Крестная мамочка

Адамс Кэрри

Тесса — героиня нашего времени, она шагает по жизни с улыбкой, стойко принимая как удары судьбы, так и приятные сюрпризы. Все ее подруги давно замужем, все обзавелись детьми, и только Тесса не спешит обзаводиться семьей, довольствуясь ролью крестной мамочки. Но однажды в ее жизни наступает черная полоса, и Тесса решает поближе познакомиться со своими крестниками. Тут-то все и начинается… Бедная девушка и не подозревала, что жизнь может быть такой, мягко говоря, многообразной. И героине приходится из номинальной крестной стать самой настоящей мамочкой и решать бесконечные проблемы своих подруг, их детей, а попутно и свои собственные.

«Крестная мамочка» — очень трогательная и в то же время полная едких шуток и смешных ситуаций история о том, что черную полосу в жизни всегда сменяет белая, надо лишь запастись терпением и чувством юмора.

 

1. Иду ко дну

Моя судьба переменилась. Я поняла это, когда на обратном пути удостоилась перевода в бизнес-класс. Скоротать длинный перелет помог сосед — ходячий курьез, увешанный золотом. К залу для транзитных пассажиров он свернул с незабываемой репликой: «Ну, будете у нас во Владивостоке…» Я помахала ему, точнее, отмахнулась, грохнула сумкой на колесиках об пол и направилась к дому — после пяти недель душевных копаний и зализывания ран.

Вот так все и было. Началась очередная светлая полоса. Я справилась с кошмарным годом и оставила его позади. Правда, только-только наступил сентябрь, но я решила перейти на академическое расписание. Лишь бы четко разграничить прошлое и настоящее. Новый год. Новое начало. Новая я. Тесса Кинг возвращается. Я улыбалась всем подряд. Излучала любовь и радовалась тому, что все мы живы. Смерив меня подозрительным взглядом, таможенник демонстративно полез в мою сумку. Я не возражала. Ничто не могло испортить мое возвращение. Обозрев ком грязной одежды и подарки крестникам, таможенник меня отпустил. К раздвижным стеклянным дверям я помчалась вприпрыжку. В уголках губ подрагивала заготовленная улыбка, чтобы сразу расползтись по лицу при виде радостной толпы встречающих. Двери разъехались. Я сделала шаг вперед и по инерции крикнула «привет!» первой попавшейся женщине. И тут же спохватилась:

— Простите! Вы так похожи на мою подругу.

Франческа оскорбилась бы до глубины души. Женщина, которую я напугала криком, была заметно старше, ниже ростом и вся в велюре. Я огляделась: туда ли я попала? Я-то да. А Франческой здесь и не пахло.

Должно быть, я что-то напутала. Мы с Франческой распланировали нашу встречу еще в тот день, когда я уезжала, обливаясь слезами. Моя лучшая университетская подруга пообещала вырваться из когтей быта и провести со мной украденный день, потягивая вино и наверстывая упущенное. Только мысль о встрече помогла мне пережить предыдущие пять недель. Я огляделась еще раз. Еще раз всмотрелась в лица людей, отводивших глаза, и вопросительно уставившихся на меня водителей с самодельными плакатами. Не желая пропадать даром, моя улыбка не смирилась с отсутствием знакомых и все-таки расплылась по лицу при виде людей, вовсе не желающих, чтобы им радовался неизвестно кто. Может, самолет приземлился раньше времени? Я бросила взгляд на часы, прекрасно зная, что прибыла вовремя. Улыбка свыклась со своей участью и увяла. Я села на сумку посреди толпы людей, с распростертыми руками бегущих навстречу близким. Одиночек, которые спешили на поезда и автобусы, я старалась не замечать. Видела ровно то, что опасалась увидеть. Уезжая в Индию, я надеялась вытащить себя из черной полосы, как пса за поводок, и еще недавно была уверена, что мне это удалось. Глаза щипало, как от жгучего перца. Черт, сколько же раз теперь придется повторять уддияна бандху?

— Тесса, сюда! Тесса!

Я тупо таращилась на телефон, гадая, стоит ли рыться в СМСках месячной давности — вдруг среди них есть и сообщение от Франчески, если, конечно, ей не отшибло память.

— ТЕССА!

Имя мое, а голос мужской. Я не отзывалась.

— Тесса, корова глухая, это Ник!

Я подняла голову. Мне энергично, обеими руками, махал багроволицый муж Франчески. Ник с Франческой неразлучны с первого курса. Бесконечные восемнадцать лет. С Ником я знакома так же близко, как с Фран, и потому сразу воспрянула духом.

— Добро пожаловать домой. Извини, опоздали — пробки. Ладно, не до того тебе сейчас. Сама-то как? Обалденно выглядишь.

«Опоздали». Значит, и Франческа здесь? А кто с детьми остался? И тут я заметила Каспара, моего пятнадцатилетнего крестника. Неловко как-то иметь крестного сыночка, смахивающего на взрослого мужчину, но что поделать — он рано пополнил нашу компанию, и я до сих пор восхищаюсь смелым решением Ника и Франчески. В последнее время Каспар служит напоминанием о моих фиаско. Особенно когда нависает надо мной. И все-таки мы с крестником почти родные. Бросив сумку, я раскрыла объятия пошире. Еще совсем недавно Каспар мчался ко мне через весь зал и прыгал на шею. Но ему вот-вот стукнет шестнадцать, теперь все изменилось. А я только сейчас сообразила, насколько изменилось.

— Ну и здоровенный же ты стал, симпатяга!

В глазах вроде мелькнула улыбка, а держится по-прежнему скованно. Ощетинился, иголки торчком. Я сразу замечаю человека, готового к обороне. Сама сколько месяцев была на взводе. Я опустила руки.

— Вам, наверное, сказали, что рейс на целых четыре часа задержали в Дубае.

— А?

— В Объединенных Арабских Эмиратах.

На лице Каспара — ни проблеска понимания.

— Ну, на Ближнем Востоке. Слышал про такой?

— Угу, — буркнул Каспар.

— Не угукай, Каспар, — вмешался Ник.

— Так вот, — перебила я, купируя назревающий скандал, — Дубай — мировая столица шопинга. Никаких тебе налогов. И айподов навалом.

Наконец-то Каспара удалось расшевелить. Он мечтает об айподе с тех пор, как их начали выпускать. Но Ник деньги не печатает, а Франческа не работает. Тут-то и появляюсь я, добрая фея-крестная. Неудивительно, что Каспар меня любит… Я бы на его месте любила.

— У тебя ведь день рождения на следующей неделе?

— Ну да.

— В общем, я разговорилась с продавцом, и он даже подарил мне снимок своих детей. А они, кстати, живут в другой стране и родного отца видят раз в два года. Так что тебе еще неплохо живется.

— Зато их всякой хренью про третий мир не грузят, — огрызнулся Каспар.

Изумленно разинув рот, я обернулась к Нику. Каспар огрызается? Дерзит? Нет, это не мой крестник.

Ник покачал головой, испустил длинный безнадежный вздох и понизил голос.

— Извини, он невыносим. Фран рвалась встречать тебя, честное слово, прямо-таки рвалась, но в школе опять кто-то поменялся днями рождения, и ей пришлось переносить праздник Кэти на три недели вперед — на завтра.

— Поменялся днями рождения?

— Лучше не спрашивай. Опять накололи.

— С чем? — Я не въехала.

— С Евро-Диснеем.

— Ты-то как, Ник?

Он состроил гримасу. Чем напомнил мне Каспара. А еще — Ника, с которым я познакомилась в библиотеке, прыщеватого девятнадцатилетнего юнца, и сраженную наповал Франческу с вытаращенными глазами. Поначалу я не заметила между ними ничего особенного, и это, наверное, к лучшему. С тех пор они не расставались. Эти двое просто пришлись друг другу по мерке, вот и все. Через две недели после начала третьего курса Франческа явилась ко мне в слезах. Оказалось, два месяца беременности. Смотрю теперь наши старые фотографии и думаю: какими же детьми мы были, а ведь считали себя взрослыми. И взвалили на себя неподъемную ношу.

— Я-то в порядке, — ответил Ник. — Нынешние дни рождения совсем не то что раньше. Да что тебе объяснять, сама в курсе…

Вот он, вечный закидон моих друзей: они ни на минуту не сомневаются в моей осведомленности. А откуда ей взяться? У меня-то детей нет. У меня вообще нет никого на иждивении, даже золотой рыбки. Зато я заучила наизусть: семья превыше всего. Это я и называю «заплутать в Леголенде»: мы не виделись пять месяцев, а Франческа не смогла вырваться ко мне хотя бы на полдня. И ведь она не молодая мамаша, и муж заботливый, и дату моего приезда знала заранее…

— Ладно, ничего. — Сделав вид, будто ничуть не расстроилась, я предложила: — Может, кофе прихватим?

Мне определенно требовалось взбодриться. Вот те раз: всего полчаса как ступила на британскую почву, а уже готова травить организм по давней привычке.

— Само собой. Я угощаю, — отозвался Ник.

Я обернулась к Каспару: тот как раз плюхнулся в кресло и подтянул поближе к себе мои сумки.

— Присмотри за вещами, а мы с твоим папой сходим купим чего-нибудь попить. — И, не дав ему шанса возразить, поскакала догонять Ника.

— Извини, что с торжественной встречей не сложилось. — Он оглянулся на своего колючего сына.

Позднее выяснилось, что Каспар времени не терял и все-таки отметил мой приезд. Из моего бумажника.

В побитом «вольво» Ника меня охватило чувство, будто я никуда и не уезжала. Банановая кожура под ручником — свежая или валяется здесь с тех пор, как я укатила зализывать душевные раны? Под ногами я насчитала семь смятых в лепешку коробочек из-под сока, детский рисунок, извещение из «Бритиш Телеком» и линейку. Откровенно говоря, я прекрасно обошлась бы и без этих осколков быта. Мне бы сейчас побыть одной, да подольше, и решить, чего я все-таки хочу. Хлам у меня под ногами стремительно терял сходство с мусором и превращался в коллаж счастливой и наполненной событиями жизни.

По дороге почти сразу выяснилось, что отец и сын друг с другом не разговаривают. Меня же после длительных медитаций и дозы кофеина одолел словесный понос, и я пустилась в рассказ о том, какие люди съезжаются на занятия йогой и как часто со мной случались конфузы. Каспар, который раньше делился со мной не только собственными секретами, но и тайнами всех одноклассников, упорно молчал и делал вид, будто оглох. Его упрямая мордаха только раззадоривала меня.

— …Но ужас был впереди: когда я пукнула в сложной позе на равновесие, фыркнула, зашаталась и в итоге шлепнулась на пол!

Я следила за Каспаром в зеркало заднего вида. Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Прямо от сердца отлегло. Обнадеженная, я плюнула на приличия и в деталях описала авансы, которые мне раздавала коротышка-швейцарка — буквально проходу не давала:

— Если честно, сначала я даже радовалась знакомству. Мне бы сразу прикинуться бывшей торчушкой с трастовым фондом и детишками по имени Зеберди и Росинка, да как-то не додумалась. Хиппи юристу не товарищ. Словом, на второй неделе, когда мне уже выть хотелось, мы за тофу разговорились с этой швейцаркой. Она наплела, дескать, училась на массажистку, нужна практика и все такое, а я уши развесила. Ей-богу, ничего не заподозрила, даже когда она велела мне раздеться, а то, мол, до бедер не доберешься.

Лед был сломан.

— А ты чего? — не выдержал Каспар.

— Разделась, конечно.

— А дальше? — спросил Ник.

— Дальше она заявила, что у меня, видите ли, застой в сексуальной чакре, так что без глубокого внутреннего массажа не обойтись.

— Да ты что! — расхохотался Каспар.

— Вот-вот.

— Ну и?.. Дальше-то что? — встревожился Ник.

— А ты как думаешь, пап?

Ник растерялся:

— Без понятия.

— Тогда мы ему ничего не скажем, — подмигнула я Каспару. — Он еще не созрел.

— А может, вообще не созреет. Ты только скажи, она что, правда?.. — Каспар не договорил.

— Ага.

— Что-что? — воскликнул Ник.

— Зашибись! А ты что? — Сын оказался сообразительнее отца.

— А сам как думаешь?

— Накостыляла ей?

— Пальцем в небо. Лежала себе, чисто английская скромница, потом поблагодарила, заверила, что все было очень интересно, — и до конца недели от нее бегала.

Каспар хохотнул.

— Ну ты крутая!

Мы катили дальше, Каспара на заднем сиденье то и дело пробивал смешок, пока Ник не выпалил:

— Господи! Внутренний массаж!

Тут уж мы с Каспаром переглянулись и покатились со смеху. Наконец-то до Ника дошло. А его между тем вновь осенило:

— А ты-то где этого нахватался, мальчишка?

Когда Ник пытается изображать взрослого, меня всегда разбирает хохот.

— Если пятнадцатилетний парень не знает, чем могут заниматься друг с другом девчонки, — что он за парень? — ответила я за Каспара.

За что получила от него широченную зубастую улыбку и облегченно вздохнула. Ради такой улыбки стоило возвращаться на родину.

Ник тормознул перед моим домом. В нашем суперсовременном жилом комплексе полно квартир куда лучше моей, а мне — спасибо правительственной инициативе — досталась одна из двух студий, без которых застройщики не получили бы разрешения на строительство. Я — специалист высшей квалификации и хозяйка квартиры с видом на реку, предмета моей радости и гордости, пусть и невеликой.

Швейцар вгляделся в обшарпанный бурый «вольво», узрел меня за окном и замахал обеими руками.

— Вот я и дома!

Пока Ник и Каспар таскали мой багаж в холл, я бросилась к Роману здороваться. Если не считать моего давнего друга Бена, Роман знает обо мне больше, чем кто-либо другой. Это он, почти шестидесятилетний эмигрант из Грузии и обладатель застарелого артрита в колене, вызвал полицию, когда бывший босс полночи ломился ко мне. Это Роман загородил собой дверь и не впустил непрошеного гостя. Роман изучил почерк моего бывшего, фильтровал мучительные для меня послания, которые почтальон носил охапками, и предупреждал меня о них заранее. А еще Роман умеет не замечать ночных гостей всех форм, размеров и цвета кожи. Несколько раз ему случалось помогать мне отыскивать нужную кнопку лифта и в экстренном порядке доставлять меня в квартиру.

— Добро пожаловать домой, мисс Кинг! — Роман энергично потряс мою руку.

— Привет, Роман.

— А я дни считал! Столько всего накопилось…

Мы с Романом часто сплетничаем о соседях.

— Жду с нетерпением.

Ник и Каспар уловили намек.

— Что ж. Оставляем тебя на попечение джентльмена. Еще раз — с возвращением.

— Спасибо, Ник. И спасибо, что подвез, хотя не стоило беспокоиться…

— Да я понимаю. Но Франческа прибила бы Каспара, если бы я не увез его из дома. Все равно куда, хоть в Хитроу.

Я улыбнулась, гадая, понимает ли Ник, насколько преуменьшает свои заслуги. Ничего он не понимает. Это ведь Ник, самый добродушный из всех моих знакомых мужчин. Вот только я больше не желаю быть ничьей последней надеждой.

Ник шагнул к двери.

— Франческа не успокоится, пока не услышит, что тебе полегчало. Ведь правда? Тебе легче?

О чем это он? Думал, я смирилась с тем, что в битве за внимание друзей всегда проигрываю их детям? Или с тем, что меня домогался собственный босс? Или с отсутствием семьи? Пустотой? Одиночеством?

— Разумеется, — улыбнулась я.

— Отлично. Так ей и передам. — Ник ушел счастливый. Поверил мне на слово.

Я обняла Каспара за плечи.

— Знаю, ты сердишься на предков, но не забывай: я тебе не враг. А если для тебя это еще не повод не ссориться со мной, вспомни про айпод.

Он на миг прижался к моему плечу. Я чмокнула его в макушку.

— В субботу увидимся, — бормотнула я в спутанные кудри. — И будь поласковее с мамой, хотя эта старая эгоистка подвела меня и опять поставила свою мелюзгу выше моих алкогольных потребностей. Да, и вот что: запомни, если твой отец не смотрит порно, это еще не значит, что с ним и поговорить не о чем.

Я пошутила. Но, как выяснилось позже, Каспар купился.

Как только дверь закрылась, Роман водрузил на свой стол табличку «Вернусь через 5 минут» и подхватил мою сумку.

— Миссис Б. из пятой наконец узнала, как развлекается ее муженек, пока она за городом.

Миссис Б. — толстуха, от которой всегда пованивает Лабрадором. Вид у нее жутковатый, бюст необъятный, но я бы не сказала, что мне нравится по выходным кататься в лифте с ее тощей заместительницей-малолеткой.

— Ужас что было. Она вернулась без предупреждения, застукала здесь другую женщину и взбесилась. Потом умоляла его не уходить. Кончилось тем, что она засела у меня в кухне и тыщу лет плакалась, жаловалась на свою семью, негодников отпрысков и мужа-подонка. Столько эмоций — и откуда что взялось.

Мы вошли в лифт. Я нажала кнопку с цифрой одиннадцать, предвкушение разрасталось во мне радужным шариком.

— Наверное, ей было просто некому излить душу, — отозвалась я и вдруг сообразила, что говорю о себе.

Роман сдвинул выразительные, как у казначея Нормана Ламонта, брови.

— Угу. А теперь она на меня даже не глядит.

Я ободряюще коснулась его руки:

— Она же англичанка. Не принимайте на свой счет.

Роман проводил меня до двери квартиры, остановился и посерьезнел.

— О нем ни слуху ни духу, — сообщил Роман, мой личный охранник с пышными усами. — Ни разу не объявлялся. Я смотрел в оба.

Я проглотила комок в горле.

— Неужели исчез с концами?

Я так надеялась на это, что на всякий случай сложила пальцы крестом.

— Вам молока не надо? — спросил Роман. — Могу поделиться.

— Нет, спасибо. Я все равно собиралась сбегать в магазин. Еще раз спасибо вам, Роман. Очень рада была повидаться.

Он внес мой багаж и ушел. Я дома.

Моя квартира имеет форму коробки, приблизительно поделенной на четыре зоны. Как зайдешь, сразу слева — ванная с единственной в квартире полноценной стеной. Под ванную я отвела чуть ли не четверть общей площади, подрядчик решил, что я спятила, и пришлось объяснять, что я обожаю валяться в ванне. Это правда, но вообще-то я планировала ванну не только для купаний, но и для секса. Даже предусмотрела плитку с пупырышками на полу в душевой: не хватало еще поскользнуться в самый ответственный момент. Полы в моей ванной с подогревом, ванна эффектно вделана в стену, все выложено плиткой, кроме зеркальных шкафов над раковиной. Словом, моя ванная — «влажная зона» — такой двусмысленный юмор в духе Бенни Хилла. Увы, случая обновить ванную в роли спальни мне пока не представилось.

На остальную квартиру тоже была убита масса времени и сил. Я чуть было не погрязла в образчиках цветов и фактур. И разумеется, в итоге выкрасила стены в белый цвет. Кухня начинается там, где кончается стена, границей кухни служит барная стойка. Люблю бары. Остальное пространство занимает зона гостиной и спальни. Как таковой спальни нет, есть угол, отгороженный невысокой, по грудь, стенкой — по совместительству книжным стеллажом. Книги я тоже люблю. Рука не поднимается выбрасывать их, даже самую что ни на есть макулатуру. Квартирка выглядела бы тесноватой, не располагайся она в юго-восточном углу здания, так что одна стена моей коробки — окно от пола до потолка. Вид оттуда такой, что дух захватывает.

С порога я направилась прямиком к окну и уставилась на грязный речной поток, бурлящий подо мной, на расстоянии сотни футов. На кристальные ручьи штата Керала не похоже, но по-своему красиво. Хорошо все-таки вернуться домой. Да, мне полегчало. Длинный отпуск — это приятно и полезно, но нельзя всю жизнь провести в бегах. Надо бы разложить вещи, помыться и сгонять за едой. Вместо этого я рухнула на диван и схватилась за телефон.

