются на суть вещей.

Если Касыма сторонились в школе и не спешили поздравлять с освобождением, поскольку, как не крути, появление его на свободе выглядело странно, то Пиноккио только ленивый не пожал руки, а девчонки искоса посматривали, когда он проходил мимо, не без интереса, будто у них открылись глаза. Коля стал кем-то вроде знаменитости. Но первой, к кому он подошел сам, оказалась Даша. В принципе никого это не удивило и было вполне предсказуемо, ведь мало кто знал, что у Пиноккио серьезные отношения с девочкой из другой школы, но, тем не менее, факт оставался фактом. Все знали, что он к Белой не ровно дышал.

– Здравствуй, Даша! – поздоровался Коля с одноклассницей в раздевалке, когда та переобувала сменную обувь.

– О, Пиноккио?! – удивленно вздернула бровь Даша. – Выздоровел уже? Привет!

– Да, подлечился, – согласно кивнул тот.

– И чё ты хочешь? – напрямую спросила Даша. – Чтобы я в ножки тебе поклонилась?

– Зачем ты так? – не понимал агрессии собеседницы Коля.

– А как? Я тебя не просила вступаться за меня! – заявила Даша. – Теперь, выходит, ты весь в шоколаде, белый и пушистый, а я тварь неблагодарная?

– Да о чем ты вообще? – недоумевал Пиноккио, видимо, уже жалея, что затеял этот разговор.

– Ни о чем, – осадила назад Даша. – Забудь.

– Я просто хотел поздороваться, узнать, как ты, – сказал Коля. – Все-таки две недели не видел никого из класса.

– Значит, не я одна тварь неблагодарная, – усмехнулась Даша. – Хоть это радует.

– Да плевать мне на класс, – произнес Пиноккио. – Что ты завелась, не пойму, на ровном месте?

– Прости, – потупила взор Даша. – Понимаешь, наверно критические дни виноваты. Сама не своя становлюсь. Конечно, я очень рада тебя видеть и рада за тебя. Пока!

Даша сорвалась с места и опрометью выскочила из раздевалки, едва не сбив с ног в проходе Павловскую, которую отшвырнуло к стене.

– Больная, что ли? – крикнула Таня вдогонку подруге.

– Привет, Таня! – помог войти ей в раздевалку Пиноккио.

– Привет! – приняла помощь Павловская. – Тебя можно поздравить с благополучным возвращением?

– Типа того, – кивнул Коля. – Не объяснишь, что это с Белой?

– Да ну ее! – махнула рукой Таня. – У тебя-то как с Юлькой? – подмигнула.

– Да в порядке все, – ответил Пиноккио. – А что?

– Да ничё. Просто интересуюсь. Про ее подвиги весь город шепчется. Вот наверно Белая и бесится.

– Странно, – нахмурил лоб Коля. – Я же вроде ей не нравлюсь.

– Да не в этом дело! – улыбнулась Павловская. – Весь замес-то из-за нее случился. А лавры Юлька пожинает. Дашке-то ничего не досталось.

– Быть не может! – не верил Пиноккио. – Я же слышал, что у нее личная жизнь налаживается и довольно удачно.

– Ну, слышать – это еще не знать, – изобразила умное лицо Таня. – Там все не так однозначно. Да и стремно, как по мне. Николай Михайлович превратился во что-то вроде приза в марафоне, в забеге которого задействован не один участник, а два как минимум. Дашке вроде бы волноваться не о чем. Она в выигрышной ситуации, но чем черт не шутит… Их отношения, я имею в виду заинтересованные стороны, выглядят чуть ли не баталией.

– Надо же, какие ты слова знаешь! – искренне удивился Коля, безо всякой задней мысли.

– Я, что, по-твоему, тупая? – близко к сердцу приняла его слова Павловская, правда, не зная, как правильно реагировать.

– Да что ты, Таня! – заулыбался Пиноккио, потом вздохнул: – Как тут все запущено у вас!

– У нас? А у вас?

Таня наградила Колю сердитым взглядом и поспешила к выходу из раздевалки.

«Да уж, – подумал Пиноккио, – день не заладился с самого утра».

ЭПИЗОД 32

Касыма не устраивала сложившаяся ситуация. Он не мог позволить взять верх над ним какому-то дохлому очкарику. И плевать на соглашение с Русланом. Да что возомнил о себе этот Пиноккио?! Одно погоняло даже на слух воняет. Да пускай Касыма потом хоть линчуют, но он не позволит себя иметь! Эти недоразвитые дистрофы с прыгающей ниггерской походкой готовы чуть ли не руки целовать Пиноккио за то, что тот едва не сдох. А последнее поправимо. Касыму насрать на то, что с ним будет дальше. Все равно, рано ли, поздно ли, но «зона» светила. Пускай закрывают, зато совесть его будет спокойна, если Пиноккио окажется где-нибудь под землей, гниющий и изглоданный червями. Ходит тут королем, восставший из ада, блин. И прошмандовка эта, Белая, кукла крашеная, совсем страх потеряла. Выбежала из раздевалки, как бешеная, на ногу наступила Касыму, вроде так и надо, не извинилась ни фига. И с ней разберемся. Сначала Пиноккио в асфальт закатаем. Надо же, он трахает Юльку! А Руслану, брату ее, все равно, что ли? Кому он доверил сестричку? Рахиту конченному? Чмо ущербному? А Юлька, как она могла? Она что, ослепла? Мозги вытекли? Да и что он может? Костями греметь? Касым ведь тайно влюблен был в Юлю Пересильд. Готовился к решающему разговору с ее братом, зондировал почву. Без разрешения Руслана Касым бы даже не дотронулся до нее. А Пиноккио нахально влез и все испортил. Не было бы так обидно, если бы Юльку окучивал кто-то из своих. Вон как перед этим выскочкой телки стелются, глазками стреляют, плечиками поводят: бери любую и запрягай. А мимо Касыма даже Инна Гурло прошла и не заметила. Он не стал ее окликать. Она же дура малолетняя.

Пиноккио Касым задержал у выхода из раздевалки. Схватил за плечо.

– Перетереть надо, – сказал.

– У меня уроки, – отмахнулся Коля.

– Обойдутся твои уроки и без тебя, – процедил Касым, – как и мои без меня.

– Руку убери! – с угрозой произнес Пиноккио.

– Уже боюсь, – усмехнулся Касым, но руку убрал.

– Что тебе надо? – поправил Коля сумку, переброшенную через плечо.

– Я ж говорю, перетереть, – подмигнул Касым. – Или ссышь? Смотри, швы разойдутся от перенапряжения.

– Не разойдутся, – успокоил Касыма Пиноккио.

– Тогда шуруй за мной, – сказал Касым и, не оглядываясь, вышел на улицу. Коля не отставал.

У самого крыльца Касым исподтишка попытался обезвредить Пиноккио, свалив с ног, а потом сесть на него сверху и превратить физиономию в кашу. Однако тот увернулся. Юля отлично поработала над реакцией своего парня.

– Оказывается, ссышь ты, а не я, – заметил Пиноккио. Он бросил сумку на землю, отфутболил ее на ступеньки школьного крыльца, чтобы не мешала.

Касым сплюнул от досады, что не получилось сразу вырубить гавнюка.

Они водили круги, не решаясь напасть друг на друга, оба в бойцовских стойках, пронзая взглядами, словно молниями, глаза. Касым поздно понял, что Пиноккио реально не боялся его, предпологая обратное, особенно после того, как впендюрил ему шило в бочину. Чисто психологически должен был возникнуть барьер. Однако случилось наоборот. Пиноккио смотрел с вызовом, презрительно щурясь. Где только научился? Видимо, в данную минуту он жалел, что отказался от заявления не привлекать Касыма к ответственности за содеянное. Что ж, так даже интереснее. Все равно Касым не испытывал к нему ни капли благодарности за его прощение. Пускай засунет это прощение себе в жопу! Да и насрать теперь на все уж. Надо валить этого Пиноккио, и дело с концом! Если посадят, хоть срок не зря тянуть.

