Победители недр

Адамов Григорий Борисович

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗА НОВОЙ ЭНЕРГИЕЙ

 

 

ГЛАВА 6. ЗАЯЦ

В узком помещении темно и тесно. Колени прижаты почти к самому подбородку. Спина ноет, шея затекла, повернуть больно. Но ничего не поделаешь, надо терпеть. Лучше не думать о неприятном. Володя стискивает зубы и закрывает глаза. Он вспоминает школу, ребят, шумные перемены. На большущем дворе – волейбольная сетка… Митька Скворцов, дурак, так подал ему последний мяч, что угодил прямо в лицо. Ну, и задал же ему Володя! Так двинул, что Митька кубарем покатился. Но как-то так выходит, что никакого удовольствия при воспоминании об этом Володя не испытывает. Даже неприятно становится. К горлу подкатывается какая-то горечь, как после хинина… Не велика штука – тумак… Митька не из силачей, а Володя одиннадцать раз подряд выжимает два килограмма одной рукой. Да-а-а… Нехорошо получилось. Разве Митька это нарочно устроил?.. Эх!.. Володя с досадой поправил тюбетейку на низко остриженной голове. Ну, ладно! Он как-нибудь это дело устроит! Он даст Митьке розовую Новую Гвинею с райской птицей, даст коричневое Борнео с цифрой 20, – Митька оторваться от этой марки не может каждый раз, как рассматривает Володин альбом. Можно ещё добавить и Гвиану… Гвиан у Володи две – не жалко. Даст он ему ещё… Когда же это он ему сможет теперь дать? Ах, досада какая! Останется Митька со своей обидой…

Монотонное гудение моторов, шорох и скрежет за стеной, непрерывные и однообразные, стали уже почти привычными и незаметными. Хорошо бы уснуть, только очень уж неудобно! Так неудобно, что Володя чуть не застонал вслух, когда попробовал переменить положение. Вдруг послышались шаги, глухие, неясные голоса. Долетели отдельные слова: "пласт"… "мощность"… "давление"… Через минуту опять стало тихо. Володя переменил положение. Засосало под ложечкой, захотелось есть. Володя нащупал возле себя узелок; под узелком книжка в твёрдом переплете: Шекспир – любимый писатель, не всегда понятный, но такой сильный и такой певучий. Согрелось сердце, как будто рядом, совсем близко – хороший, настоящий друг.

Володя достал кусок хлеба, колбасу, сыр, бутылку с водой. Запасов осталось уже немного. Володя с жадностью ест колбасу, хлеб, начавший черстветь, пьёт воду, маленькими, скупыми глотками. А в голове, в душе – любимые строчки Шекспира:

…Говорил я Ему о том, что мне встречать случалось Во время странствий, о больших пещерах, Бесплоднейших пустынях, страшных безднах, Утёсах неприступных и горах, Вершинами касающихся неба; О каннибалах, что едят друг друга, О племени антропофагов злых И о людях, которых плечи выше, Чем головы. Рассказам этим всем С участием внимала Дездемона…

Будет теперь всё: и большие пещеры, какие не снились Отелло, и страшные бездны…

Впервые пришло в голову: а что теперь мама делает? Думает, должно быть, пропал её Володя… Плачет, конечно. Папа гладит её по волосам, а у самого тоже слёзы. Эх! Сердце у Володи щемит, сухой комочек подкатывается к горлу… Ну, ничего! Пионер не должен плакать! Пионер должен быть сильным… твёрдым… Скоро всё объяснится; мама получит телеграмму, узнает, где её Володя, успокоится, станет ждать его возвращения. А он вернётся героем; его будут встречать с цветами и знамёнами; газеты будут писать о нём: "Вот наша советская, социалистическая смена!"

Нет больше сил терпеть! Володя перестал уже ощущать ноги, спину, шею. Он решил встать, вытянуться, насколько возможно, хоть немного размяться. Прислушался: тихо, лишь однообразный шорох за спиной, как будто пароход продвигается среди мелкой ледяной каши. Володя с трудом встал, разогнул, сколько можно было, спину и потянулся. И сладко и больно… А что, если выйти? Времени много прошло, назад не вернут. Только вот сердиться будут. Ох, как начнут ругать!.. Надо будет держаться крепко. Доказать…

…Прости, Лаэрт, Я виноват; но я прошу прощенья, И ты, как благородный человек, Меня простишь...

Они хорошие, самые лучшие! Как здорово говорил Мареев, когда прощались! Вот это настоящий герой! С таким – хоть на край света! Взгреет, конечно… А Малевская добрая, весёлая… Когда смеётся, сразу видно, что добрая… Она заступится… наверное, заступится… Она, должно быть, славная.

И Брусков хороший… Идти, что ли? "Быть или не быть? Вот в чём вопрос". Страшно… "Прочь сомненья!" Откуда это? Ну, неважно… Надо идти… Двум смертям не бывать…

Володя глубоко вздохнул, сердце сразу замерло; потом пошарил рукой по доскам стенки и сильно нажал на одну из них. Доска подалась. Ещё нажим. Доска совсем отделилась; свет ударил в глаза и на мгновение ослепил. Володя осторожно протиснулся в отверстие, выпрямился и с любопытством осмотрелся: яркий свет заливает высокую круглую камеру, тесно заставленную машинами и ящиками; огромные барабаны тихо разворачивают тонкие серые шланги; насос на баке неслышно двигает шатуном; диски под стальными колоннами медленно, почти незаметно вращаются; чёрные горбатые моторы гудят. Между моторами люк, огороженный решетчатыми перилами. Из люка пробивается свет, слышны громкие спорящие голоса… потом весёлый смех. Этот смех придал Володе бодрости. Он просунул руку в отверстие, из которого только что вылез, достал оттуда свой узелок и книгу. Книга в роскошном бархатном переплёте малинового цвета, но уже замусолена. На переплёте крупными золотыми буквами: "Ученику 5-го класса Владимиру Колесникову за отличные успехи и поведение". Володя зажал узелок и книгу под мышкой и тихонько подошёл к люку. Осторожно, с бьющимся сердцем, шагнул на лестницу и заглянул вниз, под ноги.

Большая, круглая, как шар, каюта с плоским полом залита ярким желтоватым светом. За столом у стены, в голубых комбинезонах и беретах, – Малевская и какой-то мужчина. По голосу – не Мареев… Значит, Брусков… На столе книги, чертежи… Брусков что-то говорит, водя карандашом по чертежу. У круглой выгнутой стены – гамаки за занавесками, на стене висят приборы, аппараты, баллоны, шкафчики с инструментами, лабораторной посудой… Володя спустился ещё на две перекладины и дрожащим голосом сказал:

– Здравствуйте! Можно войти?

Стало так тихо, что не слышно было ни шороха и скрежета за стеной, ни гудения моторов.

Сидевшие повернулись и вскочили так резко, что лёгкие стулья отлетели в сторону. Брусков застыл с поднятым лицом и раскрытым ртом. Малевская схватилась за стол; глаза её стали круглыми от недоумения и испуга.

"Голубые… как комбинезон…", – пронеслось в мозгу Володи.

Наконец Брусков выдохнул:

– Откуда ты, мальчик?

Держась за перила, Володя кивнул наверх:

– Из ящика…

И вдруг звонкий, безудержный смех наполнил каюту.

– Заяц! Заяц!.. – хохотала Малевская, падая на стул. – Ой, не могу!.. Спасите! Заяц!.. Никита!.. Никита!..

Она бросилась к люку и, задыхаясь от хохота, крикнула вниз:

– Скорей сюда, Никита!.. Заяц! Настоящий! Живой!.. Заяц!..

И опять упала на стул, обессилев от смеха.

– Ой, не могу!..

– Мальчик, ты живой? – продолжал недоуменно Брусков. – Ты мальчик или заяц? Ну, спускайся вниз. Если ты заяц, мы тебя изжарим.

– Я не заяц, – обиженно возразил Володя, медленно спускаясь по лестнице. – Я пионер…

Он был несколько озадачен таким приёмом.

Из люка показалась голова Мареева. Он быстро поднялся из нижней камеры, откуда доносились гудение моторов и глухой скрежет. Строгая складка легла между густыми чёрными бровями. Недобрые глаза уставились в лицо Володи, всегда круглое, румяное, а теперь всё сильнее бледневшее, по мере приближения Мареева.

– Кто вы такой? – резко спросил Мареев, почти вплотную подойдя к Володе. – Как вы пробрались сюда?

– Я – Володя… Владимир Колесников… – дрожащим голосом ответил Володя, перекладывая узелок и книгу в другую руку. – Я… я… залез в ящик…

– Как вы смели это сделать? – загремел Мареев. – На вас красный галстук! Вы пионер? Вы знаете, что такое дисциплина?

Румяные губы мальчика стали подергиваться. Большие серые глаза с пушистыми ресницами наполнились слёзами.

– Я знаю… я знал… вы ругать будете… Я не мог… я должен был…

– Вы знаете, что вы наделали? Вы все наши расчёты опрокинули! Все наши запасы кислорода, продовольствия, воды, подъёмной силы рассчитаны на трёх человек, а не на четырёх! Что же мы теперь будем делать с вами?

– Придётся сделать остановку и высадить, – едва сдерживая смех, сказал Брусков.

Володя перевёл на него растерянные, испуганные глаза.

– Зачем же? Это… это невозможно…

– Кто ваши родители? – продолжал сурово допрашивать Мареев.

– Папа – начальник электромеханического цеха шахты "Гигант".

– Ну, что теперь делать? – возмущённо говорил Мареев. – Вы представляете себе, каким опасностям вы можете подвергнуться? Что там наверху переживает ваша мать! Вам учиться надо, а вы в авантюры пускаетесь!

Разговор переходил на более твёрдую почву дискуссии, и Володя немного ободрился.

– Я должен был пойти с вами, – сказал он. – У вас тоже должна быть смена… Вы должны передавать опыт… Я вот передавал свой опыт по моделям Кольке, и вы должны…

– Ишь какой! – фыркнул Брусков.

– Опыт передавать? – закричал Мареев. – Вот я сейчас передам по телефону на поверхность, чтобы вас выгнали из пионеротряда за недисциплинированность!.. Галстук с вас снять надо за такое безобразие!..

Губы мальчика задрожали сильнее… Катастрофа нарастала на глазах у всех. Володя закусил губу до боли и потом сказал прерывающимся голосом:

– Вы… вы… этого… не сделаете… Я… я… буду полезен… я знаю… я знаю электротехнику…

Дальше продолжать было невозможно: могло кончиться чёрт знает чем – слёзами, рёвом, позором. Володя, громко сопя и моргая, прижал к груди узелок и книгу и замолчал.

Должно быть, от вида этого жалкого узелочка и книжки, прижатых к груди, от глаз, наполненных слёзами, дрогнуло сердце Малевской. Она дотронулась до рукава Мареева.

– Ну, будет, Никита, – тихо сказала она. – Не мучь его. Он ведь и без того устал… и, наверное, голоден. Ты когда залез в ящик, мальчик?

– Ночью… перед вашим отъездом…

Под добрым взглядом голубых глаз Малевской сердце Володи постепенно согревалось.

– Больше двух суток! – всплеснула руками Малевская. – И не спал, наверное? Ты ел хоть что-нибудь?

Она заметалась по каюте. Подвинула стул к столу, обняла Володю за плечи, чуть прижала его к себе и повела к столу.

– Потом разберёмся, Никита! Дай ему успокоиться, отдохнуть… Иди, Володя. Садись, голубчик… Поешь… Потом поговорим.

В одно мгновенье на столе очутились горячее какао, аппетитный бульон, паштет.

Мареев беспомощно смотрел на Володю. Пожалуй, далее лучше, что Малевская занялась им. Что ещё оставалось делать? Вот неожиданная напасть!

Мареев озабоченно шагал по тесной каюте. Вдруг он резко остановился перед Брусковым, который улыбался, глядя на хлопоты Малевской, угощавшей "зайца".

– Высадить… Вот высади-ка его! Это тебе не челюскинский заяц, которого Шмидт переправил на встречное судно…

– Что ж, верни его в торпеде на поверхность, – усмехнулся Брусков.

Ложка задрожала в руке Володи и звякнула о тарелку.

– Да будет тебе, Михаил! – с сердцем сказала Малевская. – Перестаньте мучить ребёнка! Ты их не слушай, милый, они шутят, – говорила она, ласково наклоняясь к Володе.

С едва сдерживаемой жадностью, обжигаясь, Володя ел горячий бульон, опасливо поглядывая на Мареева, когда тот, взволнованно расхаживая по каюте, приближался к столу. Еда и пережитое волнение совсем разморили Володю, его глаза сделались сонными, веки тяжёлыми. Он теперь только почувствовал, как устал, разбит, как болит всё его тело. Держась за тёплую руку Малевской, словно в полусне, он добрался до гамака, низко повешенного под люковой лестницей. Он не помнил, как раздевался; может быть, эти быстрые руки раздели его и укрыли лёгким, пушистым одеялом.

Последнее, что он почувствовал, было ласковое прикосновение к его круглой, остриженной голове. Перед тем как окончательно уснуть, он улыбнулся и прошептал:

Она меня за муки полюбила,

А я её – за состраданье к ним…

Не успев отнять руки от его головы, Малевская с широко раскрытыми глазами застыла над Володей. Потом выпрямилась, отвернула занавеску и обернулась к Марееву и Брускову.

– Слышали?.. Цитату?..

– Ещё бы не слышать! – проворчал Мареев, с ожесточением перелистывая Володину книжку.

– Вот тебе и Шекспир! – отозвался Брусков. – А славный мальчуган, право! – прибавил он, улыбаясь. – Ему сколько может быть? Тринадцать, наверное… Самые заячьи годы. Неискоренимо, должно быть, заячье племя на веки вечные. Замечательный мальчишка!

– Вот повозишься с ним, когда самим туго придётся, тогда и восхищайся, – всё ещё недовольно сказал Мареев.

– Отчего не повозиться? Я готов! Да ведь всё равно сделать ничего нельзя. Это тебе, сам говоришь, не "Челюскин".

– Задал задачу мальчишка! – продолжал, хмуря брови, Мареев. – Ведь что теперь его мать переживает! И что с ней будет, когда узнает, где он!

– Ну, Никита, не надо так… – сказала примиряюще Малевская, усаживаясь возле него. – Михаил прав, надо принимать факт, как он есть, раз невозможно его изменить. Жаль, конечно, его мать, но ясно, что мальчик будет уже с нами до конца.

– Вот это-то и обидно! Создаст такой мальчишка факт, – говорил, успокаиваясь понемногу, Мареев, – а три взрослых человека должны преклониться перед ним. Вот что обидно!

Мареев взглянул на круглые стенные часы:

– Однако уже ровно двадцать два часа. Моя вахта кончилась ещё полчаса назад. Идём, Нина, тебе заступать.

И Мареев поднялся, как бы показывая этим, что дальнейший разговор о неожиданном пассажире он продолжать не намерен.

Они спустились в нижнюю камеру снаряда.

Камера представляла усечённый конус, высотой около двух с половиной метров, с вершиной, обращённой вниз. На полу два таких же мотора, что и в верхней камере. Между моторами, в центре круглого пола, возвышался конусовидный аппарат из массивных стальных деталей. Сквозь его вершину, начинаясь у самого потолка возле верхнего люка, уходила вниз толстая стальная штанга. Рядом с ней свешивались с потолка ещё две такие же штанги, длиною по два метра каждая. При прохождении небольших подземных пустот эти штанги могли, автоматически навинчиваясь друг на друга, выдвигаться вперёд, нащупывая снаряду опору и поддерживая его движение в пустоте. К круглой стене камеры был прикреплён распределительный щит с рубильниками, кнопками, выключателями для управления механизмами и аппаратами снаряда.

Дальше по стене размещались приборы, помогающие ориентироваться в окружающей среде и направлении снаряда. Тут были: новейший, чрезвычайно чувствительный глубомер Нефедьева, дающий показания о движении снаряда по вертикали с точностью до одного сантиметра; автоматический указатель и регулятор направления, не позволяющий снаряду уклоняться от раз заданного ему направления; разнообразные автоматические и самозаписывающие измерители плотности и твёрдости встречающихся на пути горных пород, их температуры, влажности, радиоактивности. Все эти приборы, а также доски и шкафчик с инструментами были свободно подвешены, и, в случае перемены направления снаряда из вертикального в наклонное или горизонтальное, они без затруднения принимали нужное положение. Лишь моторы и конус опорных штанг были наглухо прикреплены к своим основаниям. В сущности, эти моторы являлись индивидуальными электроприводами бурового аппарата, его составной частью. Вместе с ним они меняли своё положение в пространстве.

Сейчас работал лишь один мотор, наполняя помещение низким гудением; другой находился в резерве на случай аварии первого. С гулом мотора смешивались шорохи, скрипы и негромкий скрежет, доносившиеся из-под пола. Это работали боковые ножи из сплава "коммунист" и мощный тупоносый бур. Под давлением колонн и тридцатипятитонной тяжести снаряда они вгрызались в окружающие породы. Пол камеры сотрясался мелкой дрожью, и её сейчас же почувствовали Мареев и Малевская, когда спустились в нижнюю камеру из шаровой каюты.

– А знаешь, Никита, – сказала Малевская, наклоняясь к счётчику оборотов мотора, – если в течение шести-семи месяцев непрерывно испытывать дрожание пола, это непременно отразится на наших ногах: им не поздоровится…

– Да, пожалуй, ты права, Нина, – озабоченно ответил Мареев, беря со столика, прикреплённого к стенке, вахтенный журнал. – Мы этого не предусмотрели, и надо будет что-нибудь придумать для уничтожения или хотя бы частичной нейтрализации этой неприятности… Ну, записи я успел сделать как раз к тому моменту, когда состоялось эффектное появление мальчика… А! Как тебе нравится? – усмехнулся Мареев. – "Смена"! Передай ему, говорит, опыт… Опыт, которого у нас самих ещё кот наплакал… Негодный мальчишка! По существу, стоило бы не ухаживать за ним, а хорошенько отодрать за уши.

– Да… ему придётся зарабатывать этот опыт самому. Бедный глупыш! Мне его жаль… Принимаю.

– Сдаю, – ответил Мареев и стал читать последние записи в вахтенном журнале: – "19 декабря, 22 часа, с момента отправления снаряда – 1 сутки и 4 часа, число оборотов мотора 320, скорость хода по аппарату Стаксена – 14,5 метра в час, направление вертикальное, расстояние от поверхности земли по глубомеру Нефедьева 1468 метров…"

Малевская, переходя от одного прибора к другому, следила за правильностью записей, подтверждая каждую из них отрывистыми словами:

– Так… есть… так… 1479,5 метра, – поправила она последнюю запись Мареева. – Ты не учёл, Никита, время, которое ушло на маленькую драму в каюте, – прибавила она, улыбаясь.

– Совершенно верно, – согласился Мареев, исправляя запись. – 1479,5 метра… "Окружающая порода в стометровой зоне, доступной инфракрасному кино, – глинистые сланцы с прослойками угля, температура породы по пирометру Лемонье 49,3°, твёрдость породы 5,3, плотность породы 2,80".

После записи показаний приборов Мареев прочёл:

– "На глубине 1452 метров инфракрасное кино показало на расстоянии 65 метров от снаряда в северо-восточном направлении контуры скелета большого животного, по-видимому панцирной рыбы, длиной около 3,5 метра". Всё… Подписывай. А появление мальчугана запиши уже на своей вахте.

Потом, собираясь уходить, Мареев добавил:

– Я думаю, ты твердо помнишь, что вахта четырёхчасовая. Ты должна разбудить Михаила не позднее часа пятидесяти минут… Не увлекайся, как в прошлый раз, и не забывай расписания. Ну, спокойной вахты!

– Подожди минутку, Никита, – остановила Малевская Мареева, поставившего уже ногу на перекладину лестницы. – Как ты думаешь устроить мальчика?

Мареев пожал плечами.

– Надо бы, конечно, гамак ему повесить, но где? Ведь нет ни одного свободного сантиметра. Ума не приложу!

– Не только это, Никита… Гамак, я думаю, можно повесить над моим. Я уже прикинула, как это сделать. Но надо как-то занять его, включить в наш коллектив, поручить ему определённую работу. Нельзя его оставить бесцельно болтаться…

– Гм… конечно, ты, пожалуй, права, – задумчиво сказал Мареев, – но мне кажется, не следует торопиться с этим. Пусть осмотрится, освоится, привыкнет, а потом что-нибудь придумаем.

– Да, да, – согласилась Малевская, отвернув лицо, чтобы скрыть лукавую улыбку, – это будет самое правильное.

– Кстати, – вспомнил Мареев, – когда будешь составлять радиограмму на поверхность, сообщи Комитету о мальчике, укажи, что он здоров, упомяни и о "смене", – Мареев усмехнулся, – которую он собирается подготовить нам… Вообще сделай эту часть сообщения как можно успокоительнее. Ну, всё?

– Всё, Никита! – открыто и весело улыбнулась Малевская. – Будет сделано!

 

ГЛАВА 7. ЗНАКОМСТВО ПОД ЗЕМЛЁЙ

Четвёртые сутки снаряд, уверенно и спокойно, вгрызается в толщу земной коры. Мареев не ожидал такого успеха. Монотонное гуденье моторов, равномерный шорох и скрежет под полом нижней камеры и за оболочкой снаряда звучат для него, как лучшая музыка в мире. Аппараты и приборы действуют идеально. Не случилось ни одной заминки, ни одной поломки, которых можно было ожидать даже при самых осторожных расчётах. Точное и остроумное проектирование, прекрасная работа заводов и фабрик, неустанное наблюдение и контроль Цейтлина, Андрея Ивановича, Малевской и десятков, сотен их помощников создали великолепную машину.

Жизнь и работа обитателей снаряда строго регламентированы. Каждый должен нести четырёхчасовую вахту, в течение которой он отвечает за работу всех механизмов и приборов снаряда. Вахтенный вёл журнал, в который записывал все показания приборов и инфракрасного кино, важнейшие события, происходившие в пути, составлял ежедневные краткие отчёты-радиограммы Комитету, в определённые часы передавая их на поверхность. После вахты, сменившись и приняв освежающий душ, каждый выполнял свою работу. Малевская – обработку и сводку киноснимков и анализы образцов породы, которые каждый час доставляет кран образцов в автоматически изготовленных им пакетах, с отметкой глубины залегания каждого из них и точного времени его подачи. Брусков, используя результаты анализов Малевской, вычерчивал графики влажности, температуры, плотности и других показателей продвижения снаряда. Мареев следил за работой минерализационного насоса, за барабанами шлангов, обобщая результаты работы Малевской и Брускова.

Каждый, свободный от вахты и работы, располагал временем по своему усмотрению. Большим успехом пользовалась прекрасно подобранная Андреем Ивановичем библиотека: здесь были представлены классики марксизма, лучшие произведения мировой литературы, а также основные работы по различным отраслям науки и техники. Преобладали книги по геологии, геофизике, геохимии, петрографии, минералогии, палеонтологии, электротехнике, физике, химии. Беседы о прочитанном часто переходили в живые дискуссии, особенно когда затрагивались вопросы о новейших открытиях и будущем развитии науки и техники.

Иногда Малевская открывала миниатюрное пианино, и тогда музыка наполняла помещение снаряда. Её репертуар был разнообразен: от весёлых песенок до элегий Чайковского и сонат Бетховена. Чаще же всего путешественники включали радио и экран телевизора, и тогда совершенно забывалось расстояние, отделявшее их от поверхности земли.

Разговаривая по радиотелефону с родными, друзьями и знакомыми, они при помощи телевизора могли видеть друг друга на экране. Малевская часто советовалась с лучшими учёными Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова по вопросам, возникавшим по ходу её геологических и химических работ.

Володя внёс новую струю в их жизнь. Его подвижная фигурка уже на второй день после появления в снаряде носилась по всем этажам. Он жадно присматривался ко всему новому, необычному, поразительному, в изобилии окружавшему его в этом маленьком мире, с которым он опускался теперь в таинственные глубины земли. Его восторженные симпатии разделились между Малевской, которую он обожал, и Брусковым, с которым без хохота и визга минуты нельзя было провести. На долю Мареева у него осталось безграничное, хотя немного опасливое восхищение.

Володя нежился в "предутренней" дрёме, когда услышал громкий голос Мареева. Ещё сквозь сон Володя почувствовал, что его ноги странным образом опускаются вниз, а голова упорно съезжает с подушки. Наконец он проснулся и выглянул из гамака. Гамак висел между лестницей и стеной; рядом был полог над гамаком Малевской. Но наверху глаза Володи увидели что-то совершенно необыкновенное. Лестница, ранее почти вертикальная, делалась всё более и более отлогой, медленно опускаясь Володе на голову. Нижний конец лестницы, тихо поскрипывая, двигался на роликах по полу в противоположном направлении. Ещё немного, и гамак вместе с Володей прижмётся к лестнице. Володя испуганно вскрикнул и стремительно вывалился из гамака.

В то же мгновение послышался возглас Малевской:

– Товарищи! Мы про Володю забыли!

Володя стоял на полу каюты в одной рубашке и растерянно оглядывался.

– Нина Алексеевна, что случилось?

Присутствие Малевской возвращало ему спокойствие, но он никак не мог отделаться от первого испуга.

– Ничего, Володя, – говорила Малевская, – ничего особенного не случилось. Мы испытываем снаряд на гибкость и забыли тебя об этом предупредить… Одевайся поскорее!

Всё одевание Володи состояло в том, чтобы натянуть трусы и надеть туфли на ноги.

– Как это – на гибкость? Расскажите, пожалуйста!

В глазах Володи загорелось любопытство.

– Мы производим пробу: сможет ли наш снаряд, описав дугу, обойти какое-нибудь препятствие? Для этого он должен переменить направление своего движения с вертикального на наклонное. Ведь наш снаряд состоит из отдельных огромных и широких колец, которые называются секциями. Они вставлены краями одно в другое и все вместе могут немного изгибаться. Ну, как брюшко насекомых, тоже покрытое отдельными хитиновыми кольцами.

– Да, да… Я знаю… Мы это уже проходили в школе. Но почему же лестница движется?

– Потому, что наша каюта сделана наподобие шара. Нижний её сегмент, под полом, наполнен запасами воды, а весь шар висит в цилиндрической оболочке снаряда на кардане… Ты знаешь, что такое кардан?

– Кардан? Нет, не знаю…

– Ты всегда говори, чего не знаешь. А я тебе постараюсь объяснить. Кардан состоит из двух концентрических колец, расположенных внутри друг друга. А уже внутри второго кольца висит наша каюта. И как бы ни поворачивалась и ни изгибалась внешняя цилиндрическая оболочка снаряда, пол в нашей каюте останется всегда в горизонтальном положении. Тяжёлый водяной груз в нижней части каюты будет выравнивать её положение.

– Вот здорово придумано! – восхищался Володя. – Ну, а лестница? Она же меня чуть не задавила…

– Лестница? Над лестницей немало помучился Цейтлин, прежде чем придумал, как устроить, чтобы она не мешала каюте свободно вращаться.

– Это тот… толстый такой, в очках?

– Да, да…

– Уж он носился по двору! Прямо как футболист… Любая команда приняла бы его хоть нападающим, хоть защитой… только не вратарём, конечно.

– Вот как! – рассмеялась Малевская. – Непременно передам ему это при первом же разговоре… Ну, а сейчас иди вниз, в машинное отделение, посмотри, что там теперь делается. А мне ещё нужно просмотреть кадры кинолент.

– А можно мне остаться с вами? – попросился Володя.

– Я ведь тебе всё рассказала.

– Расскажите про кино. Только и слышу: инфракрасное кино Малевской, а какое это кино и почему оно красное – ничего не знаю. И перед ребятами будет стыдно: самого интересного не смогу им рассказать.

– Ну, ладно. Я буду работать и коротенько расскажу тебе, что это за кино.

На круглой стенке каюты, в противоположных её точках, были прикреплены четыре небольших закрытых ящика. В передней стенке каждого из них виднелось квадратное светло-зелёное стекло, а на правой боковой пять круглых белых циферблатов с делениями. Над каждым циферблатом, как на часах, – две стрелки: одна – большая, другая – поменьше. При помощи головки, помещённой в центре циферблата, эти стрелки можно было вращать над его делениями. В левую боковую стенку ящика были вделаны два вертикальных ряда рычажков и кнопок различной формы и цвета. Снизу в ящике виднелись три прореза, а под ним к стенке каюты была приделана широкая металлическая полочка, которая могла заменять рабочий столик.

Малевская поставила возле полочки стул, уселась и нажала одну из кнопок на левой стенке прибора. Из средней нижней щели выполз отрезок гибкой прозрачной ленты жёлтого цвета, испещрённой тёмными чёрточками, полосками, расплывчатыми пятнами. Бегло просматривая ленту, Малевская говорила Володе:

– Ты знаешь устройство обыкновенного кино?

– А как же! Конечно, знаю, – уверенно ответил Володя. – На технической станции мы даже построили однажды действующую модель. Интересно получилось.