Мои родители живут в коттедже в Бэкингемшире, куда переселились после того, как папа вышел на пенсию. А было это давным-давно. Папе за восемьдесят, но можете мне поверить: с виду ни за что не скажешь. Подозреваю, прикладывается потихоньку к источнику вечной молодости. А вот маме не повезло: двенадцать лет назад у нее обнаружили рассеянный склероз, и она держится до сих пор только потому, что следит за здоровьем. Когда-то все считали маму сумасшедшей: чего ради выходить замуж за человека, который на двадцать лет старше тебя, — чтобы тратить время и силы, ухаживая за беспомощным стариком? Но жизнь умеет неожиданно подать крученый мяч. Родители многому научили меня, и в первую очередь — не строить планы: неизвестно, что ждет тебя за поворотом.

— Девочка моя, какая радость! Наконец-то ты дома, — воскликнул папа.

— А вы как? Мои письма получали?

— Письма чудесные, будто сам там побывал. Я всегда говорил — ты отлично пишешь.

Я все делаю отлично. Ведь я у папы одна. Его единственный ребенок. Однажды я спросила родителей, почему они ограничились мною — подозревала, что тут кроется какая-то мрачная тайна. Но оказалось, что они с самого начала хотели иметь только одного ребенка. Меня часто спрашивали, не скучно ли мне без братьев и сестер. Но как можно скучать о том, чего никогда не имел? В детстве все мои друзья то и дело ссорились с братьями и сестрами. Нет уж, спасибо. Сейчас я не прочь бы иметь близких родственников, но их заменяют мне друзья. Мы с ними как родные. Все мы дороги друг другу. Я болтала с папой, пока не узнала, что моя бедная мамочка уже давно ждет в машине: родители как раз собирались проведать друзей. Чтобы их не задерживать, я пообещала перезвонить завтра утром, попрощалась, как всегда взбодренная гордостью в папином голосе, и принялась набирать следующий номер.

Билли — мать моей второй крестницы, чудесной малышки Коры. На самом деле Билли зовут каким-то непроизносимым польским именем. Уже не помню, как к ней пристало нынешнее. Когда нам обеим было чуть за двадцать, мы снимали квартиры напротив друг друга и так сроднились, что подыскали дешевое жилье с двумя спальнями и перебрались туда. Нам хорошо жилось, пока на сцене не появился Кристоф; украв сердце Билли, он начал с изощренным садизмом калечить его.

Я представила, как на другом конце города, в крохотной квартирке Билли на Кенсол-Райз, зазвонил телефон. Трубку взяла Кора, самая умненькая семилетка из всех, кого я знаю.

— Алло! Сиденция Билли и Коры Таррно.

— Привет, Кора, это крестная Т.

— О-о-ой, где же ты была?

— В Индии.

— Дядя с работы и там за тобой гонялся?

— Вроде того.

— Пешком?

— Не совсем. Ты зубы чистишь?

Кора упрямица, от интересной темы она откажется только ради еще более увлекательной. Раньше такой была гигиена.

— А-а! На велике? Или переплыл Индийский океан вместе с китами?

Видно, теперь к гигиене Кора равнодушна. Пять недель — долгий срок для семилетнего ребенка. Пришлось импровизировать.

— А я привезла тебе из Индии подарок.

— Слоника с маленькими ушами?

— Как ты догадалась?

— Загадочная потому что, — объяснила Кора.

Разговаривая с ней, нельзя не улыбаться. Рот растягивается сам собой.

— Правильно, за это я тебя и люблю. А мама дома?

— Ушла, но, если хочешь, могу позвать Магду.

Магда помогает Билли по хозяйству.

— Не стоит. Просто скажи маме, что я звонила.

— Скажу, — пообещала Кора и брякнула трубку на рычаг.

Билли не раз пыталась привить дочери навыки телефонного этикета. Надеюсь, у нее ничего не выйдет. Не хочу, чтобы Кора взрослела еще быстрее.

Хэлен, мать последнего прибавления в моем списке крестников, наверняка измотана пятимесячными двойняшками. Я взглянула на часы. Звонить ей сейчас бессмысленно: как раз время купания. У Хэлен целая орава прислуги, и все равно близнецы не оставляют ей ни единой свободной минутки. Когда я уезжала в Индию, Хэлен еще кормила детей грудью и мы с ней почти не виделись. Я честно пыталась, но у моей подруги, как выяснилось, особые взгляды на грудное кормление: она предпочитала заниматься им в полном одиночестве, в детской, под музыку Моцарта. Я не шучу. А организовать встречу между кормлениями было почти невозможно. Хэлен домоседка по натуре, она подолгу спит. В Индии я с грустью осознала: познакомься мы с ней сейчас — ни за что не стали бы подругами. Слишком уж Хэлен неврастенична и одержима сыновьями, еще и не работает вдобавок. Но мы познакомились давным-давно, на пляже во Вьетнаме. В те времена Хэлен целыми днями валялась в гамаке, а под кайфом оглушительно хохотала. Такое не забывается. Я рванула во Вьетнам вместе с лучшими друзьями по классу, после сдачи экзаменов повышенного уровня. Мы обошли все кладбища, все храмы, все поля боя, какие только нашлись в стране. А потом встретили Хэлен — наполовину китаянку, наполовину швейцарку, прекраснейшее из творений природы. Помесь Люси Лиу и Джеммы Кидд с поистине бесконечными конечностями. Сейчас у нее прибавилось грациозности, а в те времена она была порывистой, резкой и угловатой, как новорожденный жеребенок, — вполне возможно, и от наркоты тоже. Ее длинные, абсолютно прямые волосы струились по спине черной тушью. Из всех известных мне туристов только Хэлен путешествовала без рюкзака. Зато с феном.

Хэлен можно назвать мажоркой. Ее отец, на редкость преуспевающий бизнесмен, китаец из Гонконга, всегда считал Восток местом безграничных возможностей. Когда он скоропостижно скончался сравнительно молодым, Хэлен унаследовала его предприятия, но не деловую хватку. Она была «детищем вселенной» — ее собственное определение. Могла без конца цитировать отрывки из «Дезидераты». Это стихотворение в прозе Макса Эрманна служило ей инструкцией, как следует жить. Пристрастие Хэлен к нему я поняла только позднее, когда лучше узнала ее. Практически лишенная родительского руководства, Хэлен черпала мудрость из «Дезидераты». Мгновенно заворожив нас, она так же стремительно вызвала токсикоз. Немало счастливых вечеров прошло с тех пор, как Хэлен читала нам один и тот же стих на каменистом пляже Чайна-бич, пока мы не заучили его наизусть. Сейчас он красуется в роскошной рамке на туалетном столике Хэлен, в гигантском доме у ворот Ноттинг-Хилла. Сдается мне, только стих напоминает Хэлен о том, какой она была когда-то.

А теперь все по-другому. Почему же мы до сих пор дружим? Потому что Хэлен единственная в мире знает все мои секреты, а я, в свою очередь, понимаю, что у нее есть смягчающие обстоятельства, и не обижаюсь. Порой приходится твердить про себя отрывки из «Дезидераты», сдерживая желание процитировать Хэлен: «…выслушивай каждого, даже зануду и невежду — им тоже есть что рассказать». Увы, искренность дается мне все труднее.

Передумав звонить Хэлен, я набрала номер Клаудии. Мы с ней дружим с семи лет. Детей у Клаудии нет, зато есть Эл — длинный, лысый, надежный Эл. По Вьетнаму я как раз скиталась с Элом и Клаудией. Когда Эл перешел в нашу школу, мы были подростками. А когда нам перевалило за двадцать, его затяжная дружба с Клаудией претерпела метаморфозу. Произошло нечто сказочное и романтичное: они скоропостижно влюбились. В том, что это всерьез и надолго, можно не сомневаться: за последние десять лет они пережили больше, чем другие пары за всю жизнь. Вот уже девять лет Клаудиа и Эл пытаются завести детей. Оба не живут, а томятся в чистилище, в доме царит атмосфера помешательства — из тех, что ощущается даже по ночам. По моему звонку включился автоответчик, но я-то знала: не факт, что хозяев нет дома.

Звонки Бену — как кусочки любимых ананасов во фруктовом салате, которые я приберегаю напоследок. Бен четвертый в нашей самодостаточной компании школьных друзей, а для меня — самый близкий из них. Он женат, но детьми еще не обзавелся, так что охотно соглашается пропустить со мной пинту-другую и поболтать. Это его голос льет бальзам на мою душу. Это его я посвящаю во все подробности. Когда у меня случается очередная трагедия — точнее, трагикомедия, вроде жуткого свидания или кошмарного судебного процесса, — я воспринимаю их как повод лишний раз поржать на пару с Беном. От байки про швейцарскую массажистку он точно будет в восторге.

— Тесс, радость моя! Наконец-то вернулась, а я уж заждался.

— Не выдумывай, — усмехнулась я. — И пяти минут не прошло. По моим ощущениям.

— Как съездила, удачно? Пришла в себя? Склеила кого-нибудь?

— Да — да — нет.

— Что, ни одной оргии не устроила?

— Слушай, если бы ты видел, из чего пришлось выбирать, ты бы меня понял. Пара тощих немцев — и обчелся. Да еще одна швейцарка прицепилась, за выпивкой расскажу. Ты как, не занят?

— Сейчас?.. Слушай, я бы с радостью, да у нас по плану нудный званый ужин.

— Я все слышу! — прозвучал в трубке голос Саши, жены Бена. Женщины, которая отняла у меня друга. Возненавидеть ее было бы проще простого, да не выходит. Хорошо еще, она так погрязла в работе, что регулярно одалживает мне Бена.

— Он тебя недостоин, — крикнула я в ответ.

Саша взяла трубку:

— Знаю. С приездом, Тесса. Здорово было?

— А как же. Но дома лучше.

— Отлично. А мы уж боялись, что ты с концами пропадешь в каком-нибудь ашраме.

— Нет уж, я отовсюду рвусь домой, как почтовый голубь.

— Ну, год-то выдался не из легких. Неизвестно, как могли сказаться все эти стрессы. Но голос у тебя бодрый, и выглядишь, держу пари, отпадно.

— Спасибо.

Саша не разводит китайские церемонии: разговоры у нее краткие и по делу. Трубкой снова завладел Бен.

— Мудрая у тебя жена, — сказала я.

— Ага. Аж досада берет, правда? Рад, что ты вернулась в полном порядке.

— Иди на свой ужин, — велела я. — Завтра поговорим.

— Обязательно. Что-нибудь придумаем.

Я положила трубку и уставилась в небо, прижав телефон к животу. Бывший босс меня больше не донимал; честно говоря, отпуск пришелся очень кстати. Однажды, когда я валялась на индийском пляже после интенсивной утренней йоги, до меня вдруг дошло: я же ни разу толком не отдыхала со времен Вьетнама. Пока все вокруг оттягивались в отпусках, я кропала статьи. Ежегодно, в течение почти десяти лет, я сдавала экзамены, а когда покончила с ними, вгрызлась в работу. Даже в выходные некогда было сесть и подумать, а к праздникам накапливалась куча дел, на которые в будни вечно не хватало времени. Я вымоталась. Так что в каком-то смысле все, что ни делается, — к лучшему. У меня появился шанс перестроиться и собраться с силами. А заодно и подправить здоровье. Да, я ожила. Определенно ожила. Так откуда взялось ощущение, будто я иду ко дну?

Я поступила так, как поступала всегда в тоскливые минуты. Позвонила Самире.

Самира — моя сравнительно новая подруга. Она профессиональная тусовщица, и это очень удобно: всегда есть кому подыграть мне. С другой стороны — страшновато: на фоне Самиры я выгляжу дилетанткой. Между нами есть одно, но принципиальное различие: Самира до неприличия богата, поэтому любви и секса в ее жизни хоть отбавляй. В одиночестве она остается редко. Но я люблю ее не за деньги. Вы вряд ли поверите, но как раз самое серьезное препятствие для дружбы с Самирой — ее абсурдное богатство. Слишком уж она привыкла получать все, что душе угодно. Что мне в ней нравится, так это ее готовность к вечеринкам не только в субботу, но и в любой другой день недели. Признак материальной обеспеченности. С таким пристрастием к тусовкам Самире полагалось бы смахивать на Тедди Кеннеди, но личных тренеров у нее больше, чем членских карточек баров, вдобавок ради возможности пускаться в разгул она готова истязать себя тренировками. На ее мобильнике после долгих гудков включился автоответчик, и я оставила срочное сообщение.

Одного взгляда на гору грязной одежды мне хватило, чтобы потерять всякое желание заниматься стиркой. Содрав с себя дорожные шмотки, я бросила их в ту же кучу и направилась во «влажную зону». Насадка душа у меня здоровенная, как сковородка, и обошлась она мне дороже, чем любой другой предмет интерьера. На мягкой мебели удалось сэкономить, без штор я обхожусь до сих пор, а вот душ — предмет первой необходимости. Иметь домашний водопад волшебно, но совершенно непрактично, особенно если у тебя курчавые волосы. Ну и пусть. У меня уже скопилась целая коллекция шапочек для душа. А еще масок для кожи вокруг глаз. В одинокой жизни есть свои плюсы.

После душа я раскопала запасы цивильной одежды и нарядилась как для похода по магазинам. Джинсы. Сапоги до колен. Тугая, как вторая кожа, белая футболка с длинными рукавами, оттеняющая загар. Ради кого я одевалась, для меня загадка. Зачем — тем более.

Я живу между Пимлико и Вестминстером, от моего дома рукой подать до галереи Тейт, в переулках полно магазинчиков — надо только знать, где их искать. Плохо лишь, что путь к ним преграждает автомагистраль. Прямо скажем, неполезна для легких эта «дорога смерти». Я затоварилась самым необходимым — молоко, хлеб, вино, светлое пиво, лайм, хуммус, морковные палочки, туалетная бумага — и двинула домой. На обратном пути зацепилась взглядом за вывеску паба. Самира пока не перезвонила, и, хотя я обожаю слоняться по своей квартире, слоняться там практически негде, да и приедается быстро. И я завернула в паб, пропустить кружечку. Жаль, хозяина, с которым я сдружилась, на месте не оказалось, поэтому в пабе я не засиделась. Самиру я вызванивала еще три раза. Через три часа она сподобилась ответить, и по ее голосу сразу стало ясно: веселится на всю катушку.

— Дорогая, ты вернулась! Чем занимаешься?

— А ты чем?

У меня есть дурацкая привычка увиливать от прямых ответов. Даже когда я в отчаянии.

— Я у приятеля. Выпили по чуть-чуть и собираемся в какой-то новый клуб. Приглашения организовал кто-то из друзей Никки. И ты давай с нами, непременно!

Я взглянула на часы: почти девять.

— Даже не знаю… А вы где?

— Пока в Ричмонде, но скоро выезжаем, так что жми на всех парах.

— Поздно уже…

— Ой, вот только не надо киснуть, ладно? Умираю, как хочу тебя увидеть.

В трубке фоном звучали голоса.

— Ты там с кем?

— С друзьями, знакомыми, да ты их почти всех знаешь.

Вряд ли. Бессмысленно тащиться аж в Ричмонд, если они все равно намылились в город.

— Слушай, когда выедешь — позвони, и пересечемся в городе.

— Класс. Мы трогаемся самое большее через полчасика. — И короткие гудки в трубке.

Я сразу поняла, что здорово лопухнулась. Час у Самиры — понятие крайне растяжимое. Вполне может оказаться, что я промаюсь в ожидании еще часа три. Надо было все-таки ехать в Ричмонд. И так ведь придется догонять остальных, а это гиблое дело: если уж явилась на вечеринку с опозданием, в компанию не вольешься. Остается одно — налить бокал и ждать звонка. А потом еще бокал… Стоп, Тесса: заходишь на второй круг.

* * *

«Полчасика» прошли один раз, а потом еще три; за это время я успела дойти до кондиции. Тосковать дома в первый же вечер, наблюдая, как сходит мой дивный загар, не хотелось, а мысленно дать себе пинка, встать и одеться не удавалось. Я с пяти утра в дороге и уже совсем никакая. И потом, никто все равно не звонил. На вечеринку мне все-таки хотелось. Несмотря на усталость. Наконец раздалась телефонная трель.

— Ну и где тебя черти носят? — рявкнула я в трубку.

— Я вообще-то дома. А тебя даже не надеялась застать, хотела просто оставить сообщение…

— А, это ты, Фран.

— Тесса, извини за сегодняшнее. Я все испортила.

— Ладно, проехали.

— Но ты же злишься, по голосу слышно.

Ради чего я занималась йогой? Чтобы избавиться от взвинченности, забыть обиды и жить дальше.

— Просто я очень ждала встречи, Фран.

Это еще слабо сказано. Только мысль о возвращении домой не давала мне свихнуться тоскливыми вечерами в одноместном бунгало.

— Прости, но ты же знаешь, как оно бывает.

ОТКУДА МНЕ ЗНАТЬ?

— Ник сказал, ты потрясно выглядишь — умопомрачительная загорелая блондинка, — добавила Франческа, явно подлизываясь ко мне. — Обещаю исправиться, а пока мне ужасно нужна твоя помощь.

Франческа никогда еще не просила у меня помощи. Я резко выпрямилась и прогнала хандру.

— У меня проблема, — продолжала она. — С Каспаром творится кошмар.

— Я заметила.

— Это на него совсем не похоже. Я уже все перепробовала: и по душам беседовала, и не обращала внимания, и баловала, и наказывала. Ничего не помогает.

— Парню скоро шестнадцать. В таком возрасте положено изводить родителей.

— Все гораздо хуже, — возразила она. — Я знаю его друзей, они совсем не такие.

— Все подростки в гостях паиньки, а дома жуть ходячая.

— Тесса, он со мной даже не разговаривает. И в глаза мне не глядит!

— А что говорит Ник?

— Порывается выбить из Каспара дурь.

— Ник? Наш хиппи, «зеленый», активист Ник?!

— Именно.

— Значит, дело труба, — заключила я.

— Точно. Слушай, не хочется напрягать тебя, но ты не могла бы поговорить со своим крестником? Ты же для него авторитет, сама знаешь. Помогать мне завтра с днем рождения Кэти он наотрез отказался. А теперь заявил, что на собственном дне рождения в следующую субботу тоже не появится.

— Пусть только попробует. Мы же с ним собирались в «Липкие пальцы» за дорогущими чипсами, и я уже настроилась.

— Помню. Ты ни одного дня рождения не пропустила. Лучшая крестная в мире. Так ты согласна? Завтра поговоришь с ним?

Сразу две загвоздки. Во-первых, придется маяться на детском празднике — терплю их только ради репутации хорошей крестной. Во-вторых, расставить все точки над i надо с самого начала. И я сурово предупредила:

— Разговор останется между нами с Каспаром.

Франческа надолго задумалась.

— Ладно, но только если с ним ничего страшного.

— Когда мы с Клаудией, Элом и Беном были в том же возрасте, маме казалось, что мы входим в стеклянный туннель. По ее словам, она видела нас, могла даже помахать, но не докричаться. Каспар пройдет туннель насквозь и выйдет с другой стороны, Франческа. Просто у него гормоны играют.

— По-моему, ты все перепутала. Туннель — это больше похоже на материнство. Сидишь внутри, вопишь, а тебя никто не слышит.

Я рассмеялась.

— Пожалуйста, Тесса! С тобой он наверняка поговорит.

Я мялась в нерешительности. По мне, детские праздники — пытка похлеще, чем ветка метро «Виктория» в четверть девятого утра. Уж лучше целая судейская коллегия, чем свора мамаш — затраханных, но задирающих передо мной носы.

— По правде говоря, я зареклась мучить себя клоунами Боба-Строителя…

— Умоляю! Все остальное я уже испробовала.

— То есть я твоя последняя надежда?

— Нет, но на фронте материнства я потерпела поражение.