– Смелый стал, да? – ухмельнулся Касым, не переставая кружить, убыстряя темп.

– Не знаю, – отозвался Пиноккио. – Тебе виднее.

Касым резко выхватил из заднего кармана джинсов новое шило, прежнее конфисковали как вещдок, и направил руку с зажатым в кулаке острием по направлению к шее противника. Пиноккио отразил атаку ногой, выбив шило из руки Касыма. Эту же руку он сумел захватить и вывернуть за спину, коленом разбив Касыму в кровь лицо.

Пиноккио удерживал Касыма, стоявшего на коленях и сплевывающего кровь на землю, в подвешенном состоянии до того момента, пока на крыльцо не повыбегали ученики. Кто-то увидал в окно, что на улице драка. Сначала любопытные приникли к стеклам окон, затем кто-то выкрикнул имена Касыма и Пиноккио, что послужило сигналом ко всеобщей волне любопытства, которую смыло на улицу в считанные секунды.

Все, кто оказался за пределами школы, сотворили что-то вроде ринга из собственных тел, не пропуская внутрь никого из учителей, как те не старались проникнуть в круг, чтобы разнять дерущихся и успокоить толпу. Нужно было вызывать милицию, поскольку инцидент заходил слишком далеко.

Пиноккио отпустил Касыма. Тот грохнулся на бок. Те, кто болели за него, закричали, чтобы Касым вставал и разорвал Пиноккио в клочья, но таких было меньшинство. В основном переживали за Колю.

Касым поднялся на ноги, размазав кровь пальцами по лицу. Яростно напал. Однако все его удары Пиноккио отражал, даже без особых усилий. Касым растерялся, удивленный и пораженный, не веря глазам. Он даже испугался и неуверенно попятился назад. Возможно, побежал бы, если б не живая стена сзади. С двух ударов Пиноккио отправил Касыма в нокаут. Потом глянул на свой бок под кожаным пиджаком. Белая рубашка набухала красным. Коля покачнулся. Голова его закружилась. Он бы рухнул рядом с Касымом, но его бережно приняли руки школьников. На их руках он и был доставлен в медпункт, где его привели в чувство и перевязали открывшуюся рану.

С Касымом поступили иначе. Милицию все-таки кто-то вызвал. Приехал Руслан Пересильд забрать нарушителя порядка. Тот сидел в кабинете директора, шмыгал носом, откинув голову назад, под охраной физрука Геннадия Владленовича. Ни в чем Касым не раскаивался и не собирался, вел себя вызывающе, мол, все равно терять нечего. Руслан, не церемонясь, поднял Касыма за шиворт и потащил за собой, словно собаку за загривок. На улице отпустил и пинками загнал в машину. В отделе запер в допросной вместе с собой.

– Касым, ты чё, тупой? – после непродолжительного молчания спросил Руслан. Они сидели друг напротив друга. Касым, опустив голову, смотрел в пол. – Башку подними свою! – приказал. Касым неохотно, но поднял голову. Из носа опять засочилась кровь. – Утрись, урод! – бросил ему платок Руслан. Касым приложил платок к носу. – Долго буду ответа ждать?

– Я не тупой, – проговорил Касым.

– Не слышу! Громче!

– Я не тупой, – повторил Касым звучнее.

– А чё ты устроил тогда? Бойцовский клуб прям! – иронизировал Руслан.

– Я не могу извиняться перед недочеловеком, – заявил Касым.

– Чё сказал? – не верил собственным ушам Руслан. – Этот недочеловек сделал тебя, как сынка, Ван Дамм ты недоделанный!

– Ему просто повезло, – стоял на своем Касым. – Я не пойму, на чьей ты стороне?

– Я на своей стороне, – сказал Руслан. – Не на твоей. Тебе русским языком было сказано не трогать этого Пиноккио, и все бы для тебя закончилось. А так только началось, понял?

– Да это чмо очкастое спит с твоей сестрой! – выкрикнул Касым.

– Да, спит, – согласился Руслан. – И что? Ты думал, я не знаю? Глаза мне открыть захотел? Или сам метил в ее койку прыгнуть? Ты кто, Касым? Попутал ты чё-то. У тебя имя есть? Фамилия? Ты сам-то помнишь, как тебя зовут? Или ты думаешь, что эта ваша блатная романтика так сильно нравится девчонкам, что они от вас без ума всю жизнь будут, что ли? Что тупое бычье – люди, а тянущиеся к знаниям, к науке, к искусству – недочеловеки? Ты себя хорошо слышишь, ушлепок? Да я на пушечный выстрел не подпущу тебя к Юльке! А этот Пинокиио ей нравится, а не мне, понимаешь? Ей! Что-то я не замечал, чтобы она по тебе тосковала.

– Все я понял, – ухмыльнулся Касым. – Потянуло в высший свет? В быдло меня записал? Только Пиноккио не выведет тебя туда. Ты на себя посмотри, ты же горилла! Как не наряжайся, все равно обезьяной останешься.

– Думаешь, обижусь? – ухмельнулся в ответ Руслан. – Ударю?

– Да мне пофигу, – ответил Касым. – Я все про вас понял, гражданин начальник, и про вашу сестру.

– Чё ты понял? Чё ты вообще понять можешь своей единственной извилиной, если она вообще есть? Ты щас сядешь лет на шесть, вот что надо понимать. Свидетелей – вся школа.

– Раньше сяду, раньше выйду, – парировал Касым.

– Дебил ты, Касым! – вздохнул Руслан и покинул допросную, оставив Касыма одного в закрытом помещении. Пусть привыкает к ограниченному пространству. Теперь даже Пиноккио его не спасет. Не нужно заявлений никаких. Столько людей видело драку и разглядело всю подноготную сущности Касыма, столько он попортил крови многим и многим, что никто его не простит. И так Руслан рисковал шкурой, выгораживая придурка, обещал за него, что больше не повторится хулиганских выходок с его стороны и жестокого обращения к окружающим. Горбатого могила исправит. Это еще никто не знает, что втихаря Касым почитывал сочинения Гитлера (надо же, тоже читать умеет). Вот откуда у него ненависть к интеллигенции и к людям в очках в частности. Он уверен, что настоящий мужчина – это сильный самец, которому все должны подчиняться. Тех же, кто сопротивляется его воле, следует уничтожать. Страшно представить, к чему приведут в будущем его мысли и теории. Ясно одно, изменяться Касым не намерен, потому что считает себя правым и никакой вины за собой не чувствует. Он даже не понимает, что совершил преступление, напав на человека, пытался его убить. И он всерьез думает, что Пиноккио повезло одолеть его. Касым придумал, что подскользнулся или оступился в самый решающий момент, а Пиноккио подло использовал его пошатнувшееся положение. К тому же важен еще и психологический фактор. Пиноккио поддерживало абсолютное большинство болельщиков. Касыма это отвлекало. Признать то, что он просчитался, Касым не желал, поскольку специально спровоцировал драку, чтобы публично унизить и наказать новоявленного героя. А «в лужу» сел сам. Он не понимал и того, что его осудят и посадят. Из всех переделок, в которые он попадал до этого, Касым выбирался довольно безболезненно для себя. Его всегда вытаскивал приемный папа и никогда потом не попрекал этим. Так будет и сейчас, считал Касым. Его «папаня» – большая шишка в городе, хоть официально и работает военруком. Никто перечить ему не станет. Всех купит и заткнет, если нужно. Но ведь не понадобится же покупать никого. Касым поступил правильно.