– Вот и отлично! Тогда тебе будет совсем легко понять устройство инфракрасного кино. Кино – это та же фотография, а фотография, как известно, фиксирует на светочувствительном материале всё, что является источником света – собственного, как, например, солнце, электрическая лампочка, раскалённый предмет, или отражённого – стена, человек, дерево. Луч света не однороден по цвету. Если его разложить при помощи стеклянной призмы, то в нём окажется спектр, состоящий из самых разнообразных цветов, расположенных в строгом, всегда одинаковом порядке: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий и фиолетовый.

– И это я знаю.

– Очень хорошо, – заметила Малевская, продолжая рассматривать киноснимки. – Но это всё видимые лучи света с световыми волнами различной длины. Самая длинная волна в одном конце спектра, у красных лучей, а самая короткая – у фиолетовых, в другом конце спектра. Но есть световые волны, которые лежат за спектром видимых лучей: ещё более длинные, чем у красных, и ещё более короткие, чем у фиолетовых. Первые называются инфракрасными, а вторые – ультрафиолетовыми. И те и другие глазом не воспринимаются, они невидимы. Но ультрафиолетовые продолжают оставаться световыми: на них реагирует фотопластинка. А вот инфракрасные лучи – это невидимые тепловые лучи. Люди долго бились над тем, как их увидеть, иначе говоря, как увидеть предметы, которые излучают только тепловые лучи. Увидеть – значит зафиксировать их на пластинке при помощи каких-либо химических веществ, которые реагируют на тепловые лучи так, как светочувствительная эмульсия на свет. В конце концов этого добились. Нашли нужные вещества: неоцианин, мезацианин, аллоцианин. Если их прибавить к обычной эмульсии, то фотопластинка или фотоплёнка становятся чувствительными к инфракрасным лучам. Таким образом стало возможным получение снимков с предметов невидимых, так как всякий предмет, а тем более нагретый, излучает инфракрасные лучи.

– Выходит, что можно фотографировать в темноте?

– Вот именно. В этом-то и вся штука.

– И даже кинофильмы можно снимать в темноте?

– И кинофильмы… Важно было сделать первый шаг. Первый кинофильм с помощью инфракрасных лучей сделал несколько лет назад профессор Эггерт.

– Почему же тогда вот этот аппарат называется "инфракрасное кино Малевской"?

– А я приспособила обыкновенный инфракрасный аппарат для задач нашей экспедиции. Нам важно видеть в темноте, но не только то, что находится непосредственно перед нами, а и то, что скрыто в глубине находящегося перед объективом предмета.

– Вот здорово! – воскликнул Володя. – Как же вы это сделали?

– Я рассуждала так. Обыкновенное инфракрасное кино фиксирует лучи, которые испускает поверхность предмета, но тепловые лучи исходят, конечно, не только от поверхности. Тепло идёт от всей массы предмета, значит – и от внутренних его частиц. По длине своей волны и внутренние и внешние лучи одинаковы, но расстояния, которые должны пробежать лучи до объектива киноаппарата, разные. Задача состояла в том, чтобы найти способ улавливания отдельно лучей, идущих из дальнего источника, и отдельно – из ближнего. То, что это возможно, доказали в 1933 году опыты с инфракрасной микрофотографией, которая уже давала прозрачные снимки, например, внутренних органов насекомого сквозь его хитиновый покров, для обычных лучей непроницаемый. Я изобрела такое вещество, которое похоже на упругое стекло, способное сжиматься и расширяться. Кроме того, я составила особую эмульсию из различных элементов, частицы которых по-разному реагируют на дальние и близкие лучи. Упругое стекло я пропитала эмульсией и сделала из него объективы, способные сжиматься и расширяться, получая большую или меньшую выпуклость. Вот по этим циферблатам на правой боковой стенке аппарата я устанавливаю, с каких расстояний от объектива я хочу получать снимки. На одном, видишь, стрелка поставлена на пять метров от снаряда, на другом на пятнадцать метров, на третьем на тридцать метров, на четвёртом на пятьдесят метров и на пятом на сто метров. И каждый объектив даёт снимки с того расстояния, какое ему задано. Таким образом мы постоянно знаем, что окружает наш снаряд и что ожидает его впереди на расстоянии до ста метров. Мы можем переставлять объективы и на другие расстояния.

– Нина Алексеевна, а можно посмотреть?

– Конечно, можно. Сначала посмотри на стометровую дистанцию… Я передвину ленту ближе к окошечку…

Малевская повернула одну из головок на правой боковой стенке аппарата.

– Ну, теперь смотри…

Володя прильнул к окошечку киноаппарата. Сначала он ничего не мог разобрать в хаотическом скоплении кружков, чёрточек, завитушек, которые предстали его глазам на зелёном фоне стекла. Потом он стал различать отдельные мелкие тельца самой разнообразной формы и величины. Все они были склеены, спаяны, сцементированы в одну общую массу.

– Что же это такое? – спросил Володя, не отрываясь от окошечка. – Какие-то зёрнышки, как будто пшеничные, кружки, лопатки, спирали…

– Сейчас посмотрю, – сказала Малевская и нажала кнопку на левой стенке аппарата.

Из нижней щели выскользнула гибкая желтоватая пластинка. Малевская посмотрела её на свет.

– Это остатки крошечных животных, которые мириадами населяли море в каменноугольный период. Ты видишь только их покровы, обычно называемые ракушками. Внутри этих ракушек скрывались тельца животных, которые потом разложились и растворились в морской воде, между тем как сами ракушки уцелели. Они состоят главным образом из извести, которую эти животные выделяют из своих организмов; известь затвердела на них в виде крепкой защитной одежды. Вот эти пшеничные зёрнышки не что иное, как известковая одежда особого вида корненожек, которые называются фузулинами. Очевидно, наши моря в тот период кишели ими. Ты видишь их больше всего перед собою. А между ними ясно видно множество немного вытянутых, почти круглых шариков с бордюром посредине. Это кораллы того времени. Они тоже играли большую роль в построении известняков, через которые сейчас пробивается наш снаряд. Слева в верхнем углу виден странный рогатый силуэт. Это морская лилия. Она очень редко встречается в отложениях наших морей. Чаще всего её находят в осадках морей, покрывавших в каменноугольный период Северную Америку. А рядом с ней, видишь, как будто широкополая шляпа с круто опущенными с двух сторон полями? Это – тоже ракушка, продуктус гигантеус, из семейства плеченогих.

– А что это рядом с ней? Как будто бутон из пяти лепестков, начинающий распускаться.

– А это – бластоидеи, родственные морской лилии. При жизни они были покрыты массой нежных волосков, насаженных на чашечку. Бластоидеи замечательны тем, что они были обитателями исключительно каменноугольных морей и главным образом американских. Ни до, ни после этого периода они уже не встречаются. Тут ещё много других ракушек – плеченогих, иглокожих, корненожек. Давай теперь посмотрим, что делается на пятидесятиметровой дистанции.

Малевская передвинула ленту на прежнее место и подвела к окошечку новую.

– Теперь смотри, – сказала она и, нажав кнопку, вынула из щели снимок для себя.

Но, прежде чем она успела рассмотреть его на свету, Володя воскликнул:

– Нина Алексеевна! Смотрите – крокодил! Честное пионерское! Только маленький!

– Где? Где? – Малевская вскочила и поднесла снимок поближе к лампочке. – Как это могло случиться? Ведь это – архегозавр!

– Только у него хвост сплюснутый, как весло! – оживлённо говорил Володя. – А почему вы так удивились?

– Очень странно, – задумчиво говорила Малевская, внимательно разглядывая снимок. – Архегозавр принадлежит к группе стегоцефалов, они считаются земноводными. Но обычно их остатки находят в отложениях вместе с остатками рыб, насекомых и наземных растений, следовательно, в отложениях мелких лагун, рек или пресноводных озёр. В морских же отложениях, среди иглокожих, кораллов, раковин моллюсков, они не встречаются. Как же этот экземпляр мог попасть сюда, в чисто морские отложения? Возможно, конечно, что это произошло совершенно случайно… Труп архегозавра мог быть унесён морским течением или бурей далеко от берега… Очень интересный случай! Я его непременно отмечу в журнале… А вот посмотри пониже… Видишь – огромный ствол?

– Да, да… Только он странный какой-то… плоский… Это дерево такое? И ветки толстые, широко раскинулись.

– Это лепидодендрон… И этот ствол, вероятно, был унесён в море и погребён под остатками морских ракушек. Ты запомни, что леса каменноугольного периода совсем не были похожи на наши леса – весёлые, приветливые, полные жизни. Они состояли из разных видов хвощей и папоротников, часто достигавших огромных размеров. Лепидодендроны, например, достигали высоты сорока метров. В этих лесах не шелестела листва, вершины деревьев были голы, как метлы. Ни птиц, ни зверей не было, даже насекомые встречались редко. Только в морях и лагунах кипела жизнь…

– А почему это дерево такое плоское?

– Оно пролежало так долго и под таким огромным давлением, что сплюснулось. Очень возможно, что это уже и не дерево, а только следы его, отпечаток, а сама древесина давно разложилась и растворилась в морской воде.

– Вот, Нина Алексеевна, вы всё говорите: каменноугольный период, каменноугольное море… А ведь здесь никакого каменного угля нет!

– Ну, что же! Когда я говорю "каменноугольный период", то это не значит, что вся поверхность земли в это время покрылась каменным углём или на ней всюду начался процесс образования каменного угля. Каменноугольный период – это лишь один из периодов огромной истории нашей планеты. Он получил своё название потому, что в это время, больше чем в какие-либо другие периоды, создались самые благоприятные условия для образования каменного угля. Пласты угля встречаются в отложениях и других периодов, но никогда эти пласты не имели такой мощности, как именно в это время, которое потому и названо каменноугольным периодом. Ты что-нибудь читал об истории земли, об её эрах и периодах? Об образовании и разрушении гор, о деятельности ветра, воды и солнца, о вулканах и землетрясениях?

– Читал… Была как-то у меня одна книжка… Забыл вот её название…

– Мало, Володя, одной книжки… Пока ты будешь путешествовать в недрах земли, тебе придётся много слышать о строении и жизни нашей планеты. Придётся встречаться со многими неожиданностями. Может быть, эти столкновения будут очень болезненны. А ты совершенно незнаком с этими недрами, с таящимися в них неисчислимыми богатствами и грозными силами… Если же знать это – сколько пользы можно принести своей родине и всему человечеству! Грозные силы природы перестанут быть грозными, они могут стать полезными, если знать их сущность, их свойства и законы, которым они подчиняются.

– Я очень хотел бы всё это знать, – сказал присмиревший Володя, – это всё страшно интересно.

– Я тебе дам кое-что почитать, а пока в двух словах скажу о самом главном. Наука о земле называется геологией. Она изучает строение земной коры, её состав, процессы, совершающиеся в ней и изменяющие её, а также историю её развития и формирования. До того, как земной шар покрылся корой, он прошёл несколько стадий – от огромной раскалённой газовой туманности до постепенного сгущения её в пылающий, огненно-жидкий, расплавленный шар, который, остывая, сжимался и постепенно покрывался корой. Изучение этой эры, которая называется астральной, – от греческого слова "астра" – звезда, – составляет задачу астрономии, астрофизики, а геология изучает только лишь твёрдую земную кору и её историю.

Малевская подошла к книжному шкафу и, порывшись, достала из него несколько книжек в пёстрых обложках.

– Из этих книжек ты узнаешь, Володя, как зародилась жизнь на земной коре, как она развивалась и совершенствовалась. История земной коры – это в конце концов история жизни на ней. В течение двух миллиардов лет земная кора не оставалась в покое: воздвигались и раздвигались высочайшие горные хребты; океаны и моря надвигались и затопляли обширные материки, потом опять через миллионы лет отступали и обнажали дно со всеми его мощными отложениями; расплавленная масса прорывалась из неостывших глубин через вулканы и трещины в земной коре, покрывала в разных местах огромные пространства суши и дна морского; реки, дожди, снег, лёд, жара, ветер понемногу, незаметно для глаза разрушали гранитные горы и сравнивали их с поверхностью земли. Земля не знает покоя, она находится в вечном движении, в непрерывном изменении. На ней развивается жизнь, жизнь всего животного и растительного мира…

Неожиданно Малевская замолчала. Она внимательно рассматривала последний снимок, сравнивая его с предыдущим. И, несмотря на то, что внешне девушка казалась совершенно спокойной, Володя сообразил, что её что-то встревожило.

– Что случилось? Нехорошее что-нибудь?

– Нет, ничего… Ничего особенного. Заминка в аппарате… Ты, Володя, иди пока вниз… Там Миша, поболтай с ним, а я тут разберусь…

 

ГЛАВА 8. ПЕРВАЯ ТРЕВОГА

Лестница в нижнюю камеру была устроена так, что могла удлиняться, сокращаться и свободно вращаться в люковом колодце. Сейчас она далеко и очень отлого вытянулась и упиралась не в середину пола нижней камеры, как обычно, а поближе к стене. Володя, спускаясь по ней, заметил, что пол сделался крутым, и Мареев с Брусковым, находившиеся в камере, едва стояли на нём. Штанговый аппарат и оба мотора, из которых один продолжал гудеть с обычным спокойствием и уверенностью, казалось, готовы были каждую минуту соскользнуть вниз по покатому полу и обрушиться на ноги Марееву и Брускову.

– Мы уже сильно отклонились от вертикали, – говорил Брусков. – Может быть, достаточно, Никита, для первого раза?

– А какое расстояние прошёл снаряд по вертикали и горизонтали? – спросил Мареев.

Брусков посмотрел в вахтенный журнал и на приборы:

– По вертикали мы спустились на пятьдесят два метра, по горизонтали отклонились на двадцать один метр. На это понадобилось ровно три часа, – добавил он, взглянув на часы.

– Недурно! – заметил Мареев. – Совсем неплохо! Молодец наш Илья! Он дал даже больше, чем обещал…

– Это – Цейтлин, Никита Евсеевич? – спросил, незаметно подойдя, Володя.

– А ты уже здесь, заяц? – обернулся к нему Брусков и тут же добавил, обращаясь к Марееву: – Так я возвращаюсь на прежний курс, Никита?

– Хорошо, – разрешил Мареев и добавил с улыбкой, которая всегда так нравилась Володе: – Я очень доволен пробой! Прошло великолепно. Надо будет сообщить об этом Илье. Я сам составлю радиограмму. В верхней камере всё на месте?

– Да, я туда несколько раз подымался, – ответил Брусков, включая на распределительной доске аппарат выпрямления: – Всё очень прочно закреплено.

– Отлично! Пойдём, Володя, отсюда, а то мы, пожалуй, будем мешать вахтенному.

– Подожди, Никита, – остановил вдруг Брусков Мареева. – Ты видел мои последние графики?

– Нет ещё. А что там такое?

– Меня беспокоит график влажности пород. Влажность за последние двое суток систематически повышается. Сначала процесс шёл незаметно, но последние два образца дали такой скачок, что, по-моему, на это надо обратить внимание.

Лицо Мареева сразу сделалось серьёзным. Он спросил коротко:

– Известняки ещё не прекратились?

– Нет.

– Странно и нехорошо… очень нехорошо… При наличии известняков это – плохой признак. Надо поговорить с Ниной.

Он начал быстро взбираться по лестнице. Володя с непонятной тревогой в душе последовал за ним, стараясь не отставать.

Мареев не успел ещё поставить ногу на пол каюты, как встретил Малевскую, быстро направлявшуюся к нему с пластинками киноленты в руках.

– Знаешь, Никита, мне не нравятся последние снимки…

– Ага!.. В чём дело?

– В породе резко усилилась трещиноватость с водяным заполнением. Трещины увеличились, и их сеть сделалась значительно гуще.

– А тебя не удивляет, Нина, что мы встретились с этим явлением на такой большой глубине?

– Конечно, Никита, и если сопоставить это с результатом анализа на влажность…

– То картина получится тревожная? Ты это хочешь сказать, Нина?

– Да, это беспокоит…

– А что показывает нижний киноаппарат?

– Известняки с тем же водяным затемнением.

– Так.

Мареев сел у стола и задумался. Резкая складка легла между его густыми бровями.

– Боюсь, что мы приближаемся к глубокой, древней карстовой зоне, – сказал он наконец. – Как по-твоему?

– Да, этого можно опасаться.

Пальцы Мареева забарабанили по столу. Малевская стояла перед ним в глубокой задумчивости, свёртывая и развёртывая пластинки. Стараясь не шуметь, Володя пробрался в угол возле полога, отгораживавшего гамак Малевской, и тихонько уселся там на стуле. Широко раскрытыми глазами он тревожно смотрел оттуда на Мареева и Малевскую.

Наконец Мареев встал и подошёл к люку в нижнюю камеру.

– Михаил! – крикнул он. – Ты можешь подняться сюда?

– Сейчас иду, – послышался ответ Брускова.

Через минуту он появился в каюте, вопросительно глядя на Мареева и Малевскую.

– Ну, чего вы тут нахохлились?

Мареев указал ему на стул.

– Дело серьёзное, Мишук. Надо посоветоваться. Ты знаешь что-нибудь о карстовых процессах?

– Прошу прощенья, – развёл руками Брусков. – Ни черта!

– Так… Ну, я тебе в общих чертах объясню это, чтобы понятнее было, почему мы тут с Ниной забеспокоились. Атмосферная вода, проникая в толщу земной коры, производит в ней огромные изменения и разрушения. В своём движении вниз она пробивает себе пути в почве, размывает её, растворяет некоторые её химические вещества и уносит с собой мелкие твёрдые частички. А встретив поглубже какой-нибудь водонепроницаемый пласт – глину, гранит, диабаз, – она скопляется над ним и образует подземные озёра, если этот пласт вогнут, или течёт над ним подземным потоком. Но самые огромные разрушения вода производит, когда попадает в пласты известняков. Они легче всего растворяются водою. Самую незначительную, незаметную трещину в них вода понемногу, но настойчиво размывает, растворяет породу вокруг и создаёт таким образом огромные туннели и пещеры. Иногда эти подземные пустоты достигают таких размеров, что их своды не выдерживают давления верхних слоев земли и проваливаются вместе с ними, образуя на поверхности воронки и пропасти, вызывая даже местные землетрясения.

Постепенно в почве образуется столь густая сеть трещин, что вся вода от дождей, от таяния снегов моментально поглощается, исчезает в ней, и местность превращается в мёртвую пустыню. Вот что делает вода с известковой почвой. Эти процессы и называются карстовыми. Они получили своё название от местности Карст, в Истрии, возле Адриатического моря, где они с особой силой проявились и где их впервые начали изучать. Наш снаряд, пройдя сквозь толщу угленосных пластов, вступил в пласт известняков, по мощности своей совершенно исключительный для Донецкого бассейна. Когда-то, десятки миллионов лет назад, в течение почти всего каменноугольного периода, русская равнина в значительной своей части была покрыта морем. За миллионы лет на дне этого моря образовались мощные пласты известняков, а в том месте, где мы сейчас находимся, была, очевидно, глубокая котловина, или, как выражаются геологи, мульда. Благодаря ей здесь и получился такой необычно мощный пласт известняков. В начале нашего путешествия влажность этих известняков, размеры и густота расположения грещин в них не превышали нормы. Но за последние несколько десятков метров процент содержания влаги увеличился и всё более и более повышается. Об этом говорят анализы образцов породы, это особенно наглядно показывают твои графики, Михаил. Киноснимки Нины сообщают о том же. На них прекрасно видны широкие и густо расположенные трещины. Вода, очевидно, проделала здесь большую разрушительную работу…

– Но, послушай, Никита, – прервал его Брусков, – откуда же на такой огромной глубине могла взяться вода? Ведь мы с тобой только что установили, что снаряд достиг уже глубины почти двух с половиной километров!

– Это ничего не значит, – вмешалась Малевская. – Ты забываешь об основном факторе – времени. Для воды, пробивающейся с поверхности, нет сроков. В её распоряжении сегодня и завтра, столетия и миллионы лет. В зависимости от встречающихся на пути пород она замедляет или ускоряет своё движение, останавливается, скопляется, пока не преодолеет преграду. Ей нечего спешить, она не считает часов, но она своего добьётся.

В каюте на минуту воцарилось молчание, сопровождаемое монотонным гудением верхних и нижних моторов и шорохом размельчённой породы за стеной. Володя сидел подавленный. Неожиданно он понял, вернее почувствовал, что такое время и его бесконечность. Как будто тысячетонная тяжесть опускалась и всё сильней давила на его слабые плечи.

Брусков поднял голову и задумчиво сказал:

– Да… страшная штука – время, если вдуматься… – и затем, встряхнувшись, спросил: – Но что же, в таком случае, останавливает воду на глубине именно десяти километров?

– Температура, – ответила Малевская. – Приблизительно на этой глубине она достигает трёхсот шестидесяти пяти градусов. Это критическая температура для воды при том огромном давлении, которое царит там. При дальнейшем повышении температуры вода должна находиться уже в состоянии пара.

– Та-а-ак!.. – протянул Брусков. – Ну, продолжай, Никита. Какие же выводы ты делаешь из повышающейся влажности породы?

– Выводы такие, что нам нужно готовиться к неприятной встрече с большими подземными скоплениями воды, пустотами, провалами – с чем-нибудь в этом роде.

– Ну, что же, надо попытаться их обойти.

– Конечно, – согласился Мареев. – Но для этого необходимо знать о них заранее. Инфракрасное кино, к сожалению, дальше ста метров пока ещё не видит. С такого расстояния даже при максимальной кривизне снаряда мы сможем обойти лишь пустоты строго определённой ширины, не более тридцати пяти метров. Между тем встречаются подземные пещеры гораздо большие, шириной и до ста метров, хотя это уже исключение, большая редкость. Приходится, однако, считаться с нашими возможностями. Необходимо поэтому непрерывное наблюдение за снимками инфракрасного кино, за влажностью и плотностью породы. Ты должна будешь теперь, Нина, изучать снимки и производить анализ образцов на влажность и плотность каждые десять минут. Ты понимаешь, какое огромное значение имеет для нас каждый отвоёванный у неизвестности метр…

– Хорошо, Никита! – ответила Малевская.

– То же самое и тебе нужно делать, Михаил, в отношении графика влажности и плотности породы. Передавай ему, Нина, – повернулся Мареев к Малевской, – результаты анализов немедленно. В часы вашего сна я буду вас заменять.

– Хорошо, – ответил Брусков, вставая со стула. – Это всё? Я могу идти?

– Да, Мишук, продолжай вахту, – сказал Мареев.

Брусков спустился вниз, захватив с собою листы с графиками и принадлежности для черчения. Малевская направилась к крану образцов. Она хотела приступить к анализам немедленно: последний общий анализ породы она проделала ещё два часа назад. За это время могло многое измениться. Надо было спешить.

На участников экспедиции ложилась теперь огромная напряжённая работа. Приходилось забыть об отдыхе, развлечениях, о всей той спокойной, размеренной жизни, которой они наслаждались и к которой уже успели привыкнуть за четверо суток пребывания в снаряде.

Приближалась первая серьёзная опасность, первое испытание. Удастся ли экспедиции её избегнуть? Выдержит ли их необыкновенный корабль это испытание?

Мареев сидел у стола над раскрытым журналом, который он вёл параллельно вахтенному и куда он исправно записывал наиболее важные события, наблюдения, освещая их значение, анализируя и делая научные выводы и заключения. Он хотел внести в журнал всё то, что случилось сегодня и поставило перед ним эти тревожные вопросы. Однако его перо застыло в неподвижности.

Мареев совсем не был так спокоен, как это казалось его спутникам. О самой серьёзной опасности, которая угрожала экспедиции, он умолчал, решив, что нет необходимости заранее говорить о ней и тем самым усиливать беспокойство своих друзей: всё равно они ничего не могут сделать для устранения её. Теперь эта опасность всецело заняла его мысли. Мареев был уверен, что чем ниже будет спускаться снаряд, чем ближе он будет подходить к водонепроницаемым пластам, подстилающим внизу пласт известняков и задерживающим в нём воду, тем рыхлее и слабее будет известняк. Что же случится, когда снаряд приблизится вплотную к скопившимся внизу массам воды? Выдержит ли разрыхленная водой порода тридцатипятитонную тяжесть снаряда? Не провалится ли он прямо в подземный водный поток или озеро, прежде чем успеет обогнуть опасную зону?

Погруженный в эти тревожные мысли, Мареев перебирал в уме все средства, чтобы избегнуть опасности, но чем больше он думал об этом, тем сумрачнее становилось его лицо.

Приглушённый, но страстный спор донёсся до него из другой половины каюты и на минуту привлёк его внимание.

Говорил Володя.

– Нина Алексеевна, пожалуйста, поверьте мне! Ведь не стану же я вас обманывать! Честное пионерское!

– Нельзя, Володя! Нельзя, милый! – ласково, но твёрдо возражала Малевская. – Это слишком ответственно. Ты ведь слышал наш разговор?

– Но ведь это же пустяковое дело, самый простой опыт! Я таких опытов очень много делал. Вот увидите, я правду говорю! Нина Алексеевна, пожалуйста! – не унимаясь, приставал Володя.

– О чём вы спорите, Нина? – спросил Мареев.

Володя покраснел.

– Он во что бы то ни стало хочет, чтобы я ему позволила делать анализы на влажность, – сказала Малевская, подхватывая в чашечку струю размельченной породы, сыпавшейся из крана. – Он хочет меня убедить, что отлично справится с этим делом.

– Никита Евсеевич, ведь это самая простая штука – анализы, – смущённо объяснял Володя. – Я много работал в нашей химической лаборатории. И бригадиром химической бригады был…

Мареев улыбнулся, и Володя чуть не подскочил от радости.

– А ты молодчина, Володька, – сказал Мареев. – Не любишь сидеть сложа руки, когда вся команда на аврале. Это хорошо. Почему бы ему, в самом деле, не попробовать, Нина? – обратился он к Малевской. – Пусть он сделает параллельно с тобой несколько анализов, и, если справится, поручи ему это несложное дело. Конечно, под твоим постоянным наблюдением.

Володя сиял.

– Вот увидите, Нина Алексеевна! Вот увидите!

Малевская развела руками.

– Ну, Володька, раз у тебя такая протекция… ничего не поделаешь – сдаюсь.

Володя захлопал в ладоши, сделал несколько диких прыжков и сразу же затормошил Малевскую.

– Ну, давайте, давайте! Спасибо, Никита Евсеевич, что поддержали старого пионера!

– Рад услужить, старина! – расхохотался Мареев.

– Где запасной тигелёк, Нина Алексеевна? Можно взять этот шпадель? – суетился Володя, сгорая от нетерпения.

– Только не торопись, не спеши, Володька, – умоляла Малевская, – а то с первого же раза напутаешь и оскандалишься. И не будет тебе больше доверия…

Мареев вернулся к своим записям. Не слишком ли мрачно он рисовал себе опасность? В конце концов нужно учитывать и огромное давление, которое должно как-то нейтрализовать разрушительную работу воды. Кроме того, можно будет использовать штанги… А славный мальчуган Володя… Жаль только, что попал в эту опасную передрягу! "Старый пионер"!..

Мареев усмехнулся. Свободно и легко лились из-под пера строки…

 

ГЛАВА 9. ПАДЕНИЕ В ПУСТОТУ

Первые подозрительные пятна на киноленте нижнего аппарата обнаружил Мареев в начале своей вахты, в 0 часов 10 минут 23 декабря.

Малевская спала. Брусков сидел в шаровой каюте над графиками. Володя заканчивал анализ породы на влажность. Он сосредоточенно взвешивал кучку сухой, прокалённой белой пыли на тончайших аналитических весах, всегда спрятанных от посторонних вредных влияний в специальном стеклянном шкафчике. За десять прошедших часов Володя прочно закрепил за собой положение второго химика экспедиции. Самая придирчивая проверка его анализов ни разу не обнаружила в них ошибки. Сейчас Малевская впервые смогла отдохнуть после непрерывной, почти суточной работы.

Влажность породы быстро нарастала и становилась всё явственней. Плотность её одновременно падала, хотя и не так резко. Густая сеть трещин на киноснимках пересеклась теперь каналами, расширявшимися порой до одного-двух сантиметров. Малевская едва успевала делать частные анализы образцов и обрабатывать снимки киноаппаратов – боковых и нижних. Кроме того, нужно было каждые два часа делать общий анализ породы. Если бы не помощь Володи, Малевская выбилась бы из сил задолго до наступления решающих часов.

Мареев не хотел будить её: ей нужно было дать выспаться. Он внимательно рассматривал киноснимок, полученный с глубины около ста метров под снарядом. На снимке ясно проступала среди смутной сети трещин тёмная извилистая полоса с расширением как раз посредине. Это было то, чего больше всего опасался Мареев: подземный водный поток на пути снаряда. Мареев торопливо произвёл измерения тёмной полосы и её расширения и с лихорадочной быстротой начал делать вычисления.

Испарина покрыла его лоб, когда он закончил их. Ширина полосы, особенно в её средней части, была угрожающей. Успеет ли снаряд обогнуть этот подземный туннель? Не слишком ли он к нему приблизился?