Я сдалась: Франческа была сама не своя. Она на редкость опытная мать, и это не значит «холодная» и «расчетливая», просто у нее есть дар предвидения. Лужицу она видит раньше, чем опрокинется стакан, а соперничество детей в семье — задолго до того, как оно принесет горькие плоды.

— Ну ладно.

— А если я права и дело не только в гормонах — ты мне расскажешь?

— Если положение серьезное, — после минутного размышления согласилась я, — тогда уговорю самого Каспара все тебе рассказать.

— Хорошо, — облегченно произнесла Франческа. — Прости, что побеспокоила в первый же вечер. Но я думала, тебя нет дома…

— Я как раз собиралась уходить, — соврала я.

— Везучая! Удачного вечера.

Я столько протрепалась с Франческой, а от Самиры по-прежнему ни слуху ни духу, и я предприняла еще одну попытку дозвониться до нее. Уже четвертую. И опять без толку. Небось уже умерла от желания увидеться со мной. Оскорбившись, я отключила телефон и направилась в ванную. Даже если мыться мне уже не надо, почему бы просто не понежиться в воде с роскошным маслом, лениво потягивая белое вино из большого бокала. Я наполнила ванну, подключила айпод к колонкам, зажгла свечи и с блаженным вздохом погрузилась в горячую воду. Комната, которую я отделала для секса, стала кельей отшельницы. Местом, где можно побыть самой собой. У меня в ванной есть узкое, как бойница, окно, откуда открывается вид на реку, — за это я особенно люблю свою квартиру. Я отмокала минут двадцать, глядя на котел Лондона — он бурлил и пузырился подо мной, похожий по цвету на конфету «шоколадный апельсин», — и будто не замечала, что плачу. Притворялась, конечно.

Длительный отпуск вроде моего только что закончившегося — палка о двух концах. Я много читала, отоспалась, пришла в форму, но мне с избытком хватало времени для раздумий, а они постепенно вселяли тревогу. Я надеялась, что, едва вернусь, меня вновь закружит суматошная жизнь и думать будет просто некогда. Но на блудную дочь ни у кого не нашлось времени — оказалось, все по горло заняты своей работой и близкими. Наша семья невелика — мама, папа и я. И хуже всего то, что я сейчас безработная. От перспективы поисков нового места меня тошнило. Мое увольнение стало для всех неприятным сюрпризом. Хотя моей вины в нем не было. Ни капли. Я понимала, что меня осуждают, что я произвела неважное впечатление, и не знала, как быть дальше. Все эти мысли не переставая грызли меня даже на пляже. Может, мне просто не хотелось возвращаться. Или смазанный салом шест, по которому я карабкалась вверх, оказался чересчур скользким. Так или иначе, я вдруг разом съехала вниз. Хватит ли у меня сил снова пробиться наверх? Чем дальше, тем более привлекательным и простым выходом казались замужество и дети. Я всегда была не прочь пройти по этому пути, только вот попутчика не находилось. Отсюда вытекал следующий вопрос: почему? Что со мной не так? Я прекрасно знала, о чем плачу. О том, что боюсь стать последним шансом. Или упустить, но не субботнюю вечеринку с незнакомыми людьми, а жизнь. Ту самую жизнь, которая всем вокруг дается так легко.

Такое чувство, будто я наконец-то нашла нужную остановку и обнаружила, что последний автобус уже ушел. Его задние фонари еще видны, но даже если я помчусь со всех ног, мне его ни за что не догнать. Я обхватила пальцами ножку бокала, отпила глоток и закрыла глаза.

Я знала, откуда взялось чувство, будто я иду ко дну.

Такой жизни у меня не будет никогда.

Такой жизни у меня не будет никогда.

Такой жизни у меня не будет никогда-никогда.

 

2. Суицидальный надзор

Если вкус анархии ребенок впервые познает на детской площадке, то вкус революции — на детском празднике. Учителя еще способны сдерживать толпу, но родителям это не под силу. Профнепригоден даже клоун Смарти-Арти. На очередном детском празднике взрослые оказались в меньшинстве: на каждого приходился десяток детей. Мне надо было драпать оттуда во все лопатки. И ни в коем случае не надевать белое. Собственно, по мнению мамаш, мне вообще там не было места. Я бы согласилась с ними, если бы не моя официальная миссия, к которой не имели никакого отношения разгулявшиеся принцессы в легковоспламеняющихся нарядах.

Некоторое время я подпирала стенку, как бедная родственница, с приклеенной к лицу улыбкой, но никто не додумался позвать меня в компанию. Даже убийцы не внушали мне такой робости. Перехватив подозрительные взгляды, я улыбнулась гостьям, но все они тут же отвернулись. Видно, я в счет не шла — ведь со мной они не встречались у школьных ворот. Терпеть не могу себя за трусость. И за то, что вечно пасую перед этими людьми. Так и подмывает запрыгать и затопать ногами с воплем: «Ну нет у меня детей, нет! Но я тоже человек — ясно вам, гады?» Может, хоть эта выходка отвлечет их от обожаемых детишек. Кстати, я заметила: чем несноснее чадо, тем усерднее балует и опекает его мамаша. Может, я не умею правдоподобно умиляться, вот меня и не берут в игру. А может, дело в моей привычке называть любую мелюзгу «оно», независимо от пола.

На долю каждого человека выпадает ровно столько горестей, сколько он может вынести, так что буду краткой. Именинница Кэти спихнула с горки малолетнего отпрыска неизвестных родителей. Правда, Кэти твердила, что хотела столкнуть его в желоб горки, да промахнулась. Но я-то ее знаю. Восьмилетняя дочь Ника и Франчески — до ужаса самоуверенный ребенок, который своего не упустит. Что поделаешь, гены. Проходящая мимо дамочка толкнула другого ребенка, тот заорал, перепугал третьего, который врезался в стол, уставленный бумажными тарелками с вредными лакомствами, перенасыщенными консервантами и красителями (им полагалось скромно стоять в сторонке, пока дорогие малютки лакомятся нарезанными овощами). Я заметила, как апатичный с виду малец рванул за раскатившимися по полу драже «Молтизер». Мамаша успела ухватить его за ногу и потащила прочь так проворно, что ламинат взвизгнул под взмокшими ладошками. На каждую шоколадную горошинку она смотрела с ужасом, как на миниатюрную гранату. Ее сынок сцапал-таки одну и сунул в рот. Я мысленно зааплодировала герою, которого уже усаживали за стол перед принесенными из дома тофу и стручковой фасолью.

Мимо прошел Ник, таща под мышками по детенышу.

— Представь, она ему даже изюма не дает, — шепнул он. — Бедный ребенок.

Вот из-за таких особ я и не хожу на званые ужины. Слишком много развелось мамаш, которых хлебом не корми — дай обсудить удобство дезинфицирующих салфеток и вред прививок. Можно подумать, ветрянка лучше! Я наблюдала, как мальчишка доходит до точки кипения. Так и есть: сорвался и швырнул соевым творогом в мамашу. А та сдернула его со стула и поволокла на выход.

— Он не любит сборища, — буркнула она, проходя мимо.

А кто бы на его месте любил? Мой взгляд упал на пакетик «Молтизера», и я не удержалась. Пока мамаша рассыпалась в фальшивых благодарностях перед Франческой, я наклонилась к маленькому мученику и сунула конфеты ему в рюкзак с Человеком-пауком. Потом прижала палец к губам и подмигнула. И заслужила улыбку мальчишки. Ты видишь, Господи? Я стараюсь.

* * *

Залпом допив теплое белое вино, я ринулась в бой. Беспомощно потоптавшись возле двух дам, увлеченно обсуждающих новейший жупел — напитки «Рибена», я оставила их в покое и облюбовала другую потенциальную собеседницу. Она сидела на диване, что-то высматривая в противоположном конце комнаты.

— Привет, — улыбнулась я.

— Привет, — выдавила из себя она.

Для начала сойдет.

— А вы чья мама? — немедленно поинтересовалась она.

— Ничья! — откликнулась я беззаботно, и моя визави уставилась на меня круглыми глазами. В ушах прозвучало громовое «ответ неверный!» из телевикторины. — Я крестная Каспара.

— А-а. У вас взрослые дети?

По-твоему, я похожа на потаскушку, которая залетела еще в школе?

— Нет. У меня вообще нет детей.

Незнакомка вдруг вскочила.

— Извините… Бен! Нельзя! Сейчас же положи! Я кому сказала!..

Унеслась. Нашла удобный предлог? Или жизни ее чада и вправду грозила опасность — со стороны воздушного шарика, который оно сграбастало? То есть он, конечно же, он.

Я предприняла еще несколько попыток. Все начиналось одинаково: «А вы чья мама?» — после чего сразу следовало торопливое «прошу прощения, мне надо вынуть у ребенка изо рта эту пластмассовую штуковину», или «запретить моему ребенку бить чужого», или «запретить чужому ребенку щипать моего», или «жена как раз зовет — говорит, в саду веселье в разгаре»… А суть-то сводилась к одному: «От вас надо держаться подальше — вы ж как пить дать охотница на чужих мужей, с которой не поговоришь ни о тройной вакцине, ни о школьном расписании… да о чем с вами вообще можно говорить?» Может, виноват десинхроноз или яблочный сок, но я едва сдерживалась, чтобы не запрыгнуть на стол и не продемонстрировать трусики всем собравшимся. Жаль было только конфузить и без того замученную Франческу.

Когда меня в седьмой раз спросили, чья я мама, а потом пробуравили подозрительным взглядом, я прихватила тарелку с пиццей и направилась наверх. Каспар спускаться к гостям не собирался — значит, придется мне самой наведаться в спальню подростка. Такие экскурсии меня не прельщали даже в ранней юности, что уж говорить о нынешних временах.

Первое впечатление — запах. Ух и воняло же в спальне! Неужели мальчишки никогда не моются? И комнату не проветривают? Признаюсь честно, я сразу поняла, чем тут пахнет. Потом. Спермой. И марихуаной. Ничто не ново под луной, разве что мой крестник подрос. Бедненький.

— Ау-у! Смеаго-о-орл! Есть кто-нибудь дома?

Из прилегающей к спальне крошечной душевой послышались звуки суетливой возни. Ник пристроил эту душевую в углу спальни, чтобы его старшему сыну не приходилось таскаться в ванную «как у Барби». Усмехаясь, я слушала предательское шипение дезодоранта. Ох уж эти подростки. Можно подумать, мы были другими.

— А я пиццу принесла.

Полностью одетый Каспар заявил, что принимал душ.

— Как раз собирался принять? — уточнила я.

— Ага.

— И много успел выкурить?

— Я не курю, — возмутился Каспар.

— Угу. А я не занимаюсь сексом.

— Тесса-р-р-р.

— Каспар-р-р. Мог быть и поделиться косячком. Раз не куришь.

— Косяками их уже никто не называет.

— Виновата. А как надо? — Замечание меня уязвило. Неужели я настолько отстала? — «Травка» пойдет?

— Бе-е, еще хуже.

— Так просветил бы меня, крестничек.

— Ганджик. Дурь. Шмаль.

— Ну пусть будет шмаль, — решила я.

— А предки?

— Они про нас и не вспомнят. Давай его сюда.

— Ладно, расколола. — Каспар открыл железную коробку и вытащил полувыкуренную «шмаль». — Вот уж не думал, что буду кумариться со старшими.

Кумариться? Со старшими? Я вспомнила, что он еще совсем мальчишка, — потому меня и встревожило замеченное мельком содержимое той же коробки. Еще сильнее настораживало то, что Каспар курил в разгар дня, в доме, где кишмя кишели гости. Но чтобы не спугнуть его, я на время отмахнулась от тревожных мыслей. Я, «старшая», сидела в кресле-мешке и курила косяк. С первой же затяжки стало ясно, что дрянь крепкая. В голове сразу загудело, и я решила, что с меня хватит. На виду у пятнадцатилетнего крестника я сделала вид, будто глубоко затягиваюсь, задержала дым во рту и выпустила его через нос. В отличие от меня Каспар затягивался не по-детски, но на него дурь подействовала не сильнее, чем на меня.

Правда, наркота все же развязала ему язык: Каспар принялся рассказывать мне о девчонках, которых так и не закадрил. О парнях, которым достаются лучшие девчонки. О девчонках, которые бегают за ним, но ему они по барабану. Все как раньше. Мы дурачились, хихикали над всякой ерундой, а потом набросились на остывшую пиццу как на невиданный деликатес. Я уже была готова решить, что Франческа и Ник слишком строги с сыном. Если не считать травки, Каспар ничуть не изменился. Когда зашла Франческа, мы по-прежнему болтали, развалившись в кресле-мешке.

— Боже, чем тут так несет? — ахнула она и замахала ладонью перед лицом.

Скажу честно: я запаниковала. Но Каспар легко выкрутился:

— Да это Тесса привезла мне курительные палочки из Индии.

— А-а. Спасибо, Тесса.

Вот крысеныш. Но возражать я не стала — не хватало мне еще ссориться с Франческой. Или подставлять крестника.

— А тебе я привезла чай с масалой. — В данном случае я сказала чистую правду.

— И давно вы тут прячетесь вдвоем?

От меня не ускользнули резкие нотки в ее голосе.

— Слушай, я выдохлась, — призналась я. — Мамаши говорят только о детях, так что пришлось болтать с папашами, которые о детях не вспоминают. Но стоило только завести разговор, прибегали жены, пугали их какой-то «Рибеной» и уволакивали. Вот я и забрела к Каспару.

— А ты на что рассчитывала, блондинка с плоским животиком, да еще вся в белом? У детных таких животов не бывает. По крайней мере, у обычных мамаш. Рядом с тобой поневоле занервничаешь. Они же почувствовали себя клушами.

— Они и есть клуши, — вмешался Каспар.

— Лучше молчи, знаток.

Я с трудом подавила раздражение и не удивилась тому, что Каспар закатил глаза.

— Я думала, ты тоже их терпеть не можешь, — беспомощно вступилась я за крестника.

— Просто стараюсь ставить себя на их место. Между прочим, гости давным-давно разошлись.

— А который час?

— Семь.

Мы с Каспаром виновато переглянулись. Надо же было так заболтаться!

— Просто пришлось многое наверстывать. Я ведь его сто лет не видела.

— Зато теперь насмотрелась.

Я вышла вслед за Франческой в коридор. Каспар ни за что не заподозрит, что я шпионила за ним.

— Если гости разъехались, сейчас спущусь и приготовлю тебе чай с масалой, — пообещала я.

— Лучше косяк, да потолще. Или молоток.

То ли подсознание сыграло с Фран шутку, то ли она давала мне понять, что на басни о курительных палочках не купилась. Что ж, будем блефовать.

— Косяками их теперь никто не называет, — объяснила я.

— Неужели?

— Ага! Только «шмаль», «дурь», ну и старая добрая «травка» сойдет.

— Шмаль? И как это пишется?

— Кажется, через «ж». Выясню у знакомых.

Франческа резко остановилась, повернулась на потертом паласе в узком коридоре и вгляделась мне в глаза.

— Наверное, легко быть тобой, — сказала она.

— Что?

— Потому и Каспар тебя обожает. Ты взгляни на себя: стильная, невозмутимая, свободная…

— Фран… — я подпустила в голос недоверия, — ты сама просила меня поговорить с ним. Я всего лишь выполнила твою просьбу.

— Помню. Извини, просто я… ничего не понимаю! — Она помотала головой. — Ну и как, удалось?

— По-моему, Фран, с ним все в порядке. Бузит, конечно, но в душе он все тот же Каспар.

— Ты уверена, что причин для беспокойства нет?

— Абсолютно.

— Он меня ненавидит.

— Да нет же, дурочка. Ты прекрасная мать, и если Каспар этого не понимает, значит, он болван. Пожалуйста, не принимай его выходки на свой счет — это гормоны. Повторяй за мной: все дело в гормонах.

Но Франческа промолчала. Она считала, что лучше знает своего сына. И, как потом выяснилось, она была права.

У подножия лестницы ждал Ник с бокалом вина для жены.

— Отмучились! — Он поцеловал ее в макушку.

Рука об руку они добрели до дивана и синхронно рухнули на него. Я опять убедилась, что они подходят друг другу как две половинки целого. И всегда подходили. Неужели Франческа не понимает, как я ей завидую? Впрочем, когда-то завидовать было нечему. Поначалу я ее жалела.

* * *

Наши пути разошлись навсегда в тот день, когда зареванная Франческа нарисовалась у меня на пороге. Она вытащила кулак из кармана дешевого синего анорака, разжала пальцы и, как малыш демонстрирует друзьям обсосанный леденец, показала мне смятый и мокрый от пота тест на беременность: две невинные синие полоски, более многозначительные, чем мы могли себе представить.

В то время Ник был таким же надежным и порядочным, как сейчас. Только тогда он еще участвовал в маршах и протестах, а сейчас работает в некоммерческой организации и убеждает гигантские корпорации вроде «Найк» и «Гэп» отказаться от эксплуатации детей на производстве. А Франческа была талантливее нас обоих вместе взятых. Она не только считалась гордостью школы, ее признали лучшей в регионе сразу по трем дисциплинам. Задолго до выпускных экзаменов ей было обеспечено место в ведущей юридической фирме. Когда она решила оставить ребенка, ей обещали придержать место, но Франческа им так и не воспользовалась, и в конце концов поток предложений иссяк, а новые молодые дарования стерли воспоминания о прежних. Франческа и Ник были так осторожны, что не могли взять в толк, каким образом Франческа залетела. Собственно, полнейшее недоумение и сыграло решающую роль. Если ребенок стремится в жизнь, несмотря на все кондомы, прерванные акты и метод «безопасных» дней, значит, он имеет право родиться. Под этим лозунгом Франческа родила первой на своем потоке, через восемь дней после сдачи последнего экзамена. Вес Каспара при рождении превысил три восемьсот. Даже здесь Франческа умудрилась получить высшую оценку: по шкале Апгар ее сын набрал десять баллов из десяти возможных.

Ник и Франческа поженились, когда Каспару было девять месяцев. В тот же день состоялись и крестины. Мне достались роли крестной матери и подружки невесты, и я исполнила их в одной и той же юбке-шаре, по уродливой моде конца восьмидесятых. День был знаменательный. В ответ на просьбу викария отринуть зло я скрестила за спиной пальцы: в двадцать лет для таких сделок я еще не созрела. Я веселилась напропалую. Когда в воздух взлетел букет невесты, я стояла столбом, пока он не упал к моим ногам. Я точно знала: брак подождет, незачем торопить события. Ловить розы на всякий пожарный я не собиралась. В том, что когда-нибудь я выйду замуж и обзаведусь детьми, у меня и тени сомнения не возникало. Теперь, когда я убеждена, что моя житейская мудрость ничтожна, мне совершенно ясно: в те времена я не знала ровным счетом ничего.

Когда Каспару было восемь лет, родилась его первая сестра, Кэти, а через три года — вторая, Поппи. Франческа забросила юриспруденцию, зато преуспела в построении счастливой крепкой семьи. Подумать только, а я так жалела ее в тот день, когда скрестила пальцы и пренебрегла букетом.

Я оглянулась: Франческа сидела в обнимку с Ником на диване и смотрела, как дочери вскрывают подарки. Ты ошиблась, Франческа. Быть мной нелегко, потому что я хочу лишь одного — поменяться с тобой местами.

Я взяла плащ и попрощалась. Спустившись с террасы, обернулась: над слуховым окошком в крыше вился дымок. Я успела заметить на темном фоне тлеющий кончик косяка, или как там их теперь называют, и поняла, что новое увлечение Каспара перерастает в привычку. Перед тем как сесть в машину, я отправила Каспару СМСку. Элегантную, информативную и почти поэтичную. «Не придешь на свой ДР — скормлю обед айподу». По городу я ехала с поднятым верхом машины, слушая слюнявую, как всегда в воскресенье вечером, музыку по радио, — от нее меня воротит, но радио я никогда не выключаю. Я чуть было не свернула к дому Клаудии, но вовремя решила, что на сегодня с меня довольно супружеского блаженства и домашнего уюта, и направила свой «мини» к дому, навстречу одинокой воскресной ночи и завтрашнему безделью.