ЭПИЗОД 33

Десятый «А» гудел, точно пчелиный улей, встревоженный неожиданным вторжением извне. Драка их одноклассника Пиноккио с главным хулиганом района Касымом способствовала возникновению ажиотажа и перемене личностных ценностей. Человек, с которым старались не вступать в конфликты, опасаясь агрессии с его стороны, и выполняли любое его пожелание, поскольку лидером он являлся реальным и другого не было, вдруг оказался повержен другим человеком, которого и за человека-то никто не принимал. Ходило тут что-то по школе, похожее на тень. И эту тень даже девочки позволяли себе затронуть и постараться обидеть, если получится, ведь правда всегда одна: сильный бьет слабого. И что же получается? Слабый без особого труда, в экстренной для него ситуации, положил на обе лопатки сильного. Напрашивается вопрос: а был ли сильным на самом деле тот, кто выдавал себя за сильного? Как на него ответить? Как относиться теперь к Пиноккио? По сути, он занял пустующее место Касыма. А свято место, как известно, пусто не бывает. Не дай бог, Пиноккио мстить начнет всем своим обидчикам! А что? Если он одолел Касыма, что ему стоит справиться и с остальными? Наверняка он уже ошутил сладкий вкус победы и ему захочется большего.

Наталью Франсовну, распинавшуюся на тему приграничного положения Республики Беларусь, никто не слушал, будто она сама с собой разговаривала. Ходила там чего-то у доски с указкой, линии проводила на географической карте, как помешанная. Ее и не слышно было в общем гуле. Кто и останавливал на ней свой взгляд, так смотрел как немое кино. Многие ученики даже спиной к ней сидели. Слабохарактерная, но очень миленькая, молодая женщина с самого начала неправильно повела себя с классом, лояльничала, вступала в диалоги не по теме, тем самым отвлекаясь от урока, а потом путалась и терялась сама. Когда же пыталась как-то повлиять на ход урока, повысить голос, прикрикнуть, ей тут же вспоминали ее связь с папой Костальцева. Мол, нечего поучать поведению, за собой, типа, смотри, а то можно и обнародовать на всеобщее обозрение линию поведения Натальи Франсовны в картинках. Больше всего в таких случаях распалялся Костальцев, он и угрожал, вел себя по-хамски, заставлял ставить ему хорошие отметки, хотя сам пальцем о палец не ударил, чтобы честно их заработать. Другое дело Ирина Викторовна. Та в первый же день «построила» всю школу. Сразу дала понять, что ни с кем церемониться и сюсюкать не будет. В старших классах люди взрослые, вот и спрос с них, как со взрослых. Пока никто не решался дать ей отпор и из класса никто не выходил на ее уроках. Тишина царила гробовая. Слышен был только ее голос либо голос вызванного к доске. Ирина Викторовна отличалась красотой и формами модели из картинок порнографических журналов. Может быть, поэтому старшеклассники, по крайней мере, мужская половина, ходили на ее уроки, как на праздник, и пялились во всю, представляя в своих эротических фантазиях себя рядом с ней. Девочки тоже полюбили Ирину Викторовну, потому что она, собственно, научила их не бояться и давать сдачи, да и обращалась к ним, как к равным, почти подругам.

– Прикинь, Хвалей, – Кошкина обратилась к однокласснику, который с отсутствующим видом сосал карандаш, развалясь на стуле, – Пиноккио-то сожрал Касыма. Теперь твоя очередь.

– Подавится, – лениво отозвался Хвалей. – Да и нафига я ему?

– Ага, испугался?! – подловила его Кошкина. – Белая настучит, что ты к ней опять приставал, Пиноккио тебя и измодыгует.

– Отвянь, Кошкина! – сказал Хвалей.

– Волнуешься? Пиноккио домой-то не ушел, – не отставала Кошкина, – правда, Белая? – крикнула Даше. – Ты теперь у нас настоящая звезда!..

– Рот завали! – огрызнулась Даша. Она все так же сидела за одной партой с Павловской.

– А то чё? – смеялась Кошкина. – Пиноккио пожалуешься?

– Я тебя сама в асфальт закатаю! – заявила Даша.

– А пупок не надорвется? – веселилась Кошкина.

– Не обращай ты внимания на всяких слабоумных, – посоветовала Павловская подруге.

– Я все слышу! – прореагировала на ее реплику Кошкина. – Павловская – подпездыш! Павловская – подпездыш! – завела, как заевшая пластинка.

– Кошкина! – одернул ее Хвалей. – Ты где находишься?

– А где? – засмеялась та.

– Ей, по ходу, надо неотложку вызывать, – подмигнул Костальцев.

– Себе вызови! – отозвалась Кошкина. – Я с Белой подружусь и скажу ей, что вы меня обижаете с Хвалеем. Знаешь, что с вами Пиноккио сделает?…

– А он чё, реально домой не пошел? – спросил Хвалей у Даши.

– Откуда я знаю? – пожала плечами Даша.

– Ну, у вас же, типа, это…

– Типа то!

– Чё ты дразнишься? Спросить нельзя?

– А Пиноккио реально мужик! – поддел Костальцев Хвалея. – Кто бы мог подумать, что он Касыма уроет!

– Да повезло просто! – защищал Касыма Хвалей, но несколько неуверенно.

– Сам-то веришь в то, что сказал? – сомневался Костальцев. – Касым Пиноккио хотел зарезать по-подлому. Это все видели. А как он махался, видал? Джеки Чан отдыхает! Где только успел научиться? Во тихоня.

– В тихом черте омут водится! – встряла в разговор Кошкина.

– Чё? Ну-ка повтори! – услыхал Хвалей перепутанные слова в фразе Кошкиной.

– Ой! – засмеялась она. – В тихом омуте черти водятся!

– Какая ты умная, Кошкина! – дразнил Костальцев. – Не весь потенциал все-таки в сиськи ушел.

– Пошляк! – закричала Кошкина, бросилась с кулаками на Костальцева.

– Уймись, женщина! – стукнул линейкой по голове одноклассницы Хвалей.

– А то Пиноккио расскажу, что ты дерешься! – отбивался Костальцев, точнее, делал вид, поскольку бесстыдно лапал за все места Кошкиной.

– Дураки! – улыбнулась Павловская, глядя на это.

Открылась дверь в класс. Вошли Мария Петровна и Пиноккио.

– Что тут происходит? – завыла сирена классного руководителя. – Встать всем! Учитель в класс вошел.

Ребята вышли из-за парт.

Мария Петровна поднялась к Наталье Франсовне, растерянно разводящей руками. Мол, не виновата я, так получилось. Не хотят слушать ее, а что она может?

– Вы что о себе возомнили? – обрушилась Мария Петровна на класс. – Совсем обалдели? На вас что, только Ирина Викторовна действует? Может, ее приглашать на каждый урок, как намордник, чтобы вы заткнулись? Стадо баранов великовозрастных! В вас хоть капля человеческого есть? Хвалей?

– А чё сразу Хвалей? – вскинулся тот.

– А кто?

– Я вообще молчал! – оправдывался Хвалей.

– Марш в учительскую и приведи сюда Ирину Викторовну! – приказала Мария Петровна.

Хвалей живо побежал исполнять поручение.