Мареев бросился к распределительной доске и включил аппарат поворота. Одновременно он перевёл мотор на уменьшенное число оборотов. Уменьшив скорость продвижения снаряда до пяти метров в час, Мареев давал ему возможность отойти дальше от опасной вертикали. Теперь Мареев сосредоточил всё своё внимание на киноаппарате.

Тёмная извилистая полоса с расширением посредине всё резче проступала на снимках, но положение её оставалось без изменений. Мареев с возрастающим напряжением всматривался в проходящие перед его глазами кадры. Оттого, что снаряд отклонялся в сторону от вертикали, извилистая полоса должна была на снимках перемещаться в противоположную сторону. Однако перемещения не было заметно, и это беспокоило Мареева. Лишь через полчаса он смог уловить чуть заметное отклонение полосы от прежнего её положения в центре снимка, но в то же время изображение на ленте стало мутнеть. Мареев спохватился: объектив стометровой дальности перешёл уже на глубины, лежащие под пустотой.

Мареев переместил объектив на прежнее место в аппарате, передвинул к окошечку объектив пятидесятиметровой дальности и настроил его на фиксацию тёмной полосы. Опять появились её чёткие очертания, и Мареев уже не выпускал их из поля зрения, непрерывно регулируя аппарат по мере продвижения снаряда вглубь. Полоса на снимке отодвинулась за это время ещё немного к его краю. Мареев не сводил с неё глаз. Время от времени он бросал беспокойные взгляды на глубомер, висевший на стене.

Глубина по вертикали нарастала, метр за метром, снаряд приближался к роковой полосе. Всё резче, всё яснее проступали её извилистые очертания, но слишком медленно они отодвигались к краю ленты.

Мареев весь ушёл в наблюдение за этим убийственно-медленным продвижением полосы. Он не замечал времени, не чувствовал, как немеют спина и шея от неудобного положения над аппаратом. Лишь когда изображение полосы на снимке совсем исчезнет, когда она уйдёт из поля зрения киноаппарата, можно будет вздохнуть свободно и сказать, что опасность встречи миновала.

Успеет ли, однако, снаряд при той небольшой кривизне, которую он способен описывать, вовремя обогнуть опасную пустоту? Не слишком ли близко от неё он начал свой обход?

На лестнице послышались шаги.

– В чём дело, Никита? – с тревогой спрашивал Брусков, торопливо спускаясь в буровую камеру. – Ты переменил направление?

– Да, Михаил, – ответил Мареев, не отрываясь от киноаппарата. – Впереди показалась пустота, нечто вроде пещеры, и я пытаюсь обойти её.

– Я только сейчас заметил этот маневр в каюте… Ну как? Мы отклоняемся от пещеры?

– Не очень, Михаил… Не так, как хотелось бы.

– Какое расстояние осталось до неё?

– Семьдесят два метра. Но она всё время остаётся в поле зрения киноаппарата.

– Ты вычислил её ширину?

– Как раз на нашем пути, – метров тридцать восемь – сорок.

– Гм… Как будто мало успокоительно…

– Да, Мишук, утешительного мало, – сказал Мареев, поднимаясь.

В люке наверху показался Володя. Он осторожно спускался по лестнице, держа в руке лабораторную чашечку. На заметно покосившемся полу камеры он чуть не поскользнулся.

– Посмотрите, Никита Евсеевич, – сказал он, озабоченно поднося Марееву чашечку, – какой образец я сейчас получил из крана.

В чашечке лежала кучка серой, чрезвычайно влажной массы.

Мареев покачал головой.

– Придётся разбудить Нину… Необходимо вести непрерывное наблюдение за киноснимками с коротких дистанций. Разбуди её, Володя, и давай скорей анализ этого образца.

Через минуту Малевская спустилась в нижнюю камеру. Рассказав ей всё, что случилось во время её сна, и о положении снаряда, Мареев добавил:

– Влажность образцов настолько увеличилась, что возникает новая опасность: выдержит ли столь влажная порода тяжесть нашего снаряда. Тебе придётся непрерывно следить за состоянием породы по снимкам с ближних дистанций нижнего аппарата. От вахт я тебя освобождаю, нести их будем мы с Михаилом. Анализы образцов пусть делает один Володя.

– Хорошо, Никита, – спокойно ответила Малевская. – Но Володе нужно поспать, ему уже давно пора. А пока я одна со всем управлюсь.

– Делай, как считаешь нужным, – согласился, уходя, Мареев. – В крайнем случае тебе поможет Михаил.

На Володю пришлось прикрикнуть: он ни за что не хотел бросать работу "в такой ответственный момент, когда все должны быть на своём посту". Он уверял, что совсем не хочет спать. Лишь угроза вызвать Мареева из нижней камеры сломила его сопротивление. Недовольно ворча, с надутыми губами, он пошёл к столу, нехотя поел и полез в гамак, прицепив его на другой крюк, под опустившейся лестницей. Скоро раздалось его ровное сопение, примешивающееся к слабому гудению моторов и шорохам за оболочкой снаряда.

Напряжённое молчание воцарилось во всех помещениях снаряда. Мареев, продливший свою вахту ещё на два часа, опять прильнул к окошечку нижнего киноаппарата. Малевская, окружённая микроскопами, колбами, ретортами и ступками, поспешно производила общий анализ породы. Брусков помогал ей. Часа через полтора, окончив этот анализ, она и его погнала спать.

– Всё равно, – говорила она, – раньше чем через восемь-девять часов никаких особых изменений в нашем положении не произойдёт. Наиболее серьёзное положение создастся лишь за пятнадцать-двадцать метров перед подземной пещерой. Тебе нужно набраться сил перед долгой и самой опасной вахтой.

В конце концов Брусков послушался её настойчивых уговоров. Он развернул свой гамак и, не снимая комбинезона, прилёг и немедленно уснул.

Мареев напряжённо следил за движением полосы на киноленте. Медленность этого движения раздражала необычайно. Через каждые двадцать-тридцать минут, при заметной перемене позиции полосы на снимке, он вновь и вновь производил вычисления, чтобы определить линию, по которой пройдёт снаряд в зоне подземного туннеля. Результаты каждый раз получались почти одинаковые: снаряд не сможет обогнуть пещеру, он должен пройти сквозь неё на расстоянии, примерно, пяти метров от её северной границы. К концу своей вахты Мареев установил это окончательно. Итак, снаряд пробьёт свод подземной пещеры и провалится в неё! Это ясно!

Мареев поднялся и провёл рукой по лбу. Неужели конец экспедиции? Неужели погибнет его идея? Идея, приведшая в движение весь мир, поднятая на такую высоту его страной, его родиной? Из-за чего? Из-за встречи с этим неожиданным препятствием! Но ведь это случайность, её могло и не быть. И, наконец, стоило немного раньше, на какие-нибудь три-четыре часа раньше отклонить снаряд от вертикали…

Мареев сделал два резких шага и принужден был схватиться за перила лестницы. Перекошенный пол не позволил ему пройтись по камере. Тогда Мареев поднялся по ступеням лестницы. В шаровой каюте он увидел Малевскую. Только теперь Мареев вспомнил, что она много раз подходила к нему, когда он был поглощён наблюдением подземного туннеля, делала киноснимки с коротких дистанций и молча возвращалась к себе в каюту. Сейчас он смотрел на её спину, согнутую над лабораторным столиком, на тонкую фигуру в голубом комбинезоне, на её короткие вьющиеся волосы. Он видел её как будто впервые, и его сердце неожиданно дрогнуло от острой жалости.

Неужели они все должны погибнуть? За что? За то, что поверили ему, поверили в его идею? Он решил заговорить с Ниной, может быть, предупредить её о смертельной опасности. Молчание становилось невыносимым. Но в тот момент, когда он готов был броситься к Малевской, внезапно, как вспышка молнии, сверкнула мысль: а пятна? Почему он забыл о пятнах, о просветлениях на тёмном фоне пустоты?

Он бросился обратно, вниз, в два прыжка очутился на полу, у аппарата, нажал кнопку на его боковой стенке и схватил выскочившую из щели светло-жёлтую гибкую пластинку. Он начал жадно изучать снимок, пристально всматриваясь на свет в тёмную полосу подземного потока. Да, да! В северной стороне полосы, если внимательно присмотреться, заметно просветление: густой тёмный цвет середины потока сереет по мере приближения к северному краю… Это что-нибудь да значит! Очевидно, здесь или воды меньше, или пустота не так велика. Тогда, может быть, штанги помогут…

Мареев опять кинулся к лестнице.

– Нина! – Едва сдерживаемая радость звучала в его голосе. – Иди сюда скорее!

Мареев встретил её внизу со спокойным, чуть побледневшим лицом.

– Прости, Нина, я так громко позвал тебя, что ты, вероятно, испугалась…

– Ничего, Никита… Какие пустяки! Что ты хотел мне сказать?

– Посмотри на эти снимки. Ты замечаешь какие-нибудь нюансы, оттенки в тёмной окраске потока?

Малевская внимательно всмотрелась в снимок.

– Конечно! Вот к этому краю окраска определенно сереет.

– Чем ты это объяснишь?

– Только тем, что здесь высота туннеля уменьшается. Лишь пустое пространство даёт на снимках инфракрасного кино тёмные полосы со всеми переходами до серого цвета в зависимости от его глубины.

– Так вот что, Нина: туннеля этого мы миновать не сможем, но снаряд пересечёт его недалеко от края, там, где тёмная полоса сереет.

– О! Это всё-таки большое преимущество для нас, Никита.

– Да, конечно. Но хватит ли тех семи метров, которые дадут нам штанги, – неизвестно…

– Ну, что ж! Будем надеяться, что хватит. Сколько ещё осталось до туннеля?

– Сорок два метра… Восемь часов пути.

Мареев заставил себя подремать час-полтора. Теперь большую часть времени он проводил с Брусковым, неотступно наблюдая за движением полосы к краю снимка и проверяя свои вычисления. К большому изумлению его и Малевской, влажность породы, а также густота трещин перестали возрастать. Очевидно, последние слои известняка были уже перенасыщены водой, а вода – растворённой известью.

Тем неожиданней был для них первый толчок, который испытал снаряд на расстоянии четырнадцати метров от свода туннеля. В этот момент все были на своих местах: Мареев и Брусков – в нижней камере, – первый у киноаппарата, второй у моторов; Малевская и Володя находились в шаровой каюте за своей обычной работой.

В первый момент никто ничего не понял: снаряд был ещё в трёх часах пути от туннеля, и люди более или менее спокойно занимались своим делом.

Внезапный грохот донёсся из-за стенок снаряда, затем раздался мощный удар, снаряд тряхнуло так, что всё зазвенело и задребезжало в нём, и он со страшной быстротой скользнул вниз.

Из каюты послышался приглушенный крик Малевской. В то же мгновенье прозвучал резкий голос Мареева:

– Выключить колонны давления и моторы!

Со смертельно бледным лицом Брусков в один прыжок очутился у распределительной доски и выключил моторы. Он это сделал почти на лету, так как тут же, у доски, поскользнулся на покатом полу и упал.

Снаряд опять тряхнуло, и он остановился.

Гробовая тишина наполняла его помещение. Моторы умолкли, затих за стеной шорох породы. Люди – бледные, с остановившимися сердцами – застыли на своих местах, не доверяя этой остановке, в ожидании нового удара и падения…

Первым пришёл в себя Брусков.

– Кажется, мы отделались только страхом, – сказал он, подымаясь с пола и потирая ушибленную поясницу. – У меня, по крайней мере, душа успела слетать в пятки и обратно.

Из шаровой каюты с встревоженными лицами спустились Малевская и Володя.

– Какой ужас! – едва слышно промолвила Малевская.

Володя был бледен, глаза у него расширились и смотрели растерянно.

Снимок из нижнего аппарата с самой короткой дистанции показал, что снаряд своим буровым аппаратом плотно сидит в породе с обычными, на протяжении последних пятидесяти метров, трещинами. На боковых снимках порода была исковеркана, трещины нарушены, смяты, перебиты.

– Вероятно, это был наиболее рыхлый участок, и он не выдержал тяжести снаряда, – сказала, уже оправившись после первого испуга, Малевская.

– Я тоже так думаю, – согласился с ней Мареев. – Очевидно, плотность породы возросла. Попробуем двинуться дальше. Раскрытые колонны давления будут нашими тормозами в случае нового провала. Подымись, Михаил, в верхнюю камеру и отрегулируй минерализационный насос на подачу минерализатора через каждые три метра. Колонны давления выбрось во всю их высоту со сложенными зонтами. Снаряд пойдёт под давлением одной своей тяжести. Оставайся всё время в верхней камере и при первом признаке падения снаряда распусти зонты на колоннах. Они встретят два-три минерализованных слоя и задержат на них снаряд. В худшем случае, они всё же замедлят его падение. Ну, бегом, Мишук! Когда приготовишься, сообщи мне по телефону.

Непоколебимое спокойствие и хладнокровие было в этих чётких и ясных распоряжениях Мареева. Всё его существо как будто собралось в тугой виток стальной пружины, глаза были полны решимости и железного упорства. Он весь сосредоточился в одном стремлении: вперёд и вперёд!

Володя, не отрываясь, смотрел на него: он готов был, по первому знаку Мареева, с восторгом ринуться в любую опасность.

Брусков вихрем взлетел в верхнюю камеру. Через две минуты он доложил по телефону, что все распоряжения исполнены. Мареев включил мотор бурового аппарата на самый тихий ход. Он стоял у распределительной доски, готовый при первых же признаках опасности выключить ток.

Всего лишь девять метров отделяло теперь снаряд от свода подземного туннеля.

Снаряд тронулся с места под слабое гудение мотора.

– К штанговому аппарату, Нина! – послышалась команда Мареева. – Подготовить запасные штанги!

– Есть подготовить запасные штанги!

Малевская проверила движения крошечного мотора, ходившего по рельсу под потолком камеры. Клещи мотора крепко держали одну из запасных штанг. Оба её конца, немного сточенные, имели более мелкую, чем вся штанга, винтовую нарезку. Нижний конец мог ввинчиваться в отверстие первой штанги, находившейся уже на позиции в конусе, а на верхний конец навинчивалась вторая, запасная штанга.

– Включаю второй мотор для штанг, – сказал Мареев.

Оба мотора загудели низкими голосами, и снова бодрость наполнила камеру и сердца людей.

Мареев не отходил от распределительной доски. Постепенно он довёл скорость спуска до прежних пяти метров в час. Скрежет бурового аппарата и шорохи за стеной снаряда всё сильнее доносились снизу и с боков.

Малевская стояла у штангового аппарата, не сводя глаз с Мареева, готовая при первом его знаке пустить в ход штанги.

Прошло пять, десять, пятнадцать минут. Спокойно и уверенно работал буровой аппарат. От его ровного скрежета расцветали надежды в душе Малевской, смягчались улыбкой заострившиеся скулы Мареева.

– Володя, – сказал он, – подай мне снимок с короткой дистанции.

– Нажми красную кнопку с левой стороны аппарата, – добавила Малевская.

В одно мгновение распоряжение было исполнено. Володя со счастливым лицом передал Марееву снимок. Мареев посмотрел и сказал:

– Сеть трещин без изменений…

Он не успел ещё закончить фразу, как потрясающий грохот покрыл его слова. Снаряд сорвался с места и ринулся вниз. Громовые удары раздавались то с одной, то с другой стороны. Вцепившись одной рукой в металлическую полочку, не спуская глаз с глубомера, Мареев выключил мотор бурового аппарата. Один… два… три метра пролетели на глубомере в несколько секунд.

"Колонны!.. Колонны!.." – пронеслось в мозгу Мареева.

Малевская, бледная, с горящими глазами, изо всех сил держалась за конус штангового аппарата, следя за Мареевым. Володя схватился обеими руками за железную лестницу.

Чуть задержавшись на третьем метре, встряхнувшись при этом с такой силой, что Мареев отлетел к стене, снаряд продолжал в гуле и грохоте нестись вниз.

Стрелка глубомера судорожно дёргалась по циферблату.

Четвёртый… пятый… шестой метр… Страшный толчок швырнул Мареева и Малевскую на пол, и всё затихло.

Снаряд остановился.

Володя с криком бросился к неподвижно распростёртой на полу Малевской. Но прежде чем он успел дотронуться до неё, она быстро вскочила на ноги и встала, ещё оглушённая, у штангового аппарата. Мареев уже стоял у распределительной доски.

– Ничего, Володька, ничего, – едва слышно проговорила Малевская.

– Никита! – раздался из громкоговорителя голос Брускова. – На втором минерализованном слое колонны задержали снаряд. У вас всё благополучно?

– Всё в порядке, Михаил! – ответил, подходя к микрофону, Мареев. – Но нас здорово тряхнуло.

– Здесь что-то разбилось из химической посуды, – продолжал Брусков, – но диски вращения и сами колонны выдержали толчок превосходно.

– Отлично… отлично, Михаил!

– Что теперь делать?

– Жди распоряжений! Как ты себя чувствуешь, Нина? – обернулся Мареев к Малевской. – Ты ушиблась?

– Нет, Никита. Я довольно удачно упала.

– А ты, Володя? Ты очень испугался? – продолжал спрашивать Мареев.

– Ничего, Никита Евсеевич, я крепко держался за лестницу. Я очень испугался, когда вы оба упали.

До свода туннеля оставалось всего лишь два с половиной метра.

Как пройти их? Как пойти на риск и оторваться от минерализованного слоя, на котором, возможно, только и держится снаряд?..

Мареев рассматривал снимок последнего слоя породы. Всё та же сеть предательских трещин, всё та же плотность, та же насыщенность водой… Опять заострились скулы, плотно сдвинулись густые чёрные брови. Надо решаться!.. Вперёд! Только вперёд – вот единственный путь снаряда!

Мареев решительно подошёл к микрофону.

– Михаил!

– Слушаю…

– Смыкай зонты колонн – постепенно, самым осторожным образом. Возможно, что оставшийся слой породы уже не выдержит тяжести снаряда и снаряд пойдёт самоходом. При первом признаке ускорения – раскрывай зонты колонн. Насос пусть подаёт минерализацию через каждые пятьдесят сантиметров.

– Есть, Никита!

– Делай!

Мареев отошёл от микрофона и приблизился к Малевской.

– Теперь все будет зависеть от колонн и штанг, – сказал он ей. – Следи за глубомером. Как только его большая стрелка приблизится к цифре двадцать восемь, включи штанговый аппарат на полную скорость.

– Хорошо, Никита.

– Я буду подавать тебе запасные штанги.

В этот момент они почувствовали, как лёгкое содрогание прошло по всему снаряду. Медленно и равномерно снаряд начал оседать. Снизу доносился заглушённый треск разрушавшейся под его тяжестью породы. Осторожно, как будто нащупывая под собой почву, снаряд спускался. Стрелка глубомера медленно, едва заметно для глаза, ползла по циферблату.

Вдруг, сотрясаясь и гремя, снаряд сорвался, скользнул вниз, но в следующее же мгновение, как будто схваченный стальной уздой, приостановился, замер в неподвижности и через минуту вновь возобновил своё осторожное продвижение.

– Молодец, Михаил! – не мог удержаться Мареев. – Как будто автомобиль ведёт по крутому склону.

– Но и машина чего стоит! – с восхищением отозвалась Малевская, не отрывая глаз от глубомера.

Снаряд продолжал свой медленный спуск. Через десять минут опять толчок, стремительное, грохочущее падение и резкая остановка, как будто на минутную передышку и раздумье. И вновь тихое, упорное, с затаённым дыханием движение над пропастью, отделённой лишь тонким слоем породы.

Так продолжалось около часа. Стрелка глубомера приблизилась к роковой цифре. Нервы Малевской напрягались всё сильнее, она замерла в ожидании, вцепившись в рычаг.

Вдруг сильный треск и вслед за ним заглушённый грохот донёсся из-под пола камеры.

– Штанги! – крикнул Мареев. – Свод пробит!

В то же мгновение Малевская нажала рычаг, и с пронзительным воем, бешено вращаясь, первая штанга с необыкновенной быстротой начала погружаться, как будто проглатываемая конусом.

Толчки и стремительные падения учащались. Снаряд било и трясло. Громовые удары не утихали, непрерывно следуя один за другим.

Колонны проходили последние минерализованные слои, свою последнюю опору.

Прорезая общий гул и грохот, запел под потолком маленький мотор, пущенный Мареевым. Он скользнул по рельсу вместе со своей штангой и остановился над исчезавшей в конусе первой штангой. Концы обеих штанг совпали, и Мареев включил мотор на высшую скорость. Пение превратилось в режущий свист. С неуловимой быстротой начала вращаться запасная штанга, догоняя первую и ввинчиваясь в её верхнее отверстие. Ещё мгновенье – и главная штанга целиком исчезла под снарядом. Следом за ней пошла первая запасная, автоматически отцепившись от своего мотора.

"Три метра…" – одновременно мелькнуло в мозгу Мареева и Малевской.

Мареев бросился к последней запасной штанге и подвёл её к конусу.

Бешено вращая вторую штангу, с воем и ненасытной жадностью, пожирал, заглатывал её конус. Ещё метр… ещё полметра…

Смертельно бледный Мареев спокойными, размеренными движениями поставил третью штангу на позицию над конусом.

Последнюю!..

В адском грохоте и вое, наполнявших падающий снаряд, среди громовых ударов, сотрясавших его, Мареев и Малевская могли обменяться только взглядом. Сейчас же Малевская перевела глаза на Володю. Он сидел на полу, бледный, вцепившись в нижнюю перекладину лестницы, устремив глаза, полные ужаса, на Малевскую. Она улыбнулась ему, и он попытался ответить ей тем же.

Пронзительный свист мотора третьей штанги ещё больше усилил невыносимый шум в камере.

Третья штанга догнала вторую и слилась с ней.

"Пять метров…" – подумал Мареев.

Ещё два последних метра и – спасение или смерть!

Снаряд шёл теперь судорожными скачками. Минерализованные слои кончались…

"Бедный Михаил… он там один…", – промелькнуло у Малевской.

В эти несколько секунд, показавшихся бесконечными, последняя штанга скрылась наполовину.

Ещё один метр… полметра… Сейчас всё… всё…

Вой аппарата прекратился.

Мареев бросился к микрофону:

– Михаил! Распусти зонты!

Снаряд на мгновение приостановился, потом с потрясающим грохотом, под непрерывными боковыми ударами, ринулся вниз.

Судорожно схватившись за вершину конуса, Малевская закрыла глаза…

Пролетев несколько метров, снаряд с неимоверной силой ударился обо что-то внизу, подскочил, снова ударился, накренился и застыл в неподвижности.

 

ГЛАВА 10. ВЕЧЕР ТАНЦЕВ НА ГЛУБИНЕ ЧЕТЫРЁХ ТЫСЯЧ МЕТРОВ

– Что такое нефть? Как она образовалась?

На первый вопрос наука уже ответила давно.

Нефть – это химическое соединение углерода с водородом. В зависимости от того, в какой пропорции соединены эти химические элементы, нефти бывают тяжёлые и лёгкие. Чем больше в нефти водорода, тем она легче. Нефть – не только ценнейшее топливо; при соответствующей переработке из неё можно выделить самые разнообразные ценные продукты: бензин для авиационных и автомобильных моторов, керосин, лигроин, смазочные масла, парафин, вазелин, нефтяной эфир. Под высоким давлением и при высокой температуре лёгкий углеводород стремится улетучиться из нефти. Этот газ, пробиваясь на поверхность земли, облегчает нахождение нефти и сам используется как прекрасное топливо и как сырьё для добывания бензина.

Чтобы получить из нефти как можно большее количество бензина, её обрабатывают, создавая условия, сходные с теми, при которых образуются нефтяные газы в природе; нефть перегоняется в особых аппаратах под высоким давлением и при температуре в четыреста – пятьсот градусов. Этот процесс называется крекинг-процессом, и при помощи его из нефти отделяется до пятидесяти процентов её веса в виде лучшего бензина.

Нефть залегает в мельчайших пустотах пористых пород – в песках, песчаниках, известняках, которые она пропитывает иногда на огромных пространствах и на огромных глубинах. Как и вода, она легко передвигается с одного места на другое, и нахождение нефти в каком-либо одном месте не всегда означает, что она образовалась именно здесь. Этими своими передвижениями нефть обязана главным образом подземной воде, а также и газам, которые сама нефть и выделяет. Накопляясь и не имея выхода, вода и газы производят всевозрастающее давление на нефть, гонят её вперёд и выше по пласту и даже выбрасывают наружу по случайным каналам и трещинам или по искусственным буровым скважинам. Через скважины нефть иногда вырывается с такой силой, что над поверхностью земли взлетают гигантские фонтаны, высотою до пятидесяти метров.

Но вопрос, как образовалась нефть, не решён наукой до сих пор.

Начиная от гениального русского учёного М.В.Ломоносова, который в 1757 году первый задумачся над вопросом о происхождении нефти, и до самого последнего времени строились самые разнообразные теории, пытавшиеся раскрыть эту загадочную проблему.

Разбирая происхождение горючих сланцев, каменного угля, нефти и янтаря, Ломоносов заявил, что "все сии тучные материи растениям своё происхождение долженствуют". Он предполагал, что погребённые и закупоренные в земле массы деревьев под действием подземного огня подвергаются перегонке, в результате которой получаются многие вещества, в том числе и нефть.

С тех пор теория органического происхождения нефти получила широкое распространение в научном мире. В основном она сводится к следующему: нефть является продуктом разложения органических остатков – бесчисленных биллионов низших животных: корненожек, кораллов, губок, моллюсков, водорослей, трупов больших животных и рыб, – отлагавшихся в виде органического ила на дне мелких морских бухт, лагун, лиманов или в пресноводных озерах и прудах.

За многие миллионы лет этот органический ил под огромным давлением верхних пластов земли превращался в сапропелиты. В сапропелитах происходит таинственный процесс превращения органического вещества в нефть. В чём заключается этот процесс, как именно он протекает – учёным до сих пор неизвестно…

– Ну, как же так, Никита Евсеевич? – тихо спросил Володя, поднимая голову. – Почти двести лет учёные занимаются этим вопросом и до сих пор не решили его?!

Володя был поражён. Он с интересом слушал рассказ Мареева, с нетерпением ожидая ответа на вопрос о происхождении нефти. И вдруг оказывается, что вопрос остаётся вопросом и решительного ответа нет. Володя почувствовал неудовлетворение.

Мареев ответил не сразу. Он внимательно смотрел в микроскоп.

На минуту в каюте воцарилась тишина, которую нарушали только гудение моторов и шуршание за стеной. Эти звуки вносили с собой ощущение спокойствия, безопасности. Пока слышны моторы и шорох породы за спиной – нет страха.

Володя вспоминает молчание, которое наступило в снаряде после катастрофы. Нет, лучше не вспоминать об этом… Хорошо ещё, что так отделались. Какой чудесный снаряд несёт их в себе! И это сделали Никита Евсеевич и Цейтлин! Вот люди!

Мареев оторвался от микроскопа.

– Да, голубчик, – тихо заговорил он, вынимая из-под объектива микроскопа какой-то препарат и рассматривая его на свет. – Наука не на все вопросы имеет готовые ответы. Ещё много неясного, тёмного, неизвестного стоит перед нею. И каждый ответ вызывает новый вопрос. В науке, Володя, никогда не бывает полной удовлетворённости и успокоения. Наука влечёт человека всё дальше – к новым открытиям, новым завоеваниям, новым победам. Если бы не было этого движения, мысль и разум человека заснули бы, покрылись плесенью, замерли. В этом стремлении вперёд – сама жизнь! Даже ошибки, неудачи, поражения не могут, не должны уничтожить развитие науки. Наоборот, они должны толкать к новым поискам. Больше всего бойся, Володя, успокоенности! Стремление вперёд – вот основной двигатель человеческой жизни, борьбы и развития…

После того, что произошло в подземной пещере, Мареев стал относиться к Володе совсем по-иному.

Когда Володя неожиданно появился в снаряде, Мареев негодовал, но был бессилен.– Он примирился с присутствием Володи, но большей частью почти не замечал его.

Володя безгранично восхищался Мареевым, преклонялся перед ним, но чуточку побаивался и в его присутствии старался сдерживать порывы своей весёлости, часто помалкивал. Совсем не так, как с Ниной Алексеевной и Михаилом Николаевичем, у которых всегда наготове ответная улыбка и весёлый смех.

Но мужественное поведение Володи во время катастрофы и после несчастья с Брусковым внесло много нового в их отношения.

Когда снаряд с ужасной силой ударился своими штангами о дно пещеры и сброшенные толчком на пол Мареев и Малевская лежали без чувств, Володя, очнувшись первым, услышал слабый крик, донёсшийся из верхней камеры. Не обращая внимания на ушибы, забыв свой страх, он бросился на помощь Брускову. В абсолютной тьме, среди осколков и обломков, устилавших пол шаровой каюты и верхней камеры, он нащупал Брускова, лежавшего в глубоком обмороке.