Телефон заверещал, когда я вошла в квартиру и пинком закрыла дверь. Как ни странно, звонила Самира. По воскресеньям она не тусуется. Развалившись на диване, я настроилась выслушивать извинения за вчерашнее, но не тут-то было. Пора бы мне уже изучить Самиру. По-моему, ее фамильный девиз — «Лучше смерть, чем извинения!». Потому-то ее родные и не общаются друг с другом.

— Воскресный суицидальный надзор за одиночками, — объявила она.

Само собой, я оскорбилась.

— Да не за тобой, балда, речь о моих одиноких друзьях и всех тех, кого они притащили в Лондон на ужин. Это моя новая затея; пришла в голову, пока тебя не было. Воскресные вечера стали невыносимы. Я уже собиралась выброситься из окна, когда меня осенило. Так ты приедешь? Одевайся попроще, без церемоний.

На минуту я так растерялась, что буквально онемела. Не каждый способен тусоваться в воскресенье вечером: наваливается тоска, щемит сердце, так и подмывает запеть «Совсем одна» из «Отверженных».

— Соглашайся, Тесса. Незачем женщине рыдать в подушку воскресным вечером, если можно заняться чем-нибудь поинтереснее.

За это я и люблю Самиру: что у нее на уме, то и на языке. Конечно, если отплатить ей той же монетой, ссора затянется на несколько недель. Но я твердо усвоила: друзей не переделаешь, остается либо многое пропускать мимо ушей, либо полюбить все, что тебе в них не нравится. И я занялась совершенно нетипичной для воскресного вечера проблемой под названием «нечего надеть». Знаю я этих друзей Самиры. Если они умеют одеваться «попроще», тогда Джордж Буш — великий оратор.

Через час, взбудораженная до предела, я подкатила к дому Самиры. Верх авто я снова опустила, в гардеробе отыскала джинсовую мини-юбку, низко сидящую на бедрах и демонстрирующую мою главную гордость — плоский живот и стройные загорелые ноги. Машину я взяла с умыслом, чтобы не надраться и заодно держать мужчин на расстоянии. Завтра понедельник, какие могут быть попойки? Лифчик телесного цвета на широченных бретельках, сам по себе уродский, отпадно смотрелся под белой футболкой, которая и загар подчеркивала, и прикрывала прыщи на спине, когда они появлялись. К счастью, из отпуска прыщей я не привезла.

Прыщи на спине — проклятие всей моей жизни. Как и гигантский нос. Я уже привыкла не спорить с друзьями и родными, а иногда даже соглашаться с ними, что нос вполне приемлемый, но при виде фурункулов на спине все они дружно морщатся, и я их понимаю. Я перепробовала все: обертывание водорослями, скрабы с солью, акупунктуру, «Роаккутан», а упрямые гады все лезут и лезут. Я обошла всех дерматологов и узнала, что прыщи пройдут после родов, — печальная ирония судьбы. Если бы все было так просто! Видимо, сказался избыток подростковых гормонов, так и не приглушенных спермой. У Клаудии, понятно, ни разу в жизни не было прыщей, и я ей завидую, хотя знаю, как дорого обошелся ей дефицит гормонов. Будь у нее выбор, она бы с радостью стерпела прыщи на спине. Дожидаясь, пока щелкнет поднимающаяся крыша «мини», я мысленно помолилась за подругу.

* * *

С воскресным воздержанием я просчиталась. Ужин в узком кругу у Самиры превратился в разнузданную вечеринку с карри. Было в этом что-то сиюминутное, по принципу «один раз живем». Чего терять нам, подопечным суицидального надзора?

Парочку официантов из индийского ресторана отвлекли от вечерней доставки и поручили накормить и напоить нас. Умно придумано, отметила я. Кто ест карри вечером в воскресенье? Одни женатики. Самира сумела утереть им нос. Так я ей и сказала, а она в ответ нахмурилась:

— Это ресторан моего дяди.

Вот тебе раз.

Одиночки привели своих одиноких друзей, было весело, никто не напрягался и не замыкался в своем кружке. Если у присутствующих и были дети, о них не упоминали. Никто не разглагольствовал про выбор школы. Я радостно наливалась пивом «Тигр», болтала со всеми подряд, и все шло прекрасно. За несколько часов, которые я там провела, меня ни разу не спросили, чем я занимаюсь, — по моей классификации это означает, что вечеринка удалась. Светские беседы переросли в общий треп. Никто не вспоминал о бытовухе: все дружно обсуждали народы и страны, книги и малоизвестные, но шикарные бары в других городах.

Я познакомилась с неким Себастьяном. Долговяз, лысоват, ноги колесом, но в целом ничего себе: сумел рассмешить меня и притащил еще «Тигра». А когда он отлучился в туалет, ко мне подсела Самира и выдала информацию: он какой-то там советник при правительстве. Почему-то эту работу я сочла сексуальной. С госслужащими я еще не сталкивалась. Себастьян дал мне визитку — видно, так полагается у нынешних одиночек. Я скользнула по ней взглядом: и вправду служит в Министерстве торговли и промышленности. Когда Себастьян попрощался, я расстроилась, но через двадцать минут увидела, что обе стрелки часов сошлись на двенадцати, и рассудила, что и мне пора спать. Я поблагодарила Самиру и в обитом плюшем лифте спустилась на первый этаж. Возле дома Себастьян болтал с какой-то незнакомой компанией. Он улыбнулся мне и помахал собеседникам.

— А я думала, ты давно ушел, — сказала я, оставшись наедине с ним на темном тротуаре.

— И ушел бы, если бы прощание не затянулось. — Он улыбнулся. — Ты как добираешься домой?

Я побрякала связкой ключей. Он нахмурился.

— А что такое?

— Ты перепила.

— Да нет, вряд ли. Я закусывала.

— И все-таки ты навеселе. Я точно знаю — сам тебя спаивал. Где ты живешь?

— Возле набережной.

— Отлично, как раз по пути. Я довезу тебя до дома, а там возьму такси.

И он сдержал обещание, только между делом успел побывать в моей постели.

 

3. Исчезновение

Все случилось — проще некуда. Себастьян поставил мою машину на подземную стоянку, мы вдвоем вошли в лифт. Я машинально ткнула в кнопку с цифрой «одиннадцать»: мой этаж, прямо под пентхаусом. Не успели доехать до четвертого, как Себастьян взял меня за руку и притянул к себе. Может, решил, что кнопкой лифта я дала ему зеленый свет, а мне не хватило духу объяснить, что он ошибся. Пришлось поцеловать его в ответ, и это было неплохо. Даже очень. Он вел себя, как все мужчины, несмотря на попытки книг, журнальных статей и комедий переучить их. Отвел прядь волос от моего лица. Взял меня за руку, потом крепко обнял. За пять недель я привыкла не только к «позе голубя», но и ко многим другим, поэтому от столь скромных упражнений практически не пострадала. Тыльной стороной ладони он провел по моей щеке так нежно, что, когда дверцы лифта распахнулись, я послушно вышла за ним из лифта, отперла дверь квартиры и впустила ночного гостя.

Мне даже не пришлось предлагать кофе: события покатились лавиной. Что меня удивило, так это предательство собственного тела, которое вдруг начало подчиняться Себастьяну. Я даже забыла, что на мне гигантский лифчик, а трусики вообще от другого комплекта. Какая разница, лишь бы прикоснуться кожей к коже, неважно чьей. Я распалила его, он — меня, и мы прилипли друг к другу. В какой-то момент мне показалось, что мы занялись сексом в одежде. Под брюками Себастьяна явственно чувствовалась твердая выпуклость.

Мы повалились на кровать, я приподняла зад, и мы совместными усилиями стащили с меня трусы. Туфли я сбросила сама и заработала ногами, как мартышка, спуская по бедрам штаны Себастьяна. Может, его кривые ноги виноваты, но джинсы застряли на уровне коленей. Ну и пусть. Руки, губы, волосы, шеи, груди — все смешалось, и вдруг — р-раз, он в меня вошел, вызвав дрожь по всему телу. До меня вдруг дошло, что секс в моей жизни — большая редкость. А жаль, не помешал бы. Мы сближались и отстранялись, сжимали объятия, царапались, и на несколько головокружительных минут выбили у меня из головы все мысли до единой. Все мое тело существовало только ради ощущений и ни для чего более. Это было потрясающе. Изумительно. Но закончилось так же внезапно, как и началось.

— Не-ет! — выкрикнул он.

Очень мило с его стороны. Продолжения, как я, он явно не хотел, но я его не виню: на его месте кончила бы еще в лифте. Спасибо и на том, что так долго продержался. Он содрогнулся и затих. Моему телу понадобилось еще немного времени, чтобы понять: все, поиграли и хватит, больше незачем гнуть спину и нечего впускать в себя. Некоторое время мы лежали неподвижно. Превращаясь из животных обратно в цивилизованных людей. Зверюга во мне упрямилась. Ей явно не хватило. Нельзя звать в дом волка, а потом выпроваживать его, не накормив досыта. Недрессированные звери так себя не ведут.

Себастьян перекатился на бок, поддернул штаны и встал. Заправил полы рубашки — и он уже одет. Будто ничего и не было. Я попыталась улыбнуться, но не смогла. Себастьян направился в сторону ванной. Я услышала, как зашумел душ, отчего слегка озадачилась, потом — спуск воды в туалете, и догадалась, что мой гость открыл воду просто для того, чтобы без стеснения помочиться и выпустить газы. Вспомнился анекдотичный случай из жизни Мэрилин Монро и Артура Миллера. Он решил познакомить новую девушку с родителями и привел ее на ужин в тесном кругу в небольшой дом Миллеров. После ужина Мэрилин понадобилось в туалет, но, поскольку он находился совсем рядом со столовой, она пустила воду, чтобы под шумок облегчиться. Позднее драматург спросил у родителей, как им его новая подружка, и его мать ответила: «Девушка милая, Артур, только писает, как лошадь».

Должно быть, мои губы еще были растянуты в улыбке, когда Себастьян выглянул из-за книжного шкафа.

— Не притворяйся, что тебе так легко угодить. Я-то знаю, ты недовольна.

Я натянула повыше одеяло — не хватало еще голышом разыскивать по всей комнате трусы, но Себастьян сдернул одеяло и заставил встать с кровати. Крепко держа за руку, он повел меня в наполненную паром ванную. Там горел приглушенный свет — слава изобретателю выключателя с реостатом и заодно временно не работающему вентилятору. Окутанный клубами пара Себастьян принялся раздевать меня по всем правилам. Содрал через голову футболку. Освободил лифчик от ноши. Наконец на пол упала моя юбка, и я застыла голышом. Себастьян быстро разделся и повлек меня в воду. Наконец-то состоялось боевое крещение моей ванны.

— Попробуем еще раз! — предложил Себастьян. — И обещаю не торопиться.

Он налил в ладонь лужицу геля и начал взбивать на мне пену. Вскоре мы уже лежали валетом, отмывая друг друга снаружи и изнутри. Прической я пожертвовала ради минета, но он того стоил. Выяснилось, что кривые ноги Себастьяна прекрасно приспособлены для секса в стоячем положении: они служили надежной опорой не только ему, но и мне. Первые пронзительные минуты секса в спальне повторить так и не удалось, и все-таки было здорово. По-настоящему здорово. Есть что вспомнить. За эту ночь мы занимались сексом еще два раза, пока я наконец не взмолилась о пощаде и не уснула — с улыбкой до ушей. Над рекой поднимался туманный розовый рассвет.

* * *

Наступило утро, а Себастьян по-прежнему был у меня. Пришлось дважды присмотреться к его профилю и телу в моей постели, чтобы в это поверить. Он лежал неподвижно, как мертвый. Когда в раннем детстве Кора гостила у меня, за ночь я вставала четыре-пять раз — проверяла, дышит ли она. Я легко касалась ладонью ее груди, замирала и ждала очередного вдоха. С мужчиной, который сейчас лежал рядом, прошлой ночью мы были ближе некуда, но теперь любые физические контакты с ним меня пугали. Я зашуршала простынями, увидела, как он пошевелился, и вздохнула с облегчением. Себастьян сонно повернулся ко мне.

— Привет, — пробормотал он.

— Привет.

— Я Себастьян. Кажется, мы знакомы.

— Вроде бы, — согласилась я. — Но мимолетно. Как дела?

— Лучше не бывает. Мне приснился потрясающий сон. Про девушку с обалденными ногами — никогда не видел таких мышц на бедрах. Она обвила меня ногами, как в кино. Бесподобно.

Он говорил и водил пальцами по моей руке. Казалось, сексом я насытилась надолго, но знакомые и почти желанные ощущения возникли неизвестно откуда. А я даже не успела почистить зубы. Ни вчера вечером, ни сегодня утром. Случайный знакомый снова пробудил во мне зверя, и на этот раз мы погружались в забвение очень медленно, мелкими шажками. Одними движениями пальцев он провел меня по этому пути от начала до конца, но мы все-таки проделали его еще раз, носами уткнувшись друг другу в шеи. Если бы мы участвовали в гонках, победителя определил бы только фотофиниш. Раскинувшись на кровати, я рассмеялась. Глупейшую улыбку удовлетворения было невозможно прогнать с губ.

— Ты сделал свое дело! — произнесла я и тут же пожалела об этом.

К счастью, Себастьян понял меня буквально. Он взглянул на часы у кровати:

— Черт, опаздываю. Я побежал.

— И мне пора.

Я мигом вспомнила, что это неправда.

— Хочешь, примем душ вместе? — Он снова заулыбался.

— Ни в коем случае. Я себе не доверяю. Лучше приму одна!

Я вскочила и бросилась в ванную, не заботясь о том, что Себастьян наверняка пялится на мой зад. Ему я уступила вторую очередь, снабдив дорожным набором умывальных принадлежностей. Через несколько минут он вернулся — умытый, пахнущий чистотой, с прилизанными влажными волосами.

— Ты ходишь на работу в джинсах? — спросила я, пока он заправлял в них рубашку.

— Держу для экстренных случаев костюм в офисе.

Я улыбнулась, но меня уже грызла мысль: выходит, я — экстренный случай?

Мы пешком дошли до станции подземки, по пути завернули перехватить кофе с круассанами, которые ели прямо из бумажных пакетов. Как ни крути, пообщались. Секс утром мало что значит, его может и не быть, но разговоры? Редкое явление. Да еще кофе с круассанами — неужели это уже?.. Я решительно запретила себе представлять чудесных детишек с ножками колесом. Запрет ничего не дал. Я видела их будто наяву — резвые и бойкие, они то и дело мутузили друг друга и действовали мне на нервы. Вдвоем мы доехали до Вестминстера, смеясь всю дорогу, а на прощание Себастьян поцеловал меня в губы.

— Ты была бесподобна!

Створки дверей сомкнулись, Себастьян укатил.

Хэлен вертела в руках миниатюрную бутылочку «Перье» и молчала. Я смотрела на подругу, сидя по другую сторону ее полированного обеденного стола. Наконец-то я застала ее дома одну, но, несмотря на это, внимание Хэлен мне не принадлежало.

— Ты меня слышала? — уточнила я, отпивая вино. — Он сказал «ты была бесподобна» и уехал.

Хэлен, подняв голову, нахмурилась.

— Ты правда сделала вид, будто тебе надо на работу? И что ты надела?

— Костюм.

— Ты? Костюм?

— Случайно вышло. Включился понедельничный автопилот.

— Так это было в понедельник?

— Я же говорила! Или ты не слушала?

— Извини.

— Что с тобой? О чем ты все думаешь?

— Извини, — повторила она, навивая на палец длинную прядь волос. — Вчера дети всю ночь не давали покоя.

— А разве по ночам няньки с ними не занимаются?

— Кормлю их все равно я сама, а они проголодались. Наверное, скачок роста… Но это скучно объяснять. Почему ты раньше мне про него не рассказывала?

А я-то при чем? Вини двух пиявок, которые к тебе присосались… Прости. Мысли позитивно, Тесса, и хватит желчи и уксусу.

— Да я всего шесть дней как вернулась.

— Похоже, я совсем отстала от жизни.

Я положила ладонь на ее руку:

— Не волнуйся, Хэлен. Ничего хорошего там все равно нет.

— Тебе легко говорить. Ты-то не отстала.

Мне виднее.

— Я несколько раз тебе звонила. Няньки не передавали?

Она сдвинула брови — притворилась, будто припоминает, но я точно знала: все мои сообщения она пропустила мимо ушей.

— Ты не заметила самого главного: он сказал «ты БЫЛА бесподобна». Попадание точно в цель. Мне сделали комплимент, а заодно и отшили.

— А если бы он доехал до самого Кэнари-Уорфа?

— Он работает в правительстве. В Вестминстере. Видишь, как все удачно сложилось. Я просто вернулась домой одна и сразу сняла костюм.

— Кажется, ты ему все-таки понравилась — круассаном ведь угостил. А в следующий раз, когда встретишься с ним, тоже будешь делать вид, что спешишь на работу?

Разговаривать с человеком, который тебя не слушает, — себе дороже. Бесишься каждую минуту.

— Не придется, Хэлен. Если бы он сказал «ты бесподобна», может, я и стала бы ждать новых круассанов. Потому что эти слова означают «давай выпьем», «сходим сегодня куда-нибудь», «встретимся завтра, а там как получится». Но если тебе говорят «ты была бесподобна», это значит только одно: спасибо и прощай навеки. Классическое исчезновение. И главное, у меня нет никакого морального права возмущаться: я прыгнула с ним в постель через сорок минут после знакомства. Повела себя как типичная потребительница. Я удовлетворила свои потребности, он — свои. Условия краткосрочного контракта выполнены.

— А я думаю, он еще позвонит.

— То ты, — возразила я. — У тебя идеальная жизнь. В твоем мире он просто обязан позвонить. А в моем — нет. Только умоляю, избавь меня от цитат из «Дезидераты» — про любовь, которая прорастает каждый год, как трава. Можешь мне поверить, я наткнулась на обширную проплешину.

Хэлен поднялась, взяла салфетку и вытерла абсолютно чистый стол. Дом у нее огромный, но Хэлен помогает целая армия слуг. Каждый день приходит уборщица. Воскресная няня занимается детьми. Есть и вторая няня, для будних дней, по имени Роуз. С Роуз я знакома почти так же давно, как с Хэлен. Она родом с Филиппин, когда-то была экономкой у отца Хэлен в Гонконге и с младенчества растила саму Хэлен. Брак родителей моей подруги оказался недолговечным; в школьные годы она проводила каникулы в Гонконге с отцом и Роуз. Точнее, только с Роуз. Те, кто каждый день укладывает детей спать и читает сказки им на ночь, магнатами не становятся. В Гонконг и обратно Хэлен каталась в сопровождении Роуз, так как мать Хэлен, Маргерит, была не создана для родительских обязанностей. Осваиваясь с ролью недавно разведенной богачки, она путешествовала по Европе. Няньки, которых она нанимала, надолго не задерживались: у Хэлен обнаружился ярко выраженный талант превращать их жизнь в ад. В конце концов Роуз просто стала тенью Хэлен. По-моему, Роуз сочла воспитание девочки своей обязанностью. Вообще-то ответственность за Хэлен несли ее родители, а Роуз взяла на себя всю черную работу: заплетала косички, заставляла чистить зубы, одевала, кормила и поила. Единственными константами в жизни Хэлен были Роуз, отсутствие Маргерит и отцовское богатство.

Я так и не сумела поладить с Маргерит. Поначалу у меня челюсть отвисала, когда я слышала, как она высмеивает и распекает родную дочь. По сравнению со мной, оранжерейным растением, Хэлен росла на голой, неуютной скале. До меня давным-давно дошло: Маргерит вытерпела тяготы беременности только ради гарантированных алиментов. Отец не то чтобы совсем не уделял Хэлен внимания, он боготворил ее. А это разные вещи. Видимо, в детстве Хэлен была и избалованным, и в то же время неприкаянным ребенком. После скоропостижной смерти хозяина Роуз насовсем переселилась к Хэлен в Лондон, и с тех пор они не расставались. На мой взгляд, Роуз давно пора на пенсию, но она никогда не сидит без дела — попросту не умеет. Стараниями Роуз, воскресной няньки и приходящей прислуги в доме Хэлен не бывает даже намека на беспорядок. Точнее, в нем почти не заметны признаки жизни, а тем более — жизни двух младенцев.