– Пусть вам будет стыдно, – продолжала Мария Петровна, – что вам, как собакам, нужен намордник. Хотя, если честно, я очень сомневаюсь, что у вас вообще есть совесть…

ЭПИЗОД 34

А что такое любовь? И как ее распознать? Как не ошибиться в том, что это именно она? Существует множество книг и фильмов о любви, но как ее вытащить оттуда, чтобы использовать взаправду? Как почувствовать, что не обманулся, когда она выползет из экрана или выпорхнет с книжной страницы в реальный мир? Хвалей книги не уважал. Нафига парить мозг всякой древней всячиной, к тому же вымышленной? Что случится с ним, с Хвалеем, если он не будет знать, как звали лошадь Вронского или какие глаза были у Наташи Ростовой? Их вообще в природе нет! Писатели навыдумывают разного бреда, типа того, как Раскольников замочил старушку, да распишут это с особым пристрастием на четырехстах страницах, а ты обязан читать эту ахинею и рассказывать на уроке о том, что и сколько прочитал, иначе схлопочешь неуд в четверти. В нете таких историй пруд пруди, и все они не длиньше абзаца, умещающегося в несколько строк. А ты сиди читай то, что было неизвестно когда и было ли вообще, да еще отрывок учи наизусть. Фигня вся эта литература! Кино – другое дело. С Ван Даммом там, Дольфом Лундгреном, Сталлоне, Шварцем… И любовь там – что надо. Безо всяких заумных выкрутасов. Все просто и понятно. И мозг напрягать не надо и глаза заставлять. Те сами оторваться не могут от экрана. Любовь… Вон Пиноккио из-за любви к Белой чуть ласты не склеил, а ей хоть бы что. Такая вот «Война и мир», блин. Влюбляйся в таких – и никакой благодарности. Хвалею-то хочется влюбиться, только в кого? Кошкина вроде ничего, но шалава еще та. Касым говорил, что всем дала во дворе, сожалел, что Хвалей не из их двора. По ней и видно, что она не прочь, и надо бы попробовать ее на вкус, да не хочется. Как представишь, что в ней весь двор перебывал, рыгать тянет. Ну, Белая – бешеная какая-то и с мозгами не дружит. Павловская недалеко от Белой ушла. А больше и смотреть-то не на кого в классе. Одни мутанты.

Лишь появление Ирины Викторовны кольнуло низ живота Хвалея. А то, как она его вырубила, только распалило в нем желание сблизиться с практиканткой. Такой палец в рот не клади, руку откусит по локоть. И ведь не страшно ее нисколечко, а все слушаются, будто командира в отряде. Наверно оттого, что красивая очень. Мечта поэта, что называется. И, практически, ровесница. Сколько ей? Лет двадцать, не больше.

Хвалей даже умудрился проследить за Ириной Викторовной как-то раз. Пошел за ней следом после уроков, разумеется, соблюдая дистанцию, на расстоянии. Она явно была не местной. Скорее всего, из района. Снимала где-нибудь комнату или квартиру. И точно, снимала в новостройке пятиэтажной однокомнатную. Хвалей ее аж до двери проводил, которая оказалась приоткрытой, будто приглашала войти. Хвалей и вошел, чтобы сразу в лоб получить, аж искры из глаз посыпались и разбежались врассыпную. Пришел в себя уже на диване с компрессом холодным на голове.

– Извини, – сказала Ирина Викторовна. – Я думала, что кто-то другой за мной идет.

– Маньяк, что ли? – подумал вслух Хвалей.

– Может, и маньяк, – не стала возражать Ирина Викторовна.

– Зачем же вы дверь оставили открытой? – не понял Хвалей.

– Чтобы обезвредить, – прозвучал ответ, – и сдать куда следует. Как видишь, обезвредила.

– Только сдавать меня никуда не надо, ладно? – попросил Хвалей. – Я же не маньяк. Да и с Пиноккио этим в ментовку тягают.

– А что ж вы его порезали? – спросила Ирина Викторовна. – По-моему, хороший мальчик.

– Ну, вам виднее, – не разубеждал ее Хвалей.

– Так зачем шел за мной? – продолжала допрашивать Ирина Викторовна.

– Нравитесь, – честно ответил Хвалей, сам себе удивившись: Ирина Викторовна реально ему нравилась.

– Сейчас придумал? – не поверила она. – Или тогда, когда следил за мной, на случай, если застукаю?

– Да ничего я не придумывал, – возразил Хвалей. – Разве вы не можете нравиться?

– Я-то могу, – согласилась Ирина Викторовна. – Но явно не таким, как ты.

– А я чё, ущербный? – обиделся Хвалей. – Или вы думаете, только Пиноккио достоин большой и чистой любви?

– Я ничего не думаю, – ответила Ирина Викторовна. – А Пиноккио вашего даже в глаза не видела, но наслышана достаточно. Судят же, Хвалей, и соответственно относятся по поступкам, а не по громким словам.

– Выходит, по вашему, я трепло?

– Я этого не говорила.

– Но подумали…

– Послушай, мальчик, – сердито произнесла Ирина Викторовна, которой надоело бессмысленное общение с Хвалеем и ее затянувшееся гостеприимство, – играть в неотразимого обольстителя ты будешь со своими ровесницами или писюхами из младших классов, соблазняя приспущенными штанами и наглой ухмылочкой. Для меня ты слишком мал, врубаешься?

– Дело только в возрасте? – ничего не прошибало Хвалея.

– Хвалей, ты русский язык понимаешь? Это уже становится смешно, – сказала Ирина Викторовна.

– Но признайтесь, – произнес Хвалей, – вам же приятно, что мужчина, моложе вас, испытывает к вам влечение…

– Все, хватит! – решительно заявила Ирина Викторовна. – Встал и вон пошел!

– Не нервничайте вы так, Ирина Викторовна, – снял со лба холодную мокрую тряпку Хвалей, – ухожу я. Но еще вернусь.

– Что сказал? – приготовилась Ирина Викторовна стукнуть непрошенного гостя.

– Все-все-все, ухожу, – поспешил к двери Хвалей. – Теперь я знаю, где вы живете! – крикнул в закрытую уже дверь.

– Вали давай! – отозвалась Ирина Викторовна.

Главное, начало положено. Так подумал Хвалей. Он выяснил, что парня у Ирины Викторовны нет. Еще бы, к таким красоткам, как Ирина Викторовна, на кривой козе не подкатишь. А подкатишь – не особо разгонишься. Машется она похлеще любого карата. Если что, так в бубен настучит, мало не покажется. Может быть, у нее есть парень в Минске? Но столица далеко и его оттуда не видно. Хвалей ясно не понимал, чего он хочет от Ирины Викторовны, но влекло к ней со страшной силой. Он пытался наладить контакт с ней, пока впустую, однако использовал любую возможность быть как можно чаще у нее на виду, чтобы лишний раз напомнить о себе. Поручение Марии Петровны позвать Ирину Викторовну из учительской в их класс Хвалей расценил как подарок судьбы. Пусть небольшое количество времени, но он с ней останется наедине, если, конечно, в учительской Ирина Викторовна сидела одна.

Ему повезло. Кроме Ирины Викторовны никого не было. Она расположилась с ногами на кожаном диване и скучно листала какой-то глянцевый журнал, подперев голову рукой.

– Здравствуйте, Ирина Викторовна! – вбежал Хвалей в учительскую и сел в кресло напротив. – Не ждали?

– Хвалей? – не поняла она, встрепенулась вся, будто ее застали за чем-то непотребным, выпрямилась, села ровно, свесив ноги. – Ты чего тут? Урок прогуливаешь?

– Нет, – замотал головой Хвалей. – Мария Петровна послала за вами.

– Зачем?

– Наш класс усмирять, – охотно отвечал Хвалей.

– А что, Мария Петровна уже не справляется? – не поверила Ирина Викторовна.

– Не она, Наталья Франсовна.

– Что ж вы довели девушку? – пожурила Ирина Викторовна. – Совсем борзые стали!

– Так все для вас! – нашелся Хвалей. – Хотим вас видеть на каждом нашем уроке.

– А мои кто проводить будет?

– Пускай заменят, – предложил Хвалей.