От темноты, от ужаса, от ощущения липкой крови на своих пальцах Володя чуть не закричал, но, стиснув зубы, заставил себя успокоиться, быстро пополз обратно в шаровую каюту, разыскал там свой карманный электрический фонарик и с его помощью нашёл воду, а в аптечке бинт и вату. Потом опять поднялся к Брускову, обмыл его рану на голове, кое-как перевязал её и вылил всю оставшуюся воду на лицо Брускова. От вида крови и страшной раны, от смертельной бледности, покрывавшей лицо Брускова, Володя сам два раза едва не терял сознание, но всё-таки закончил перевязку. И только тогда, когда послышался первый лёгкий стон раненого, шатаясь от усталости и волнения, он пополз, освещая себе путь фонариком, по лестнице вниз, к Марееву и Малевской.

Они уже приходили в себя, ошеломлённые, растерянные, подавленные темнотой и безграничной, мёртвой тишиной. Светлая точка в руках Володи была для них лучом надежды и жизни.

Когда он увидел их здоровыми и невредимыми, радость переполнила его сердце. Володя не выдержал. Он бросился к Малевской и громко, навзрыд заплакал. Но это длилось лишь несколько секунд. Вспоминая о них, Володя не испытывает ни капли смущения. Зато всё, что последовало за этим, наполняет его чувством гордости и удовлетворения.

Пока Малевская занималась раненым Брусковым, Мареев с Володей принялись приводить в порядок снаряд. Первым делом они пустили ток от аккумуляторов по резервной сети освещения, потом освободили помещения снаряда от осколков и обломков, отыскали повреждения в главной сети и исправили их, проверили исправность моторов и бурового аппарата. Оказалось, что машины в исправности. И когда включили ток с поверхности, электричество залило камеры и каюту ярким светом. Шланги с проводами не пострадали.

Возможность порчи шлангов больше всего беспокоила Мареева. Он не раз с тревогой говорил об этом Володе, ставшему теперь его непосредственным и почти единственным помощником. Познания его в электротехнике, сноровка, находчивость и изобретательность – всё, что воспитала в Володе работа на детской технической станции, изумляло Мареева. Восхищённый дружеским отношением Мареева, Володя работал без устали.

Рана Брускова оказалась не опасной. Он чувствовал себя настолько хорошо, что шутил над своим беспомощным положением, а иногда, хитро подмигивая, заводил речь о "зайцах", которые обязаны отрабатывать свой бесплатный проезд в недра земли и обратно. Володя смеялся шуткам Брускова и усердно работал. Сам Мареев однажды сказал, что он ни в коем случае не справился бы без Володиной помощи в таких трудных обстоятельствах.

Мареев даже решил ходатайствовать о формальном включении Володи в состав экспедиции, несмотря на его самовольное появление в снаряде. И это было сказано с такой тёплой, дружеской улыбкой, что Володе захотелось взвизгнуть и пройтись на руках по полу каюты, что и было им немедленно исполнено под громкий хохот всего законного состава экспедиции. Брусков попробовал было испортить настроение, заявив слабым голосом, но очень ехидно, что это явная непоследовательность: с одной стороны – "недисциплинированный", а с другой стороны – "стахановец", и что поэтому он предлагает перевести пока этого "недисциплинированного стахановца" в кандидаты. Но Малевская так прикрикнула на него, что Брусков моментально залез с головой под одеяло, высунув оттуда лишь поднятую руку в знак того, что он сдаётся и тоже голосует "за".

Радиограмма была сейчас же составлена и передана на поверхность.

Положение экспедиции было, однако, очень серьёзным. Предстояла самая ответственная и опасная работа по спуску снаряда. После катастрофы снаряд не лёг на дно подземной пещеры, а лишь слегка накренился; ясно было, что он сохраняет почти вертикальное положение и держится в своде пещеры, только опираясь на выдвинутые вверх колонны давления. Если спустить снаряд по штангам, то есть на семь метров вниз, не потеряет ли он опору вверху, в своде пещеры? Ведь при падении снаряд пролетел ещё какое-то расстояние, пока штанги не ударились о дно пещеры. Но сколько именно он пролетел, было неизвестно. Что будет, если длины колонн давления не хватит? Оставшись без верхней опоры, снаряд упадёт горизонтально или, может быть, погрузится в воду, и тогда вряд ли молено будет думать о спасении.

Вот какие тревожные мысли волновали членов экспедиции во время опасной операции по спуску снаряда.

Сверх ожидания она была, однако, закончена совершенно благополучно. Снаряд успел на два метра проникнуть в дно пещеры, прежде чем колонны давления вышли из её сводов. Под давлением собственной тяжести снаряд медленно, но упорно вгрызался в толщу породы и вскоре целиком вошёл в плотный слой сланцеватой глины, подстилавший здесь каменноугольные известняки. Через тридцать часов после того, как экспедиция миновала опасную зону и скрылась под дном пещеры, анализ образцов породы обнаружил в красных песчаниках девона первые признаки нефти.

За это время с поверхности была принята радиограмма Комитета при Совнаркоме, в которой сообщалось, что, учитывая мужественное поведение и активную полезную работу ученика 5-го класса 26-й школы Сталинского района Владимира Колесникова, тринадцати лет, "случайно попавшего в снаряд", Комитет выражает своё согласие на формальное включение его в состав экспедиции по сооружению первой государственной подземной термоэлектрической станции.

У гамака больного Брускова начальник экспедиции собрал весь её состав, торжественно огласил содержание радиограммы Комитета и первый поздравил Володю с высокой наградой, крепко, как взрослому, пожав ему руку. Малевская собиралась было произнести по этому поводу серьёзную речь, но не выдержала и, стремительно бросившись к Володе, крепко обняла и расцеловала его. Брусков слабо пожал руку Володе, поздравил его, но потом начал ехидно спрашивать, как надо понимать фразу в радиограмме: "случайно попавшего в снаряд"? И что будет, когда Володя вернется и все начнут его спрашивать, как это он "случайно" попал в снаряд? Только вмешательство Малевской заставило его замолчать и спрятаться под одеяло. Но как только она отвернулась, Брусков приподнял уголок одеяла и начал строить оттуда такие уморительные рожи, что Володя расхохотался, после чего мир был окончательно восстановлен.

Тогда Малевская предложила Володе перестать величать её и Брускова полным именем и отчеством.

– Володя стал нашим товарищем, а товарищи говорят друг другу "ты". Согласен, Михаил?

– Одобряю, – кивнул головой Брусков.

После неловкости первых дней Володя быстро привык к новому порядку.

Из-за болезни Брускова работы в снаряде были перераспределены. Вахту за Брускова несли Мареев и Малевская. Несложные анализы образцов, часть графиков и наблюдение за осветительной сетью переданы были Володе. Малевская следила за работой приборов, а Мареев взял на себя остальные графики, а также управление верхними и нижними моторами.

Все взрослые члены экспедиции приняли шефство над учёбой Володи, чтобы за время пребывания в снаряде он не отстал от своих товарищей по школе. Каждый день он должен был два часа уделять занятиям: с Мареевым – по математике и геологии, с Малевской – по химии, литературе, истории и обществоведению и с Брусковым – по физике, электротехнике и географии.

* * *

Было четырнадцать часов – обычный час разговора с поверхностью. Рассказом о нефти Мареев заканчивал урок геологии. Из нижней буровой камеры послышался знакомый голос:

– Алло! Никита! Включай экран!

Громкоговоритель в шаровой каюте на время болезни Брускова выключили, и радиоразговоры происходили теперь из нижней камеры.

– Пойдём, Володя, – тихо сказал Мареев. – Цейтлин у микрофона…

Через минуту они были внизу. Серебристый экран на стене посветлел, и на нём появилось улыбающееся, жизнерадостное лицо Цейтлина.

Он приветливо закивал головой.

– Здравствуй, Никита! Как дела, дружище?

– Михаилу сегодня хуже, Илья, – ответил Мареев, поздоровавшись.

– Что с ним? – встревожился Цейтлин.

– Поднялась температура, боль в голове усилилась. Сейчас он спит, стонет, по временам бредит…

– Может быть, вызвать кого-нибудь к нему? – уже явно волнуясь, говорил Цейтлин. – Пусть его посмотрит какой-нибудь профессор. А? Как ты думаешь?

– Это было бы неплохо, Илья! Устрой это к шестнадцати часам. К этому времени он, вероятно, проснётся, да и Нина тоже встанет. Она недавно сменилась с вахты и спит.

– Хорошо, Никитушка. Я так и сделаю. Обязательно! А где новоиспечённый член экспедиции? А! Володя, здравствуй! – Цейтлин приветливо улыбнулся. – Ну, как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо, Илья Борисович. Очень жалко Михаила. Вы к нему скорее доктора привезите.

– Обязательно, обязательно привезу! Ухаживай пока за ним получше. Ты ведь герой теперь, Володька! Прямо отбою нет от журналистов! Требуют твою биографию, разные сведения. В газетах целые статьи о тебе, о твоём поведении во время падения в пещеру. Да! Чуть не забыл. Коля Смурин прислал мне письмо. Ты помнишь его?

– Колька Смурин? – радостно воскликнул Володя. – Ну, как же, конечно, помню! Мы с ним на детской технической станции вместе работаем.

– Вот, вот! Этот самый. Он просил меня передать тебе привет и ещё сообщает, что заканчивает динамо-машину. Ему помогает Александр Петрович. А кто такой Александр Петрович – не пишет.

– Так это же дядя Саша, наш инструктор на станции! – с разгоревшимися щёками и сияющими глазами говорил Володя. – Молодец, Колька!

– И ещё было письмо от твоего звена в школе. Они все шлют тебе пионерский привет и очень гордятся тобой. Они тебя восстановили в звании вожатого звена, а Митю Козлова выбрали твоим заместителем, пока ты отсутствуешь. Понимаешь, как здорово получилось? – подмигнул Володе Цейтлин.

Володя стал красным, как кумач. Он отлично понимал, что получилось. Когда на поверхности узнали, что он самовольно пробрался в снаряд и осрамил своей недисциплинированностью весь отряд, ребята сняли его с поста вожатого и даже ставили вопрос об его исключении из отряда. Была жаркая дискуссия, и в конце концов решили ограничиться строгим выговором. А теперь все взыскания сняты, и он восстановлен. Володя чуть не задохнулся от волнения.

– Вы… вы передайте… передайте отряду, Илья Борисович… что я всегда… всегда готов!

Больше Володя не в состоянии был проговорить ни слова.

– Ладно, ладно, Володичка, – ласково говорил Цейтлин, – я всё передам. Что нового, Никитушка?

– Вступили в залежь нефти. Кажется, очень мощная. Вот будет сюрприз нашим нефтяникам!

– Вот как! Полнейшая неожиданность!

– Что ты, Илья, теперь делаешь?

– Бездельничаю. Стало очень скучно после вашего отъезда. Думаю о новом снаряде, кое с кем переписываюсь и разговариваю по этому поводу. А тут ещё… врачи нашли у меня что-то с сердцем и отправляют на Кавказ, на воды. Но я категорически отказываюсь: пока вы не вернётесь, я не желаю никаких отпусков!

– А какие новости наверху?

– Чуть не забыл! Интересная новость. Правительство вчера постановило отпустить Институту гелиотехники пятнадцать миллионов рублей для сооружения в Туркмении и Закавказье первых мощных гелиоустановок. Радость Николая Рощина, как говорится, не поддаётся описанию. Что ты по этому поводу скажешь?

Мареев задумчиво пожал плечами.

– Да что сказать? Решение, в сущности, правильное, хозяйское. Пока нет железных дорог, ездят по просёлочным. Не закрыть же движение по ним в чаянии будущих благ. Пока мы не построим повсюду наших подземных электростанций, придётся кустарничать.

Ровно в шестнадцать часов на экране телевизора показалось длинное, чисто выбритое лицо профессора Щетинина, знаменитого московского хирурга.

– Ну-ка, подавайте сюда молодца! – обычным своим бодрым говорком произнёс профессор, с любопытством оглядывая сектор каюты, отражённый на экране перед ним. – Посмотрим его…

После сна Брусков чувствовал себя лучше, хотя слабость усилилась. Его подвели к экрану и усадили на стул. Малевская сняла повязку. Брусков приблизил голову к экрану. Профессор вооружился какой-то короткой широкой трубкой с очень выпуклым стеклом внутри.

– Так… так… Немного вправо… влево… так… Гм… включите радиостетоскоп.

Профессор сунул в уши две трубки с проводами и одновременно следил за кардиограммой, которую вычерчивало перо на бумажном вращающемся цилиндре стоявшего рядом кардиографа.

– Обводите стетоскоп вокруг области сердца… Не надо дышать… так… так… Сердце ничего… хорошее сердце. Ну-с… послушаем лёгкие… Перенесите стетоскоп на спину… так… под правую лопатку… Дышите, ещё дышите… так… Выше стетоскоп… ниже… Глубже, глубже дышите… Под левую лопатку… так… Очень хорошо… Ну, всё! Ничего, молодой человек, скоро танцевать будете!

Брусков слабо улыбнулся:

– Ну, какие тут танцы, профессор!

Но все в каюте так жаждали утешительных слов профессора, что охотно смеялись его шуткам.

Профессор предложил раз в сутки облучать рану ультрафиолетовыми лучами, объяснил Малевской, как это делать, затем рекомендовал какие-то примочки и мазь.

Сейчас же после ухода профессора Малевская наладила аппаратуру и произвела первое облучение раны Брускова. Брусков уснул крепким, спокойным сном. Настроение в каюте поднялось, все повеселели.

На третий день после визита профессора, когда Мареев занимался с Володей по алгебре, а выздоравливающий Брусков с волчьим аппетитом пил горячий бульон, Малевская собралась взять образцы породы для обычного анализа. Но едва она отвернула кран образцов, как сильная струя газа со свистом вырвалась из него, обдав Малевскую и всё вокруг густым слоем влажного песку. Ошеломлённая Малевская моментально закрыла кран. Сильный запах нефти заполнил каюту.

– Ого! – воскликнул, вскакивая со стула, Мареев. – Дело принимает серьёзный оборот! Неужели здесь действительно могут оказаться большие залежи нефти? Вот это будет находка!

Он сразу оживился и повеселел.

– Перерыв на полчаса, Володя! Организуем сверх программы предметный урок по геологии. Замечательно! Ну, давай, Нина, осторожненько образец.

– Много ли толку будет, Никита, в этой находке? – сказал Брусков. – Глубина-то какая!

– Неизвестно, Мишук, неизвестно, – говорил Мареев. – Давно ли нефтяная скважина в три тысячи метров казалась пределом? Однако такие скважины стали уже обычным делом в нефтяной практике. Сегодня это глубоко, а завтра и сюда наши нефтяники доберутся. Но самое интересное в данном случае то, что здесь вообще оказалась нефть… Обыкновенно нефтеносные пласты, если встречаются в одной местности с каменноугольными, располагаются над ними. А тут наоборот. Правда, такие случаи наблюдались в Пенсильвании, в Северной Америке… Очень интересно… Очень интересно…

Газ с такой силой вгонял образец породы в канал крана, что в нём несколько раз получались пробки.

– Поди-ка сюда, Володя! – позвал Мареев, склонившись над микроскопом. – Смотри в микроскоп. Подвинчивай вот здесь, если плохо видишь… Ну, что? Ясно? Ну, расскажи, что тебе видно?

– Камни какие-то… Это, наверно, песчинки. И между ними жидкость… Густая, как постное масло… А одна песчинка отдельно на кучке других… Мокрая вся…

– Ага! Вот-вот… Ты обрати внимание на это: лежит отдельно и мокрая! Вот тут-то и скрывается главное несчастье нефтяной промышленности. Нефти на земле мало… То есть её, может быть, и много, да известных, открытых залежей имеется мало. И добывали её раньше, да и сейчас ещё добывают за границей варварски, хищнически – заберут, что даётся легко, и бросят скважину, если цены на рынке не оправдывают расходов. Так что мировые запасы нефти всё уменьшались. Во всём мире известных запасов в 1935 году было около восьми миллиардов тонн, а в одном СССР – около трёх миллиардов. Советский Союз – самая богатая нефтью страна! Но главное затруднение до последних лет состояло в том, что вот – лежит песчинка отдельно, и она вся мокрая…

– Да какой же ей и быть, Никита Евсеевич? Она же в нефти и, конечно, должна сделаться от этого мокрой.

– А знаешь ли ты, что это влечёт за собой? Какой это огромный убыток причиняет всей нефтяной промышленности, всей стране? Когда всю нефть, которая находится между песчинками, выкачают на поверхность, то все песчинки остаются мокрыми – с тоненькой плёнкой нефти, только и всего! Но никакими силами не отдерёшь, не оторвёшь эту плёнку от песчинки. Огромная сила притяжения держит её.

– Да зачем же её отдирать, Никита Евсеевич? Пустяки какие!

– Пустяки, говоришь? Вот я тебе сейчас покажу, какие это пустяки!

Казалось, Марееву этот урок геологии доставлял не меньше удовольствия, чем Володе, которому очень весело было смотреть, как Мареев, оживлённый, разгорячённый, угрожающе помахивал пальцем перед самым его носом.

– Осторожно, Никита! – смеялась Малевская. – Ты ему нос отшибёшь…

– Ничего! Молчи, Нина! Наука требует жертв.

– Пожалуйста, Никита Евсеевич, – с комичной серьёзностью заявил Володя. – Пожалуйста, мне не жалко.

– Вот это я понимаю! – воскликнул Мареев. – Это значит, что он настоящий энтузиаст науки… А вот другие энтузиасты сидели днями и ночами, вооружённые карандашами и арифмометрами, считали, считали и наконец подсчитали, сколько удерживается нефти в виде плёнки на всех песчинках породы, насыщенной ею…

– Ну?! – Володя широко раскрыл глаза.

– Ну, как ты думаешь, как они это делали? Брали одну песчинку, потом другую, третью, четвёртую? А? Так, что ли?

Володя посмотрел на серьёзное лицо Мареева, потом на улыбающихся Малевскую и Брускова и опять остановился на Марееве. Нерешительность, боязнь подвоха, лукавство сменялись попеременно в его глазах.

– Ну, знаете, Никита Евсеевич… – сказал он наконец:

И так как краткость есть душа ума,

А многословие – его прикраса,

Я буду краток…

По-моему, Никита Евсеевич, это было бы слишком… глупо!

Все рассмеялись.

– Володя, – укоризненно покачала головой Ма-левская. – Хоть ты и самого Шекспира приволок, но сказано слишком резко.

– Формально это, конечно, слишком резко, – подтвердил Мареев, – но по существу – правильно. На такой подсчёт учёным энтузиастам и всей жизни не хватило бы. Они просто брали какой-нибудь точный объём отработанной породы, ну, скажем, кубический дециметр или кубический метр, взвешивали её в сыром виде, потом максимально просушивали, прокаливали в печах и опять взвешивали. Разница между первым и вторым весом давала вес нефти, которая оставалась в породе после того, как из неё уже была как будто добыта вся нефть. И знаешь, что оказалось? – Мареев внушительно поднял палец и раздельно произнёс: – Оказалось, что количество нефти, оставшейся в виде плёнки на песчинках, в два раза превышает количество добытой из породы. Понимаешь? Обычными способами добывается из недр всего лишь двадцать пять – тридцать пять процентов имеющейся там нефти!

– Да что вы, Никита Евсеевич, неужели правда? – изумился Володя. – А как же остальная нефть?

– А остальная нефть, шестьдесят пять – семьдесят пять процентов всех запасов, пропадала для человека, оставалась на песчинках в виде плёнки. Подсчитано, например, что на наших грозненских промыслах под поверхностью в сто гектаров было заброшено по этой причине свыше ста миллионов тонн нефти, а добыто там всего лишь тридцать миллионов тонн. Понимаешь теперь, какие это пустяки?

– Сто миллионов и тридцать миллионов! И ничего нельзя сделать? Так до сих пор и пропадают?

– Ну, нет, молодой человек! – возразил Мареев. – Наука давно пыталась применить разные средства, но больших результатов не добилась, пока наши, советские учёные не решили проблему.

– Как же они это сделали?

– Они ещё в 1931 году предложили свой способ, и он дал отличные результаты. Они взяли для опыта толстую, длинную стальную трубу, с одного конца наглухо закрытую, и плотно набили её насыщенным нефтью песком, взятым из старых, заброшенных промыслов, где обычными способами нефть уже нельзя было добыть. Они продержали несколько дней песок в трубе, чтобы посмотреть, не вытечет ли из него хоть сколько-нибудь нефти. Ничего не вытекло. Стало быть, свободной нефти в песке уже не было. После этого они в глухом конце трубы при помощи электричества зажгли песок… Прошло немного времени, и из открытого конца трубы появился газ и стала капать нефть. Когда горение закончилось, весь песок в трубе оказался совершенно сухим, а в ведре набралось порядочно нефти. Тогда наши учёные перенесли опыты на заброшенные майкопские промысла. На небольшом расстоянии друг от друга они провели две скважины до слоя нефтяного песка… Да что ты всё ёрзаешь на стуле? Сиди спокойно!

– Да ведь очень уж интересно, Никита Евсеевич! Невозможно сидеть спокойно.

– Ну, ладно!.. Так вот, в одну из этих скважин учёные набросали древесного угля и подожгли его. Когда жар проник в толщу породы и там загорелась нефть, из другой скважины появился газ, а потом на дне стала скопляться нефть. От жара, распространявшегося по породе, образовался сначала нефтяной газ, который гнал перед собой ко второй скважине нефть, срывая её с песчинок. Вот этот способ, который называется способом "подземной газификации нефти", и разрешил проблему. Теперь стало возможным выбирать из недр почти всю, до последней капли нефть, и таким образом нефтяные богатства страны увеличились в два-три раза.

Володя захлопал в ладоши.

– Вот это – работа!

Он не мог усидеть на месте. Что-то подмывало его, вызывало желание прыгать, скакать, кричать, петь, смеяться.

– Я буду учёным! – кричал он в каком-то упоении. – Я буду геологом! Я буду учёным-геологом! Во что бы то ни стало! Нина, слышишь? Это будет очень весело!

Он пустился в пляс, вскрикивая и размахивая руками. Малевская громко смеялась. Щеки у неё порозовели, глаза вспыхивали.

– Володька, Володька! – кричала она сквозь смех. – Ты – медвежонок!.. Ты нелепый, неуклюжий медвежонок!

Марееву почему-то сделалось жарко, и он расстегнул воротник комбинезона. При этом взгляд его упал на часы-браслетку.

– Вам тут весело, ну, и веселитесь! А я должен спешить вниз, к моторам…

Он спустился в люк, с сожалением оставляя беснующегося Володю и смеющуюся Малевскую. Он чувствовал неодолимое желание остаться с ними. Но обязанности вахтенного были важнее, и он скрылся в нижней камере, опустив за собой люковую крышку. Внизу было свежее, и через минуту, сидя за вахтенным журналом и прислушиваясь к шуму в шаровой каюте, он удивлённо качал головой.

Наверху Володя неистовствовал. Он громко пел, смеялся, прыгал, кружился, крича, что это военная пляска ирокезов. Потом он стал тащить Малевскую танцевать.

– Нина, ты будешь моей бледнолицей пленницей! – выкрикивал Володя, запыхавшись, со взмокшими на лбу волосами. – А Михаил – раненый ирокез…

Истерически смеясь, Малевская отбивалась от него:

– Ты не умеешь танцевать, Володька! Ты увалень! Ты дикарь! Давай, я тебе лучше покажу культурный танец. Подожди, да подожди же, гадкий мальчишка! Смотри, как надо!

Она начала кружиться по каюте, вскрикивая и притопывая ногами.

– Я хочу музыки, Володька! – вдруг крикнула она. – Пусть будет музыка!

Она подбежала к радиоприёмнику и включила одну из американских станций. Раздалась танцевальная музыка. Тогда она подхватила Володю и начала кружить его.

Волна веселья захватила и Брускова. Забыв про свою болезнь, с покрасневшими ушами и блестящими глазами, он схватил оказавшуюся под рукой стеклянную колбу и, стуча по ней изо всех сил ложкой, заорал диким голосом что-то, отдалённо напоминающее боевую ирокезскую песню. Его неудержимо тянуло присоединиться к пляске.

Дикая песня Брускова, рёв оркестра из репродуктора, звон колбы, хохот, крики и топанье ног слились в какую-то сумасшедшую какофонию. Откуда-то, возле полога над гамаком Малевской, сквозь шум и грохот едва пробивался тихий звон, но никто не обращал на него внимания.

У Малевской пронеслось в голове: "Что мы делаем?.. Мы все как будто взбесились!.." Но мысль промелькнула, и Малевская вновь закружилась в сумасшедшем танце.

– Ещё! Ещё!.. – задыхался Володя, багрово-красный, с безумно расширенными глазами.

"Вечер танцев" продолжался со всевозрастающей энергией.

Неожиданно громкий крик врезался в общий шум:

– Что вы делаете?! Вы с ума сошли!

Всё замерло в каюте. Оркестр как раз в это мгновение сделал паузу. Резкий и тревожный звон наполнил шаровую каюту. Три пары глаз – горящих, почти безумных – устремились на Мареева, показавшегося в люке.

Внезапная мысль промелькнула в голове Мареева.

– Кислород! – закричал он. – Жидкий кислород протекает!

Одним прыжком Мареев очутился посреди каюты.

– Вниз! Вниз! – кричал он. – Скорее в нижнюю камеру!

Он почти сбросил Малевскую и Володю по лестнице, схватил Брускова, как ребёнка, на руки и бегом снёс его к ним. Потом он опять взлетел в шаровую каюту и сбросил за собой люковую крышку. Сорвать со стены газовую маску и натянуть её на голову было делом одной секунды.

Под непрерывный тревожный звон Мареев быстро осмотрел аппарат климатизации. Там всё было в порядке. Тогда он бросился к лестнице и взбежал в верхнюю камеру. И вдруг, как молния, сверкнуло воспоминание: "Брусков говорил… что-то разбилось при падении снаряда…"

Он лихорадочно осматривал один за другим баллоны с жидким кислородом.

– Вот!

На третьем баллоне оказалась длинная, извивающаяся трещина. В одно мгновение он закрыл её широкой тугой полосой из каучука. Потом спустился в шаровую каюту, достал из лабораторного шкафчика бунзеновскую горелку и, поставив её на столик, зажёг спичку. Спичка вспыхнула ярким, ослепительным пламенем, и едва Мареев успел поднести её к открытой горелке, как почувствовал на руке сильный ожог: в насыщенном кислородом воздухе спичка сгорела целиком в одно мгновение. Из горелки с воем вырвался тонкий и длинный – почти до середины каюты – язык голубоватого пламени. Пламя продержалось несколько минут и начало спадать. Затихал тревожный звон аппарата климатизации. Тогда Мареев потушил горелку и поспешно сбежал вниз, в буровую камеру, плотно закрыв за собой люковую крышку.

Малевская и Володя лежали на полу, с трудом дыша, бледные, измученные, с закрытыми глазами. Брусков спал, раскинув руки; он задыхался и тихо стонал. Сквозь перевязку проступала кровь…

Моторы пели низкими голосами свою размеренную песню. Шуршала порода за стальной оболочкой снаряда. Тихо скрежетали внизу коронка и ножи, врезаясь в мягкий, податливый песчаник. Снаряд уверенно и невозмутимо продолжал свой путь.

Сорвав газовую маску и вытирая пот на лбу, Мареев почти упал на стул и закрыл глаза…

 

ГЛАВА 11. СОКРОВИЩА ГЛУБИН

Что случилось?

Что заставило такого спокойного, сдержанного человека, как Малевская, потерять свою обычную уравновешенность? Почему умный, дисциплинированный Володя превратился в дикого, необузданного сорванца? Даже больной, слабый Брусков с каким-то необычным приливом сил готов был ринуться в сумасшедшую пляску!

Мареев сидел в буровой камере за столиком и сосредоточенно производил на бумаге какие-то сложные расчёты. Морщины забот густой сеткой покрыли его лоб, чёрные брови слились и вытянулись в строгую черту.

Всё та же тишина, полная привычных звуков и однообразного шума, стояла в камере.

Малевская, Брусков и Володя лежали на полу, укрытые лёгкими одеялами; под головами у них подушки. Их сон был спокоен и ровен. Лишь голубоватая бледность покрывала их лица, тени лежали под глазами, щёки похудели и вытянулись, как будто после долгой, изнурительной болезни.

После первой помощи, оказанной товарищам, Мареев сел у столика и задумался. Время от времени он поднимал голову и прислушивался. Звон автоматического сигнализатора продолжался непрерывно: содержание кислорода в верхних помещениях снаряда не вошло ещё в норму.

Как скоро оправятся Малевская и Володя? Как отразится эта встряска на Брускове? Воздух, насыщенный испарениями жидкого кислорода, так усилил сгорание тканей в их организмах, вызвал такое возбуждение, такую повышенную трату энергии, что им нужен теперь длительный покой, усиленное питание, чтобы восстановить потерянные в какие-нибудь полчаса силы. Неужели они надолго выйдут из строя?