— Завидую, — сказала Хэлен.

— Чему? Меня бросили прямо в метро.

— Зато секс был что надо, если верить тебе. За такой секс я сейчас готова выложить сумму, которой хватило бы на учебу Бобби и Томми.

— По-прежнему никаких сдвигов?

Хэлен покачала головой:

— Нейл ко мне не приближается.

Лично я на месте Хэлен вздохнула бы с облегчением, — впрочем, я вообще предпочла бы остаться одинокой на всю жизнь, лишь бы не спать с Нейлом. Если бы моя подруга была счастлива, я бы, так уж и быть, примирилась с ним, но ради счастья Хэлен он и пальцем не шевельнул. Строго между нами: свадьбу Нейла и Хэлен я едва пережила. В то время он лишь корчил из себя гения, а мне его поведение и мотивы доверия не внушали. Думаю, Хэлен с полным правом можно назвать богатой наследницей. Именно поэтому в чувствах Нейла я сомневалась с самого начала. Но Хэлен твердо верила в его талант, и, как оказалось, не зря: нынче он на пике славы, о чем не устает напоминать всем вокруг. Долгие годы, пока Хэлен содержала супруга, как-то слишком быстро стерлись из его памяти. Если не знать предысторию, можно подумать, что Нейл — владелец этого особняка. Но я-то знаю, что Нейл не потратил на него ни гроша.

— От твоего босса никаких вестей?

— Бывшего босса, — поправила я. — Нет. Все собираюсь с силами, чтобы позвонить в офис, но не могу заставить себя набрать номер.

Я хорошо помнила, сколько народу считало, что мне следовало просто затаиться и переждать, пока боссу не наскучит делать мне авансы. А я и пыталась. Но ему это занятие не надоедало, и чем больше я игнорировала его, тем усерднее он старался. Поначалу я просто нервничала в его присутствии, потом он стал настойчивее, его домогательства начали меня пугать, и этот страх не покидал меня ни на минуту. Жить стало просто невозможно. Я возненавидела и работу, и возвращения домой. Начала бояться телефона и даже собственного отражения в зеркале. Звонить в офис значило ворошить прошлое, к которому лучше не прикасаться — пусть сгниет само. С коллегами я давно сроднилась, — естественно, за десять лет работы в компании мне пришлось провести с ними уйму времени. За свободу я дорого заплатила разлукой с товарищами. Я молча смотрела на Хэлен. Что мне делать с этой свободой, я до сих пор не решила.

Дверь необозримой кухни распахнулась. Хэлен вздрогнула, я поморщилась. Все, конец задушевной девичьей беседе. В присутствии блистательного и прославленного супруга Хэлен неизбежно замкнется. Нейл небрежно поцеловал жену и повернулся ко мне:

— О, кого я вижу! Тесса!

С обязательной улыбкой на лице я поднялась.

— Привет, Нейл. Как съемки?

— Каторга.

Ума не приложу, кого может рассмешить Нейл. У него явная склонность к женоненавистническому, черному, расистскому и едкому, шокирующему юмору. Как он пролез на четвертый канал, для меня загадка. Меня он всегда целует в губы, притом дважды. Эту агрессию я едва терплю и с трудом сдерживаюсь, чтобы не вытереть рот.

— Она отпадно выглядит — верно, Хэлен? — спросил Нейл, отпуская меня.

— Отпадно, — согласилась Хэлен.

— Смотрю я на Тессу и думаю, что и тебе отпуск не повредил бы. — Нейл ткнул жену в бок и достал из холодильника пиво. — Может, хоть посвежеешь немного. Съемки-то кончились. Так как тебе идея?

Выходку Нейла я сочла бестактной. И будь он мне симпатичен, так бы и сказала: «Да пошел ты! Не ты рожал близнецов». Но такое позволительно лишь с теми, кого любишь. И я просто отодвинулась подальше.

— Хэлен, ты буквально цветешь. Ни за что не поверила бы, что ты родила двух здоровых мальчишек всего несколько месяцев назад. Джемпер будто бы стал тебе великоват. Кстати, симпатичный.

— Считай, он твой, — отозвалась она. — Отдам в чистку, а потом забирай. Цвет тебе пойдет.

— Да я же не в том смысле, — спохватилась я. — Просто хотела сказать, что ты классно выглядишь.

— Само собой, — встрял Нейл. — Но отпуск все равно был бы кстати. Я вымотался как собака.

Беда в том, что Нейл был прав: Хэлен и вправду выглядела измученной. И если раньше она была просто тоненькой, то теперь совсем отощала. Истаяла. Но разве мужу не полагается любить жену несмотря ни на что и не скупиться на комплименты? Особенно после родов? Я перевела взгляд на Хэлен. Под глазами у нее темнели огромные круги, кожа обтянула скулы, прежде вызывающие зависть, и стало ясно, что под ней — череп. Пустой жуткий череп. Наполовину китаянка, Хэлен никогда не выглядит белесой и бесцветной, как мы, простые смертные, но сейчас даже ее чудесная кожа напоминала сероватую бумагу. Приглядевшись, я поняла: она не просто не цветет, но даже сносно не выглядит, и уж конечно, ничем не напоминает миниатюрную восемнадцатилетнюю красотку, с которой я познакомилась на пляже.

Нейл взъерошил жене волосы:

— Она знает, что я люблю ее такой, какая она есть.

Хэлен благодарно улыбнулась. А мне захотелось немедленно удрать. От Нейла меня выворачивало наизнанку, потому что я знала, каков он на самом деле, однако с Хэлен своими мыслями ни за что не поделилась бы. Больно было видеть, до чего он довел жену, но что я могла поделать? Разрушать семьи, даже те, в прочность которых я не верю ни на минуту, не в моих правилах.

— Я думал, мы все вместе сходим в кафешку за углом, поедим суши, — заявил Нейл. — Идешь с нами?

Хэлен знала, что я недолюбливаю ее мужа, но Нейлу такое в голову не залетало. Раздутое самомнение и слоновья кожа — нередкое сочетание.

— С удовольствием сходила бы, но мне пора.

— Пойдем, с тобой будет веселее, — уговаривал Нейл. — А то у нас только и разговоров о том, как покакали близнецы. Нам обоим это не на пользу.

— Звучит убедительно, — кивнула я, хотя Нейл меня ничуть не убедил. — Но я сегодня ужинаю с Беном.

Мечтать не вредно. На самом деле вечер у меня был свободен, но провести его вместе с Нейлом и Хэлен — увольте. С Хэлен я предпочитаю общаться без посторонних.

— Куда уж нам тягаться с Беном, — скривился Нейл.

— Не слушай его, — пробормотала Хэлен. — Он просто обзавидовался.

— Еще бы. Когда его преуспевающая жена с головой уходит в бизнес, он ведет на ужин очередную преуспевающую куколку.

Услышав про «преуспевающую жену», Хэлен вздохнула. Казалось бы, Нейл сделал комплимент мне и Саше, а на самом деле подпустил шпильку жене. Хэлен никогда не работала. Ни единого дня. Никакой специальности так и не получила, хотя несколько раз начинала ходить на курсы. Работать Хэлен незачем, и все-таки безделье не прибавляет ей уверенности в себе, и без того подорванной ее матерью.

После развода Маргерит устроилась в газету и дослужилась до редактора. Она умела не только постоять за себя, но и пользоваться эффектной внешностью, которую унаследовала Хэлен. Мы шутили, что Маргерит проложила себе путь наверх через чужие постели, но на самом деле она не настолько глупа и упорства ей не занимать. Видно, в Хэлен она здорово разочаровалась, но все равно могла бы и подбодрить ее. До сих пор не понимаю, в чем дело: то ли планка была слишком высока, то ли ее вообще не удосужились приподнять над полом. Не знаю, какой Хэлен была в детстве, но, похоже, непоправимый ущерб ей нанесли еще до нашего с ней знакомства. У меня разрывается сердце, когда я вижу, как Нейл довершает начатое Маргерит, потому что я знаю: в чахлом теле Хэлен таится мятежная душа. Девушка, которая когда-то очаровала меня. С ней я дружила в свои двадцать лет, с ней вытворяла разные глупости, по ней скучала. Ее пыталась защитить.

— Скажешь тоже — преуспевающая! Я, между прочим, безработная, — напомнила я.

— Ручаюсь, это временно. Значит, вы с Беном ужинаете вдвоем, без посторонних? Больше ничего не хочешь рассказать?

Без похабных намеков не обходится ни один разговор с Нейлом.

— Если ты спрашиваешь, правда ли мы будем ужинать, ответ — да, будем.

Напрасно я повысила голос.

— И его жена не возражает?

— Нет повода. Давай сменим тему.

Не выношу, когда меня дразнят Беном. Особенно в присутствии Хэлен.

— Оправдываешься? — не унимался Нейл.

— Нет, просто надоело. Ты, кажется, собирался есть суши.

Нейл обнял Хэлен за плечи.

— Ладно тебе, Тесса. Здесь все свои, чего скрывать?

Откуда у женатиков такое болезненное любопытство к чужой половой жизни? Меня будто изучали под микроскопом.

Вошла няня с двумя младенцами, розовыми после купания, припудренными тальком и голодными. Милыми крошками я бы их не назвала. Увы, они уродились в коренастого и невзрачного отца, а не в мою красавицу подругу. От матери близнецам достались только темные глаза. Восточную кровь вытеснили гены белого мужчины с неправильным прикусом.

— Может, покормишь прямо здесь? — спросил Нейл. — Знаешь, Тесса, Хэлен наловчилась кормить сразу обоих.

М-да…

— Ты до сих пор кормишь грудью? — удивилась я.

— Рекомендовано не меньше года, — важно разъяснил Нейл. — Способствует умственному развитию.

— Кем рекомендовано? — не удержалась я. — Родителями близнецов?

— Мальчишкам от этого вреда не будет. — Нейл не давал жене шанса вставить хоть слово. — Только посмотри, какие крепыши.

Дети и впрямь упитанные, да только я думала не о них.

— У Нейла аллергия, наверное, потому, что мать рано перестала кормить его грудью, — подала голос Хэлен.

Я перевела на нее взгляд. Неужели ее бесхребетность — это уже навсегда? Моя подруга лихо отплясывала в барах, путешествовала автостопом, летала на вечеринки по всей Европе, купалась зимой голышом. Свои самые безумные фортели я выкидывала по ее примеру. А теперь… да это другой человек!

— Хэлен почти всегда прекрасно справляется с кормежкой. Ну-ка, покажи Тессе.

Я вовсе не нуждалась в демонстрациях, но Хэлен послушно задрала подол джемпера и расстегнула бюстгальтер для кормления. Отвращения я не испытала, но неловкость почувствовала. Похоже, и Бобби было неуютно: едва его поднесли к Хэлен, он заволновался, выгибая спину и размахивая ручонками. Все мы молча смотрели, как Хэлен пыталась вложить сосок в младенческий рот. Я сделала вид, будто мне что-то понадобилось в сумке.

— Что с ним стряслось? — спросил Нейл.

Плач Бобби взбудоражил Томми. Я не различила бы их, если бы не изящные вышитые монограммы на одежке. Каспар рос у меня на глазах, Кору я воспитывала на равных с ее матерью, и меня тревожило, что близнецы не вызывают у меня никаких чувств, кроме постоянного раздражения. Дети-то ни в чем не виноваты. Не они отняли у меня Хэлен, заставили ее дешево продаться и стали причиной вечных исчезновений — переменилась она сама.

Хныканье переросло в ор.

— Здесь слишком светло и людно, — извиняющимся тоном сказала Хэлен. — Обычно я кормлю их наверху, приглушив свет, а потом укладываю спать. Прости, Тесса, последние два часа перед сном порой кажутся длиннее, чем предыдущие десять.

Я сочувственно улыбнулась, подумав: сначала попробуй обойтись без няни, как простые люди, а потом жалуйся.

— Уже ухожу! — Я подхватила сумку, поторопившись убраться, чтобы чем-нибудь не выдать себя.

— Побудь еще, выпьем чего-нибудь, — предложил Нейл.

— Нет, мне пора.

Хэлен отдала ребенка няне, та безмолвно приняла его и, ловко удерживая близнецов у бедер, направилась вверх по длинной лестнице. Хэлен обняла меня. Объятие было таким крепким, что я испугалась: так цепляются только за то, что боятся потерять.

— Лучше бы няне помогла, — изрек Нейл, наблюдая, как та втаскивает наверх его увесистых сыновей.

«А у тебя что, рук нет? Помог бы сам, не переломился бы», — едва не выпалила я. Неудивительно, что я до сих пор не замужем. Хэлен моего негодования не разделила. Она даже не заметила его — просто разжала объятия и с улыбкой оглянулась на мужа.

— Иду, иду, — покладисто сказала она и поспешила к лестнице.

Нейл шагнул следом. Рука об руку они сопровождали няню с малышами в детскую.

Беременность Хэлен как-то прошла мимо меня: мне в то время хватало своих забот, поскольку бывший босс уже не надоедал мне — он меня пугал. Хэлен ждала близнецов, но оставалась стройной гораздо дольше, чем большинство знакомых мне матерей. Порой я начисто забывала, что она беременна. В то время все вокруг кинулись размножаться — мир будто охватила эпидемия. Куда ни глянь, всюду попадались беременные. По крайней мере, мне так казалось. А меня преследовал женатый мужчина. Мои друзья и знакомые обсуждали развитие плода, приводили аргументы за и против приема добавок с кислотами омега-6, а я вела с компанией «АДТ» переговоры по поводу установки у меня дома кнопки тревожной сигнализации. Так что беременности Хэлен я почти не уделяла внимания. Она завершилась плановым кесаревым сечением в Портлендской больнице, что также не вызвало у меня одобрения: я подозревала, что Нейл вычитал о ней в журнале «Хелло!» и навязал свое решение Хэлен. Вместо того чтобы умиленно ворковать над младенцами, я торчала в суде, слушая, как выносят решение по иску против человека, от которого зависела моя карьера. Я даже не послала цветы в больницу.

Я нашла шкаф, в который Роуз повесила мой плащ, ненадолго заглянула в туалет и вымыла руки. Наверху продолжали скандалить близнецы. Плач усиливался, Нейл бранился, но без особого успеха. Нянька упорно молчала. Я надвинула шляпу на лоб, мельком посмотрелась в зеркало в холле и порадовалась, что ухожу. Когда за спиной закрылась тяжелая дверь, я вздохнула с облегчением. Заходящее солнце подсветило снизу недавно пожелтевшие листья и превратило деревья в факелы. Воздух был прохладным и свежим. Поблизости я высмотрела французское кафе и книжную лавку. Можно было бы выбрать роман в мягкой обложке и тихо посидеть с бокалом вина, а то и поужинать в полном одиночестве… Почему бы и нет? Мне ничто не мешает поступать как заблагорассудится: на краткий миг я вспомнила, что именно это всегда ценила в своей жизни.

Я была уже у калитки, когда за моей спиной распахнулась дверь. Обернувшись, я увидела на пороге Хэлен.

— Не бросай меня! — крикнула она.

Затем появился Нейл, игриво обнял ее за талию и со смехом втащил в дом. Дверь захлопнулась, а я вдруг обмякла. Неужели я настолько ожесточилась, что не в состоянии порадоваться за подругу? Ведь это проявление привязанности и близости доказывает, что семейную жизнь Хэлен отравляю только я. От недавнего облегчения не осталось и следа. Стыдно признаться, но оно моментально сменилось жалостью к себе. Вечер из прохладного стал промозглым. Воздух — насыщенным выхлопными газами. Мысли об одиночестве, дешевой и невкусной еде, паршивом чтиве вызывали отчаяние и совсем не прельщали. Я стояла на тротуаре, пока холод не пробрался сквозь тонкие подошвы туфель. Может, лучше иметь хоть что-нибудь, чем ничего? У Хэлен огромный дом, прислуга, муж, двое сыновей — а что у меня? Еще неизвестно, кто из нас дешевле продался — она или я.

Эти минуты я воскрешала в памяти тысячи раз и могла бы поклясться: Хэлен смеялась. Но теперь я понимаю, что видела лишь то, что ожидала увидеть. Я не верила своим глазам, стремилась увидеть что-нибудь другое, но не могла. Не хватало заложенной программы. Вот почему даже сейчас, когда мне известно все, память упорно подсовывает мне картинку: Нейл тащит Хэлен дом, а она смеется.

 

4. Сомнительная эйфория

Я поспешила подать Бену сигнал SOS: ужин с ним мог стать моим спасением. Трубку взяла Саша. Не выпьют ли они со мной водки в каком-нибудь антистрессовом заведении, спросила я, в оправдание добавив, что весь день общалась с младенцами и изголодалась по взрослой компании.

— Я ухожу, — отозвалась Саша, — а Бен никуда не собирается. Только вот не знаю, удовлетворяет ли он критериям отбора.

— Ты о чем?

— Ты же сказала, что тебе нужна взрослая компания.

— Ну да… — Я шагала к станции метро в потоке людей, направляющихся домой после работы. — Что-нибудь случилось?

— Лучше не спрашивай.

— Не буду.

— Мужчины — те же младенцы. Я уехала по делам на четыре дня. Вернулась, а в холодильнике шаром покати, хотя запастись пивом он почему-то не забыл. И даже не подумал вынести мусор, заправить постель или хотя бы нацепить на держатель новый рулон туалетной бумаги, чтоб его! Так что можешь забирать моего мужа. Хочу ли я получить его обратно — пока не знаю.

Обычно, когда я просила у Саши мужа взаймы, она говорила: «Только с возвратом». На это я лихо отвечала: «А когда я забывала?» Но сейчас она не скрывала раздражения.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Можешь перепрограммировать особь мужского пола?

— Нет. — Я остановилась у входа в подземку. Выбор места назначения зависел от исхода беседы.

— Тогда ничем. Ладно, Тесса, переживем. Мне бы только сплавить его на пару часов и куда-нибудь сходить с подружкой.

— Так пойдем со мной. — Я все еще стояла на пути у выходящих из метро людей. — Мне без разницы. — От бессовестного вранья самой стало неуютно, и я попыталась загладить его порцией правды: — Обожаю девичники.

— Тесса, ты не годишься. Ты всегда его защищаешь.

— Вот досада.

— Да нет, это даже трогательно, но сегодня я истекаю ядом и бешусь. Как сказала мне одна мудрая женщина, «если у тебя есть муж, это еще не значит, что у тебя нет проблем с парнями».

— Что за женщина?

— Балда, это же твои слова!

— Правда? — изумилась я.

Не может быть: я бы до такого не додумалась.

— Ты себя не ценишь, Тесса. Ладно, пришлю тебе Бена.

— Спасибо. У вас правда все в порядке?

— В норме. Так, мелкие трения. Главное — не забывать об этом, когда мы ссоримся. К тому времени, как я вернусь домой, я снова буду от него без ума, сорву с него одежду, и…

— Стоп! Избавь меня от подробностей.

— Между прочим, он всегда особенно нежен со мной после ваших встреч. Ты на него хорошо влияешь. Так что забирай его на вечер, а если он не захочет возвращаться, пожалуйста, пни его в направлении дома.

— А разве я когда-нибудь забывала?

Такие разговоры мы время от времени ведем вот уже семь лет — обычно без упоминаний о яде и бешенстве, но в целом их суть не меняется.

Мне едва хватило времени заскочить домой и позвонить родителям. Не успела я положить трубку, Бен сообщил, что ждет меня внизу в машине. Я пообещала спуститься немедленно и сдержала обещание. Так я устроена: вечно в движении, ни минуты покоя. Улыбка, которой встретил меня Бен, была наградой за все: за плоские остроты Нейла, вопли близнецов и соски Хэлен. Бен — мощное противоядие от почти любых бед. Рослый и широкоплечий, он в последнее время слегка раздался в талии, но это его не испортило. Темные волосы, голубые глаза… продолжать или хватит?