– Да я сама заменяю… – Спохватилась: – А что я это оправдываюсь перед тобой? Небось сам довел Наталью Франсовну, чтобы меня официально заполучить.

– Не я, – отрицал свою вину Хвалей.

– А кто? – не сомневалась Ирина Викторовна.

– Вы не поверите…

– Не поверю.

– А зря, между прочим…

– Ладно, хватит балаболить, пойдем.

Ирина Викторовна обулась и отправилась в сопровождении Хвалея в класс географии выручать Наталью Франсовну.

ЭПИЗОД 35

Театр захватил Дашу, словно в сладкий плен. Не только репетиции, конечно, манили ее на сцену, но присутствие на них Николая Михайловича, очень строгого, сурового и требовательного, между прочим, режиссера. Однако в любой удобный момент, улучив время, когда никто не видит, Николай Михайлович не упускал случая, чтобы не обнять Дашу, не поцеловать, крепко прижимая к себе. Да и Даша льнула к нему всем телом, просовывала руки под пиджак его, гладила спину, приподнявшись на цыпочки, чтобы отвечать на поцелуи. Дальше пока не зашло, но Даша и не торопила Николая Михайловича, боялась стремительного развития, хотя безумно жаждала близости с ним. Нет, девственницей она не была, поэтому причина не в этом. Интересно, остались ли вообще в нашем мире девственницы? Всем же не терпится изведать запретный плод, который, по статистике, заканчивается разочарованием. Потом уже, поднабравшись опыта, разочарование проходит, но все равно оставляет неприятный осадок, говорила Верка. А где ж этот опыт взять-то? Даша по дурости разрешила воспользоваться одному козлу невинной плотью. Все повзрослеть быстрей стремилась, догнать и перегнать Верку. Сначала было приятно, пока он руками трогал, но потом так больно дико стало, к тому же кровь побежала, да так, будто кто-то гнался за ней. В общем, Даша не впечатлилась первым опытом в сексе. Отшила и Пиноккио, и еще нескольких мальчиков, предлагавших дружбу. А Николай Михайлович взрослый и, скорее всего, боится больше Даши перешагнуть барьер, ведь назад потом не повернешь, а Даша – несовершеннолетняя. Статья, короче, если кто донесет. Так-то у них все хорошо. Но поцелуйчики, обнимашечки – это же несерьезно. И Даша и Николай Михайлович понимают, поскольку тянет их друг к другу с непреодолимой силой. А тут еще, чтобы оправдать свою нерешительность, герой-спецназовец, называется, Николай Михайлович выдумал басню про то, мол, что мертвая жена его встает перед глазами, как молчаливый укор, только он надумает сделать шаг к более тесным отношениям с Дашей. Его можно понять. Чувство долга, бла-бла-бла там, и все такое. Это естественно. Возможно, Николая Михайловича действительно не отпускает жена, какими-то невидимыми нитями привязав к себе. Но она же мертвая! Зачем ей живой Николай Михайлович? Ему жить нужно, потому что он живой. И, кстати, Даша – не самый худший вариант для него. Она же совсем мелкая, жизни не знает, лепи из нее, словно из пластилина, кого угодно, Даша не против. Она и так с открытым ртом слушает каждое слово Николая Михайловича, даже странно. Никогда не думала, что настолько подвластна чужому влиянию. Однако Николай Михайлович не чужой. Хоть и взрослый, но любимый. Да и какой он взрослый? Как мальчишка зажмет ее в углу и тискает, нарадоваться не может, что юную грудь пощупал, да знай по сторонам поглядывает, чтобы не застукали и не отругали за непристойное поведение или двойку в дневник не поставили. Как ребенок, блин. Даша все чаще ловила себя на мысли, что она старше Николая Михайловича, видя, как он дурачится на сцене, показывает Павловской, как играть Шурку, а Даше – как играть Машу. И так у него все смешно получается. И он абсолютно не боится быть смешным, смеется вместе с ними, даже, можно сказать, балуется. Глаза озорно блестят и сверкают от неожиданной находки в образе той или иной героини, обнаруженной общими усилиями. Но когда начинается полноценная репетиция, когда Николай Михайлович оставляет сцену и Павловскую с Дашей на ней одних, тогда начинается жесть. Ребенок в Николае Михайловиче умирает, а на его месте возникает чуть ли не диктатор. Он придирается к каждой реплике. То это ему не так, то не в ту сторону пошла, то не вовремя вышла, то рано заговорила, то неправильно улыбнулась, то он верит, то не верит… Таньку до слез доводил неоднократно. И Даша злилась на него за это, хотя понимала, что он-то прав. Хочет достоверности, добивается максимальной правды и жизни персонажей, а не ходульного исполнения заученного текста. Даже тетя Алена делала Николаю Михайловичу замечания, что слишком жестко он относится к исполнительницам главных ролей. Они ведь не профессиональные актрисы, вообще не актрисы, если честно, девочки-школьницы. В один прекрасный момент развернутся и уйдут, когда достанет издевательство. Хотя никуда они не уйдут. И Даша, и Таня уже не представляли себя без своих героинь, без изматывающих репетиций. Вытирая слезы, они вступались за Николая Михайловича перед тетей Аленой, брали вину на себя.

На вчерашней репетиции Николай Михайлович очень сильно наорал на Дашу. Репетировали важный серьезный монолог. Николай Михайлович показывал, с какой интонацией, с какими глазами его надо произносить, а Даше было смешно смотреть на то, как Николай Михайлович изображает Машу. Действительно смешно. Вот и получила. Конечно, заслуженно. Но это она сегодня понимает. А вчера что-то на нее нашло, она нагрубила и вообще ушла. И это что-то, вернее, кто-то – тетя Алена. Даша заметила, как Николай Михайлович и тетя Алена вместе выходили из-за кулис, когда Даша вошла в зрительный зал. Что они там делали вдвоем, а?

И Пиноккио нагрубила из-за этого. Ведь не хотела же! Он-то в чем виноват? Наоборот, только пострадал из-за нее. А она отблагодарила, называется. Надо будет извиниться. И перед Николаем Михайловичем повиниться, хотя выяснить все-таки не мешает, чем он там занимался с тетей Аленой. Ну, если и ее тискал!..

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЭПИЗОД 36

Павловская смс-кой сообщила Юле Пересильд о драке, произошедшей между Пиноккио и Касымом. Получив сообщение, Юля ни секунды не раздумывала. Собрала вещи и посреди урока выбежала из класса, забежала в раздевалку за кожаным пальто и выскочила на улицу. Она бежала к нему, не соображая, что делает. Одно знала точно: должна быть рядом, удостовериться, что с ним все в порядке. Только тогда сердце успокоится. За себя не переживала, что, возможно, возникнут проблемы. Урок был последний, к тому же подходил к концу.

Юля оказалась перед Третьей школой, в которой учился Пиноккио, в тот момент, когда прозвучал звонок с урока. Она остановилась отдышаться на расчерченных мелом квадратах для игры в «классики». Вспомнив детство, несколько раз пропрыгала туда-сюда. В школу не вошла. Незачем. Шестой урок закончился. Все должны вот-вот выйти и разойтись по домам.

Пиноккио появился на крыльце в сопровождении Павловской и Даши. Ну еще бы, как же без этой?… Ревности к Даше Юля не испытывала, но видеть ее не доставляло особой радости. Ведь из-за нее Коля пострадал и тогда, когда чуть не умер, и сегодня.

Юля подбежала к Пиноккио, обняла, поцеловала у всех на виду, напоказ, будто ставила жирную точку, подтверждая слухи о ней и Коле, в том смысле, что Пиноккио занят и надолго, так что нечего зариться на чужое.