Потом мысли Мареева перешли к кислороду. И здесь положение не из приятных. С карандашом в руке он начал подсчитывать.

Экспедиция взяла с собой запас кислорода в жидком и брикетированном виде с расчётом, что один литр жидкого кислорода, превращаясь в восемьсот литров газообразного, обеспечивает человека на тридцать часов, а один килограмм бертолетовой соли даёт до четырёхсот литров газообразного кислорода, которых хватит одному человеку, примерно, на пятнадцать часов. Продолжительность экспедиции определялась в шесть месяцев плюс четырёхмесячный резерв. Для троих членов экспедиции на эти десять месяцев было взято в переводе на жидкий восемьсот литров кислорода.

Два события спутали все расчёты: появление Володи и утечка кислорода.

Для четырёх человек после этой неожиданной потери кислорода его запасов хватит лишь на семь с половиной, самое большее – на восемь месяцев.

Итак, резерв времени сократился до двух месяцев вместо четырёх. Из этих двух месяцев трое суток уже ушли на ликвидацию аварии в подземной пещере. А ведь это только начало пути. Что ожидает экспедицию впереди, какие ещё задержки встретят её – неизвестно…

Было над чем призадуматься. Мареев считал, пересчитывал, и складки на лбу делались глубже, брови сходились всё теснее. Сигнальный звон аппарата климатизации наконец прекратился. Лишь после того, как он умолк, Мареев перенёс своих товарищей в шаровую каюту и уложил в гамаки. Они продолжали спать крепким сном.

Двадцать часов одиноко нёс Мареев свою затянувшуюся вахту. Он производил анализы пород, нефти, вёл записи, следил за приборами и аппаратами, переключил повреждённый баллон с жидким кислородом на работу аппарата климатизации.

Снаряд был пущен на максимальную скорость. В мягких нефтеносных песчаниках он проходил больше восемнадцати метров в час.

Уже кончились залежи нефти и снаряд вошёл в подстилающий слой глинистых сланцев, когда из-за полога над гамаком Малевской послышались вздохи, длительные зевки, наконец слабый голос:

– Что такое? Как будто меня палками всю избили…

– Проснулась, Нина? – тихо спросил Мареев, отрываясь от вахтенного журнала.

– Да, Никита. Но почему у меня такая слабость?

– После похмелья, Ниночка… – мягко ответил Мареев. – Вы тут устроили такую оргию…

После минутного молчания до Мареева донеслось тихое восклицание:

– Вспомнила!.. Какой ужас!.. Опьянение?!

– Абсолютно верно, Ниночка! Опьянение кислородом…

– Ужасно… ужасно… Стыдно вспомнить…

– Ну, это уж напрасно, Нина… При чём тут стыд? А ужас… Да, действительно, было бы ужасно, если бы и я тут с вами остался… Страшно подумать, чем бы тогда всё это кончилось. Какое счастье, что я вовремя ушёл из каюты и опустил за собой люковую крышку! Последнее – просто из деликатности, чтобы вы веселились без стеснения. А вот оказалось, что именно эта деликатность спасла нас всех. Ну, ладно! Как ты себя чувствуешь?

– Слабость большая…

– Есть хочешь?

– Очень! – тихо рассмеялась Малевская. – А что с моими "собутыльниками"?

– Спят как убитые.

Мареев принёс еду.

– Где мы сейчас?

– Прошли девон… Он действительно оказался очень мощным – свыше тысячи двухсот метров. Прошли порядочный слой битуминозных сланцев.

– На какой же мы глубине?

– Четыре тысячи четыреста метров.

– Вот как! Сколько же времени я спала?

– Около двадцати часов.

– Не может быть! Ты шутишь, Никита!

– Нисколько не шучу, – улыбнулся Мареев.

– Позволь… позволь… – растерянно говорила Малевская. – И ты всё время один? Без смены?.. Ну, конечно! Достаточно посмотреть на тебя! Какое безобразие! Иди сейчас же спать!.. Сейчас же… Я только кончу есть и встану…

– Нет, и не думай об этом, – категорически ответил Мареев. – У тебя теперь только три обязанности: лежать, есть и спать… Набирайся сил. Ты их слишком много растратила.

– Ну, Никита, оставь эти шутки, – серьёзно говорила Малевская, торопливо заканчивая бульон и принимаясь за какао. – Человек больше суток на ногах… в непрерывной работе… Извините, этого не будет… Отойди, пожалуйста, я хочу встать и переодеться.

– И не подумаю уйти. Лежи!.. Тебе нужно теперь не меньше суток отдыхать.

– Что?! Ты с ума сошёл! – окончательно рассердилась Малевская, спуская ноги с гамака. – Не меньше суток! Сам едва на ногах держится… Посмотри на себя в зеркало!

– Ты будешь лежать, Нина! – Мареев нахмурил брови. – До сих пор я говорил с тобою, как товарищ… Неужели ты хочешь, чтобы я говорил, как начальник? Я не могу тебе позволить растрачивать силы, которые нам ещё пригодятся в более серьёзных обстоятельствах.

– Никита, ты поступаешь нехорошо… это неправильно, Никита! – растерянно говорила Малевская, укладываясь на место. – Ну… ну, я тебе обещаю, я ничего не буду делать. Я только буду следить за моторами и за кино… Я ведь всё равно спать не буду… А ты… усни, хотя бы ненадолго.

Мареев покачал головой. Он действительно очень устал, с трудом подымал отяжелевшие веки. Спор с Малевской ещё больше утомил его.

– Ну, хорошо, – устало проговорил он, подымаясь со стула. – Укройся и засни. Через шесть часов я тебя разбужу и прилягу немного. И больше не разговаривай…

Он повернулся и, захватив с собой вахтенный журнал, спустился в буровую камеру.

– Спи! – улыбнулся он Малевской, прежде чем голова его скрылась в люке.

Малевская с досадой повернулась к стене и через минуту уже крепко спала: она ничего не могла поделать с собой!

Часа через два проснулись Брусков и Володя. Мареев с ними долго не разговаривал. Он им дал плотно поесть, после чего они быстро, без всяких разговоров опять уснули.

Мареев всё чаще и чаще подходил к магнитному компасу. В последние часы стрелка компаса вела себя с каждым метром глубины всё беспокойнее. Она вертелась на игле, раскачивалась, наклонялась своим намагниченным концом всё ниже. Новейшие магнитометры и вариометры давали такие же волнующие показания. Мареев забыл об усталости, о времени, об обещании разбудить Малевскую.

Лихорадочно работая с приборами, сравнивая и объединяя их показания, делая бесконечные вычисления, Мареев даже не слышал, как спустилась по лестнице Малевская, и вздрогнул от неожиданности, когда почувствовал лёгкое прикосновение её руки к своему плечу.

– Ты уже встала? – спросил он и, не дожидаясь ответа, взволнованно продолжал: – Что делается, Нина! Поразительные вещи… Мы, без сомнения, приближаемся к исключительно мощному пласту железных руд. Магнитная стрелка совсем взбесилась! Посмотри, что она выделывает!

– Железо? На такой глубине? Вот неожиданность!..

– По существу, здесь никакой неожиданности нет, – возразил ей Мареев. – Вспомни! Ведь Донецкий бассейн – это огромная чаша между Воронежским выступом докембрия и Криворожьем. Геологические напластования этих областей спускаются сюда – почему же им не встретиться? Вспомни огромные железорудные залежи Криворожья и колоссальную Курскую аномалию. Железные руды этой аномалии чем дальше на юг, к Донецкому бассейну, тем глубже уходят в недра и наконец теряются в них. Я уверен, что они здесь встречаются с продолжением залежей Криворожья. Это замечательное открытие, Нина! – радостно закончил Мареев.

Трудно было поверить, что этот человек почти двое суток провёл в непрерывной работе, не смыкая глаз, без минуты отдыха. Радость открытия, торжество научной мысли как рукой сняли с него усталость, влили в него струю новых сил и бодрости.

– Да, это замечательное открытие, – задумчиво подтвердила Малевская. – Оно произведёт огромную сенсацию в научном мире и в мире техники… Но это не должно тебе помешать идти спать, – неожиданно прибавила она.

– Ну, оставь, пожалуйста! – махнул рукой Мареев, делая попытку пройтись в узком пространстве между моторами и столиком. – Какой тут сон? Сейчас как раз предстоит самое интересное: через несколько часов можно будет получить первые образцы руды, исследовать их, проанализировать. И, кроме того, я всё равно сейчас не засну…

– Ладно, ладно… Иди, а там посмотрим… Ты обещал и должен исполнить своё собственное распоряжение…

После короткого спора Мареев всё же подчинился.

Он лежал в своём гамаке, кряхтел, ворочался с боку на бок. Возбуждение, а может быть и слишком большое переутомление не давали заснуть. Вдруг он выскочил из гамака и, подбежав к люку, тихо позвал:

– Нина! Нина! Делай почаще анализы на железо. Интересно проследить его присутствие в налегающих пластах… Это необходимо для понимания его генезиса…

– Да спи наконец! – послышался снизу возмущённый голос Малевской. – Вот наказание! Я и без тебя это знаю.

– Иду, иду! Не ругайся…

И, чему-то тихо смеясь, он побежал обратно, улёгся в гамак и быстро уснул.

Через час проснулся Володя. Сначала он лежал с открытыми глазами, долго и с трудом вспоминал всё, что произошло накануне, и, видимо, остался очень недоволен. Потом вяло натянул на себя свой новенький голубой комбинезон, с широкими синими обшлагами и синей тесьмой на груди, на воротнике и по наружным швам брюк. Малевская сшила его из запасных комбинезонов после того, как Володя был формально зачислен в состав экспедиции. Раньше этот комбинезон бесконечно радовал Володю, но теперь он не обратил даже внимания на него. Заметив, что Мареев и Брусков спят, Володя нерешительно подошёл к люку и начал спускаться по лестнице.

– А, здравствуй! – встретила его Малевская. – Ну, как ты себя чувствуешь?

Володя смущённо стоял перед ней, желтый и вялый.

– Ты не сердишься на меня? – спросил он, не глядя на Малевскую. – Я вёл себя нехорошо.

– Ну, глупенький… – Малевская провела рукой по его стриженой голове, – мы все вели себя неважно, но ведь это невольно. Нас никто не может осудить за это: мы все опьянели от кислорода.

– Я его совершенно не чувствовал, – немного оживившись, заметил Володя.

– Кислород ведь не имеет ни запаха, ни цвета, ни вкуса, Володя. Этот газ, такой необходимый для жизни, мог сделаться причиной нашей гибели.

– Как же это произошло?

– Один из баллонов с жидким кислородом во время падения снаряда в пещеру дал трещину. Постепенно она расширялась, и наконец кислород начал испаряться. Так как этот газ тяжелее воздуха, он проник из верхней камеры в шаровую каюту в большом количестве и под большим давлением. Это и привело нас в такое состояние…

– Но почему же он так подействовал на нас?

– Кислород поддерживает жизнь. Что это значит? Одно из важнейших проявлений жизни – работа, деятельность. Но всякая работа, иначе говоря, всякая трата энергии, связана с тратой белка – основного материала, из которого построен живой организм. Трата его происходит в виде сгорания, а горение, как известно, это процесс соединения углеводов организма с кислородом. Дыхание доставляет организму вместе с воздухом и кислород. Но воздух, к которому приспособились все живущие на земле организмы, заключает в себе определённое количество кислорода, именно двадцать один процент по объёму. Теперь представь себе, что количество кислорода в воздухе увеличилось. Что же произойдёт с нашим организмом?

– Мы будем вдыхать кислорода больше, чем нужно, – подхватил Володя, внимательно следивший за объяснениями Малевской.

– А дальше что?

– Этот самый белок будет сильнее гореть в нашем организме.

– Правильно! Но это усиленное, против обычного, сгорание белка вызовет освобождение большого количества энергии, которая будет искать себе выхода, применения. Человек, что называется, на месте усидеть не сможет. Его будет подмывать что-то делать, на что-то истратить переполняющую его энергию.

– И он начнёт кричать, петь, смеяться и танцевать?

– Вот именно. Понял? А теперь пойдём в каюту. Мне надо сделать анализы.

Они поднялись наверх. Пока Малевская брала образец породы и подготовляла его для работы, Володя успел забраться в шкафчик с продуктами, достать кусок мясного рулета, нечерствеющий хлеб, чашку бульона и уселся возле Малевской.

– Очень есть хочется, – объяснил он ей свой аппетит. – Расскажи ещё что-нибудь о кислороде.

– Говори тише… Ты должен сам понять, почему у тебя теперь такой аппетит, – заметила Малевская.

– Понятно, – с полным ртом говорил Володя, – надо пополнить растрату.

– Ну, послушай, растратчик, ещё кое-что о кислороде. Тебе интересно?

– Конечно. Я всё должен знать!

– О-о! – улыбнулась Малевская. – Хорошо. Тогда слушай. Кроме своего огромного биологического значения, кислород играет не меньшую роль в жизни и в строении земли. Здесь он имеет уже геологическое, геохимическое значение. Он является самым распространённым элементом на земле. По своему весу он составляет двадцать один процент земной атмосферы, почти восемьдесят шесть процентов воды в морях и океанах и около сорока семи процентов веса земной коры.

– Как же так? Кислород ведь лёгкий газ?! – изумился Володя.

– Кислород только в атмосфере газ. А вода из чего состоит?

– Аш два о!

– То есть?

– Две молекулы водорода, химически соединённые с одной молекулой кислорода.

– Ну вот, видишь, два лёгких газа соединились, а получилась совсем не такая уж лёгкая вода. Понятно?

– Понятно!

– В атмосфере кислород находится в свободном состоянии, в воде – в химическом соединении с водородом, а в соединении с самыми разнообразными элементами – с железом, медью, серой, алюминием, кальцием – он образует окислы. Можно сказать, что кислород соединяется со всеми существующими элементами, кроме фтора, золота, платины и благородных газов. Ну, я кончила анализ… Вот будет рад Никита Евсеевич!

В это время проснулся Брусков и первым делом потребовал еды.

– Сейчас, Михаил, сейчас, – отозвался Володя, подбегая к шкафу с продуктами.

Он быстро подал Брускову все блюда сразу и опять обратился к Малевской:

– Чем же ты хочешь обрадовать Никиту Евсеевича?

– А вот посмотри, – Малевская показала ему таблицу анализов, – гематиты – присутствие железа тридцать три процента, в следующем анализе – железа уже тридцать пять процентов, потом опять – тридцать три процента, а в последнем – тридцать восемь процентов.

– Что же это значит?

– Это значит, что снаряд вошёл в огромную залежь гематитовых железных руд.

– А в этих гематитах много железа?

– Пока ещё трудно сказать. Но, судя по анализам, вероятно, это очень богатая залежь руды. Конечно, это не чистое самородное железо. Такое железо очень редко встречается на поверхности земли. Но есть руды с большим или меньшим содержанием железа. Бурый железняк, например, или лимонит, содержит железа до шестидесяти пяти процентов, магнитный железняк – до семидесяти двух с половиной, красный железняк, или гематит, – семьдесят и, наконец, шпатовый железняк содержит до пятидесяти двух процентов железа. Возможно, что эти гематиты настолько богаты железом, что представят большой промышленный интерес. Некоторые наши приборы показывают, что внизу залегают очень мощные руды. Мы это окончательно выясним, когда спустимся ещё ниже… Ты кончил есть, Михаил? Давай, Володя, сделаем ему облучение. Мы и так уже пропустили один сеанс.

Малевская быстро приготовила аппаратуру – лёгкий переносной фонарь с трубой, соединённый проводами с общей осветительной сетью. Потом она сняла бинт с головы Брускова и осмотрела рану.

– А знаешь, Михаил, рана уже начинает зарубцовываться… Пожалуй, через день встанешь. Ну, пересядь сюда!

Брусков покорно подставил голову под трубу фонаря.

– Я не специалист по металлам, – говорил он, пока шло облучение, – и не специалист по геологии, но думаю, что, какие бы богатые залежи железной руды здесь ни оказались, они будут совершенно бесполезными для Советского Союза.

– Почему? – недоверчиво спросил Володя.

– Да потому, что добыть её и доставить на поверхность с такой глубины совершенно невозможно. Как добраться до этой руды? Неужели рыть шахту на такую огромную глубину, чтобы спускать машины, людей?.. Да, кроме того, здесь адская температура. Тут невозможно работать.

– Ну, Михаил, это не страшно, – возразила Малевская, следя по часам за работой аппаратуры. – Ты прав по другой причине: в нашем Союзе так много железных руд, залегающих близко к поверхности, что в этих залежах очень долго не будет, вероятно, надобности.

– Но ведь железа-то, наверно, очень много нужно? – нерешительно вмешался Володя.

– О, да! – ответила Малевская. – Потребность в железе так велика и его добывали в таком количестве, что несколько десятков лет назад все геологи мира в беспокойстве занялись изучением вопроса, надолго ли хватит человечеству вообще запасов железной руды. И они пришли к грустному выводу, что всех запасов хватит лишь на каких-нибудь шестьдесят лет. По подсчётам, произведённым в 1926 году германским учёным Куном, всех запасов железных руд, имеющих для человечества практическое значение, было двести сорок четыре миллиарда тонн. Из них на долю СССР приходилось только десять миллиардов тонн, хотя с каждым годом эти запасы возрастали благодаря открытию всё новых и новых залежей. Но когда советские учёные серьёзно разведали и изучили знаменитую Курскую магнитную аномалию, то все расчёты и подсчёты опрокинулись, и все опасения рассеялись. В одной только этой гигантской залежи оказалось столько железа, сколько во всех подсчитанных мировых запасах. Эти запасы сразу удвоились, а наш Советский Союз вышел на первое место в мире. Вот почему можно сказать, что в железорудных залежах, которые мы теперь проходим, ещё долго не будет чувствоваться надобности… Ну, довольно, Михаил! Давай я наложу мазь и сделаю новую перевязку.

Подставив голову, Брусков сказал:

– А я думаю, что, пожалуй, и курские залежи очень мало будут использованы…

– Что ты этим хочешь сказать, Михаил?

– Век железа кончается, это моё глубокое убеждение. Каждая ступень человеческой культуры имеет свой материал и свой металл для изготовления орудий и предметов обихода. На заре человечества, у первобытных людей таким основным материалом был камень. Это был каменный век в истории человеческой культуры. С развитием культуры наступил бронзовый век. Его сменил железный век, который до сих пор ещё продолжается, но признаки его конца уже ясно видны. Приближается век лёгких металлов и сплавов – век алюминия и магния. Ведь алюминий в три раза легче железа, а магний легче его даже в четыре раза! Уже сейчас алюминий вытеснил железо из многих отраслей производства и народного хозяйства. Там, где требуется лёгкость при максимальной прочности, – там употребляются только сплавы алюминия, с ничтожной прибавкой некоторых других элементов. Достаточно вспомнить, что самолёты и жёсткие дирижабли строятся теперь главным образом из сплавов алюминия. А потом к алюминию присоединится и магний, когда найдут способы его дешёвого и массового получения.

– Да, пожалуй, – согласилась Малевская, – с этим трудно спорить. Но и для железа останется достаточно места, и его ещё много потребуется… Ну, а теперь – кончено. Ложись и веди себя спокойно…

Когда Мареев проснулся, снаряд вступил уже в основную массу железорудных пластов. Залежь действительно оказалась очень богатой: последние анализы обнаружили полное сходство с гематитами Курской аномалии. Залежь была, кроме того, исключительно мощной. Снаряд проходил её в течение пятидесяти трёх часов, сохраняя всё время заданную ему Мареевым максимальную скорость – пятнадцать метров в час. Таким образом, на пути снаряда мощность всей свиты с залегающими в ней рудными пластами равнялась почти восьмистам метрам. И в этом отношении она имела большое сходство с курской залежью. Марееву стало ясно, что курские и криворожские залежи представляют один гигантский железный хребет. Он тянется на многие сотни километров от района Кривого Рога на восток, к Донецкому бассейну, где он круто заворачивает на север, по направлению к Курску.

Специальная радиограмма, переданная в тот же день на поверхность, вызвала необычайное волнение среди геологов всего мира.

 

ГЛАВА 12. ВРАГ ПРОРВАЛСЯ В СНАРЯД

Вскоре после железорудной залежи, на глубине в пять тысяч двести пятьдесят метров, снаряд вступил в толщу гранита, составляющего фундамент Донецкой впадины. Скорость движения снаряда держалась, однако, на пятнадцати метрах в час. К этому времени Брусков уже совершенно поправился и вернулся к своей работе. В шаровой каюте вновь воцарились спокойствие и трудовая, размеренная жизнь. За Володей прочно остались отвоёванные им у Малевской простейшие анализы. Кроме того, наладилась его систематическая учёба.

На третьи сутки после вступления снаряда в область гранита за общим обедом собрались все члены экспедиции. Это случалось не часто. Обычно в часы обеда кто-нибудь бывал занят срочной работой или спал после вахты. Обеды проходили поэтому всегда в относительной тишине – старались не шуметь, чтобы не мешать сну или работе товарищей.

Сегодня случай собрал всех за столом, и обед проходил шумно, в приподнятом, весёлом настроении. Брусков не уставал шутить и острить, имея постоянного партнёра в лице жизнерадостного Володи.

– Мы прошли, – говорил Мареев, наливая в стакан воды несколько капель концентрированного вина, – мы прошли все осадочные отложения, которые можно было встретить в этой точке земной коры. Мы прорезали первый километр в первозданной архейской породе, поверхность которой многие сотни миллионов лет назад представляла мрачную, безжизненную пустыню. За долгие миллионы лет она покрылась осадочными породами, на них расцвела жизнь, и эта жизнь послала нас сюда, в мёртвые, неподвижные, глубины, чтобы бросить здесь её семена, внести сюда движение, деятельность, заставить и эти мёртвые глубины принять участие в празднике жизни, который всё шире разворачивается на нашей планете…

– Браво, браво, Никита! – аплодировал Брусков. – Я совсем не знал, что ты поэт. Потрясающая речь! Будем считать её равной тосту, который я поддерживаю! Передай мне, Володя, графин. И ты тоже подыми свой стакан. Мы с тобой, старые электротехники, смонтируем здесь, в глубинах, эти самые семена и станем первыми архео-геотермо-электротехниками в мире!

– Ты не сбивай его, Михаил! – вмешалась Малевская. – Володя однажды выразил желание сделаться геологом и даже учёным-геологом, и мы ему в этом поможем. И ты тут, пожалуйста, не путайся.

Брусков в ужасе раскрыл глаза:

– Как? Володька! Ты бросишь электротехнику? Ты изменишь этой прекрасной даме, твоей первой привязанности? О!.. О!.. Скажи, что ты этого не сделаешь! Я не переживу этого!

Володя фыркнул в тарелку.

– А почему ты так расстраиваешься, Михаил?

– А как же? Им смена, а мне не надо? И, кроме того, с кем же мне строить электростанцию, если не с тобой?

– Мы обязательно будем строить её вместе!

– Ты хочешь сказать, хитрец, что строить-то будешь, а от геологии не отказываешься? Чем она тебя так привлекает?

– Это очень… очень интересно! – У Володи разгорелись глаза. – Мы будем с Никитой Евсеевичем строить новые снаряды, ещё более мощные. Будем строить с тобой, Михаил, новые подземные станции – и в Сибири, и на Дальнем Востоке, и в Арктике. Никита Евсеевич! А можно построить такой снаряд, чтобы насквозь всю землю, весь земной шар пройти?

Володя раскраснелся и, не обращая внимания на дружный смех Брускова и Малевской, устремил глаза на Мареева.

– Теоретически это, пожалуй, возможно, Володя, – улыбнулся Мареев, – но какая в этом надобность?

– Сообщение с Америкой устроить! – воскликнул в восторге Володя. – Добывать разные металлы! Строить самые мощные электростанции! Исследовать самые большие глубины!

– Володька, пощади! – взмолился Брусков. – Придержи свою фантазию. Она заведёт тебя туда, откуда и вернуться нельзя!

– Почему – фантазия? Разве это невозможно? У нас в СССР нет ничего невозможного! Если у нас сумели построить такой снаряд, то смогут построить ещё больше, ещё лучше, ещё крепче! Правда, Никита Евсеевич?

Мареев серьёзно кивнул ему в ответ:

– Правда, Володя! Если понадобится – построим и больше, и лучше, и крепче. Если нужно будет – спустимся ещё глубже. Если не сегодня, так завтра…

– Ну, раз ты такой боевой пассажир, – присоединился Брусков, – давай графин. Я провозглашаю тост за молодое поколение, за нашу смену!

– Стоп, Михаил! – прервала его Малевская. – Прежде чем провозглашать тост, ты должен извиниться.

– Перед кем? – в недоумении спросил Брусков.

– Перед Володькой.

– За что же мне извиняться?

– Ты его оскорбил! Ты его назвал пассажиром, между тем как он полноправный член экспедиции.

Брусков растерянно оглянулся:

– Вот как!.. А я и не подумал…

– Подождите, товарищи, с шутками, – вмешался Мареев. – Твоя обмолвка, Михаил, и твоё замечание, Нина, гораздо серьёзнее, чем вы думаете. Если Володя формально и числится членом экспедиции, то фактически он ещё не введён в её состав. Вы помните основное условие, которому должен удовлетворять каждый, кто находится в этом снаряде? Оно гласит: "Каждый член экспедиции обязан уметь управлять основными механизмами и обращаться с главнейшими приборами снаряда". Выполнено это условие в отношении Володи? Нет! И это наша – прежде всего моя – грубая ошибка. Мы помнили, что Володя ребёнок, и забыли, что он идёт с нами не на простую прогулку и должен быть вооружён, насколько это возможно для него… Мало ли что может случиться! Поэтому я вменяю в обязанность каждому члену экспедиции ознакомить Володю, как можно основательней, с техникой обращения и управления основными механизмами и приборами – каждому по своей части. Это должно быть начато со следующей смены и закончено в декадный срок.

– Ура! – закричал Володя. – Вот это здорово! Я быстро всему научусь, Никита Евсеевич! Спасибо! Большое пионерское спасибо!

Таков был результат этого знаменательного обеда на глубине в шесть тысяч триста метров в толщах мрачного, безжизненного гранита.

К обычным занятиям Володи прибавились новые, необыкновенно увлекательные, наполненные неожиданностями, открытиями, сюрпризами. Он был неутомим. Он тормошил расспросами Малевскую, Брускова, Мареева, понимал с полуслова их объяснения, радуя всех взрослых членов экспедиции своей сообразительностью и сноровкой. Его техническая подготовка давала им возможность разговаривать с ним, как с равным.

Мареев проходил с ним на практике курс управления моторами, штанговым аппаратом, аппаратом кривизны, колоннами давления; Малевская обучала его обращению с киноаппаратами, расшифровке снимков, управлению аппаратами климатизации и минерализации, обращению с газовыми масками и скафандрами; Брусков передавал ему все необходимые знания по радиотехнике, по ремонту осветительной сети, наблюдению за барабанами, по управлению торпедой, заставляя его часами работать в ней, разбирать, собирать и приводить в действие отдельные её механизмы и приборы.

Часто, открыв входной люк торпеды, они с большим трудом втискивались туда вдвоём, и, стоя в её тесной цилиндрической каюте, Брусков учил Володю пускать в ход буровой мотор и моторы колонн давления, проверять и исправлять аккумуляторы, наблюдать за киноаппаратами. Иногда Брусков оставлял Володю одного в торпеде и, сносясь с ним по радио из шаровой каюты, учил его принимать сигналы радиопеленгации и по ним менять курс торпеды в разных направлениях.

Это была самая счастливая пора в Володиной жизни с того момента, когда он впервые спустился по лестнице в шаровую каюту и дрожащим от волнения голосом произнёс: "Здравствуйте! Можно войти?"

Как давно это было!

Володя чувствует себя теперь здесь, как дома, – нет, лучше, чем дома. Он тут необходим, имеет своё рабочее место, обязанности, а главное, – Володя не мог бы это объяснить словами, – он знает, что никто уже не сердится на него за самовольное появление в снаряде, а, пожалуй, все довольны этим.

Первым внешним событием после шести суток однообразного пути в гранитной толще было появление кварца, поступившего в снаряд через кран образцов, на глубине семи тысяч ста метров от поверхности.

– Мы вошли, очевидно, в кварцевую жилу, – сказал Мареев, ознакомившись с образцом и его анализом. – Любопытно, что мы в ней встретим. Бывают очень интересные находки…

– Но ведь здесь сплошной гранит, – заметил Володя. – Что же это за жила?