— Ради меня наводить марафет не стала?

— Извини, тебе достались объедки от меня: навещала крестников, а теперь безумно хочу выпить. Немедленно.

Бен открыл передо мной дверцу машины.

— Зря прибедняешься. Выглядишь великолепно, так Саша и думала.

— Что там у вас с Сашей?

— Ничего особенного. Забыл купить молока, а она психанула. С ней такое бывает после долгих поездок. Привыкает к отельной жизни и к тому, что все вокруг на задних лапках ходят. Однажды, когда она опять стала придираться, я сложил туалетную бумагу мелкими треугольниками.

— Наверняка помогло, — саркастически отозвалась я.

— В конечном итоге — да. Ты же помнишь, кто там бранится и тешится…

— Помню, помню.

Бен захлопнул дверцу и обошел вокруг машины. Усевшись рядом, он посмотрел на меня по-новому — долгим и внимательным взглядом.

— А ты и вправду выглядишь просто супер, — наконец сказал он. — В миллион раз лучше, чем перед отъездом. Приходится признать, что решение было верным. Ты прямо сияешь.

— Посиди на одном урюке — тоже засияешь.

— Ручаюсь, твое бунгало ходило ходуном.

— И тряслось.

— Я открою окно. — Бен пристегнулся и повернул ключ зажигания. — Что, беспокойная выдалась неделька после приезда?

Я многозначительно улыбнулась.

— Как, уже? Не может быть! Не верю!

Я кивнула. От Бена я ничего не скрываю.

— Вообще-то поверить легко — достаточно взглянуть на тебя. Удачный попался?

— Не допытывайся. Я люблю твою жену.

— Так и я ее обожаю. И не собираюсь выяснять, кто больше ее любит, а тем более драться за первое место, но, знаешь, иногда так не хватает новизны, трепета. Нет, я, конечно, ни о чем таком и не думаю — просто вспоминаю.

— Главное, в депрессию не впади.

— Мне что, и потосковать нельзя? — возмутился он.

— Нашел кого спросить. Я не знаю ваших правил.

— А вы небось даже раздеться толком не успели.

Я не выдержала и улыбнулась.

— Точно. Только с меня пришлось стащить трусы.

— Ну, это как водится, — согласился он.

— А с него — штаны, правда, только по колено.

Мы расхохотались и влились в поток транспорта. Паркуясь у бара, мы по-прежнему смеялись. Если бы не этот треп, нашей дружбе давно пришел бы конец. Вообще-то мы можем болтать о чем угодно. Только не о нас двоих.

* * *

Мы выбрали бар неподалеку от места, на которое распространяется разрешение Бена на парковку. Он собирался там и оставить машину, а утром забрать ее. Вот почему до алкоголизма мне остался всего шаг: когда кому-нибудь из друзей не терпится ненадолго сбежать от супружеского блаженства, они звонят мне, как неисправимой одиночке. Мне не у кого выпрашивать разрешения встретиться с друзьями, не требуется заранее договариваться с приходящей няней и сверяться с ежедневником ни к чему. Когда доходят до ручки мои одинокие друзья и подруги, они все равно идут ко мне, зная, что я крепко застряла в своем одиночестве и меня всегда можно уговорить растрясти кошелек в каком-нибудь баре. Даже когда мой восьмидесятичетырехлетний отец выбирается в столицу, а это случается неприлично часто для его возраста, он заезжает опять-таки за мной. Конечно, я могла бы отказываться от предложений выпить. Но с какой стати? И потом, есть люди, общаться с которыми никогда не надоедает. Бен как раз из таких.

— Как насчет бутылки шампанского — отметить возвращение старого друга?

— Платишь ты?

— Только за первые две бутылки, — заявил Бен. — А коктейли за твой счет.

Вот, полюбуйтесь. Я наблюдала, как он шел к бару. Видела, как следили за ним присутствующие женщины. Видела, какими глазами смотрела на него одна из них, когда он обернулся ко мне и улыбнулся; видела, что все попытки привлечь его внимание ровным счетом ничего не дали. Такую преданность мне он демонстрировал всю жизнь, и она согревала мое израненное сердце.

Бен прислонился к стойке и подмигнул мне. С годами в уголках глаз у него появились смешливые морщинки, но в остальном он все тот же голубоглазый парень с орлиным профилем, который вошел в наш класс миллион попоек назад. Летний семестр был в разгаре, всем нам стукнуло одиннадцать. Помню, Бен тогда носил дурацкие длинные волосы. Этот «хайр» его эффектная и неухоженная хиппуша-мать гордо отращивала на протяжении всей кочевой жизни Бена. Мы с Клаудией обкорнали его через неделю, по его просьбе, крадеными маникюрными ножницами. Мать таскала Бена повсюду, куда ее заносило настроение, — вернее, как мы потом узнали, куда возили ее знакомые мужчины. Обширный житейский опыт не заменял преимуществ жизни на одном месте, и нам с Клаудией быстро стало ясно, что Бен наивен и нуждается в заботе. А нас ничто не увлекало так, как новые затеи. Мы познакомились с Беном, когда он был еще слаб духом и не знал себе цену. Наша дружба пережила пубертат и теперь была нерушима. Если среди нас и есть «дитя вселенной», так это Бен.

* * *

Мой телефон завибрировал, на экране высветился домашний номер Хэлен. Кстати, о детях вселенной — легка на помине… Я включила автоответчик. На сегодня хватит с меня чужого семейного счастья. Вернулся Бен с шампанским в ведерке со льдом, наполнил бокалы. Как обычно, мы выпили за здоровье и за счастье. Это давняя традиция, меняется только содержимое бокалов. За здоровье и за счастье. Бог свидетель, это самое важное.

Я рассказала Бену о депрессивном визите к Хэлен и Нейлу. Бен занимался пиаром в СМИ, поэтому иногда пересекался с Нейлом и немного знал его. Как правило, встречались они за полночь, в каком-нибудь частном клубе для любителей выпить. От Бена мне известны некоторые подробности биографии Нейла, которые я предпочла бы не знать.

— Говоришь, любовь к близнецам у тебя до сих пор не прорезалась?

Для Бена я — открытая книга.

— Если честно, не только к близнецам. При виде Нейла у меня по спине бегут мурашки, а благодарный вид Хэлен просто бесит. Не понимаю, что с ней стряслось. Возьмем тебя: ты вот женился, а задницей не стал.

— Так это потому, что всегда ею и был.

— Не смей. Тебя вообще ругать не за что.

— Знаешь, я недавно видел Нейла… — Бен поморщился. — Он опять взялся за старое.

— Не может быть.

— Увы.

Я зажала уши:

— Слышать не желаю.

— Напрасно злишься, ее следовало бы пожалеть.

— Странное дело: детей хотели иметь оба, но ее жизнь раз и навсегда изменилась, а его — ничуть! Что хочет, то и творит.

— Теперь ты понимаешь, почему Саша не хочет детей?

— Но ты же не Нейл!

Бен пожал плечами:

— Я, конечно, с пьяными актрисками в коридорах не обжимаюсь, но… Мне нравится жить так, как я живу: играть в футбол по вечерам, в теннис по утрам, встречаться с тобой и напиваться в дымину. И отказываться от своих удовольствий во имя равноправия не собираюсь. Тогда мы оба зачахнем со скуки.

— А как же дети? — допытывалась я. Объяснения Бена меня не убедили.

— В этом вопросе у нас с женой полное взаимопонимание.

— Правда? Ты действительно не хочешь детей?

— Не хочу. А ты?

— Конечно, хочу.

— Зачем? — поинтересовался Бен.

— Не тупи. Хочу — и все.

— Но зачем? С ними сплошные проблемы.

— Ты просто эгоист. Типичный эгоист мужского пола.

— А по-моему, такого альтруиста, как я, еще поискать.

Я рассмеялась:

— Чем докажешь?

— Саша вечно в разъездах, бросать работу не хочет, а приставлять к детям круглосуточных нянек — тем более.

— Ты мог бы стать домохозяином.

— Домохозяином? Откуда подхватила словцо — из «Дейли мейл»?

Я оскорбилась до глубины души.

— К «Дейли мейл» не притрагиваюсь! Сама придумала.

— Домашнее хозяйство не для меня. Правило номер один: знай свои недостатки. Мы с Сашей в родители не годимся. Лучше помнить об этом, чем заводить детей, которых мы на самом деле не хотим, не умеем с ними обращаться и, следовательно, вряд ли полюбим.

Пришлось признать, что в словах Бена есть смысл. Родительские гены у Хардингов и вправду слабоваты. Зачем же обрекать детей на муки? С другой стороны, Бен хорош собой, а красивые мужчины попадаются слишком редко. На мое горе, в мире нет второго Бена Хардинга.

— А по-моему, из тебя получился бы мировой папа. Заботливый, обаятельный, щедрый и так далее и тому подобное.

— Предвзято судишь.

— Вот еще! Это чистая правда.

— Мои дети будут любить тебя больше, чем меня. Тебя все любят, даже моя жена. И это здорово бесит.

— Хм, верно. Честно говоря, новых крестников я не потяну.

Бен снова наполнил бокалы.

— Скажи, как ты поняла, что хочешь детей? — спросил он, когда мы чокнулись и сделали по глотку. — Я имею в виду, сама поняла, а не просто решила выполнить социальную программу. С моей точки зрения, твоя жизнь идеальна. Да что я тебе объясняю — сама ведь знаешь.

Девочка-удача. Маленькая мисс Позитивное Мышление. Сплошное счастье. Это все про меня.

— Знаешь, я вдруг задумалась… — нерешительно начала я. — Ну, еще там, в Индии…

Бен насмешливым жестом закрыл лицо руками.

— О нет! Только не говори, что решила уйти к хиппи в ашрам и настрогать строптивой лохматой малышни с бородатым типом по прозвищу Дерево!

— Поваленное Дерево. И не в ашрам, а в индейскую резервацию, и устроиться на службу в казино. Буду носить накладные когти, фальшивые бриллианты и тряпки с рисунком «под леопарда».

Бен громогласно расхохотался.

— Как наяву вижу: ты куришь «Мор», зарабатываешь на жизнь, впуская члены между сиськами, и кормишь детей одним попкорном!

— Еще чего! На фиг такую работу!

Бен обхватил меня лапищами и чмокнул в щеку.

— Эх, Тесси, Тесси, почему нельзя просто общаться, хохотать и напиваться?

— Рано или поздно ты подыщешь себе собутыльницу помоложе. У которой и срок годности печени еще не истек, и сосуды поцелее.

— Я тебя никогда не брошу, — заверил Бен.

— Посмотрим, что ты запоешь, когда я покроюсь старческой гречкой.

— Юным гемоглобином общего прошлого не заменишь.

— Да уж, прошлое у нас богатое, — не подумав, ляпнула я.

Бен стиснул меня так, что ребра затрещали.

— А то!

Я отодвинулась.

— Уже набрался?

— Ага.

— Ну и славно.

— Ты тоже?

— Определенно.

— Класс! — ухмыльнулся Бен. — Давай еще по чуть-чуть.

Как я уже говорила, есть темы, которых лучше избегать.

Почти искупавшись в шампанском, мы завершили вечер. Возле моего дома Бен выбрался из такси и помог мне выйти. Как всегда. И попросил водителя подождать несколько минут, пока он проводит меня до двери. Я обошлась бы и без провожатых, тем более что Роман бдил на дежурстве, но Бен всегда доставлял меня к порогу. На прощанье он обнял меня.

— Я так соскучился. Знаешь, не надо больше ашрамов и медитаций. Когда тебя нет, у меня вся жизнь разваливается.

Я улыбнулась, уткнувшись в его рубашку. Запах хлопка был привычным и уютным.

— Разве ты не получил мою открытку с пустынным пляжем?

— Помню-помню, крест под пальмой и надпись: «Пришлите еды» — два слова, Тесса Кинг, всего два слова за месяц. Не впечатляет.

— Зато смешно.

— Как всегда. — Он поцеловал меня в губы. — Спокойной ночи, принцесса.

— И тебе, Бен.

Дверь закрылась. Я повернулась и побрела к лифту, начиная стремительно трезветь. Вдруг я вспомнила про вечеринку на Четвертом канале и оглянулась. Бен не спеша шагал к такси. Я распахнула дверь.

— Эй, киряльщик, ты идешь на премьеру новой комедии Нейла?

Он обернулся — и я заметила, что глубокая морщина у него на лбу разгладилась.

— Тусоваться? Вообще-то не собирался, но если ты идешь…

Я кивнула:

— Меня Хэлен просила. Ей нужна моральная поддержка. Ты же знаешь Нейла.

— Отлично, гулять так гулять. — Он расплылся в улыбке. — Там и увидимся.

Я закивала:

— Договорились. Спасибо за компанию, Бен.

Он прижал ладонь к груди, поклонился и сел в машину. Второй раз идти к лифту было уже не так тоскливо. В постель я рухнула счастливая.

* * *

На следующий день к часу я прибыла в ресторан «Липкие пальцы» на Кенсингтон-Хай-стрит. Каспар полулежал на стуле, но был на месте и вообще вел себя почти прилично. Я потрогала спрятанный в сумке айпод, радуясь, что не забыла про подарочную упаковку. Шестнадцать лет — в жизни парня это событие! Я бы сказала, день рождения мужчины. Другое дело, что лично я бы не поменялась с ним местами ни за какие коврижки.

Рядом с Каспаром сидел еще один парень, тощий и ростом повыше. Представившись Заком, он поднялся и подал мне руку. Джинсы чуть не падали с бедер, даже трусы виднелись, — руки так и чесались подтянуть ему штаны и заправить в них футболку. Черт, кажется, старею. В отличие от приятеля, Каспар невнятно бормотнул то, что с равным успехом могло сойти и за приветствие, и завуалированную угрозу от имени мафии. Я подмигнула Франческе, давая ей понять, что одергивать сына бесполезно. Две сестрички героя дня, Поппи и Кэти, тянули молочные коктейли из стаканов, в которых могли бы поместиться целиком. Рядом с Ником и Франческой сидел неженатый брат Ника, Пол, — я отношусь к нему с симпатией, но и только. Это стало ясно еще четырнадцать лет назад; к счастью, мы с Полом с третьей попытки поняли друг друга и с тех пор мирно сосуществуем. Мы уже все решили. А Франческа с Ником, похоже, до сих пор надеются.

— Вино будете, мисс Кинг? — развязно поинтересовался Зак. — Или «Кровавую Мэри»?

— Зови меня Тессой. И, когда будешь обращаться ко мне, помни: в душе я твоя ровесница.

Мой сосед усмехнулся:

— Тогда, может, кока-колы?

Я улыбнулась:

— Из детского возраста я уже вышла.

Зак придвинулся ближе и задел ногой мою ногу.

— Говорят, тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь. — Он понизил голос.

Наверное, я ослышалась. Этот мальчишка, совсем ребенок, заигрывает со мной? Я повернулась к нему, он кокетливо потупился. Но я ведь не давала никакого… Это что же выходит — в глазах друзей я превращаюсь в двойника Джоан Коллинз? Я представила себя через несколько лет: кабриолет, ювелирщина, узкобедрый томный юноша на пассажирском сиденье, смутно напоминающий молодого Роберта Дауни-младшего (он часто мелькает в моих фантазиях). Эта сцена мне уже начинала нравиться, однако, присмотревшись, я заметила, что молодой жеребец в кабриолете заполняет заявление в Центральный совет по вопросам поступления в университеты. Пришлось спешно заказывать чизбургер средней прожаренности (с картошкой и луком колечками), а в качестве уступки здоровому образу жизни — салат из сырой капусты. Но сначала — бутылку мексиканского пива с клином лайма в горлышке. Блаженство. Настроение стремительно менялось к лучшему. Трения в семье я жизнерадостно уничтожила в зародыше, пройдясь по ним, будто бульдозер.

— Вижу, ты получил мою СМСку, — с улыбкой шепнула я Каспару, пока всех остальных отвлек пролитый молочный коктейль. Я придвинулась ближе. — Но подтекста явно не понял. Мало явиться на собственный день рождения, надо еще и улыбаться. И кстати, раз уж об этом речь, добавлю еще одно условие. Сейчас же сядь прямо, а не то я верну айпод в магазин и вместо него куплю пару туфель от Джимми Шу, в которых отказала себе ради твоего подарка.

В детстве мама урезонивала меня такими же словами. Главное — каким тоном они произносятся. Действуют тон и выражение лица, а сами слова значения не имеют. Наверное, с Каспаром способ сработал, потому что он сел прямо и застыл с испуганной физиономией. Франческа повернулась к сыну как раз в тот момент, когда я отстранилась, а Каспар изобразил кривую улыбку.

Завязалась беседа. Меня не покидало ощущение, что ее стараюсь поддерживать только я одна. Я вела мяч и обводила противника, передавала и принимала пасы, но стоило мне уронить его, как за столом снова воцарялось молчание. К концу обеда я выдохлась. Дрессированная обезьянка выдала все свои трюки. Единственной наградой за мое искрометное красноречие стало внимание со стороны Зака, который несомненно флиртовал со мной, и, кстати, весьма успешно. С Франческой он был вежлив и обаятелен, а Ника явно побаивался. Беседуя же со мной, Ника можно было не опасаться. Прозрачные намеки произносились так негромко, что их слышала лишь я, слишком личные вопросы были замаскированы под вежливые реплики, и это по меньшей мере впечатляло. Удержаться в образе чудаковатой, но любимой тетушки мне не удалось, и, чтобы не перейти границы дозволенного, я выложила на стол анкету. Мне казалось, она напомнит собравшимся о семейных узах.

— Итак, вопрос всем: с кем вы целовались в прошлый раз? — Я перевела взгляд на Ника.

Тот повернулся к Франческе и чмокнул ее в губы.

— С женой!

— Оперативно, — отметила я. — Твоя очередь, Каспар.

— Дурацкая игра.

— Да он просто ни с кем не целовался, — влез Ник.

Девчонки захихикали, а я обратилась к младшей.

— Со Снупи, — подумав минутку, объявила Поппи.

— Франческа?

— С садовником, только Нику не говори.

— Нет у нас никакого садовника, — возразила Поппи.

— Папа за садовника, — растолковала ей старшая сестра. — Вот глупая.

— А ты, Зак?

— В жизни или в фантазиях?

Я ужасно струхнула и, кажется, покраснела.

— В жизни, конечно.

— С Джен Пэккер.

Каспар встрепенулся.

— Ты ж говорил, ничего не было!

Зак возразил:

— А что мне оставалось? Сама на шею вешалась.

— Пол! — спешно вмешалась я. — А ты что скажешь?

Пол сделал глубокий вдох. Мы замерли в ожидании.

— С Гэри.

Ник и Франческа как по команде повернулись к нему. Пол пожал плечами. Затянувшееся молчание стало нервным.

— Кто хочет мороженого? — громко спросила я и подмигнула Полу.

По Кенсингтон-Хай-стрит я шагала вместе с увязавшимся за мной Заком.

— Между прочим, вы на свой вопрос так и не ответили.

В шестнадцать лет Зак уже перерос меня, а я не из коротышек. Его ноги казались бесконечными, джинсы болтались на узких бедрах с выпирающими костями. Почему-то меня не покидало безумное желание содрать с него джинсы зубами. Говорить мне с ним было не о чем, и потому я молчала.

— А я могу сказать, с кем бы охотно поцеловался.

— И с кем же? — вырвалось у меня.

— Сами знаете, мисс Кинг.

Я прыснула.