– С тобой все в порядке? – спросила Колю потом, на Павловскую и Дашу не обращая внимания, словно они невидимые, ощупывая Пиноккио.

– Здороваться в лицеях не учат? – сочла необходимым заметить Да. Ей, в принципе, было глубоко фиолетово, поздоровается с ней Юля или нет, но невежливость демонстративная раздражала.

– Ой, привет, Белая, Тань! – повернувшись к ним, вынужденно улыбнулась, но никуда не отпускала Колю от себя. – Простите, не заметила.

– Мы совсем незаметные, – произнесла Даша, но не обиделась. Себе дороже. Да и на кого обижаться? Она только рада, что у Пиноккио с Юлькой все серьезно. Хотя кошки царапали душу. Все-таки Пиноккио не так давно клялся, что ее любит. Ну, да ладно. У Даши Николай Михайлович есть. Чё прибедняться-то?

Юля больше ничего не сказала. В обнимку с Колей поспешила ретироваться. Коля помахал девчонкам на прощание рукой. Он был счастлив, что Юля пришла встретить его. Из больницы она не вылезала, пока он не поправился. И мама Колина похвалила сына за выбор. Юля очень ей понравилась. Хотя выбирала-то Юля, если честно. Она предложила пойти к нему домой. У нее-то Пиноккио частый гость и к нему уже все ее родные привыкли, относились как к своему. А дома у Коли Юля еще не была ни разу. Так и не видала еще большой широкой кровати, на которой разморило Павловскую с Белой однажды. Пиноккио не возражал. Да и идти гораздо ближе к нему домой, чем тащиться в конец города. Родители на работе к тому же. Никто не помешает, если что.

Входить в квартиру Котов Юля медлила. Она задержалась на пороге, словно раздумывала, нужно ли ей это. С Пиноккио все хорошо. Следов после драки незаметно. Может, и драки-то не было, а Танька все выдумала. Хотя, если подумать, зачем ей это надо? Она же не Белая. Вот Белая могла бы пакость какую-нибудь сделать, чтобы отомстить.

– Ты с Касымом дрался сегодня? – решила все-таки проверить. Странно, почему раньше, по дороге, не поинтересовалась. Так занята была объятиями?…

– Типа того, – пожал плечами Пиноккио. – А почему ты спрашиваешь? Я думал, ты знаешь, поэтому и пришла меня встречать, убедиться, что со мной ничего не случилось.

– Да, поэтому, – отлегло от сердца. – Ну, – переступила Юля порог, – показывай свою знаменитую кровать…

– Почему знаменитую? – растерялся Пиноккио.

– Да мне о ней все уши прожужжали Павловская с Белой еще до нашего с тобой знакомства.

– А! Это случайно вышло. Они здесь заснули, – проводил гостью Пиноккио в свою комнату.

– Вау! – удивленно воскликнула Юля, уставившись на действительно огромную кровать, занимавшую чуть ли не всю комнату. – Тебе не одиноко здесь одному? – спросила, плюхнувшись на нее.

– Иногда, – признался Пиноккио.

– Что, иногда?

– Иногда одиноко. Когда представляю тебя рядом. Ищу рукой, а тебя нет.

– Иди ко мне, – протянула Юля руки Пиноккио.

Тот прилег. На расстоянии вытянутой руки. Провел пальцами по ее волосам.

– Я уже их отращиваю, – сказала Юля. – Специально для тебя.

Она придвинулась к Пиноккио, обняла, потянулась губами к его губам, сняла очки с его носа.

Жадно дыша, жадно впиваясь в губы губами, задыхаясь от длительных поцелуев, ползая руками друг по другу, вжимаясь друг в друга, словно борясь, кто кого осилит, они забыли о времени и о себе. Ничего вокруг не существовало и не могло, кроме страсти, охватившей их, превратившей в единый ком, точно в работах Пикассо. А потом вдруг квартирную тишину пронзил, словно дуэлянт противника шпагой, неудержимый крик сладостного удовлетворения. Одеяло было отброшено. В бесстыдной и в то же время прекрасной наготе два юных тела застыли в изнеможении. Над верхней Юлиной губкой собрались капельки пота. Грудь ее ходила ходуном, но с каждой секундой сбавляла темп, успокаиваясь, приводя работу сердца в привычный режим. Она повернулась к Пиноккио, который лежал на боку лицом к ней, словно спрашивая, что теперь?…

– Оставайся, – прошептали его губы.

Юля мило улыбнулась, спросила, как его рана, не беспокоит ли, заметив красное расплывчатое пятно на медицинской салфетке, прихваченной лейкопластырем к телу.

– Да все нормально, – отозвался Пиноккио. – Ты есть будешь? – спросил.

– Нет, – отказалась Юля. – А вот пить очень хочется.

– Я сейчас, – сказал Коля, встал с постели и пошлепал босыми ногами из комнаты в кухню.

Набрав холодной воды из-под крана в литровую кружку, он вернулся, протянул кружку Юле. Та припала губами к холодным железным стенкам сосуда, поглощая маленькими глотками живительную влагу. Утолив жажду, кружку вернула. Пиноккио тоже немного попил воды и опять лег, стал гладить Юлин живот, грудь, ноги. Юля тяжело задышала, с придыханием, закрыв глаза, полностью отдавшись возникающему, поднимавшемуся изнутри зову своего тела, которое в определенный момент извернулось и оказалось сверху, прижимаясь к телу Пиноккио. В порыве страсти, и без того гибкая, Юля выгибалась в такие причудливые фигуры, словно у нее костей не было.

Дверь в комнату открылась внезапно, кто-то вошел, но тут же быстро вышел, захлопнув дверь. Пиноккио успел заметить женские туфли. Мама?! Затем послышалось какое-то бурчание за дверью. Значит, и папа дома тоже. Уже вечер, блин!

– Что-то случилось? – услыхал Пиноккио Юлин шепот у своего уха.

– Родители вернулись, – ответил он. – Мама заходила.

– Она что, нас видела? – тревожно зазвучала Юля.

– А ты как думаешь?

– Черт! – скатилась Юля с Пиноккио и спряталась под одеяло.

В дверь комнаты постучали, потом дверь открылась и в комнату осторожно вошел Колин папа.

– Одевайтесь, – тихо произнес он и вышел.

Пиноккио мигом встал и быстро оделся. Юля сильно волновалась, суетилась, никак не могла найти трусиков, поэтому в итоге влезла в джинсы без них, пожелала Коле найти ее белье и укладывать спать на подушке рядом в минуты тоски по ней. Пиноккио только посмеялся. Улыбнулась и Юля.

– Что теперь будет? – тревожно спросила она.

– Да ничего не будет, не бойся, – успокаивал ее Коля. – Не выпорют же они нас. Пойдем.

Держась за руки, они вышли из комнаты в коридор, где их ждал Кот-старший, который указал взглядом, куда им следовать дальше, сам тоже не отставал. В зале за круглым столом ждала мама. Она попросила всех рассаживаться, сообразив эдакий семейный совет.

Юля сидела, не поднимая головы, боясь встретиться взглядом с глазами Илоны Васильевны, будто украла у нее что-то, а признаться стыдно. Ее за руку под столом держал Пиноккио. Колин папа пожал сыну плечо, мол, одобряю, не волнуйся.

– Да, – произнесла неопределенное что-то Илона Васильевна, сложив на столе руки в замок, – ситуация. Как это назвать-то?… – Помолчала. – Юля, – обратилась к гостье, – а твои родители знают, чем вы занимаетесь?

– Знают, – не поднимая головы, полушепотом ответила Юля.

– И давно вы увлечены этой радостью?

– С первого раза, как Коля остался у нас ночевать.

– Но вы же дети!

– Дети, – не отпиралась Юля.

– И что с вами делать теперь? – развела руками Илона Васильевна.