– В этой массивной породе гранита когда-то, ещё при её застывании, образовались трещины. Снизу, из неостывших глубин, по этим трещинам подымались вверх раскалённые газы и пары воды, которыми чрезвычайно богата расплавленная магма. Эти выделения магмы называются эманациями. Они выносят вместе с собой в газообразной форме различные минералы и соединения тяжёлых металлов. Среди минералов имеется свободная кремнекислота, которая, осаждаясь из остывающих газов и паров, кристаллизуется в таких трещинах в виде кварца и тридимита, а среди металлов встречаются чаще всего соединения железа, меди и реже – золото. В этом процессе принимает участие образовавшаяся из паров глубинная вода, пробирающаяся иногда по трещинам на поверхность в виде горячих минеральных источников, очень часто целебных. Глубинная вода насыщена растворёнными минералами и металлами, которые также кристаллизуются внутри трещин. Когда такая трещина или её ответвление заполнятся минералами или рудами, они уже называются жилами. Трещина, которую мы сейчас проходим, заполнена кварцем, и потому я её назвал кварцевой жилой.

– А что можно встретить в кварцевой жиле? – продолжал допрашивать Володя. – Вы говорили, Никита Евсеевич, что здесь бывают очень интересные находки.

– Да, – усмехнулся Мареев. – В таких кварцевых жилах часто встречаются благородные металлы, например золото.

– Правда? Это действительно интересно.

– Соберём тут тысячу тонн золота, – сказал Брусков, появляясь из буровой камеры, – и внесём его в валютный фонд страны.

– Ну, о тысяче тонн говорить, конечно, не приходится, – возразил Мареев, – но кое-что всё-таки соберём… Если только вообще золото встретится на нашем пути.

– Как же мы его собирать будем? – спросил Володя. – Придётся остановиться и выйти из снаряда?

– Никакое золото не заставило бы меня остановить снаряд даже на один лишний час, – ответил Мареев. – У нас одна цель – подземная станция. Мы должны стремиться к ней, избегая всяких задержек.

– Тогда как же собирать?

– Поставим кран образцов на непрерывную подачу, и, если удастся собрать на ходу сколько-нибудь золота, я буду рад этой удаче…

Володя вызвался дежурить у крана образцов, чтобы вовремя заметить поступление золота и не дать ему смешаться с размельченной породой. Через полчаса раздался его приглушенный возглас:

– Золото! Золото!.. Никита Евсеевич!

Он быстро подставил под кран большую чайную чашку. Действительно, из крана непрерывной струёй сыпались золотисто-жёлтые крупинки, смешанные с раздробленным кварцем, сверкая под ярким светом направленной на кран лампы. В несколько минут чашка наполнилась, но едва Володя подставил другую, как опять пошли серые крупинки кварца. Володя хотел уже закрыть кран, но Мареев остановил его:

– Подожди, Володя! Кварцевая жила, очевидно, очень мощная. Возможно, что мы встретим в ней ещё гнёзда золота.

И в самом деле, через десять минут золотая струя вновь полилась из крана. Она быстро наполнила новую чашку и половину третьей чашки. Струя была, однако, опять не совсем чистая: золото шло с примесью кварца. За вторым гнездом последовали другие, с промежутками в пятнадцать-двадцать минут, причём некоторые были с огромным содержанием золота. Уже почти два часа снаряд прорезал жилу. Мощность её, а также обилие гнёзд золота приводили Мареева в изумление.

– Тридцатиметровая мощность – это что-то неслыханное! Я начинаю думать, что мы ещё долго будем проходить эту жилу…

Он взял несколько последних киноснимков с ближних дистанций и внимательно рассматривал их.

– Как прикажешь понимать тебя? – спросил Брусков.

– Очень просто! Трудно допустить существование трещин такой толщины, или, как говорят геологи, такой мощности. Остаётся предположить, что мы не пересекаем эту жилу поперёк, а идём внутри неё, вместе с нею вниз, и неизвестно, где мы с ней расстанемся. Да вот! Киноснимки подтверждают это: по бокам снаряда виден гранит, а внизу – кварцевое заполнение трещины.

– Вот как! – воскликнул Брусков. – Поздравляю, Володя! Ты очень удачно выбрал себе дежурство. Оно может длиться ещё пять, десять, вообще неизвестно сколько часов…

– Ну, что же! – возразил Володя. – Я готов дежурить сколько хотите, при условии, что всё время будет золото.

– Гарантию требуй у начальника экспедиции.

– А так как я её дать не могу, – рассмеялся Мареев, – то через час ты пойдёшь, Володя, спать. А то Нина скоро проснётся, и нам всем влетит от неё…

Когда Малевская проснулась, Володя уже спал. У крана дежурил Брусков, а возле него на полу стояли два аккуратно завязанных мешочка, плотно набитых золотой крупой.

– Вот так новость! – воскликнула Малевская, выслушав рассказ Брускова о находке. – Значит, мы теперь в роли золотоискателей? Для полноты картины в стиле Джека Лондона нам остаётся схватиться за ножи и устроить небольшое побоище из-за этого золота.

– Пожалуйста, – проворчал Брусков, подставляя новую чашку под золотую струю, – я готов тебе уступить весь этот жёлтый песок, только освободи меня от скучного дежурства.

– Ну, не ворчи, – утешала его Малевская. – Часа через два я кончу анализы, посмотрю киноснимки и тогда сменю тебя.

Первый же её анализ дал нечто новое: в породе обнаружилось содержание небольшого количества газов и паров воды при температуре несколько более высокой, чем можно было ожидать на этой глубине.

– Гм… Интересно… – задумчиво говорил Мареев, изучая анализ. – Водяной пар… углекислота… окись углерода… так, так… азот… водород… Очевидно, процесс заполнения трещины ещё не закончился… Что говорят последние киноснимки о плотности заполнения жилы? – спросил он Малевскую.

– Плотность заполнения меньше, чем в верхних областях трещины. Между кристаллами кварца наблюдаются нередко тончайшие трещины.

– Мне это не нравится, – заметил Мареев. – Если плотность будет и дальше уменьшаться, надо будет выйти из жилы. Просматривай, Нина, чаще киноснимки и производи каждые полчаса анализы на газы…

В течение двух часов плотность заполнения, однако, не уменьшалась, держась на одном уровне, хотя содержание газа в образцах породы немного увеличилось. Киноснимки со стометровой дистанции показывали, что жила начинает менять своё направление с вертикального на пологое и уходит в сторону от пути снаряда.

Все успокоились. Мареев и Брусков улеглись спать, оставив на вахте Малевскую. Золото продолжало поступать, хотя уже с большими промежутками.

Было тихо. Малевская в одиночестве работала у крана образцов, проверяла киноснимки, делала сложные и кропотливые анализы на газ. Незаметно текло время, заполненное непрерывной работой. Спокойно работали моторы внизу и вверху, с ровным, умиротворяющим гудением. Изредка Малевская спускалась в буровую камеру, чтобы взять снимки из нижнего киноаппарата, и каждый раз чувствовала себя там очень нехорошо. Кружилась голова, подступала тошнота, её охватывал жар, и, лишь отдышавшись в каюте, она могла вновь приниматься за работу.

"Что со мной? – спрашивала она себя, вернувшись после своего последнего спуска и с трудом добираясь до стула. – Уж не заболела ли я?"

С невольным содроганием вспомнила она через четверть часа, что нужно опять спуститься вниз за новым снимком.

Эта лестница!.. Даже смешно подумать: у неё, квалифицированной альпинистки, эта крохотная лесенка вызывает сердцебиение! И всё же надо идти. Распоряжение Мареева должно быть выполнено.

Ей жарко, лоб покрывается потом, охватывает слабость. Малевская пересиливает себя, медленно подходит к люку и начинает спускаться в буровую камеру.

Жар делается всё сильней, кровь бьётся в голове и наполняет её гулким шумом. Мысли путаются, перебивают одна другую.

"Неужели я больна? Отчего?.. Что случилось?.. Отравление?.."

Опять тошнота, шум в ушах… Малевская с трудом опустилась на колени возле нижнего киноаппарата. Она нажала кнопку. В руку соскользнул киноснимок. Надо встать, но нет сил. От страшной слабости размякли все мышцы, всё тело. Голова кружится, оглушительный звон наполняет её, разрывает череп на части.

Встать!.. Встать!.. Наверх… Смениться…

С невероятным усилием воли, держась за штанговый аппарат, Малевская выпрямляется. К лестнице! Шаг… ещё шаг… И вдруг всё закружилось, поплыло в сторону, вниз… Промелькнул термометр на стене, и резнуло в глаза: сорок шесть градусов выше нуля! Страшная догадка пронеслась в мозгу. Она крикнула, как ей показалось, изо всех сил:

– Никита!..

Чёрный занавес спустился перед глазами, колени подогнулись, и, задев столик, Малевская упала ничком на пол. С жалобным звоном покатилась со стола колба, и вновь наступила тишина, наполненная ровным, певучим гудением моторов…

…Сон Мареева становился всё беспокойнее. Одолевала жара. Мареев ворочался в своём гамаке, задыхался, обливался потом. Сквозь тяжёлую дремоту ему послышался какой-то неясный шум, стон, звон разбитого стекла. Он попробовал встать, но тяжёлые веки не поднимались, голова не могла оторваться от подушки.

Вдруг высокий, тонкий, как свист, звук сирены врезался в мозг. В одно мгновение Мареев очутился на полу и, покачнувшись, едва удержался на ногах.

"Какая жара!" – пронеслось у него в голове.

От резкого свиста сигнализатора аппарата климатизации он быстро очнулся.

"Углекислота!" – подумал он и крикнул:

– Нина!..

Лишь сонное бормотанье Брускова донеслось до него с противоположной стороны каюты.

Мареев бросился к люку в буровую камеру и через открытое отверстие увидел Малевскую, лежащую на полу у лестницы, лицом вниз, с раскинутыми руками.

– Вставать! – громко крикнул он. – Михаил, Володя!.. Надеть маски!.. Газы проникли в снаряд!

Быстро натянув свою маску, он бросился вниз и поднял Малевскую. С трудом, шатаясь, он поднялся с ней по лестнице в каюту, захлопнув за собой крышку люка. Брусков и Володя, красные, потные, ещё сонные, натягивали маски.

Мареев уже взбирался со своей ношей по лестнице в верхнюю камеру снаряда. По дороге он приглушённо сквозь маску крикнул Брускову:

– Открой запасные поглотители углерода в каюте! Особенно в буровой камере! Володя, за мной!

В верхней камере он положил бледную, бесчувственную Малевскую на ящики с припасами.

– Закрой люк! – приказал он поднявшемуся следом за ним Володе. – Открой запасные поглотители углерода!

Пока Володя дрожащими руками торопливо открывал один за другим висевшие на стенах три зелёных ящичка с едким натрием, Мареев, сорвав со стены кислородную маску, надел её на лицо Малевской. Затем он проделал несколько приёмов искусственного дыхания и прислушался.

Малевская лежала неподвижно, не подавая признаков жизни. Острая боль сжала сердце Мареева.

– Неужели поздно?.. Неужели поздно?.. Не может быть! Нет… нет…

С энергией отчаяния он вновь принялся делать Малевской искусственное дыхание. Володя стоял возле него, и под уродливой маской по его лицу текли крупные слёзы.

Задыхаясь от напряжения, Мареев крикнул Володе:

– Ступай вниз! Скажи Брускову, чтобы он тщательно осмотрел обшивку нижней камеры. Газ появился и начал скопляться именно там. Скорее! Проверь свою маску!

Володя, кивнув головой, кинулся к люку и через секунду, бросив отчаянный взгляд на безжизненную, неподвижную Малевскую, исчез под люковой крышкой.

В шаровой каюте свист сигнализатора утихал. В нижней камере Володя застал Брускова, занятого установкой новых поглотителей, и передал ему распоряжение Мареева.

– Что с Ниной? – быстро спросил Брусков.

У Володи задрожали губы, глаза опять наполнились слёзами. Он ничего не ответил, опустил голову на перила лестницы, и его тело задрожало в беззвучном рыдании.

Брусков с минуту постоял, словно оглушенный, потом, сорвавшись с места, бросился в каюту. Через минуту он вернулся с лупой в руке. Он начал внимательно осматривать каждый квадратный сантиметр пола и стен. Пол камеры, места соединения с ним штангового аппарата и киноаппарата были вне подозрений. Брусков подымался всё выше, систематически, сантиметр за сантиметром, обходя по окружности круглые стены камеры.

Володя пристально следил за работой Брускова.

"Если в камере не только газы, – подумал он, – но и такая страшная жара, то место проникновения раскалённых газов должно быть особенно горячим…"

И он стал двигаться навстречу Брускову, вдоль стен камеры, водя по ним рукой. Брусков одобрительно кивнул ему при встрече: он понял его мысль. Внезапно Володя с криком отдёрнул руку от стены.

– Здесь!.. Здесь!.. – кричал он, корчась от боли и зажимая под мышкой сильно обожжённую ладонь.

Брусков бросился к нему.

– Вот тут, вот… вот… – указывал Володя здоровой рукой.

Брусков через лупу рассмотрел в металлической стене на высоте около метра едва заметную, тонкую извилистую трещину. Приблизив к ней ухо, он услышал тихое шипение.

– Живо наверх! – крикнул он Володе, и оба помчались по лестнице в шаровую каюту. Сирена сигнализатора здесь уже замолчала. – Долой маску!

Он снял с себя маску, Володя последовал его примеру.

– Как чувствует себя Нина? – опять спросил Брусков, торопливо направляясь к верхней лестнице.

– Она была без сознания… Я так боюсь за неё… так боюсь…

Он замолчал. Какой-то комок подкатился к горлу, губы задрожали.

Они уже были под крышкой верхнего люка. С бьющимся сердцем Брусков приподнял её, сейчас же с грохотом откинул совсем и бомбой ворвался в верхнюю камеру.

– Нина!.. Ниночка!.. Родная!..

Малевская лежала на ящиках. Голова её была приподнята. Страшная бледность покрывала её лицо. Глаза, обведённые синими кругами, были закрыты. Услышав радостный возглас Брускова, она повернула голову.

Володя бросился к ней, слёзы текли по его щекам. Он спрятал голову у неё на груди и прерывающимся голосом лепетал бессвязные, неразборчивые слова.

Малевскую перенесли в шаровую каюту, в её гамак, после чего она скоро заснула. Надев маски, Мареев, Брусков и Володя спустились в буровую камеру. Мареев осмотрел трещину. Брусков рассказал ему, как Володя нашёл её, и Мареев крепко пожал Володе руку.

– Молодец! – глухо послышалось из-под маски.

– Надо немедленно ликвидировать эту трещину, – говорил Мареев. – Вот когда обнаружились последствия ужасного удара, который испытал наш снаряд при падении в подземную пещеру! Прежде всего, Михаил, наложи на трещину пластырь из теплоизолирующей смеси. А я приготовлю всё необходимое для электрорезки и электросварки. Как это ни печально, но придётся остановить снаряд… Володя, выключи все моторы – верхние и нижние.

Опять тишина наполнила помещения снаряда – безмолвная, мёртвая тишина. Володя мучительно ощущал и боялся её.

В этой тишине с устрашающей реальностью, почти физически он чувствовал невероятную тяжесть толщи, нависшей над ним и поглотившей крохотный снаряд со всеми его обитателями. Очевидно, и другие переживали нечто похожее на то, что чувствовал Володя. Через крошечные радиоаппараты, помещённые в шлемах, голоса звучали заглушенно, и даже шипение электродов казалось здесь дерзким и бестактным.

Петушиными хвостами развевались потоки голубоватых искр электрорезки, тёмные очки на зелёных шлемах Мареева и Брускова казались Володе чёрными впадинами пустых глазниц, и сами они в своих жароупорных, теплоизолированных и газонепроницаемых скафандрах, с четырёхугольными ранцами аппаратов климатизации на спине, походили на странных горбатых выходцев из другого мира.

Работа была сложная и ответственная. Она производилась в небольшой палатке из того же материала, что и скафандры, устроенной перед повреждённой частью стены и абсолютно не допускавшей проникновения раскалённых газов в остальную часть камеры.

Трещина, очевидно, была не только во внутренней стенке снаряда, но также в теплоизолирующей прокладке и во внешней оболочке. Чтобы наглухо заделать её, нужно было вскрыть внутреннюю оболочку и прокладку, добраться, минуя архимедов винт, до внешней металлической оболочки и сварить там трещину.

Электрическая резка шла очень медленно. Великолепный металл с трудом поддавался.

Лишь через двенадцать часов утомительной работы удалось отогнуть в сторону от трещины первую полосу металлической оболочки. В этот момент раздался громкий крик Володи. Взмахнув руками, он зашатался и упал на Мареева, извиваясь в припадке жестокого кашля. В то же мгновение Брусков, стоявший позади Володи, обеими ладонями накрыл и крепко сжал его плечо.

– В чём дело? Что случилось? – крикнул Мареев, обхватив мальчика.

– Он разорвал рукав своего скафандра об острый край металла, – ответил Брусков, не выпуская из своих рук плечо Володи. – Я зажал место разрыва…

– Надо скорей вынести его, – сказал Мареев с сильнейшим беспокойством. – Я понесу его, а ты не отпускай разрыв на рукаве…

Сквозь стекла шлема виднелось мокрое от слёз лицо Володи. Глаза его были закрыты, губы судорожно искривлены. Слышны были глухие стоны.

– Как ты себя чувствуешь, Володя? – спросил Брусков, идя вслед за Мареевым и продолжая держать руку Володи.

– Больно… – прошептал Володя, едва разжимая губы. – Не жми так…

Когда в шаровой каюте с Володи сняли шлем и скафандр и обнажили руку, на ней оказалась узкая, как след от ножа, багровая полоса ожога. Это сделали горячие газы с температурой около четырёхсот градусов, ворвавшиеся на мгновение в жароупорный и газонепроницаемый скафандр через разрыв в рукаве. Но гораздо большая опасность грозила бы Володе, если бы газы успели проникнуть под шлем и в лёгкие. К счастью, нерастерявшийся Брусков молниеносным вмешательством преградил доступ газам под скафандр, а плотный каучуковый воротник пропустил в шлем лишь ничтожное количество их.

В общем Володя счастливо отделался и через несколько часов с помощью Малевской оправился от потрясения и испуга. Лишь боль в перевязанной руке напоминала ему в течение двух дней о пережитой им опасности. Пока Малевская, уже вполне поправившаяся, занималась Володиным ожогом, Мареев и Брусков вернулись в буровую камеру и принялись за прерванную работу. Вскоре они отогнули и вторую полосу металла, по другую сторону трещины. Разрыв термоизолирующей прокладки оказался как раз против трещины, но когда добрались до внешней оболочки, то на раскрывшемся участке её самые тщательные поиски не обнаружили абсолютно никаких повреждений.

Это был ошеломляющий удар. В глубокой задумчивости стоял Мареев перед отверстием во внутренней оболочке. Потом, очнувшись, он сказал в микрофон:

– Пойдём в каюту! Дело принимает слишком серьёзный оборот! Нам надо посоветоваться.

В каюте, откинув шлем, Мареев сказал:

– Итак, в наружной оболочке против раскрытого участка внутренней стенки мы не обнаружили никаких повреждений. Нетрудно понять, какие неприятные последствия влечёт это за собой.

– Что же тебя так беспокоит, Никита? – спросила Малевская.

– Но ведь внешняя оболочка где-то повреждена! – воскликнул Мареев. – В этом не может быть никаких сомнений. Значит, необходимо во что бы то ни стало отыскать повреждённое в ней место. Но где искать? Как обшарить всю огромную поверхность внешней, недоступной нам оболочки?

Только теперь тревога промелькнула в глазах Малевской, Брускова и даже Володи.

– Да… задача! – промолвил Брусков, и длительное молчание воцарилось в шаровой каюте.

Наконец Мареев обратился к Малевской:

– Скажи, Нина, какова минимальная дистанция, с которой твой киноаппарат даёт снимки?

– Пятьдесят сантиметров.

– А наша внешняя оболочка находится на расстоянии тридцати сантиметров от внутренней, – мрачно пробормотал Мареев и через мгновение добавил: – А всё-таки, Нина, пробовала ли ты когда-нибудь выжать из твоего аппарата меньшую дистанцию? А?

– Н-н-нет… – поколебавшись, ответила Малевская. – Да я и сомневаюсь…

– А вот попробуй! – оживился Мареев. – Попробуй!.. Может быть, удастся! Мне кажется, это единственное, что может нам помочь.

– Ты хочешь получить киноснимки внешней оболочки? – медленно сказала Малевская. – Но если это даже и возможно, то с дистанции в тридцать сантиметров на снимках отразятся такие крошечные участки оболочки, что этих снимков придётся сделать тысячи, пока обойдёшь весь снаряд.

– Ну, что же делать, Нина! – вмешался Брусков. – Никита абсолютно прав. Если выбора нет, то в случае надобности мы сделаем и десятки тысяч снимков.

– Хорошо, я попробую, – ответила Малевская.

Снимки с тридцатисантиметровой дистанции получались очень смутные, неразборчивые. Несколько часов Малевская напряжённо работала над приспособлением линз и объектива к этой дистанции. Первые же снимки вызвали у всех радостные восклицания: они были абсолютно ясны. Немедленно извлекли четыре запасных аппарата, и Малевская быстро внесла в них необходимые изменения. Все члены экспедиции после этого вооружились аппаратами и, не откладывая, приступили к обследованию оболочки. Предварительно её поверхность расчертили мелом на бесчисленное количество мелких прямоугольников. Каждый член экспедиции получил свой участок, который он должен был тщательно обследовать, не пропуская ни одного прямоугольника на нём. Володе досталась буровая камера, Малевской – шаровая каюта, а в верхней, самой большой, работали Мареев и Брусков.

Мареев настойчиво торопил с этой работой: он установил ничтожные перерывы для отдыха и сна.

С мучительным однообразием тянулись кропотливые, бесплодные поиски. Приходилось влезать на столы и стулья, отодвигать вещи, ящики, приборы, прилаживать киноаппараты в самых неудобных положениях и подчас в недоступных закоулках.

Усталые, измученные собирались люди к столу для завтрака, обеда и ужина, нехотя обменивались словами:

– Что у тебя, Михаил?

– Ничего… А у тебя, Нина?

– Тоже пока ничего.

– Уже сделал двести двадцать снимков и – никаких результатов.

Эти ответы были заранее известны, их можно было прочесть на лицах ещё до того, как был задан вопрос.

И, наскоро проглотив еду, все вновь возвращались к своим участкам и аппаратам.

Даже обычную ежедневную беседу с Цейтлиным Мареев сократил до нескольких торопливых фраз, оставляя его в состоянии беспокойства и растерянности.

После непрерывной шестнадцатичасовой работы все, кроме Брускова, оставшегося на вахте, улеглись спать. Через три часа Брускова сменил Мареев. Ещё через три часа все уже были на ногах и, закусив, возобновили свои томительные поиски.

Малевская чуть не свалилась со стола, откуда она обследовала верхнюю часть каюты, когда услышала вдруг торжествующий, полный ликования и радости крик Брускова:

– Ура!.. Нашёл! Вот она, проклятая!..

Все стремглав бросились к нему.

На снимке с участка стены на высоте двух метров от пола верхней камеры виднелась широкая зияющая трещина, как раз возле подвижного соединения двух секций внешней оболочки.

Работа теперь закипела с удвоенной энергией одновременно и в верхней и в нижней камерах. В то время как Мареев и Малевская в верхней камере пробивались к внешней оболочке, Брусков с помощью Володи заделывал в буровой камере термоизолирующую прокладку и сваривал внутреннюю металлическую оболочку. Работали с необычайным напряжением: Мареев торопил с какой-то особой настойчивостью, почти неистовством.

На исходе шестых суток работа была закончена. Это произошло вовремя: люди совершенно выбились из сил. Один лишь Володя чувствовал себя вполне здоровым и свежим: часы его отдыха, питания и сна были нерушимы и неприкосновенны. Это был закон, против которого все просьбы, мольбы и ухищрения были бессильны…

15 января, в шестнадцать часов, снаряд наполнился радостным гудением моторов и под громкие крики "ура" тронулся дальше в свой необычайный путь.

Лишь один Мареев, молча, с глубокой складкой между бровей, усаживался за столик и, раскрывая вахтенный журнал, тихо бормотал:

– Ещё на сто сорок часов сократился резерв… Что дальше?..

 

ГЛАВА 13. НОВЫЕ УГРОЗЫ

– Никита Евсеевич, сколько же может тянуться гранит? Мы идём в нём четырнадцать суток, а ему и конца не видно!

Снаряд шёл со скоростью пятнадцати метров в час; в толще гранита было пройдено уже около четырёх тысяч метров, и не было никаких признаков приближения его нижних границ.

Володя работал сейчас в верхней камере снаряда. Прервав сборку какой-то модели, напоминавшей термоэлектрическую батарею, он поднял голову и вопросительно посмотрел на сидевшего у стола Мареева.

Мареев пожал плечами.

– Трудно сказать, когда мы выйдем из гранита. Он может тянуться ещё очень долго, на много километров вниз, но может и на следующей сотне метров смениться какой-нибудь другой изверженной породой.

– Изверженной?.. Как гранит?

– По происхождению такой же, хотя их химический состав и внутренняя структура могут быть различными.

– Разве все породы одинакового происхождения?

– Нет, не все; некоторые образовались на поверхности земли путём отложения из воды в каких-либо бассейнах. Такие породы называются осадочными. А изверженные, или вулканические, породы образовались из магмы – расплавленной массы, поднявшейся из земных недр. Кроме того, под влиянием различных сил, действующих в земной коре, изменяются уже сложившиеся породы и превращаются в новые. Они называются метаморфическими.

– Как же из одной и той же изверженной массы образуются разные породы? Ведь они все происходят из одной и той же магмы!

– Но магма состоит из многочисленных и разнообразных элементов. Среди них важнейший – кремнезём. По количеству кремнезёма породы делятся на три группы: кислые породы, в которых кремнезёма содержится больше шестидесяти пяти процентов, – сюда относятся граниты; средние, например диорит, с содержанием кремнезёма от шестидесяти пяти до пятидесяти двух процентов, и основные – габбро, диабазы, базальты, – в которых кремнезёма меньше пятидесяти двух процентов. Наукой установлено, что ещё в глубинах земли в магме могут происходить процессы разделения, обособления этих групп. Тяжёлые кристаллы основных пород вследствие своей тяжести опускаются в нижние слои расплавленной магмы, а более лёгкая магма собирается выше. Если по какой-нибудь причине происходит разлом земной коры и начинается извержение, эта магма поднимается первой. При этом уменьшается давление в глубинных бассейнах магмы. А при уменьшении давления плавление облегчается…

– Да, да! Я помню! Это мы по физике проходили. Например, на вершинах гор, где давление слабее, вода закипает при меньшей температуре, чем у подножия горы…

– Правильно, Володя! – подтвердил Мареев. – Так вот, при уменьшении давления опустившиеся вниз тяжёлые кристаллы основных пород опять расплавляются и смешиваются с оставшейся магмой, но она содержит уже меньше кислых пород и больше основных. Потом история повторяется: пары и газы в закрывшемся бассейне продолжают выделяться, давление возрастает, тяжёлые кристаллы основных пород опускаются, теперь вверху собираются средние породы. Лишь в третью очередь из бассейна появляются на поверхности, или близко к ней, тяжёлые основные породы… Всё это я немного упростил, чтобы дать тебе схематическое представление о процессе образования различных горных пород, руд и минералов из одной общей магмы.

В люке показалась голова Брускова. Он подозрительно посмотрел на Мареева.

– Опять геология? – спросил он, подходя к столу. – Мало тебе, Никита, учебных часов? Ведь у нас теперь с ним практические занятия…

Мареев рассмеялся.

– Ну, что я могу поделать? Он мне проходу не даёт своими вопросами.

– Я только на минуточку оторвался от модели, – вмешался Володя, виновато подняв глаза на Брускова. – Завтра я обязательно начну спайку пластин.

– Ну, то-то же! – проворчал Брусков, возвращаясь в шаровую каюту.

Как только он исчез, Володя опять повернулся к Марееву:

– Никита Евсеевич, ещё один вопрос… Как происходят извержения этих пород? Через вулканы?

– Только один вопрос? – Мареев улыбнулся. – На этот вопрос можно так ответить, что ты не окончишь своей модели ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю.