— Прошу прощения, — спохватилась я и затаила дыхание. Не помогло: смешок рвался наружу. Так продолжаться не могло. Зак и без того приуныл, а я хихикала, как вредная школьница. Я была готова извиниться, но меня остановил пристальный взгляд мальчишки и то, как он облизывал губы. Сразу представилось, как он тренируется перед зеркалом в одиночестве — отрабатывает гримасы, долгие томные взгляды, — и меня снова разобрал смех. Чтобы хоть как-то загладить вину, я попробовала взять его за руку, но Зак отдернул ее. Неловкость усилилась, а смеяться захотелось еще сильнее. Когда я уже решила, что успокоилась, на меня напал такой хохот, что на тротуар брызнула слюна. Зак остановился. А я продолжала идти, упоенно смеясь. Может, поэтому в возрасте Зака у меня не было ни одного парня. И сейчас нет бойфрендов по той же причине. Смешок рвался из меня всю дорогу домой, целый день, проведенный дома, и вечером, пока я одевалась к выходу в свет.

Я откупорила бутылку вина и побаловала себя неспешным купанием. Всем нужны жизненные константы, и моя давно известна: время от времени мне насущно необходимо валяться в горячей воде с ароматическим маслом и потягивать вино.

Я позвонила Билли:

— Привет!

— Ну наконец-то сподобилась. Как ты? Когда увидимся? Хорошо съездила?

— Да уж и не помню толком, давно это было. Может, пересечемся вечерком на следующей неделе? Или занята?

— Ха-ха.

Билли — мать-одиночка; денег на развлечения у нее не густо, а желания развлекаться и того меньше. Надо было вовремя вспомнить об этом.

— Я взяла напрокат кино. Хочешь — приходи сегодня, посмотрим, — предложила Билли.

— Спасибо, но я…

— С тобой все ясно. М-м… — Билли сделала паузу. — Ну и как все же съездила?

— А хочешь, сегодня пойдем вместе?

— Я бы с радостью, но не могу. У Магды выходной, так что… В общем, удачи тебе.

Так я и знала, что она откажется. Она никогда не соглашается. Оно, возможно, и к лучшему: вряд ли Билли и Самира поладят. Самира и ее компания слишком заводные для Билли, а у меня, честно говоря, сегодня нет никакого желания нянчиться с ней в гостях. И без того немало сил уходит, чтобы преодолеть мощную силу притяжения Самиры.

— А как моя крестница?

— Чудесно!

При упоминании о дочери голос Билли сразу смягчился. Мы поболтали о Коре — ее уроках, здоровье, очередной любимой учительнице.

— Ой, извини, что-то я заговорилась, — наконец сказала Билли. — Нагнала на тебя скуку. Ты же на тусовку опаздываешь.

— Ерунда, — небрежно отмахнулась я. — Благодаря этим мелочам я чувствую свою причастность к роду человеческому. — А я и не подозревала, что в моих словах есть толика истины. — Тем более что морщины не способствуют сбору информации.

— Не выдумывай! Ты чудо.

— Увидимся на следующей неделе.

— Конечно. Пока, Тесса. Спасибо, что позвонила.

Я прихорашивалась усерднее, чем обычно, по одной-единственной причине: а вдруг среди гостей окажется Себастьян? Вероятность ничтожна, но, помнится, все друзья Самиры знакомы между собой. Итак, прямые волосы, грудь наружу, ноги напоказ. Я не часто демонстрирую ноги и грудь — по-моему, это чересчур, да еще когда тебе перевалило за тридцать пять, однако сегодня решила рискнуть. Нет, не рискнуть: просто надеялась на лучшее. Слова «отчаяние» в моем лексиконе нет. В начале этой недели я уселась перед ноутбуком и долго вертела в руках визитку Себастьяна. Ту самую, которую он вручил мне еще до того, как мы перепихнулись. После секса он бы мне ее не оставил, это как пить дать. Но я старалась не думать об этом. Меня переполняли надежды. Себастьян пробудил во мне вкус к страсти. А я боялась, что навсегда утратила аппетит к этому горючему для души.

Мне совсем не хочется вспоминать о том, что случилось между мной и моим боссом. Осточертело. Но бывают моменты, когда мне кажется, что во всем виновата я сама — уже тем виновата, что существую. Все знают, что я бывала вместе с ним в барах. Это правда, только вылазки мы устраивали всем отделом. Кое-кто считает, что я слишком провокационно одевалась. У каждой работающей девушки есть деловая одежда, которая почти мгновенно превращается в вечернюю. С нашим ненормированным рабочим днем я просто не успевала съездить домой переодеться. Иногда, собираясь на встречу с друзьями, я убегала в офисный туалет и выходила оттуда в другом топе и шикарных туфлях. Вроде бы я ничем не поощряла этого человека, но поручиться не могу.

Те события оставили скверный осадок. Ярость. Жалость. Печаль. Угрызения совести. Недоверие. В то время встречаться с кем-нибудь другим было бесполезно — я этого просто не допустила бы. А теперь вот случился секс с Себастьяном, и ко мне вернулось ощущение вкуса, а вместе с ним и желание. Одной конфетки мне было слишком мало — хотелось заполучить кондитерскую фабрику целиком. Я настолько оклемалась, что даже сочиняла, пусть и преждевременно, продолжение истории с совершенно сказочным финалом.

В конце концов я поддалась искушению, ввела в почту заученный наизусть электронный адрес Себастьяна и начала послание развязным «не бойся, я не спятила: я абсолютно адекватная и независимая (но не агрессивная) женщина». Забраковала. Даже банальное «привет» смотрелось подозрительно. Я стерла все и швырнула визитку в мусорную корзину. Жест не такой уж опрометчивый: номер телефона Себастьяна я могу в любой момент узнать у Самиры. Но скорее всего, не стану. Пусть лучше увидит меня, такую неотразимую, среди гостей на вечеринке, подойдет, признается, что не в силах забыть меня, и спросит, как я отношусь к Сербитону, поскольку на его зарплату в приличном месте просторный дом для семьи с детьми не купишь…

Такси доставило меня по адресу, указанному Самирой. Я оглядела ярко освещенный пятиэтажный особняк в Белгравии и, честным делом, решила, что водитель заблудился. Убедившись, что все верно, я нетерпеливо открыла бумажник — и вспомнила, что забыла снять деньги со счета. Не беда: для экстренных случаев я всегда ношу в бумажнике пятидесятифунтовую купюру, еще с тех времен, когда наведываться к банкомату я попросту забывала. Я обшарила бумажник, однако купюра будто испарилась. Повторные поиски тоже не дали никакого результата. Неужели у меня склероз — потратила бумажку и забыла?

Я предложила таксисту карточку, но тот заявил, что его штуковина для банковских карт сломалась, и за три восемьдесят повез к ближайшему банкомату. На обратном пути светофоры нагло сияли красным, и набежала еще пара фунтов. Расплачиваясь, я заметила, что «штуковина» как ни в чем не бывало подмигивает лампочкой. Любой другой на моем месте возмутился бы. А я? Думаете, устроила скандал? Нет. Протянула деньги и, как полная идиотка, которой хочется нравиться всем и каждому, прибавила на чай. И лишь когда машина покатила прочь, я вдруг спохватилась, чуть не бросилась следом и не потребовала назад заработанные тяжким трудом деньги, но, как по волшебству, на ближайшем перекрестке включился зеленый свет, а я была на шпильках. Выходит, зря надеялась, что жизнь в Индии выбьет из меня городские привычки, что я начну спокойнее воспринимать мелкие неурядицы и перестану считать, что весь мир ополчился против меня. На удаляющиеся огни моего такси я смотрела так же, как на Хэлен, которую муж уволакивал в дом только ради того, чтобы вогнать меня в депрессию.

Я прошла в двери особняка, всем видом обещающего улетную вечеринку, но с порога заметила только одно: Себастьяна среди гостей нет. Вечеринка вмиг потеряла всякую привлекательность. Мне расхотелось тусоваться. Пришлось признать: в первый день после возвращения на родину тоска накатила на меня не случайно, не помогли даже съеденные килограммы коричневого риса. Никакой секс меня не утешит. Мне мало изысканных закусок и бесчисленных бутылок шампанского. Рослый, смуглый, симпатичный и вдобавок молодой официант предложил мне запотевший бокал. Я сделала глоток. Отменный вкус. Пожалуй, пока и шампанское сойдет, решила я и глотнула еще.

Несмотря на мою хандру, вечеринка удалась. Среди гостей были люди, с которыми я давно не виделась, — бывшие коллеги, знакомые по колледжу. Даже давнишний парень, и очень кстати: я знала, что произвожу отменное впечатление, и видела, что он это заметил. Когда позднее он спросил меня, почему мы все-таки расстались, я вдруг поймала себя на мысли, что зачеркиваю эту главу своей жизни жирным красным крестом и пишу наискосок «дело закрыто». Что он натворил? Давным-давно за пинтой пива признался, что не любит меня. Нет, я ему нравилась, но он меня просто не любил. Теперь мы поменялись ролями. Я извинилась и отошла к Самире. По сравнению с самой собой в двадцать лет я изменилась к лучшему, и это стоило отметить. Еще шампанского, будьте добры.

Дом в Белгравии мы покинули в сильном подпитии. Кто-то предложил завалиться в закрытый бар в Сохо. Симпатичный незнакомец с проседью в волосах просился в такси к нам с Самирой. Он явился на вечеринку один. Но тут две дурищи заголосили, что хотят ехать вместе, а незнакомцу велели сесть в другую машину. Он стоял на тротуаре такой несчастный, что я тоже вышла и сказала, что подожду вместе с ним. В этот момент выяснилось, что в другой машине есть еще место, — туда меня и затащили. А неизвестный с проседью сел на мое прежнее место. Все решилось в считанные минуты. Но я специально рассказываю все подробности — позднее они сыграли решающую роль.

Когда я вышла из машины, неизвестный с проседью уже ждал в толпе возле неприметной двери: в баре шла частная вечеринка и не пускали даже членов клуба. Оставалось только плестись через весь Сохо в другое место. Не забывайте: на мне были эффектные туфли. Эффектные, но не предназначенные для долгой ходьбы. Я уже подумывала о том, что шляться по городу — не лучшая затея. Я успела повеселиться, время позднее. Зачем все эти блуждания по барам? Выпила я достаточно. Однако незнакомец с проседью предложил мне руку — и все колебания кончились. Мне никак не обойтись без еще одной порции выпивки. Я слабая, безвольная женщина.

На полпути через Пикадилли вечер принял драматический оборот. Мы как раз обсуждали плачевное состояние современной жизни, когда увидели ночующих под открытым небом мальчишек и девчонок не старше шестнадцати лет. Страшноватая с виду стайка молодняка обсела постамент Эроса. Ребята потягивали пиво из банок, барышни прикладывались к бутылкам «Бакарди Бризера». Почти все курили, и не сигареты. Среди них я и заметила Каспара. С банкой «Красной полоски» в одной руке и с косяком в другой. Плевать мне, как теперь называют эту хрень, — главное, что она в руке у моего крестника, поздней ночью с субботы на воскресенье.

Я остановилась и выругалась сквозь зубы.

— Что такое? — встревожился мой седоватый спутник.

— Там мой крестник. А ему здесь совсем не место.

Высмотреть Каспара в толпе было легко потому, что он вел себя не как остальные. Не присосался к лицу девицы, запустив руку к ней под юбку. Не отрубился прямо на земле. Не примкнул к задирающей туристов кучке подростков в спортивных костюмах. Он сидел в полном одиночестве, с остекленевшими глазами, и чередовал глотки с затяжками. Это мне совсем не понравилось.

— Я догоню.

Высвободив руку, я направилась к Каспару, присела рядом с ним на холодный камень. Он не замечал меня, пока я не заговорила:

— С днем рождения, Каспар.

Он вздрогнул, с трудом поднялся и отшвырнул недокуренный косяк.

— Успокойся, я не из полиции.

— Ты что здесь делаешь? Тебя мать послала?

— С ума сойти! Ты на туфли мои посмотри — думаешь, я стала бы бегать в таких по городу за непутевыми подростками?

Он растерянно уставился на меня, слегка покачиваясь, как тополь на летнем ветру.

— Я с друзьями, — с расстановкой, чтобы до него дошло, произнесла я. — Вон тот седоватый тип очень даже ничего, так что будь добр, не позорь меня перед ним, а то спугнешь.

Каспар невольно улыбнулся. А я продолжила:

— Но мне уже хватило, пора домой. Хочешь со мной?

Он покачал головой.

— Сделаешь мне одолжение. Я пообещала себе: больше никаких связей на одну ночь. Из тебя получится эффективный контрацептив.

— Тьфу, гадость.

— Что именно? — Я перевела взгляд на ближайшую парочку: она уже переходила к активным действиям прямо на тротуаре. — Думаешь, я слишком стара для секса?

— Заткнись, Тесса.

— Со старшими так не разговаривают.

Каспар рассмеялся: и вправду, замечание прозвучало лицемерно. Я добилась своего — расшевелила его. Мне так хотелось, чтобы вернулся прежний забавный и умненький мальчишка, который умел подшутить надо мной.

— Точно не пойдешь со мной?

— Точно.

— А где твои товарищи?

— Тут, — бросил он, снова ощетинившись.

— Родители в курсе, где ты?

Он пожал плечами. Жаль было сдавать завоеванные позиции, поэтому, сдержав упреки, я протянула ему визитку с телефоном.

— Смотри на самокрутки не порви, — предупредила я, пока он засовывал визитку в задний карман. — И Заку не давай.

Каспар опять улыбнулся: видно, я заслужила его уважение тем, что не пала жертвой обаяния Зака. Нелегко иметь в друзьях красавца — может, поэтому Каспар такой мрачный? У него симпатичная мордашка, но рост маловат и волосы вьются. Каспар скорее херувим, чем секс-божество, но я знала, что с возрастом он выровняется и все будет отлично. Когда-то его отец так же комплексовал из-за внешности, а теперь считается очень видным мужчиной. Но, если я не ошибаюсь, Каспару неважно, что будет потом, главное — что есть сейчас. А действительность такова: Заку девчонки проходу не дают, а Каспар всегда один.

— Деньги есть, чтобы до дома добраться?

— Нет, — сразу отозвался Каспар.

Я полезла в бумажник и вдруг вспомнила про исчезнувшие пятьдесят фунтов и тот день, когда я просила крестника присмотреть в аэропорту за сумкой. Отмахнувшись от маловероятной догадки, я вручила ему двадцатку. Каспар живо выхватил ее у меня.

— Это не подарок, парень. Придется тебе вымыть мою машину. Снаружи и внутри. Дважды.

— Как скажешь, — промямлил он. И я поняла, что он опять потерял ко мне всякий интерес.

Клуб, где осела вся компания, я в конце концов нашла, но незнакомец с проседью куда-то подевался. Каждый раз, когда я порывалась уйти, кто-нибудь приносил мне очередной бокал. Четверть часика растянулись на целый час. Тип с проседью обнаружился, но в такой осаде, что к нему было не подобраться. Ну и ладно. Я и без него неплохо проводила время, к тому же мы переглядывались и улыбались друг другу.

Я как раз мечтала о продолжении вечера с ним, когда он возник передо мной и пригласил на танец. Видно, я была сильно навеселе, если приняла приглашение. На танцполе мы влились в потную колышущуюся толпу. Мой рослый партнер оказался ловким и выделывал головокружительные па, которые удаются лишь профессионалам да тем, кому спиртное помогает раскрепоститься. Я отношусь ко второй категории. Понятия не имею, как я вообще ухитрилась устоять на ногах. Помню только, что пятилась задом по танцполу и кокетливо подманивала партнера с проседью. Уж не знаю, кого я из себя корчила, но боюсь, что все-таки Бонни Тайлер. И все равно мне было весело, и когда я не дула губы в притворной обиде, то ухмылялась шире олимпийских чемпионов.

Одно плохо: я не знала, как зовут моего кавалера, а спросить стеснялась: он-то знал мое имя и намекал, что раньше мы уже встречались. А я, как ни тужилась, вспомнить его не могла, и эти усилия меня порядком измотали. Пришлось подыграть, будто я все помню. На мое счастье, партнер был знаком с Нейлом, так что я перестала вести осторожный допрос, рассчитывая впоследствии выведать у Хэлен все, что мне нужно. Замечательно. А пока — грязные танцы!

Наконец я выдохлась настолько, что даже согласилась на медляк, чего обычно не делаю. Вокруг было темно, никто на нас не смотрел, так что все сошло удачно. Я угадала, что будет дальше, за секунду до того, как незнакомец попытался поцеловать меня. Останавливать его я не собиралась. Но у Всевышнего были иные планы.

— Тесса! Твой телефон надрывается, ты будешь отвечать или нет? — На краю танцпола Самира потрясала моим мобильником. — Уже четвертый раз звонит за последние несколько минут. СМСками явно не отделаешься, лучше ответь.

В три часа ночи мне без причины не звонят. Я высвободилась из рук незнакомца с проседью. На экране светился номер Каспара.

— Каспар?! Что случилось?

— Тесса?

— Кто говорит?

— Зак.

Господи!

— Поздновато звонишь. Ты еще не в постели?

— Не льстите себе. Просто я подумал, что Каспару нужна помощь, а то его здесь наизнанку выворачивает.

— Где он?

— Значит, вы все-таки хотите говорить со мной?

Ох уж эти дети. Мальчишки — мелюзга, мужчины — младенцы. Я стремительно теряла всякое желание связываться с ними.

— Где вы?

— На углу Уордор-стрит и Олд-Комптон-стрит, возле клуба. Мы туда идем.

— Не бросай его, я сейчас.

— Я к нему в няньки не нанимался.

Снова здорово.

— Не дури. Он же тебе друг. Я буду через несколько минут.

— Он весь в блевотине.

— Просто постой рядом с ним, ладно?

— Как скажете.

Дубина чертова. Незнакомец с проседью догнал меня у гардероба. Я в двух словах объяснила, в чем дело, и сбежала.

Звонить Франческе и Нику я не стала, чтобы не подвести Каспара, который наверняка чем-то объяснил свою ночную гулянку. Я покрываю своих друзей, друзья покрывают меня — доверчивые родители вечно попадаются на эту удочку. Так что не стоило поднимать панику среди ночи. Но тревога не покидала меня. Надо было увести Каспара сразу. Парню только-только стукнуло шестнадцать, а я оставила его одного на Пикадилли, да еще под кайфом. Такой подросток — легкая добыча. Я догадывалась, почему его разгул закончился сильной рвотой: помогла моя двадцатка. Зачем я только дала ему деньги? Видела ведь, что не собирается потратить их на такси. У хитрого мальчишки наверняка есть ученический проездной. И все-таки я дала ему двадцатку, чтобы задобрить. Впервые в жизни я поняла, почему мама говорила: всем родителям надо быть готовым и к тому, что родные дети их возненавидят. Ругая себя, я ковыляла по пустынным улицам Лондона и терзалась угрызениями совести, будто в беду попал мой собственный ребенок. От этого чувства хотелось избавиться.

Я злилась не только на себя, но и на Каспара — до той секунды, пока не увидела его. Он скорчился в темном, загаженном, провонявшем мочой углу, был явно пьян и одурманен наркотиками. И совсем один. Нигде поблизости Зака я не увидела. Зато заметила женщину-полицейского: поглядывая на Каспара, она что-то говорила в висящую на плече рацию. Проклиная чертовы каблуки, я помчалась к ней:

— Постойте! Подождите!

Она обернулась.

— Это мой. Прошу прощения. Я сейчас уведу его домой.

Женщина смерила меня взглядом:

— Каким образом? Он в отключке.

Хреново.

— Может, на такси?

— Пока вы найдете такси, он заработает переохлаждение.

Я перевела взгляд на Каспара: да, вполне возможно.

— С ним все в порядке?

— Его сильно тошнило, так что промывать желудок бесполезно.

Вот черт.

— Что же мне делать?

— Не бросать его на улице. Он и так слишком мал, чтобы шататься по городу по ночам. Вы знали, что он здесь?

— Ему сегодня, то есть вчера исполнилось шестнадцать.

— Шестнадцать?

Я сразу сообразила, что сморозила глупость. В шестнадцать лет заниматься сексом можно, а пить спиртное — нет. И что теперь? Арестуют?

— Наверное, дома нашел пиво…

— А вы куда смотрели?