– Не мешать, мам, – сказал Пиноккио.

– К тому же, – вступился за сына и за Юлю Кот-старший, – Юлечка вернула Колюню к жизни, как ты сама помнишь.

– Помню, – согласилась Илона Васильевна. – Ладно, – вздохнула, – что с вами делать будешь? Только вы уж не прячьтесь тогда и не скрывайте от всех своих отношений.

– Не будем, – заверил Пиноккио и тут же спросил: – Можно Юля останется на ночь сегодня у нас?

Илона Васильевна переглянулась с мужем, мол, посмотри, какова наглость, они и на голову готовы сесть, но в ответ пожала плечами и кивком головы разрешила. В благодарность и ее сын и Юля поцеловали ее в обе щеки и побежали в комнату.

ЭПИЗОД 37

Забравшись на диван с ногами и обхватив их руками, Алена Мороз смотрела телевизор, не сосредотачиваясь на изображении. Плакать ей не хотелось, а зря. Возможно, стало бы легче. Хоть ничего страшного и непоправимого не произошло. Просто задето самолюбие красивой женщины. И Алена абсолютно объективна в оценке собственной внешности. Нашла коса на камень, грубо говоря. То она расставалась с мужчинами без особого сожаления, оставляя их в болезненном недоумении и превращая в ползающих пресмыкающихся, готовых исполнить любой ее каприз, лишь бы не уходила, а то ее бросили! Да и не бросили даже, побрезговали, можно сказать. В пору провалиться в яму комплексов и задуматься, а действительно ли она так хороша, как считает сама? Ведь не получилось у них ничего с Николаем Михайловичем. Николай Михайлович… Надо же, Алена и в мыслях называет его по имени-отчеству, человека, мальчишку, гораздо моложе ее. Бред какой-то. Может быть, проблема не в ней, а в нем? Естественно в нем, глупая! Ведь это он увлечен Дашей Белой, а не кто-то другой! Уже и не скрывает этого. Тискает ее по углам, а девчонка и рада, светится вся, будто от счастья. Может, уже и до постели дошло. Но это же ненормально! Как ненормально и то, что Николай Михайлович ничего не смог с Аленой. Видимо, она ему противна. Возраст, морщинки и все такое. Конечно, ей не сравниться с юным телом Дашки Белой. Но это то же самое, как если бы Николай Михайлович спал с ее Алькой! Да Алена в жизни не позволила бы ему и прикоснуться к дочке!.. Ревность. Причем беспочвенная. Он никогда и виду не показывал, что заинтересован Аленой как женщиной. Это она увлеклась им, и с каждым днем одержимость Николаем Михайловичем все растет и растет, как злокачественная раковая опухоль. Алена готова уже убить соперницу, хоть прекрасно понимает, что убийством ничего не изменит, сделает только хуже. Николай Михайлович возненавидит ее. Но что же ей делать?… Она сходит с ума, потому что не может обладать мужчиной? Когда такое было? Да никогда. Это за ней бегали и умоляли обратить внимание на себя. А она еще долго размышляла, стоит ли тратить свое время или пустое. Боже мой, как дальше жить? Один вид Даши Белой причинял острую, словно зубную, боль. А если Алена замечала ее в обществе Николая Михайловича – готова была на стенку бросаться. А они постоянно были вместе на репетициях! Это невыносимо!..

Алене отказаться бы от участия в постановке Николая Михайловича, забыться в основной своей работе, хоть как-то оградить общение с ним, постараться избавиться от наваждения, но нет. Она со стоицизмом мазохистки продолжала ковыряться в своей ране, жалея себя. Больше пожалеть было некому. А бороться с Дашкой – бесполезно. Та своего не упустит. Да и на месте Николая Михайловича Алена тоже выбрала бы Белую. Не стоит особого труда соблазнить увядающую женщину, гораздо сложнее заинтересовать, а тем более увлечь, не только как личность, но и как мужчина, молоденькую тинейджерку, в чьем возрасте не приветствуются никакие приоритеты и авторитеты, все подвергается сомнению, сплошному вранью и грубости. Так что Николай Михайлович молодец и, естественно, заслуживает такого бонуса, как Белая. Алена в глазах Дашки – мешающая ей тетка, потерявшая всякий стыд. Ведь, как не крути, она старше Николая Михайловича. А по правилам старшим должен быть мужчина и вести за собой женщину, наставлять ее и быть примером во всем, защитой и опорой. Безусловно, по таким критериям Николай Михайлович подходит Даше, но есть еще мораль. Даша – ребенок. Ее Алька тоже ребенок, однако Алена не запрещает дочери романтических свиданий. Со сверстниками. И она ночует у своего парня! Чем Дашка-то хуже? Вот и оправдала, на свою голову!..

Хлопнула дверь. Алька пришла, не иначе. Да так поздно! Хотя разве до нее достучишься, наставляя, чтобы домой возвращалась к десяти вечера? Будет только хуже, если станешь запрещать или выдвигать какие-то условия. Алька все равно поступит по-своему. Упрямая. А так у них вполне приличные отношения, без ссор и скандалов. Алена даже советуется с дочерью, когда запутается окончательно…

– Мам! – разуваясь, позвала дочка Алену. – Чё не спишь? – прошла в комнату, в которой, без верхнего света, та, на первый взгляд, пялилась в телевизор. Но что она там видела? Аля абсолютно точно знала, что мама никогда не смотрела бредятину в виде телевикторины для недоразвитых. Молоденькая грудастенькая девушка увеличивала ставку в украинских гривнах для того, чтобы уважаемые телезрители угадали по глазам на их экранах, кому эти глаза принадлежат. Аля сразу узнала, что глаза эти Филиппа Киркорова – российского поп-певца. Телезрители же, судя по внушительной сумме, увеличивающейся с каждыми пятью минутами, узнавали кого-то другого. О чем это говорило? Люди тупели, чем дальше, тем больше. И мама увлеклась подобным?… – Мам! – присела Аля рядом с Аленой, обняла. – Что-то случилось?

– Что? – опомнилась Алена, встретилась глазами с глазами дочери.

– А я думала, – улыбнулась Аля, – что ты всерьез увлеклась кроссвордами по телевизору. Рада, что это на так.

– Какими кроссвордами? – не поняла Алена.

– Проехали, – решила не распростроняться Аля. – Давай спать. Завтра расскажешь, что тебя так угнетает.

– Ничего меня не угнетает, – возразила Алена.

– Тогда тем более спать ложись.

– А ты где была?

– Мама, не начинай. И не просыпайся. Лучше давай спать. Завтра поговорим.

– Ты считаешь?

– Конечно. Все, целую. Спокойной ночи.

Аля чмокнула маму в щечку и ушла в свою комнату.

А может, и правда лечь спать? Какой смысл казнить себя и искать оправдания собственным поступкам?…

ЭПИЗОД 38

Николай Михайлович нервничал. Раньше обычного он спустился в зрительный зал, включил свет на сцене и уселся в кресло в первом ряду, закинув ногу за ногу и слегка покачивая ею. Он ждал Дашу. Она тоже должна была прийти пораньше. Николай Михайлович попросил ее об этом. Даша не спрашивала, зачем ей приходить на целый час раньше, но догадывалась. Вполне возможно, что Николай Михайлович позвал ее для каких-то личных целей, типа свидания, но открыто боялся признаться, что назначенная встреча – именно свидание. Хотя вряд ли. Человек-то он решительный и даже очень, но в том, что влюбился в девчонку, да еще школьницу, старательно скрывал сам от себя же. Только себя не обманешь! Это Даша знала доподлинно. Плевать, какова была реальная причина того, для чего понадобилась ему Даша. Даже если отрабатывать роль… вдруг Николаю Михайловичу пригрезилось в очередной раз, как нужно играть Даше ее Машу… она все равно бы без раздумий подчинилась ему. Даша уже дышать без него не могла. Даже странно, не правда ли? Дышала ведь и нормально дышала, только резкой становилась в школе да и вообще… оттого, что первой неприлично, видите ли, признаваться в чувствах, к тому же взрослому мужчине. Предрассудки, конечно, но все-таки останавливали Дашу много раз, когда она вот-вот была готова прошептать Николаю Михайловичу, что любит его до умопомрачения. Она поняла это давно, однако мысли отгоняла. А мысли взяли и напали на нее пчелиным роем в тот вечер, когда Николай Михайлович пришел за ней после похорон ее мамы, усадил на рояль и пробухал с ней всю ночь, искусали весь мозг, чтобы обратила на них внимание. И когда Даша обратила внимание – мурашки побежали по коже. Она приняла чувства, стучавшиеся в ее сердце птицей, и поселила их в нем.