– Нет, нет! – засмеялся Володя. – На ответ даётся десять минут. Подробности мы будем скоро проходить по курсу. А сейчас хочется хоть немного разобраться…

– Ну, ладно, пользуйся, – у меня есть ещё немного свободного времени. Ты говоришь, через вулканы? Конечно, и через вулканы, но часто магма пробивалась на поверхность и через разломы, через трещины в земной коре, а иногда она и сама подымала, вспучивала и взрывала лежащие над нею толщи. Нередко, подымаясь огромными массами к поверхности, изгибая и ломая встречающиеся пласты, она постепенно, ещё не дойдя до поверхности, сама остывала, образуя гигантские подземные горы из гранита, базальта, габбро, диорита и других изверженных пород. Такие подземные горы, не имеющие предела внизу, называются батолитами. От них, ещё до полного остывания, нередко отделялись более или менее значительные жилы, по которым магма пробивалась выше, образуя среди пластов как бы шляпку гигантского гриба. Такие грибы называются лаколитами. Иногда магма застывала в толще земной коры в виде бесформенных масс, называющихся штоками. Огромный жар магмы, доходивший до полутора тысяч градусов, и давление, которое она развивала при этом, оказывали такое влияние на окружающие осадочные породы, что они в местах соприкосновения с магмой, в местах контакта, и на известном расстоянии от неё совершенно меняли свою структуру, свой внутренний состав. Известняки, например, превращались в мрамор, песчаники – в кварциты, мергель – в хлоритовый сланец, каменный уголь – в кокс. Такое внутреннее изменение состава породы под влиянием расплавленных масс магмы называется контактовым метаморфизмом. Когда магма несколько остынет, проявляется другой вид метаморфизма – гидротермальный. Здесь изменение окружающих пород производится выделяющимися из полуостывшей магмы газами и водяными парами, превращающимися потом в горячую воду. Эта глубинная вода называется ещё ювенильной, юной, потому что она появилась из глубоких недр земли, а не из атмосферы и не с поверхности земли. Так вот, эти газы и воды содержат в себе много важных веществ: соединения железа, меди, серебра, олова, свинца, ртути. Из области контакта эти газы и воды проникают далеко в толщу пород через мелкие трещины и поры и откладывают там содержащиеся в них вещества, образуя разнообразные рудные месторождения: железные, медные, серные, оловянные. Добравшись до поверхности, эти газы растворяются в атмосфере, а ювенильные воды образуют горячие минеральные источники.

– Но откуда же в магме вода?

– В магме заключены все элементы, какие только существуют в природе. Там в изобилии находится кислород…

– Он составляет сорок семь процентов веса всей земной коры, – подхватил Володя.

– Правильно!.. Затем там имеется водород…

– А его много?

– Нет. По сравнению с кислородом очень мало, меньше одного процента. Ну, вот, раз они имеются там, в магме, то, выйдя из неё и соединившись, они образуют воду. И вода и газы находятся повсюду – и в атмосфере, и на поверхности земли, и в жидкой магме, и даже в самых твёрдых горных породах.

– Даже в такой, как гранит?

– Да, даже в граните. Французский учёный Арман Готье произвёл ряд очень интересных опытов и выяснил, что один килограмм гранита, раскалённого докрасна, выделяет десять граммов воды и такое количество газов, которое раз в шесть или семь превышает объём этого гранита. Следовательно, один кубический метр гранита, весящий две тысячи шестьсот шестьдесят четыре килограмма, даст двадцать шесть тысяч шестьсот сорок граммов воды, а один кубический километр – двадцать шесть миллионов сорок тысяч тонн, или больше двадцати шести миллионов кубических метров воды. Одновременно из того же кубического километра гранита выделится около семи миллиардов кубических метров газов, а по другим расчётам – даже втрое больше. Чтобы ты мог легче представить себе, что значат эти цифры, вспомни, что за весь 1933 год в СССР было добыто нефти двадцать семь миллионов тонн, а если возьмёшь карандаш и подсчитаешь, то увидишь, что из воды, заключающейся в одном кубическом километре гранита, может образоваться озеро длиной в два с половиной километра, шириной в километр и глубиной в десять метров. В таком озере могли бы свободно плавать настоящие морские пароходы.

– Столько воды в граните?! В граните?! – поражался Володя. – Просто не верится, Никита Евсеевич!

– Приходится верить, Володя, – улыбнулся Мареев и, посмотрев на часы, добавил: – Ну, мне пора. Надо сменить Михаила. Как подвигаются дела с моделью?

– Да я её уже наполовину сделал!

– Когда кончишь, обязательно устроим торжественный пуск вашей маленькой подземной термоэлектростанции. А чем вы будете охлаждать первый спай?

– Жидким кислородом.

Мареев поморщился.

– Жидким кислородом? – переспросил он. – Гм… А может быть, можно чем-нибудь другим? Ну, например, жидким водородом? У нас его довольно много.

– Я думаю, можно, Никита Евсеевич, только это потребует перерасчётов. А почему не воспользоваться кислородом?

– Да так, знаешь… – уклончиво ответил Мареев, – надо поберечь кислород… Ну, занимайся своим делом.

Володя остался один в "мастерской", как он называл свой столик в верхней камере, который ему уступили для большого дела, заинтересовавшего всё население снаряда. Володя решил изготовить действуюшую модель термоэлектростанции. Сам Брусков чрезвычайно увлёкся затеей Володи: модель дала бы ему возможность ещё раз на практике проверить конструкцию термостанции. Володя с жаром принялся за эту работу, постоянно пользуясь консультацией взрослых членов экспедиции. Он успел уже на "отлично" закончить курс ознакомления со снарядом и его механизмами. Освободившееся время он отдавал теперь своей модели.

Оставив Володю, Мареев спустился в буровую камеру, где Брусков сидел за столом, внося последние записи в вахтенный журнал.

– Это ты, Никита? – спросил он, не отрываясь от работы. – Что же это значит наконец? Геотермический градиент совсем не возрастает с глубиной, как ты предполагал. Вот уже целую тысячу метров температура равномерно увеличивается на один градус через каждые тридцать три метра спуска, и этот проклятый градиент совсем не обнаруживает склонности увеличиваться с глубиной.

– Откровенно говоря, мне трудно объяснить этот факт, – сказал Мареев. – Возрастание температуры на один градус должно с глубиной замедлиться. Это твёрдо установившееся среди геологов мнение, и до глубины в девять тысяч сто метров это мнение целиком подтверждалось: если возле шахты "Гигант" в верхних слоях земли геотермический градиент равнялся, в среднем, тридцати с половиной метрам, то на девятом километре температура окружающей нас породы поднималась на один градус уже через каждые тридцать три метра. Значит, геотермический градиент с глубиной действительно возрастал. Теперь он должен был бы, по моим расчётам, равняться примерно тридцати четырём метрам, и почему он остановился – непонятно. Такой глубины, на которой мы сейчас находимся, никто никогда не достигал ни посредством орудий и инструментов, ни тем более лично. Мы впервые получили возможность произвести проверку. И вот оказывается, что на большой сравнительно глубине, на протяжении почти тысячи метров, геотермический градиент остается без изменений! Это любого геолога может озадачить. Неужели закон возрастания будет нами опровергнут?

– Если тебя тревожит только это, то я могу спокойно спать. – Брусков поднялся со стула и потянулся. – Устал я сегодня. Ну, сдаю вахту.

– Принимаю, – ответил Мареев.

В середине вахты Мареев отметил первый скачок стрелки пирометра: через тридцать три метра пути стрелка продвинулась с 301,3 градуса до 302,5 градуса. Когда Малевская пришла сменить Мареева, вычисления показали, что на глубине в десять тысяч двести метров геотермический градиент равен тридцати двум метрам.

– А, поздравляю! – отметила это Малевская, принимая вахту. – Пирометр начал наконец проявлять признаки жизни.

– Мне кажется, что он слишком резко скачет и совсем не в ту сторону, куда надо.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что на глубине в десять тысяч метров геотермический градиент не возрастает, как это было до девяти тысяч метров, а понижается. Значит, на этой глубине рост температуры не только не замедляется, но, наоборот, даже ускоряется… Это уж совсем странно.

– Ах, вот что! Ну, эти две десятых градуса ещё ничего не доказывают… Подождём, что дальше будет.

Однако с каждой сотней метров спуска температура неуклонно возрастала всё в большей и большей степени.

Снаряд вышел из толщи гранита и на глубине в десять тысяч пятьсот метров вступил в диорит – вулканическую породу, довольно близкую к граниту, но менее кислую. Продвижение снаряда шло спокойно, без задержек и неожиданностей.

Лишь время от времени у Мареева и Малевской возникала тревога при взгляде на график геотермического градиента: температура породы неуклонно и стишком быстро возрастала, а геотермический градиент всё больше снижался. При выходе из диорита, на глубине в одиннадцать тысяч семьсот метров, он равнялся уже тридцати одному и двум десятым метра, а температура породы поднялась до трёхсот семидесяти градусов вместо расчётных трехсот пятидесяти.

Под диоритом оказался габбро – тяжёлая массивно-кристаллическая основная порода, родственная базальту. С первых же метров прохождения габбро кран образцов и киноаппарат обнаружили его значительную трещиноватость, причём трещины были заполнены рудными месторождениями, очевидно, эманационного происхождения. Среди них встречались жилы и апофизы, заполненные золотыми, вольфрамовыми, молибденовыми и оловянными рудами. Здесь таились огромные запасы ценнейших элементов и металлов, так редко встречающихся в поверхностных слоях земной коры.

Володя к этому времени закончил модель подземной термоэлектростанции. При первых же пробах возникший в батареях электрический ток зажёг маленькие лампочки.

В день, намеченный для официального демонстрирования модели, на экране телевизора присутствовали Цейтлин, родители Володи и пионеры школьного отряда, Володины приятели – Коля и Митя.

Когда на батареях загорелась гирлянда крохотных электрических лампочек и маленький мотор завертел шкивы, шпиндель и патрон небольшого токарного станка, громкое "ура" в снаряде слилось с криками "браво, Володя", которые неслись с экрана телевизора.

Потом был устроен торжественный обед, на котором произносились тосты в честь Володи. Брусков настойчиво указывал на блестящую будущность Володи как электротехника, а Мареев дипломатично предлагал ему бороться за овладение богатствами и силами земли. Володя краснел, смеялся и в конце концов заявил, что он хочет всю жизнь проникать в глубины земли и строить там электрические станции, а потом добраться и до центра земли.

– И это будет по-настоящему, а не вроде сказки, как у Жюля Верна! – кричал он. – Жюль Верн писал для тех, которые далее не знают, что такое геотермический градиент!

– А ты уже знаешь? – смеялся Брусков.

– Знаю! – категорически заявил Володя. – Не могут люди бесконечно спускаться в глубь земли, не имея ни скафандров, ни снаряда! Что, неправда? – продолжал он победоносно. – Да они на третьем же километре задохнулись бы от газовых… этих… ну, как их… да, от газовых эманаций, а на четвёртом километре сварились бы в юных водах…

– Ювенильных, Володька! Ювенильных! – хохотала Малевская.

– Так это же всё равно! – отмахнулся в азарте Володя. – А на пятом километре они совсем сгорели бы в страшной жаре… Правда, Никита Евсеевич?

– Похоже на правду, – улыбнулся Мареев.

– А вот жюльверновские герои, – поддразнивал Брусков, – не только не задохнулись, не сварились и не изжарились, но совершенно целёхонькие, правда, довольно потные, поднялись на плоту в кипящей воде через кратер вулкана Стромболи во время извержения…

– Ну, это уж совсем нелепо! – заявил Володя. – Как это может быть? Ведь во время вулканических извержений не вода выходит из кратера, а страшно горячий пар, лава же имеет температуру в тысячу двести, даже тысячу пятьсот градусов. Тут не только человек, но и гранит расплавится! Ведь так, Никита Евсеевич?

– Это всё правильно, Володя, но зачем ты так взъелся на старика? Я его раньше любил и теперь люблю. И многие крупные учёные любят вспоминать Жюля Верна… А ты его разве не любишь читать?

– Нет… отчего же… очень люблю… Но только, когда говоришь о научных вещах, то надо говорить если не одну настоящую научную правду, то чтобы хоть было похоже на правду… Он же ведь знал о геотермическом градиенте, а писал так, как будто его и не существовало… И все ребята читают его книги и могут поверить, что в самом деле нет подземного жара.

– Ох, уж этот геотермический градиент! – вздохнул Мареев. – Как за время твоей вахты? Продолжает понижаться? – обратился он к Малевской.

– Да, температура растёт всё быстрее и быстрее.

Мареев озабоченно покачал головой, и это настроение сразу передалось всем сидящим за столом.

– Чем это объяснить? – говорил Мареев. – Сколько ещё будет длиться прогрессирующее нарастание температуры?

– Не проходит ли где-нибудь недалеко от нашего пути трещина с поднимающимися по ней из глубины раскалёнными газами? – спросила Малевская, принимаясь вместе с Володей убирать со стола.

– Но ведь боковые киноаппараты ничего не показывают, – заметил Брусков.

– Это неважно, – возразила Малевская. – Такие газы могут за сотни тысяч, а может быть, миллионы лет прогреть толщу породы гораздо больше, чем на сто метров.

– Но температура непрерывно и всё большими скачками повышается, – сказал Мареев. – Следовательно, по мере спуска мы должны приближаться к трещине, если она тянется где-то под нами, перпендикулярно к линии нашего спуска.

– Может быть, и так, – согласилась Малевская.

– Никита Евсеевич! – раздался голос Володи из-под лестницы, ведущей в верхнюю камеру; там находился электроаппарат для мытья посуды, и Володя пропускал сейчас через него грязные тарелки. – Никита Евсеевич, а может быть, мы приближаемся к магме?

Мареев резко откинулся на спинку стула и, нахмурив брови, острыми глазами посмотрел на Володю, беззаботно возвращавшегося к столу. По лицам Малевской и Брускова пробежала тень, как будто Володя своим вопросом затронул тему, которой тщательно избегали взрослые члены экспедиции.

Мареев хотел было ответить…

Внезапный крик вырвался одновременно из всех уст: разом погасли лампы, замолкли моторы и остановился буровой аппарат.

Густая тьма слилась с немой тишиной и наполнила каюту.

Снаряд застыл на месте – слепой, безмолвный, безжизненный.

 

ГЛАВА 14. СНАРЯД БЕЗ ЭНЕРГИИ

После минутного молчания из темноты послышался полный недоумения голос Малевской:

– Что это значит?

В непривычной, странной, как будто мёртвой тишине голос прозвучал слишком громко, как в пустой бочке, и тревожно отозвался в сердцах.

– Сейчас узнаем, – спокойно ответил Мареев. – Михаил, переключи осветительную сеть на аккумуляторы и проверь резервный фидер.

Брусков ощупью направился к своему гамаку и протянул руку к полочке, прикреплённой над ним. Но в то же мгновенье он стиснул зубы и отдёрнул руку: она слишком дрожала.

– Что ты замешкался, Михаил? – нетерпеливо спросил Мареев.

– Куда-то фонарик запропастился… Нашёл!.. Всё в порядке… Володька, пойдём со мной, ювенильный мальчик!

Яркий клинок света полоснул сверху вниз, справа налево и рассёк тьму.

Тем временем Мареев и Малевская отыскали свои фонарики и, освещая ими дорогу, спустились в буровую камеру, чтобы осмотреть моторы.

Через несколько минут вспыхнули все лампы, и помещения снаряда вновь приняли свой прежний вид. Но чего-то не хватало: прекратился шум моторов, тихий скрежет бурового аппарата и шорох породы за стеной. Казалось, из снаряда ушла жизнь.

Мареев подошёл к микрофону:

– Михаил! Оставь только по одной лампе в каждом помещении снаряда… Надо экономить энергию аккумуляторов.

Потом обратился к Малевской:

– Продолжай, Нина, осмотр моторов, а я поговорю с поверхностью. Возможно, что авария произошла у них…

Он поднялся в шаровую каюту.

Но прежде чем Мареев вошёл в неё, послышалось:

– Алло! Снаряд! Алло! Говорит дежурный инженер Денисов… Никита Евсеевич, включите экран!

– Включаю, – ответил Мареев, подходя к телевизору.

На экране появилось встревоженное лицо дежурного инженера электростанции шахты "Гигант", снабжавшей снаряд электроэнергией.

– Что у вас случилось, Никита Евсеевич? – спросил он. – Наши приборы показывают замыкание…

– Да… Ток перестал поступать в снаряд.

– Не повреждена ли внутренняя проводка? Как ввод? Понизительная подстанция? – в голосе инженера слышалось всевозрастающее волнение.

– Ещё неизвестно, Александр Сергеевич, – ответил Мареев. – Сейчас Брусков примется за осмотр.

– Пожалуйста, Никита Евсеевич, немедленно сообщите мне результаты. Меня это очень беспокоит… Только бы не фидера…

– Да, это было бы самое худшее… Но пока ещё рано волноваться. До свидания, Александр Сергеевич!

Едва Мареев отошёл от микрофона, из верхней камеры спустился Брусков. Он был необычайно бледен. Приблизившись к Марееву, он глухо, прерывающимся голосом сказал:

– Никита… Ввод в исправности… и основные… внутренние провода – тоже…

– Ты твёрдо убеждён в этом?

– Да…

– Может быть, на барабанах что-нибудь случилось?

– Маловероятно…

– Значит?..

– Фидер… Оба… И резервный тоже… – Брусков едва шевелил посиневшими губами.

– Не волнуйся, Михаил, – мягко сказал Мареев, положив ему руку на плечо. – Это, конечно, самое серьёзное, что могло случиться с нами… Но прежде всего – спокойствие… Возьми себя в руки, Мишук…

Он крепко сжал его плечо.

– Конечно, Никита, – слабо улыбнулся Брусков, – это так… Первый момент… Всё в порядке…

– Ну, и отлично! Первым делом, нужно проверить целость фидеров на барабанах. Может быть, провод повреждён именно на них.

– Это не трудно сделать. Я переключу моторы на аккумуляторы через барабаны.

– Ага! Правильно…

В это время из буровой камеры показалась Малевская.

Она сразу поняла серьёзность положения. Если фидера оборвались, снаряд не сможет получать электроэнергию с поверхности.

– Что вы решили? – спросила она коротко.

– Сначала проверим провода на барабанах. Если они в целости – посоветуемся… Проблема не лёгкая.

В молчании все трое поднялись в верхнюю камеру. При их появлении Володя вылез из-за ящика с батареей.

– Там всё в исправности, – сказал он, стряхивая пыль со своего комбинезона.

– Надо, Володя, соединить аккумуляторы с проводами на барабане.

Через несколько минут все помещения снаряда наполнились гудением моторов. За стеной послышался шорох, верхние части колонн давления еле заметно продвинулись в отверстие потолка. Снаряд тронулся с места.

Вдруг Мареев громко крикнул:

– Стоп! Стоп!

Брусков сейчас же выключил моторы и посмотрел на Мареева. Тот стоял, запрокинув голову, и рукой показывал на потолок.

– Что такое, Никита? – в один голос спросили Малевская и Брусков.

Мареев опустил голову и провёл рукой по лбу.

– Барабан не разворачивался, а фидер, я ясно видел, пополз вниз, в снаряд…

Несколько секунд Брусков и Малевская стояли неподвижно, не сводя глаз с Мареева.

– Ну, теперь сомнений больше нет, – произнёс наконец Брусков. – Фидера оборваны где-то там, наверху, и мы, так сказать, на мели…

– К сожалению, это верно.

В полном молчании они спустились в шаровую каюту. Малевская принялась приводить в порядок киноснимки, полученные за последние сутки. Володя открыл учебник и углубился в чтение. Брусков сидел возле него и, сняв с головы берет, сосредоточенно расправлял кисточку на нем. Мареев ходил по каюте, заложив руки за спину, напряжённо думая о чём-то.

– Как это могло случиться? – прервала Малевская общее молчание. – Ведь шланги с проводами на всём пути от поверхности находятся среди измельченной породы… Может быть, барабан заело и шланги из-за этого где-то оборвались?

– За барабаны я ручаюсь, – возразил Брусков.

– Вероятнее всего, – сказал Мареев, продолжая ходить по каюте, – колонны давления прижали к фидерам несколько маленьких, но острых обломков породы и перерезали их… А может быть, от краёв трещины отломились острые осколки, а колонны помогли им повредить фидера…

– Как ни болела, лишь бы умерла… – отозвался Брусков.

– Ну, не торопись хоронить. Мы ещё поборемся.

– Эту пословицу я применил к фидерам, а не к нам. Я и не думаю сдаваться… И вот моё предложение. Пока в наших аккумуляторах ещё сохранилась полная зарядка, используем их и вернёмся на поверхность. Выбросим всё лишнее, облегчим снаряд и поведём его по проложенной трассе наверх.

– Не годится, Михаил! – резко ответил Мареев, останавливаясь перед Брусковым. – Я принимаю лишь те предложения, которые дают возможность двигаться вниз!.. Только вниз! Это во-первых. А во-вторых, как бы ты ни облегчал снаряд, тяжесть его останется огромной, и он сможет подниматься на поверхность не перпендикулярно, а только по наклонной плоскости, по гипотенузе. Это составит около семнадцати километров. Тут уж никакие аккумуляторы не помогут.

– Тогда я не знаю, что предложить…

– Да я тебя и не тороплю, – усмехнулся Мареев. – Ввиду исключительных обстоятельств моя канцелярия будет производить приём предложений круглые сутки. Так что можешь спокойно подумать…

Однако прошли сутки, другие, но никаких предложений не поступало. Жизнь в снаряде протекала по заведённому порядку. Взрослые члены экспедиции поочерёдно несли вахту, но она была пуста и бесцельна, её нечем было заполнить, и вахтенный бродил по помещениям снаряда, стараясь найти себе какое-нибудь занятие. Малевская после вахты принималась за киноснимки или составляла по поручению Мареева описание пути, пройденного снарядом. Но часто она неподвижно застывала со снимком в руках, устремив глаза куда-то вдаль, – было видно, что мозг её напряжённо, мучительно работает над чем-то важным, но неразрешимым. Она встряхивала кудрями и принималась за прерванную работу. Брусков чаще всего лежал в своём гамаке, иногда вдруг вскакивал, бросался к столу и, лихорадочно проделав какие-то вычисления, с досадой швырял карандаш и рвал бумагу. Мареев обычно ходил по шаровой каюте, заложив руки за спину, часто разговаривал с "поверхностью" – с членами Комитета, с Цейтлиным, с выдающимися учёными, инженерами, изобретателями, советовался с ними, рассматривал различные предложения, проекты и затем передавал их на заключение Брускова и Малевской. Это немного заполняло их время.

Все разговоры в снаряде были об одном и том же, о самом главном: как возобновить движение снаряда? Как вдохнуть в него жизнь? Как ликвидировать аварию, которая может стать для экспедиции смертельной?

Эти вопросы обсуждались десятки раз в течение суток. Ответа не было.

Глухое беспокойство охватывало страну – сначала узкий круг людей, близких к организации экспедиции, потом всё дальше и шире захватывая советскую общественность. Созывались экстренные заседания Правительственного комитета, экспертных комиссий.

Третьи и четвёртые сутки не принесли никаких перемен в положении снаряда. Часы протекали угнетающе однообразно. Незаметно росла и ширилась тревога. Молчание вставало стеной, за которой люди тщательно прятали друг от друга свои думы и беспокойство.

Занятия с Володей были единственным способом отвлечься от мучительных дум и возрастающей тревоги. Все члены экспедиции ждали их с нетерпением.

В этот день задолго до назначенного часа Малевская напомнила Володе:

– Что у нас сегодня? Гражданская война? Ты прочёл отрывок из "Железного потока"?

И Володя начал рассказ о восстании миллионов на необъятных российских просторах, о незабываемых походах, о борьбе за торжество социализма, за счастливую жизнь, о великих вождях революции.

Вдруг он заметил, что Малевская, совсем не слушая его, неподвижно сидит, устремив куда-то вдаль широко раскрытые, ничего не видящие глаза.

Володя замолчал. Ему стало почему-то не по себе.

– Не смотри так, Нина! – тихо сказал он. – Ты совсем не слушаешь меня…

– Где ты витаешь сейчас, Нина? – спросил Брусков, тоже заметив её задумчивость.

Малевская вздрогнула. Она медленно перевела глаза на Володю, Брускова и, слабо улыбнувшись, сказала:

– Ничего… Ничего особенного… Я просто вспомнила, как в прошлую зиму в это время я каталась на коньках… играла в хоккей… Гремел оркестр… горели огни… – Она встряхнула головой. – Ну, продолжай, Володя. Я буду слушать внимательно…

Мареев, остановившись поодаль, пристально смотрел на Малевскую и потом, покачав головой, возобновил своё хождение по каюте. Он долго ходил в глубокой задумчивости, иногда останавливаясь и по привычке потирая лоб, как он делал всегда в трудных обстоятельствах.

После обеда он присел возле Брускова, игравшего с Володей в шахматы.

– Ну, друзья мои, – сказал Мареев, – давайте обсудим одно предложение, которое я оставлял как последний резерв.

– Ты что-нибудь придумал, Никита? – спросила Малевская, появляясь из-за полога над своим гамаком.

– Дело вот в чём, – начал Мареев. – Разрыв фидера мог произойти лишь совсем близко от снаряда…

– Почему ты так думаешь? – спросила Малевская.

– Потому что при пробном движении снаряда на токе из аккумуляторов фидер потянулся вниз вслед за снарядом. Это значит, что его тяжести было недостаточно даже для того, чтобы повернуть легко вращающийся барабан…

– Гм… – с сомнением промычал Брусков, – а может быть, его тяжесть и, следовательно, его длина настолько велики, что небольшого усилия было достаточно, чтобы помочь ему опуститься с большой высоты?

– Может быть, и так, – согласился Мареев. – Но я хочу надеяться, что именно моё предположение правильно…

– Что же оно даст нам, если подтвердится? – спросила Малевская.

– Тогда есть лишь одно средство ликвидировать разрыв фидера и получить ток с поверхности. Средство, правда, рискованное, но оно даёт известные шансы на успех в том довольно безнадёжном положении, в котором мы находимся. Мы должны испробовать всё, что таит в себе хотя бы небольшую надежду на спасение.

– О чём ты говоришь, Никита? О каком средстве? – нетерпеливо спросил Брусков.

– О торпеде.

– О торпеде?! – вырвалось одновременно у Брускова и Малевской.

– А я всё время думал о ней! – восторженно закричал Володя. – Ну, честное пионерское! Я сразу подумал о ней!

– Конечно, – задумчиво произнёс Брусков. – Если исходить из того, что разрыв где-то близко… Но мне кажется, что он произошёл очень далеко от нас.

– Надо убедиться в этом, насколько возможно, – заметила Малевская.

– Но как же торпеда будет искать место разрыва? – продолжал спрашивать Брусков. – Эту ничтожную точку в огромной толще над нами?

– Я знаю… – опять раздался срывающийся голос Володи. – Мне кажется, что это можно сделать… Если я не ошибаюсь…

Он стоял у стола, смущённый, нетерпеливый.

– Ну, говори, – подбодрил его Мареев.

– Торпеда должна выйти из снаряда вертикально и всё время подниматься рядом с проводами… до тех пор, пока не встретит места их разрыва… или пока позволят аккумуляторы…

– Володя, – рассмеялся Мареев, – обещаю тебе, что в следующую подземную экспедицию я без тебя не отправлюсь! Тебе никогда больше не придётся пробираться в снаряд зайцем! Он совершенно прав, – повернулся Мареев к Малевской и Брускову. – Именно так я представлял себе поиски места разрыва при помощи торпеды.

– Но ведь ты говорил, Никита, что снаряд не может подниматься вертикально, – сказал Брусков. – Почему же ты думаешь, что это сможет сделать торпеда?

– Нельзя же сравнить мощность моторов там и тут в отношении к весу каждого снаряда.

– Да… – протянул Брусков. – Я этого не учёл… – И неожиданно добавил: – Ну, что же! Я готов отправиться в торпеде хоть сейчас.

– Нет! – категорически заявила Малевская. – Ты один не управишься. Я отправлюсь с тобой… Правда, Никита?

– Правда только в том, Нина, – сказал Мареев, – что он один не управится.

– Пожалуй, одному, в самом деле, не годится, – согласился Брусков.

– К сожалению, – продолжал Мареев, – двум в торпеде не поместиться. Она рассчитана только на одного человека. В противном случае, не ты, Нина, а я отправился бы с ним.

Разочарование и досада промелькнули на лице Малевской.

– Как же быть?

– Придётся попробовать одному, раз нет выбора, – сказал Брусков.

– Михаил… – запинаясь, произнес Володя, – а я?.. Я ведь с тобой работал в торпеде. И было не очень тесно… Разве я не смогу тебе помочь? Никита Евсеевич, пожалуйста, разрешите… я ведь понимаю в электротехнике…

От волнения голос у Володи дрожал, лицо то бледнело, то краснело, глаза с мольбой и страхом попеременно останавливались на Марееве, Брускове и Малевской.

Это неожиданное предложение вызвало жестокий спор среди участников заседания. Малевская категорически возражала против намерения Володи. Она считала недопустимым участие ребёнка в таком опасном деле. Однако Брусков вступился за Володю. Володе, говорил он, грозит гораздо большая опасность, если его, Брускова, попытка окажется неудачной. Он Володю знает, да и все его знают, – он будет очень полезен в торпеде.

Спор продолжался всё более ожесточённо. Он закончился лишь тогда, когда Мареев заявил, что в интересах экспедиции он присоединяется к мнению Брускова.

 

ГЛАВА 15. КАТАСТРОФА

Из широкого, мешковатого скафандра тёмно-зелёного цвета выглядывает счастливое Володино лицо. Малевская обнимает и целует его в последний раз.

– Володя! Влезай, живее!..

Голос Брускова, глухо звучащий из стальной утробы торпеды, не позволяет затягивать прощание.

Володя наспех целует Малевскую и вырывается из её объятий. Мареев крепко пожимает его небольшую, ещё по-детски пухлую руку, на которой болтается широкая перчатка от скафандра. На спину Володи, нагруженную плоским ящиком с аппаратом климатизации, свисает шлем, прикреплённый к воротнику скафандра и поблескивающий огромными круглыми стёклами очков. Володя быстро ощупывает шлем, проверяет на своём поясе электролампу, запасную батарею к ней, небольшой топорик и, взмахнув на прощанье рукой, лезет под низкий треножник электрического домкрата, на котором стоит длинная, похожая на гигантский артиллерийский снаряд торпеда. Её чешуйчатая тупоносая вершина уставилась прямо в центр выходного люка снаряда.

Володя проскользнул в выходной люк торпеды и по нескольким стальным прутьям в горле люка, прикреплённым изнутри, взобрался наверх к Брускову и стал рядом с ним, втиснувшись в узкое пространство цилиндрической камеры.

– Ты готов, Володя?

– Готов, Миша!

– Всё готово! – крикнул Брусков вниз, в отверстие люка. – Закрываю люк торпеды! Перехожу на радио! Прощайте, Нина, Никита!

– Счастливого пути! – сказала дрогнувшим голосом Малевская.

– Благополучного возвращения! – донёсся голос Мареева. – Не забудь, Михаил: насколько возможно, избегай разрушать своды минерализации.

– Буду помнить! – ответил Брусков уже из громкоговорителя. – Поставь зонты на колонны давления, Никита!

Быстро, в несколько приёмов, Мареев прикрепил зонты к колоннам давления, медленно выдвигавшимся из днища торпеды.

– Готово! – произнёс он через минуту в микрофон.

– Спускай оболочку! – послышалась новая команда Брускова.

С мягким шумом четыре стальные шторы спустились с потолка верхней камеры снаряда и, соединившись, образовали вокруг торпеды цилиндрическую оболочку, герметически отделившую её от остального пространства камеры.

– Готова оболочка! – сказал Мареев.

– Открывай люк снаряда!

– Открываю люк снаряда!

Крышка люка начала медленно открываться внутрь снаряда. Через несколько секунд горячий дождь из размельчённой породы забарабанил по оболочке торпеды. Дождь усиливался, и наконец тяжёлая масса с громом обрушилась на неё, заполнив всю внутренность цилиндрической оболочки.

Дорога перед торпедой была открыта.

– Убрать колонны давления снаряда! Подымай торпеду на домкрате.

Наружные колонны снаряда, сложив свои зонты наподобие гигантских гусиных лапок, тихо скользили вниз, освобождая путь торпеде. Одновременно треножник под ней начал расти, подниматься всё выше и выше, выпирая торпеду сквозь массу осыпавшейся породы в отверстие выходного люка.

Почти достигнув потолка камеры, домкрат остановился.

В то же мгновение шум моторов наполнил тесное помещение торпеды. Её колонны давления начали подымать торпеду вверх.

Прошёл час, пока уплотнилась внизу рыхлая раздробленная порода. Тогда торпеда пробилась в нетронутую толщу габбро, выровнялась параллельно трассе снаряда и, добившись этого, со скоростью восьми метров в час двинулась в путь.

Володя стоял рядом с Брусковым на втором, внутреннем полу, под которым находились мощный мотор колонн давления, бак минерализатора с насосом, запасы воды и продовольствия, инструменты и материалы, необходимые для ремонта фидера. Над потолком, почти касавшимся головы Брускова, в маленькой носовой камере, разместилось остальное оборудование торпеды: мотор бурового аппарата, электрические аккумуляторы, аппараты климатизации и другие, самые необходимые, приборы. Там же находился и небольшой киноаппарат с максимальной дистанцией обозрения в двадцать пять метров. Его зелёное окошечко было вделано в потолок, а снимки подавались наблюдателю через щель. В центральной, цилиндрической камере, где стояли Брусков и Володя, на стене висел небольшой распределительный щит; здесь сосредоточено управление всеми рабочими механизмами торпеды. Кругом на полочках разместились небольшая радиостанция с пеленгатором, магнитный и гирокомпас, глубомер, угломер, часы-календарь и боковой киноаппарат с той же дистанцией обозрения, что и носовой, но способный передвигаться вокруг наблюдателя по специальному рельсу, укреплённому на внутренней поверхности цилиндрической камеры.

Прильнув к зелёному окошечку бокового киноаппарата и регулируя дистанции, Володя искал фидер в трассе снаряда.

– Нашёл! – объявил он наконец. – Вот он… Дистанция – два метра десять сантиметров.

– Отлично, – отозвался Брусков. – Теперь надо неотрывно следить за ним, чтобы не уклониться в сторону и не тратить времени на повторные поиски… Возьми на себя наблюдение за киноаппаратом и поставь его на пятиминутную подачу снимков. Да опусти сидение… посиди хоть в тесноте… А я сообщу нашим, что берём настоящий курс.

Часы проходили в томительном однообразии. Фидер чётко и ясно проступал на киноснимках, не обнаруживая никаких признаков разрыва или другого повреждения. Под давлением своих колонн торпеда шла прекрасно, легко буравя массивный габбро. В минерализации не было надобности, и это сберегало энергию аккумуляторов.

Каждый час Володя и Брусков разговаривали со снарядом, сообщали о пройденном пути, о положении торпеды, о своём самочувствии, шутили, смеялись…

Через некоторое время они пообедали, и Брусков велел Володе закрыть глаза и постараться уснуть. Наблюдение за киноаппаратом он взял на себя. Несмотря на возбуждение, Володя быстро заснул. Брусков нёс первую вахту в течение шести часов, установив для Володи четырёхчасовые вахты. Порядок этот держался, однако, недолго.

В конце своей второй вахты, через восемнадцать часов после выхода торпеды из снаряда, на расстоянии ста сорока четырёх метров от него, Брусков заметил на киноснимке концы основного и резервного фидеров. Они одиноко торчали среди размельченной массы породы, возвышаясь над одним из минерализованных сводов в трассе снаряда; изменив направление торпеды и осторожно продвинувшись выше ещё на два метра. Брусков ввёл её в трассу и сейчас же заметил на снимке конец верхней части фидера, зажатый осколками в плотно сбитой куче щебня.

Максимально выдвинув колонны давления, он остановил моторы. В наступившей тишине Володя сразу проснулся.

– Что такое? – тревожно спросил он. – Почему торпеда остановилась?

– Поздравляю – приехали! – весело ответил Брусков. – Никита оказался прав. Обрыв произошёл совсем близко от снаряда. Нам повезло! Приготовь инструменты и запасной фидер, а я подготовлю место для работы под торпедой.

Сообщив Марееву о находке, Брусков начал маневрировать колоннами давления. Приподнимая попеременно каждую из трёх колонн и всегда имея под торпедой в качестве опоры одну из них, он терпеливо и старательно, используя всю мощность мотора, утрамбовывал измельчённую породу. Непрерывная струя минерализатора, пущенная из крайнего круга выходных трубок, превращала ближайший внешний слой этой породы в окаменевшую, несокрушимую оболочку вокруг пустоты, постепенно разраставшейся под торпедой. Через три часа медлительного слонового танца на месте под торпедой образовалось цилиндрическое пустое пространство, высотой около двух метров, в непосредственной близости от нижнего конца фидера.

– Ну, Володя, – сказал Брусков, окончив эту работу и остановив мотор, – надевай шлем и перчатки… Только, смотри, наглухо!

Одевшись, он заботливо проверил скафандр Володи.

– Как будто всё в порядке! – произнёс он в микрофон. – Я возьму с собой инструменты, а ты понесёшь провод в шланге и материалы. Пошли!

Через десять минут оба были уже под торпедой, среди трёх стальных колонн. У ног их на сплошном стальном полу, образованном тремя расправленными зонтами, лежали шланги с фидером, изоляционные материалы и разнообразные электрические инструменты с тянущимися вслед за ними проводами из торпеды. Для связи со снарядом был вынесен главный радиоприёмный и передаточный аппарат и установлен в стороне на особом ящике. Сильный электрический фонарь, подвешенный под самым днищем торпеды, заливал ярким светом небольшой цилиндрический грот с круглой шероховатой стеной, усыпанной блестками плагиоклаза, тёмными длинными кристаллами роговой обманки, серо-зелёными искорками авгита.

Брусков быстро определил местонахождение нижнего конца оборванного фидера и небольшим электроотбойным молотком начал пробивать свежеминерализованную оболочку. Электромолоток без усилий входил в неё, легко отваливая целые куски.

Брусков озабоченно покачал головой. Очевидно, процесс отвердения размельченной массы ещё не совсем закончился.

Через несколько минут в глубокой выемке показался оборванный конец шланга. Брусков попытался втянуть его в пространство под торпедой, но ухватиться за шланг в узкой выемке было неудобно, и пришлось опять пустить в ход электромолоток, чтобы расширить её. Лишь после этого с большим трудом Брускову при помощи Володи удалось втянуть конец шланга под торпеду. Узкое отверстие его было забито мелким, как пыль, песком. Надо было прочистить шланг, так как иначе жидкий водород впоследствии не сможет поступать в подземную электростанцию и вся работа экспедиции, все жертвы и усилия окажутся бесцельными. Но прочищать обычными средствами такой тонкий шланг в этих условиях было невозможно. И поэтому Брусков решил отрезать от него кусок за куском, пока не доберётся до вполне свободного от песка участка шланга.

Под лезвиями электрических ножниц отлетали забитые песком куски шланга. С каждым отрезываемым сантиметром беспокойство Брускова увеличивалось. Наконец, когда ножницы приблизились почти вплотную к пробитой минерализованной стенке, песок в отверстии шланга исчез. Тогда Брусков принялся за припай нового куска фидера к старому и за соединение стальной спирали шлангов. Володя приготовил раствор изоляции. Как только Брусков окончил свою работу, Володя немедленно наложил на место соединения раствор, который под действием высокой температуры моментально схватил соединённые концы.

– Алло, Никита!.. – отдуваясь, крикнул Брусков в свой микрофон. – Первая часть работы сделана!..

– Поздравляю, Мишук, поздравляю, дорогой! – донёсся голос Мареева.

– Обрати внимание, Никита, на огромный недостаток в конструкции наших скафандров.

– В чём дело? – забеспокоился Мареев. – Трудно дышать?

– Нет! – засмеялся Брусков. – В этом отношении всё прекрасно… Но пот со лба не могу стереть… Честное пионерское – это ужасно неприятно!

– Ты испугал нас, Михаил, – присоединилась к разговору Малевская. – Кстати, как наш пионер?

– Молодцом, Нина! Без него у меня ничего не вышло бы… Ну-с, будьте здоровы! Принимаемся за верхний конец. Там дело будет проще, он вряд ли забит песком, но добраться до него труднее…

Верхний конец шланга находился почти на уровне днища торпеды и немного в стороне от нижнего конца шланга. Электромолоток должен был произвести здесь ещё более разрушительную работу. Втянуть верхний конец шланга под торпеду было невозможно. Приходилось делать в стенке достаточно широкую и глубокую выемку, чтобы можно было достать шланг инструментами и произвести необходимые операции.

Брусков торопился необычайно. С возрастающим беспокойством он оглядывался на израненную, исковерканную стенку, которая должна была выдерживать мощный напор окружающей рыхлой породы. Он работал быстро и напряжённо, почти по грудь углубившись в выемку.

– Скорее, Володя! Готовь раствор! – сказал он, задыхаясь. – Следи за минерализованной стенкой. Она может не выдержать напора породы.

– Есть, Михаил! Раствор почти готов.

Уже закончен припай основного фидера. Едва Брусков принялся за соединение резервного фидера, он услышал испуганный возглас Володи:

– Михаил, Михаил!.. Стенка выпячивается внутрь! Я ясно вижу!

– Подожми это место отбойным молотком! – крикнул Брусков, обливаясь потом, но не бросая работы. – Я сейчас кончаю… Алло!.. Алло!.. Никита! Скорее!..

– Слушаю! Слушаю! В чём дело, Михаил? – послышался голос Мареева, полный тревоги.

– Минерализованная стенка не выдерживает напора породы… Я тороплюсь… Кончаю исправление… Требуй немедленно с поверхности пробного напряжения… Скорее!.. Я кончил!.. Я буду ждать в торпеде… Прерываю…

Он хрипел от нечеловеческого напряжения. Пот заливал ему глаза, забирался в рот и ноздри.

– Володя! Живо раствор!

– Есть раствор!

Принимая огромную ложку с раствором, Брусков успел кинуть взгляд на минерализованную стенку. Большой участок её выпятился внутрь между двумя проломами, как огромный желвак. Рукоятка отбойного молотка, наклонно припёртого к стенке, под страшным напором извне почти целиком погрузилась в породу.

– Убери радио в торпеду! – крикнул Брусков. – Живо!.. Я сейчас иду за тобой!..

Его расширившиеся глаза, искажённое лицо, хриплый, отрывистый голос испугали Володю больше, чем самая опасность, надвигавшаяся на них. В ужасе он бросился к радиоаппарату, схватил его с ящика и в один прыжок очутился возле узкой лесенки, спущенной из люка торпеды. Но едва он успел взобраться на третью перекладину, – мягкий грохот, похожий на отдалённый гром, потряс торпеду и оглушил Володю. В следующий момент могучая волна, зеленовато-коричневая, словно осыпанная бриллиантами, хлестнула его по ногам, сорвала с лестницы и швырнула вниз. Он успел заметить, что с той стороны, где работал Брусков, густой коричневый поток, вздувшись, как водопад, ворвался под торпеду. Срывая целые глыбы минерализованной стены и заливая стальные колонны торпеды, он быстро наполнил цилиндрический грот. На мгновение над потоком высоко взметнулась рука невидимого Брускова, мелькнуло стекло его разодранного шлема, затем что-то огромное обрушилось на затылок Володи, он громко вскрикнул и потерял сознание…

* * *

Яркий свет заливал шаровую каюту снаряда. Во всех его помещениях горели лампы, – роскошь, от которой Мареев отказался после разрыва фидера, когда он перевёл осветительную сеть на питание от аккумуляторов.

Мёртвая тишина царила в снаряде.

В гамаке, за раздвинутым пологом, закрыв глаза и подложив руки под голову, неподвижно лежала Малевская. Время от времени грудь и плечи её вздрагивали, слышался короткий, прерывистый вздох, и вновь её тело застывало в неподвижности.

Мареев сидел у столика, подперев голову рукой. Другой рукой он, в глубокой задумчивости, машинально перебирал листы толстой ученической тетради, испещрённые чертежами, формулами, столбцами вычислений. Столик был загромождён разбросанными в беспорядке книгами, картами, тетрадями – так их оставил Володя в спешных сборах к путешествию в торпеде…

Мареев вздохнул и, переменив положение, сжал голову ладонями. Помолчав, он тихо, как будто про себя, заговорил:

– Последние слова Михаила были о том, что он закончил работу… И ток с поверхности пошёл… и до сих пор идёт… Исправно, без перебоев… Значит, он действительно… вполне закончил работу… Значит, он должен был успеть спастись от обвала… Он ведь знал, что грозит обвал… Он сам мне крикнул об этом…

Мареев помолчал, продолжая сжимать голову и покачиваясь на стуле, как от непрерывной, сверлящей боли.

– Радиостанция, очевидно, погибла… – тихо продолжал он. – Возможно, что торпеда повреждена…

– Замолчи, Никита! Замолчи!..

Малевская выскочила из гамака. На её бледном, осунувшемся лице горели красные, воспалённые глаза. Волосы были растрёпаны, ворот голубого комбинезона – расстёгнут. Она заметалась по каюте, натыкаясь на лестницу, на стулья, на столики.

– Я не могу больше, Никита! Кажется, я схожу с ума… Если с торпедой авария, они отрезаны от нас и от всего мира… Обречены… Может быть, ранены… Может быть, убиты!.. Убиты!..

Она остановилась посреди каюты и закрыла лицо руками.

– Володя… мальчик мой… бедный мой мальчик…

Потом она резко повернулась к неподвижно сидевшему Марееву.

– Мы должны подняться к ним! – резко крикнула она Марееву. – Подняться! Если нельзя вертикально, пойдём по спирали! Мы не имеем права оставаться здесь в бездействии! Никита… – она умоляюще сложила руки на груди. – Никита… Ведь каждый час промедления может быть гибелен для них…

Мареев медленно, тяжело встал. Глубокие морщины на лице – от ноздрей к уголкам рта, на лбу, на переносье – стали за последние дни ещё глубже, ещё резче. Долгие бессонные часы, разъедающие сомнения, муки бессилия и бездействия наложили суровый отпечаток на твёрдые черты его лица.

Он подошёл к Малевской и положил руку на её плечо. В его глазах засветилась жалость.

– Нина… родная… Мы не должны терять головы. Не поддавайся отчаянию… Оно плохой советчик. Пойми, мы не имеем права уходить отсюда. Мы должны их ждать здесь! Что будет, если мы разойдёмся с ними? Торпеда, быть может, повреждена и не в состоянии идти с обычной быстротой. В конце концов прошло лишь двое с половиной суток. Даже при нормальных условиях они не могли вернуться раньше чем через сорок восемь часов…

– Но сколько ждать? Сколько ещё томиться в бездействии?

– Подождём ещё тридцать шесть часов. Обещаю тебе: если они в течение этого времени не вернутся, мы пойдём на поиски их.

– Хорошо, Никита… – надломленным, сразу ослабевшим голосом сказала Малевская. – Хорошо… Подождём…

Она подошла к столику, упала на стул, на котором только что сидел Мареев, и уронила голову на раскрытую тетрадь Володи.

– Алло! Никита!.. Включи экран!..

Голос Цейтлина прозвучал в обычный для разговоров со снарядом час. Мареев посмотрел на Малевскую, на её рассыпавшиеся по листкам Володиной тетради волосы и медленно пошёл к экрану телевизора…

 

ГЛАВА 16. ЗАТЕРЯННЫЙ В НЕДРАХ

…Голова болела так сильно, что даже поднять веки казалось невыносимым мучением. Но что-то подсознательное твердило: это надо сделать. Медленно, преодолевая мучительную боль в затылке, раскрылись ресницы… Яркий свет ударил в глаза, и веки опять сомкнулись.

И вдруг вспыхнуло сознание и в одно мгновение разорвало пелену тумана.

Забыв о боли в затылке, Володя широко раскрыл глаза и приподнялся на локте. Его голова ударилась о днище торпеды. Свет падал сверху. Володя лежал на мягкой массе измельчённой породы, в свободном узком пространстве между нею и торпедой. Его ноги почти целиком были засыпаны породой, голова находилась у самого люка. Подальше, возле крайней колонны, из песка высовывалась по локоть рука Брускова со сжатым кулаком. Рядом с ней виднелась верхняя часть его шлема и поблескивал уголок стекла от очков, как будто внимательно следя за Володей.

Всё стало ясно.

"Обвал… Нас засыпало…"

Его охватил ужас. Малевская, Мареев, модель электростанции, мама, отец в цехе, расплавленная магма, страшный зеленовато-коричневый водопад – всё завертелось на миг, как в калейдоскопе. Из головокружительного хаоса в сознании вдруг выплыл и всё оттеснил тёмный спасительный зев раскрытого люка торпеды… Туда!.. Скорее туда!.. Под надёжную стальную оболочку!

Володя заметался в сыпучем раскалённом песке. Едва вытаскивая ноги, он полз на дрожащих руках, всхлипывая и задыхаясь.

Сколько времени прошло, пока он вполз в торпеду? Несколько минут или много часов? Володя не мог бы ответить.

Захлопнулись внешние и внутренние крышки люка торпеды. Лёжа на полу, Володя дрожал мелкой, изнуряющей дрожью. Радость спасения пересиливала все чувства.

Постепенно утихало волнение. Пробивались первые, робкие мысли.

"Что теперь делать?.. Не повреждена ли торпеда? Надо скорее уходить отсюда!.. Я сумею пустить её в ход… Скорее к снаряду… к Марееву… А Михаил?.. Погиб?.. Раздавлен?.."

Опять от ужаса пропали мысли, затуманилось сознание… Но он, Володя, жив… Он жив! Какое счастье!.. И вновь прояснился мозг и замелькали мысли:

"Надо скорее к Марееву… А Михаил?.. Мы вернёмся сюда, отыщем его…"

Медленно, держась за стенки торпеды, Володя встал и выпрямился. Всё тело болело. С трудом двигая руками, Володя отстегнул каучуковый воротник скафандра, откинул на спину шлем и посмотрел вокруг себя.

Вдруг громкое, неудержимое рыдание потрясло всё его тело. В мёртвом, равнодушном безмолвии, под бесстрастным светом электрической лампы он прислонился лбом к стальной оболочке торпеды и долго плакал горько и безутешно.

"Михаил… бедный, милый… Тут… внизу… под ногами… совсем близко…"

Сердце разрывалось при воспоминании о руке со сжатым кулаком, о стёклышке, которое так внимательно смотрело.

Снаряд не успеет вернуться… нет, не успеет… А он, может быть, ждёт…

И так же внезапно, как начались, рыдания прекратились. Володя, оцепенев, стоял у стенки торпеды, ощущая лбом её холод.

Неожиданно он выпрямился, глаза засверкали серьёзно и решительно, румянец залил побледневшие щёки.

Володя бросился к люку, ведущему в нижнюю камеру, и отыскал там короткую, широкую лопатку. Быстро, дрожащими руками, натянул на голову шлем и застегнул вокруг шеи каучуковый воротник.

Через несколько минут он полз под днищам торпеды к руке, торчавшей из массы песка, к мягко поблескивавшему стёклышку полузанесённого шлема…

Больше двух часов, скорчившись в тесном пространстве под торпедой, откапывал он безжизненное тело Брускова. Много раз он бросал лопатку и в изнеможении опускался на песок, тяжело дыша, не чувствуя натруженных рук, с невыносимой болью во всём теле.

Когда Брусков был почти освобожден из-под тяжёлого рыхлого слоя породы, новый приступ отчаяния овладел Володей: шлем Брускова на правой щеке был разорван и залит кровью, уже запёкшейся. Сквозь стёкла очков было видно, что кровью залито и всё его безжизненно-бледное лицо.

Но отчаяние длилось недолго. С новым приливом яростной энергии Володя продолжал откапывать Брускова.

Невероятно тяжёлым показалось Володе тело Брускова, когда он потащил его к люку и начал втаскивать в торпеду. Как страшно было прикасаться к мертвенно-неподвижному телу и прижимать его к себе!

"Он жив… – настойчиво убеждал себя Володя, – он только ранен… как тогда, в пещере…"

Он чувствовал, что не мог бы заставить себя держать в руках тело мертвеца. Лишь мысль, что Брусков жив, поддерживала его энергию и помогала ему преодолевать безотчётный ужас перед смертью и страх перед местом катастрофы.

Когда тело Брускова – тяжёлое, мягкое, как будто бескостное – опустилось в полусидячем положении на пол цилиндрической камеры, Володя собрал остаток своих сил и опять вышел наружу, чтобы обрезать провода к засыпанным инструментам и внести лампу в торпеду. Лишь герметически закрыв за собой оба люка – внешний и внутренний, – он опустился на пол в тесной близости с телом Брускова и почти без сознания долго оставался в неподвижности.

Внезапно вспыхнула мысль:

"Нельзя медлить!.. Промыть, перевязать рану… Скорее!.. Он истекает кровью…"

С невероятными усилиями Володя поднялся на ноги, скинул с себя шлем и скафандр и стал снимать шлем Брускова. Голова Михаила бессильно свисала на грудь, почти касаясь согнутых колен. Отстегнутый шлем не поддавался усилиям Володи: края разреза, залитые толстым слоем крови, запёкшейся вместе с песком, плотно пристали к лицу. Тогда Володя обрезал ножом материю шлема вокруг раны, обмыл тёплой водой лицо Брускова, проделал несколько приёмов искусственного дыхания и наконец остановился, измученный, едва держась на ногах, совершенно подавленный. Брусков не проявлял признаков жизни.

"Неужели умер?.. Это смерть?!"

Холодный ужас охватил его от сознания непоправимого несчастья. Замерло дыхание.

"Нет!.. Нет!.. Не может быть!.."

С лихорадочной быстротой он принялся разрезать ножом скафандр и комбинезон Брускова, растирать его обнажённую грудь. Потом бросился к ящику с продуктами и отыскал бутылку с коньяком. Приподняв голову, Брускова и разжав ножом зубы, он влил ему в рот немного коньяку и чуть не заплакал от радости, когда заметил появление лёгкого румянца на бледном лице Брускова. Румянец усиливался. Послышался тихий, едва уловимый стон… Брусков дышал, но все дальнейшие усилия Володи не помогали: Брусков оставался без сознания. Он проглотил несколько ложек бульона, прерывисто дыша, но голова бессильно свисала на грудь, глаза были закрыты.

Тогда Володя заторопился.

"Скорее назад… к снаряду… к Марееву!.."

Но вместо того, чтобы встать с колен, Володя вдруг свалился на пол, втиснувшись между телом Брускова и круглой стенкой торпеды.

Он заснул мёртвым, каменным сном.

Сколько часов длился этот сон, Володя не мог потом сказать. Проснувшись, он почувствовал себя свежим, бодрым и голодным. Брусков громко, прерывисто дышал, яркий румянец заливал его лицо, временами какое-то бормотанье срывалось с запёкшихся губ. Эти разгоревшиеся искры жизни доставили Володе ощущение невероятного счастья. Жизнь вновь была рядом, он не был больше одинок среди этой безмерной, мёртвой пустыни.

Володя влил несколько ложек бульона в рот Брускова, и тот без усилий проглотил их. Затем он постарался придать телу Брускова более удобное положение, подложил под него всё, что было мягкого в торпеде, укрыл его и лишь после этого сам охотно, с аппетитом, поел. Он ел и обдумывал сложность и серьёзность своего положения. Как вернуться к снаряду, не имея радиостанции, без помощи пеленгации? Управление торпедой надо было взять на полную свою ответственность. Он решил сделать самый крутой поворот вниз и затем, не теряя из виду фидера, спускаться до встречи со снарядом.

Скоро торпеда наполнилась волнующим гудением моторов. Сердце Володи радостно билось. Он был уверен в себе, в своём знании торпеды, её механизмов и приборов, в умении обращаться с ними. Гордость и уверенность росли в нем вместе с чувством благодарности к Брускову, передавшему ему эти знания, весь свой опыт вождения торпеды.

Он, Володя, – капитан подземной торпеды! Тринадцатилетний капитан! Он спасёт себя и Брускова! Вперёд! Какое будет счастье, когда он вернётся к снаряду, приведёт в целости и сохранности торпеду, доставит спасённого им Брускова! Вперёд!

Он осторожно привёл в движение колонны давления. Через некоторое время, когда они достаточно уплотнили под собой породу, Володя включил буровой аппарат, дав торпеде крутой поворот вниз.

Не отходя от киноаппарата, Володя следил за трассой снаряда. Торпеда, слегка изгибаясь и всё выше поднимаясь по кривизне, удалялась от трассы. Стараясь не терять её из виду, Володя непрерывно регулировал дистанцию. Торпеда прокладывала себе путь в толще габбро, со скоростью десяти метров в час.

Поднимаясь, тёмная линия трассы передвигалась всё ближе к правому краю окошечка киноаппарата. Смутная тревога начала охватывать Володю. Почему линия трассы не остаётся посредине снимка? Неужели торпеда уходит в сторону?

Неуверенно, сознавая, что он допускает какую-то неправильность, Володя перевёл киноаппарат немного правее. Линия трассы переместилась ближе к середине снимка. Но через некоторое время опять стало заметно прежнее отклонение. Что это значит? Несомненно, торпеда уходит в сторону. И вдруг, с похолодевшим сердцем, Володя вспомнил, что перед отправлением он установил курс торпеды по магнитному компасу, забыв его сверить с гирокомпасом. Он сейчас же сличил их показания. Они едва заметно расходились.

"Ну, пустяки!" – пытался он успокоить себя.

Становилось всё труднее смотреть в киноаппарат: тело изгибалось назад, приходилось упираться руками в стенку, чтобы сохранить равновесие. Линия трассы на снимке всё более затуманивалась.

Хриплый, но полный силы возглас оторвал испуганного Володю от зелёного окошечка:

– Ток есть?.. Великолепно!.. Держи его!.. Держи его!..

Володя оглянулся. Брусков, свернувшись в комок, сползал на бок. Голова оказалась притиснутой коленями к стенке торпеды. Огромное зелёно-бурое пятно закрывало почти всё лицо. Висевшие на стене приборы свисали и болтались в воздухе. Предметы, расставленные на полочках, соскользнули вправо и грозили вывалиться. Изгиб торпеды требовал перемещения всего, что не было наглухо прикреплено в ней. Володя прежде всего помог Брускову. Голова раненого пылала, горячий румянец заливал лицо. Он бормотал что-то невнятное; прерывистое дыхание с хрипом вырывалось из его запёкшегося рта. С невероятными усилиями, сам едва держась на ускользающем полу, Володя придал телу Брускова полусидячее положение, влил ему в рот несколько ложек бульона, положил на лоб смоченный в воде носовой платок. Брусков затих. После этого Володя