Даша не пошла домой, но и не ушла со всеми после уроков, прошмыгнула в туалет, уселась на подоконник, закурила. Лучше переждать здесь, роль заодно спокойно поучить. Что ей дома делать? На папу пьяного любоваться? Он теперь в другую крайность впал. Раньше от телевизора за уши нельзя было отодрать, теперь от бутылки. Смысл жизни для него крылся в последнее время на дне стакана. Дашу он и не замечал даже. Возможно, что и забыл совсем о ее существовании. Данное обстоятельство не особо напрягало, но все-таки обида царапала нёбо, что водка стала дороже, чем родная дочка. Ну да пофиг!..

Время тянулось медленно, зато Даша выучила почти все реплики и абсолютно все монологи своей героини. Монологи вообще от зубов отскакивали. Николай Михайлович уже мог приступать гордиться ученицей.

Когда она пришла в ДК, Николай Михайлович даже не отреагировал на ее появление, словно не заметил. Зачем звал тогда? Впору и обидеться.

Даша села на край сцены, свесив ноги, стала болтать ими вверх-вниз. Никакой реакции. Режиссер находился словно в какой-то прострации.

– Это уже не смешно! – вырвалось у Даши. – Я ведь могу обидеться и уйти. Эй, Николай Михайлович, вы слышите?…

Она соскочила со сцены и подошла к Николаю Михайловичу, провела рукой перед его глазами. Не получив никакого результата, толкнула его в плечо.

– Что? – будто включился, как робот, Николай Михайлович. Глаза ожили, забегали по Даше, будто по клавишам, вспоминая, словно ноты, ища нужную, кто это перед ним стоит.

– С вами все в порядке? – обеспокоенно спросила Даша, поскольку вид Николая Михайловича ей не нравился. Он похож был на душевнобольного.

– В полнейшем! – вскочил Николай Михайлович с места, обнял Дашу и поцеловал в лобик. – Молодец, что пришла пораньше, – добавил.

– Да я уже полчаса здесь торчу! – заявила та. – Созерцаю ваше погруженное в нирвану тело.

– Прости, задумался, – извинился Николай Михайлович. – Пойдем со мной!

Он взял Дашу за руку и повел за кулисы, где, по идее, должны находиться гримуборные, но вместо них, как все знали, помещения были оборудованы под склады. По крайней мере, две комнаты из пяти, расположенных в один ряд. Николай Михайлович остановился у той двери, что посредине. С загадочным видом полез рукой в карман и вытащил ключ от нее, вставил в замочную скважину, провернул два раза. И, оп ля, сим-сим открылся.

– Вау! – удивленно воскликнула Даша. Она увидела уютное гнездышко, не иначе. Мягкий ковер на полу, мягкий диван, кресло, шкаф-трюмо, стойка-вешалка старинной работы, столик на резных ножках, окно завешано бархатной портьерой. На стенах афиши прошлогодних концертов. – А я думала, эта дверь никогда не открывается, – прошла в комнату.

– Мне по секрету о ней рассказал Витек и ключик дал, – подмигнул Николай Михайлович, проходя вслед за Дашей. Осмотревшись, он закрыл дверь и запер ее, ключ оставив в замке.

И тогда Даша поняла, зачем привел ее сюда Николай Михайлович. Вот в чем таилась причина его прострации. Он обдумывал, как провернуть дельце по заманиванию «птички в клетку». Ее это так сильно оскорбило, что Даша даже испугалась, что способна на такие ощущения. Конечно, Николай Михайлович хороший человек и все такое, но как он мог?… И хоть она сама хотела, чтобы он понастойчивее с ней себя вел… не таким же, однако, образом!..

Даша вспыхнула пламенем негодования в благородном порыве, ноздри ее расширились, глаза метали молнии, но говорила она спокойно, даже с некоторой флегматичностью.

– Вы что, Николай Михайлович, считаете меня шлюхой подзаборной? – сказала она, отойдя к двери. – Думаете, я здесь трахаться с вами стану? Думаете, что осчастливите меня? Думаете, что я только и мечтаю, чтобы ваш член проник в меня, а я болталась на нем, как насаженная на кол? Я же верила вам, доверяла, как самому близкому человеку! А вы… Что вы натворили, Николай Михайлович? Вы же все испортили…

Николай Михайлович опешил и не знал ни как себя вести, ни что отвечать. Он и предположить не мог, что последует подобная реакция. У него и в мыслях-то не было предложить Даше переспать с ним! Но она так подумала. Значит, ее приглашение в эту комнату так и выглядело. Осел! Какой же он осел! Обидел девочку собственной непредусмотрительностью. Николай Михайлович просто хотел поделиться открытием. Для него самого эта злосчастная комната являлась сюрпризом. Здесь они могли репетировать, поскольку сцена почти всегда занята другими коллективами, которые мешали, а работа Николая Михайловича мешала коллективам. Здесь полная звуковая изоляция. Просто рай для репетиций. А Даша подумала, что он хочет воспользоваться ею. Неужели со стороны это могло так выглядеть?…

Но факт оставался фактом.

Даша судорожно прокручивала ключ, чтобы выбраться из западни, в которую сама же себя и загнала.

– Не подходите ко мне! – закричала она, когда Николай Михайлович решил приблизиться к ней.

Он упал перед ней на колени с молящим взглядом простить и понять его.

– Прости, Даша! – заговорил. – Я не мог предугадать, что ты подумаешь плохо обо мне. Разумеется, ты поняла все со своей точки зрения и, безусловно, ты права! Я же еще и дверь запер!.. Но поверь, ничего дурного у меня и в мыслях не было. Я хотел лишь поделиться новым репетиционным помещением, похвастаться тебе первой.

– Что? – испугалась Даша коленепреклоненного Николая Михайловича больше, чем запертую дверь. Как он может унижаться перед ней? Зачем? – Что вы делаете? Встаньте немедленно! – попросила она и бухнулась на колени рядом, не в силах выносить такой жертвы с его стороны, хотя поступок-то реальный. Кто Даша в сущности, если подумать? Да никто, чтобы перед ней взрослый мужчина оправдывался, к тому же ни в чем не виноватый. Она сразу ему поверила. Потому что по другому и быть не могло. И как она посмела усомниться в нем? Это ее испорченный мозг плел коварную паутину в голове, настраивая против Николая Михайловича. Да она готова отдаться ему в любом месте, пусть только пожелает, даже посреди площади на виду у всех, ей не страшно, или в том погребе в лесу, где пытался ее изнасиловать Лемеш. Собачкой Даша побежит преданной за ним, только позовет, из рук есть будет даже несъедобную пищу, угадывать его желания станет, если разрешит… – Николай Михайлович, – обвила его шею своими руками, зашептала на ухо, прижимаясь, – Николай Михайлович, это вы простит