Ответа она не ждала — только обвела меня красноречивым взглядом. Я уже хотела объясниться, но поняла, что, узнав правду, Каспара мне не доверят. Пришлось терпеть неприязненные взгляды и ханжеский тон.

— За вами кто-нибудь может приехать?

Она явно издевалась. Стала бы я носиться по Сохо на каблуках-ходулях, практически раздетая, если бы кто-нибудь мог подвезти меня? Ни за что. Скорее всего, я уже в одиннадцать лежала бы в постели с хорошей книгой, а если повезет — с незатейливым сексом. Рядом был бы человек, который обнял бы меня в темноте спальни и развлекал беседами, пока мы не уснули бы. Проснувшись, я увидела бы на тумбочке у кровати чашку горячего чая…

— Вы меня слышите, мадам?

Я вздрогнула, возвращаясь на землю. И быстро-быстро закивала:

— Да, конечно.

Ничего, справлюсь и сама. Я позвонила в таксомоторную компанию, услугами которой часто пользовалась, пока работала. Я у них постоянная клиентка, так что отказать не посмеют. Потом я присела перед Каспаром, уткнувшимся лицом в колени, и попыталась приподнять его голову.

— Лучше не надо, — слишком поздно предостерегла женщина-констебль.

Едва Каспар пошевелился, рвота возобновилась; он запачкал весь перед моего наряда. И даже не удосужился извиниться. И не открыл глаза, что встревожило меня сильнее, чем вонючее содержимое его желудка на моей одежде.

— Он без сознания? — простонала я.

Кажется, именно этим вопросом я вызвала у зрительницы сочувствие. Она сама осмотрела Каспара. Зрачки не реагировали на свет фонарика — кататония. Пассивный груз. Констебль уложила Каспара на землю в безопасную позу на случай, если рвота возобновится. На нас смотрели прохожие. Не будь рядом со мной полицейского, меня бы засмеяли.

— Могу вызвать «скорую», — предложила она.

— «Скорую»? Нет, зачем же зря их беспокоить.

— Неизвестно, чем он отравился.

— Отравился?

— Посмотрите, что у него в карманах.

Должно быть, у меня на лице отразился ужас. Констебль убеждала:

— На время забудьте о том, что это нетактично. Думайте о его здоровье.

Пожалуй, она права, решила я. Полицейские осведомлены о наркомании лучше любых родителей. Наверное, эта женщина постоянно видит обдолбанных подростков.

— В последнее время у нас были проблемы с марихуаной, — уклончиво объяснила я, выбрав нейтральное «мы».

— Серьезные? Вы не знаете?

Я покачала головой.

— А еще что-нибудь он пробовал?

— Что?

— Ну, амфетамины, кокаин…

— Таких денег у него нет, — уверенно ответила я — и вдруг чертыхнулась на всю улицу.

— Что такое?

— Не может быть! — Я смотрела на Каспара, моего милого херувима, лежащего в луже собственной рвоты и чужой мочи. — Паршивец стащил у меня пятьдесят фунтов!

Я кинулась обшаривать карманы Каспара и сразу нашла коробку, которую видела у него на дне рождения сестры. В тот день кресло-мешок, постеры на стенах, напоминания о детстве на полках обманули меня, но здесь, на холодном жестком тротуаре, коробка казалась далеко не такой безобидной. Я открыла ее: остатки содержимого говорили, что я не ошиблась. Папиросная бумага, клочки картона, мешочек с табаком. И щепотка травы. Констебль забрала у меня коробку, принюхалась.

— Сканк, — определила она. — Вам пора серьезно поговорить с сыном.

С сыном… С моим сыном… Нет, ничего не скажу.

— Это сильнодействующая разновидность конопли, причина участившихся психозов у подростков. В отдельных случаях все заканчивается хуже некуда. И эта дрянь дорого стоит — поэтому он и обворовал вас.

— Психозов?..

— Вы не заметили никаких изменений в его поведении?

Я — нет, зато родная мать заметила.

— Я думала, возраст такой…

— Возраст возрастом, но сканк — плохой признак. Если не ошибаюсь, по статистике, из всех детей, обращающихся к психиатрам, около восьмидесяти пяти процентов курили сканк.

— Господи.

— Правительство намерено пересмотреть политику в отношении таких наркотиков.

— Я читала об этом, но думала, что нас это не коснется.

— Все так думают.

Конечно, она была права. Не то чтобы я не заметила перемену в Каспаре, просто предпочла игнорировать ее. Франческа и Ник мучились с ним, страдали, а я считала, что они преувеличивают. Нечего сказать, хороша крестная.

Каспара снова начало рвать. На этот раз вхолостую.

— Пусть так и лежит, иначе языком подавится, — посоветовала констебль.

Только этого не хватало.

Наконец подъехало такси. Мне понадобилось все адвокатское красноречие и дар убеждения, чтобы умаслить водителя. Втроем мы погрузили Каспара в машину и уложили его на пол, повернув на бок. И тут я заметила бумажный пакетик, выглядывающий у него из заднего кармана. Я метнула взгляд в констебля — она тоже его заметила. Нагнувшись, я достала пакетик и отдала ей.

— Говорите, у нас легализация?

Она не ответила, но я не обиделась: слишком много вопросов я уже ей задала. У меня на глазах она развернула пакетик, осветила фонариком его содержимое, растерла между пальцами. При виде белого порошка мое сердце ушло в пятки. Травка — одно дело, пусть даже самая сильная, от которой дети становятся шизофрениками. Но этот порошок… плохи наши дела.

— Похоже, не придется мне везти вас домой, — заметил таксист.

— Везите, — позволила констебль.

— Правда?

Она кивнула на пакетик:

— Это тальк.

— Черт, — сквозь зубы ругнулся таксист.

Я присмотрелась.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Подростков часто так надувают.

— Слава богу!

— На вашем месте я бы не успокаивалась, — сказала она, придерживая открытую дверцу машины. — Ваш сын покупал совсем не тальк.

Роман видел, как я возвращалась домой в разном состоянии и в разной компании, но впервые на его памяти я втащила свою добычу в вестибюль волоком. Таксист получил гигантские чаевые и смылся.

— Боже милостивый, кто это? — ахнул Роман, мигом пришедший мне на помощь.

— Мой крестник.

— Каспар? Не может быть!

Да-да, наш швейцар знает поименно всех моих крестников. В то время я считала, что в этом нет ничего особенного.

— Сегодня ему стукнуло шестнадцать.

— Ничего, на пользу пойдет. Верно? — Роман ободряюще закивал. Но успокоить меня не сумел.

Роман помог мне дотащить Каспара до спальни и ушел. Я сама раздела крестника и уложила его на свою кровать, застелив ее старым полотенцем. Перепачканного Каспара снова затошнило. Я привела его в порядок, стерла блевотину с губ и по возможности с остальных частей тела, убедилась, что ноздри ничем не забиты, завернула в чистую махровую простыню. Затем уложила в позу плода и застыла в ожидании следующего приступа рвоты, боясь, как бы он не захлебнулся или не подавился языком. Я не спала всю ночь. К рассвету я чувствовала себя так, будто родила сразу подростка.

 

5. Дрожь и трепет

Сквозь сон до меня не сразу дошло, что в дверь стучат. Затем зазвонил мобильный. Потом — домашний телефон. Я уронила руку с дивана, на котором прикорнула на часок, когда Каспара наконец перестало рвать, и пошарила по полу. Телефон должен быть где-то рядом. Помнится, я еще звонила в справочную медицинскую службу: замотанный в одеяла Каспар был таким холодным, что я заподозрила у него переохлаждение и перепугалась.

— Открой дверь, это я.

— Э-э-э…

— Я принесла горячий кофе.

Я разлепила глаз и уставилась на телефон.

— Клаудиа?

— Кто же еще?

— А мне-то откуда знать. Может, ты мне снишься.

— Нет, стою у тебя за дверью. Скоро двенадцать, просыпайся.

Я поплелась к двери.

— Бог ты мой, — покачала головой Клаудиа, протягивая мне стакан с кофе. — Ты что, недавно вернулась?

На мне по-прежнему был нарядный, но перепачканный топик. Выглядела я, понятно, как чучело.

— Длинная выдалась ночь?

Я глотнула сладкого кофе с молоком и чуть не расплакалась от благодарности, потом кивнула и сделала еще глоток. Клаудиа прошла вслед за мной к барной стойке.

— Хм… — Она окинула взглядом сброшенную одежду, которой был усеян весь пол в зоне гостиной. Подцепила двумя пальцами джинсы, отодвинула с дороги поношенный «конверс». — Или ты закадрила рокера, или твои кавалеры молодеют с каждым днем.

С неприличной поспешностью я приставила палец к губам.

— Он что, еще здесь?! Или удрал полуголым? — продолжала Клаудиа, ничуть не оскорбившись.

Дар речи я еще не обрела, поэтому только ткнула пальцем в сторону книжного шкафа. Клаудиа глянула за него: разбросав руки, запутавшись в полотенцах, простынях и одеялах, на кровати вытянулся Каспар. Паршивец выглядел как ангелочек, а я — как кусок дерьма. Мне настоятельно требовалась двойная доза кофеина и приличный макияж, чтобы прочитать Каспару нотацию, которую он запомнит на всю жизнь (и кстати, я тоже). Клаудиа с ужасом вытаращилась на меня.

— Знаю, знаю, — кивнула я. — Всю ночь с ним провозилась. Кошмар. Вымоталась, тонус на нуле.

Клаудиа зажала уши:

— Прекрати, Тесса, ничего не желаю слышать!

— Ты о чем?

— Ему же пятнадцать! Ты рехнулась?

— Со вчерашнего дня — шестнадцать.

— Невелика разница, Тесса.

— Понимаю. Но это значит, что его могут привлечь к ответственности за антиобщественное поведение.

— За антиобщественное?..

— Вчера он надрался до полной отключки. Пугать Фран не хотелось, вот я и привезла его сюда.

— А-а.

— А ты что подумала? — Внезапно до меня дошел смысл ее вопросов. Стало так гадостно, будто пожевала слоновьего навоза. — Клаудиа!

— Он голый.

— Да я ему в матери гожусь. Я ему почти мать. Мерзко это. Ты чудовище.

Клаудиа вдруг расхохоталась.

— Грязное у тебя воображение. Извращенка в платьях от Лоры Эшли, — пригвоздила я. — Как ты могла?

— Платья от Лоры Эшли я не ношу.

— Еще и врешь.

— Ну ладно, ношу, но только летом.

На этот раз мы засмеялись вместе.

— Как тебе в голову могло прийти, что я спала с Каспаром? За кого ты меня принимаешь?

— Прости, Тесса, гормоны виноваты. Я от них сама не своя.

Гормоны — козырь Клаудии. На них она сваливает все: раздражение, страх, скуку, ревность, которые без причины выплескивает на друзей. После таких слов сердиться на нее совершенно невозможно.

— Извини, не знала, что ты начала новый курс.

— Угу, только что отвезла мочу на анализ в Листер — в воскресенье проще, есть где припарковаться. А потом решила заскочить к тебе. И вот я здесь. Прости, что без звонка.

Я дослушала только до слова «Листер» и выпала в осадок. «Листер» — клиника, где делают ЭКО, процедуру экстракорпорального оплодотворения. Как реагировать на новость, я представления не имела. Сколько надежд связано с этой клиникой — они возникали и рушились, и снова возникали, и опять рушились…

— У тебя новый курс инъекций?

— Мы решили пойти другим путем, — объяснила Клаудиа, уже нашпигованная гормонами, как ни один бык в истории американского скотоводства.

— А это хорошо или плохо?

— Хорошо. Ты сядь, Тесса. Мне надо задать тебе один вопрос.

Начинается. Не могла выбрать другое время, когда я не так измотана и смогла бы достойно ответить на предложение стать суррогатной матерью для ее ребенка. Теперь придется рыдать и божиться, а бедняжка совсем исстрадалась, и это надо не мне, а ей с Элом, и вообще я эгоистка…

— Ты не могла бы…

А-а-а-а!

— …стать крестной нашего ребенка?

— Я уже думала об этом и боюсь… Стоп. Как ты сказала?

— Ты не могла бы стать крестной нашего ребенка?

Озадаченность отразилась у меня на лице, я даже чувствовала, как покрываются трещинами остатки вчерашнего тонального крема.

— И ты не хочешь, чтобы я выносила для вас ребенка?

— Господи, Тесса, о таком я тебя ни за что не попросила бы!

— А я бы согласилась.

— Врешь.

— Ты права. Извини. Просто я думала об этом.

— Я тоже. И поняла, что это не выход. А крестной будешь?

— Ну конечно. Даже спрашивать было незачем — я с удовольствием, только вот еще уточнить бы одну деталь…

— О каком ребенке речь? — закончила за меня Клаудиа.

— Именно.

Клаудиа расстегнула сумочку, и мне вдруг показалось, что сейчас она вынет из сумки младенца. А что такого? Сумка вместительная. Вроде саквояжа Мэри Поппинс… Прошу прощения, недосып сказывается.

— О нашей дочери, — объяснила Клаудиа, подавая мне зернистый черно-белый снимок, сделанный на УЗИ.

Кулачок возле надутых губок, крошечный большой пальчик уже оттопырен. Выше — вздернутый носик и похожая на шар для боулинга голова на мягкой шее. Я не могла отвести от снимка глаз. Такие я видела и раньше, и все казались мне одинаковыми. Я даже гадала, не обман ли это, не выдают ли всем будущим мамочкам на УЗИ одну и ту же фотографию. Но эта малышка была совершенно особенной.

— Уже три месяца, — пояснила Клаудиа. — На всякий случай я никому не говорила — боялась, что не вынесу чужой жалости и сочувствия. Но пошел четвертый месяц, и врачи утверждают, что мне почти нечего опасаться, — не больше, во всяком случае, чем любой другой женщине на этой стадии.

Я только кивнула, потому что говорить просто не могла. Клаудиа притянула меня к себе, и я зарыдала так, как сама Клаудиа после очередной неудачной попытки зачать ребенка. Теперь пришла ее очередь обнимать меня. Только в ту минуту я поняла, как тяжело мне было наблюдать за мучениями лучшей подруги и не иметь возможности помочь ей. От облегчения, страха и радости я окончательно протрезвела. Говорят, перед глазами умирающего в мгновение проносится вся его жизнь, — так и девять лет испытаний Клаудии и Эла пронеслись передо мной.

* * *

Через пару лет после свадьбы Эл и Клаудиа переселились из квартиры в фешенебельном районе у Ланкастерских ворот в уютный домик с садом. Они хотели обзавестись семьей, но действовали разумно, наслушавшись ужасов о том, как пары переезжали в недостроенные дома за три дня до родов, а затем по полгода жили на чемоданах и стерилизаторах. Эл и Клаудиа все продумали заранее, и окружающие оценили их предусмотрительность. Никто и не подозревал, что придется мучиться так долго. Эл и Клаудиа были молоды — как и все мы. Врачи советовали им больше отдыхать и не прекращать попыток. Они и не прекращали — целых три года, а потом признали, что без помощи не обойтись. На первый взгляд ничего страшного не произошло — если не знать, что тридцать шесть циклов подряд Клаудиа запиралась в туалете и заходилась в истерике. Прибавьте шесть лет подготовки к ЭКО, от которой Клаудии становилось то лучше, то гораздо хуже. В итоге прошло девять лет. Эл облысел, взгляд его жены стал затравленным, детская стояла пустой в ожидании гостя — заветной мечты Клаудии, которую отвергало ее тело. Эл всегда объяснял свою плешивость генами, но мне что-то не верилось.

Я вгляделась в снимок. Три месяца. Так близко к вожделенной цели Клаудиа еще никогда не была. Я подняла голову.

— Извини, сама не понимаю, почему плачу.

— Потому что ты прошла через это вместе со мной и всегда оставалась доброй, стойкой и смелой, даже когда у меня не хватало сил. Мне просто хотелось поблагодарить тебя. Ты настоящая подруга и будешь чудесной крестной. Теперь можешь позволить себе побыть слабой.

Нет, думала я, теперь мне придется стать еще сильнее. Три месяца — слишком малый срок. Но в глазах моей школьной подруги светилась надежда. Я изумилась: она не угасла от бесплодных попыток, кошмарных процедур, крови и судорог, молитв и скорби о потерянных детях. Скрыть опасения мне не удалось: Клаудиа знала меня как свои пять пальцев.

— Я помню, впереди еще долгий путь, но сейчас я беременна, Тесса. Да, беременна. Я не буду бояться этого чуда. Просто стану такой, как все мамы. Врачи говорят, что мне не о чем волноваться, и я решила ждать и радоваться.

Я снова разревелась. Вот вам и вся сила.

Клаудиа приготовила мне чай с тостом. Шок постепенно проходил. Пока Каспар спал, Клаудиа рассказывала о событиях последних трех месяцев.

— А вчера она пошевелилась — клянусь, я сразу почувствовала. Казалось, кто-то у меня внутри пускает пузыри! — Ее глаза сияли.

— Фран говорила, внутри будто трепещут крыльями бабочки.

Как обычно, в домашних и семейных делах я полагалась на опыт подруг. На самом деле Фран говорила так, только когда ждала первенца — Каспара. Девочки таких комплиментов не удостоились. Кэти вообще не трепетала; ожидая ее, Фран прибавила шесть фунтов, и с тех пор ее вес только рос.

— А как Эл? — спросила я.

— В восторге, только осторожничает. — Клаудиа устроилась на моем кремовом диване. — Боже, какой вид! — сменила она тему, глядя на реку. — Каждый раз поражаюсь.

— Я горжусь тобой! Вы с Элом просто молодцы. Многие пары и десятой доли ваших испытаний не вынесли бы. Малышке очень повезло с родителями.

— Мало того: у нее будет лучшая крестная в мире.

— Не преувеличивай.

— Ты позволила крестнику облевать свои роскошные египетские простыни из чистого хлопка. Верный признак, других не надо.

— Простыни из королевской перкали с блеском, двести пятьдесят нитей на дюйм, — привычно отрапортовала я.

— Вот видишь.

Мы сидели на моем диване, Клаудиа приложила ладонь к плоскому животу, внутри которого покоилось семисантиметровое чудо, а внизу текла река вся в солнечных искрах. Клаудиа права: вид изумительный. Я наверху блаженства.

Каспар проснулся вскоре после того, как Клаудиа увезла домой драгоценный трофей, и нерешительно вышел в гостиную. По работе мне нередко приходилось видеть детей из неблагополучных семей — Каспар на них не походил. Конечно, в жизни все относительно и вовсе незачем сравнивать Каспара с голодающим ребенком из Судана. «Хрень про третий мир», как он выразился, и вправду недоступна его пониманию, а если говорить начистоту, то и моему тоже. Но подействует ли мягкий подход? Может, просто отправить его домой и сдать родителям? Поможет родительский гнев — или усугубит ситуацию? Почему после рождения ребенка родителям не выдают инструкцию по эксплуатации? Возможно, роль крестной — мой единственный шанс проявить себя, подкрепить слова поступками. Дать понять, что я способна нести ответственность. Что я умею не только угощать сладостями и осыпать подарками. В глубине души я всегда считала, что поколение Каспара мне ближе, чем поколение его родителей. Разделительную черту я не переступала; со свободой и безответственностью не распрощалась. Я достаточно молода, чтобы быть Каспару подругой, только постарше и поумнее. А захочу, так и мать заменю — именно потому, что у меня нет своих детей, а не вопреки этому. Словом, как ни крути, воспитывать Каспара мне. Кому же еще?

Я налила ему ванну, приготовила чай и сандвичи с беконом, отыскала таблетки от головной боли и похмелья, а когда Каспар расслабился и потерял бдительность, сменила курс. Прибегла к адвокатской уловке.

— Я так волновалась за тебя.

— Да я в порядке, — отмахнулся он.

— Что-то незаметно.

Он состроил гримасу «ма, отвяжись», но тут же вспомнил, что он не дома.

— И это вся благодарность за то, что я отскребала тебя от тротуара?

— Извини.

— Рассказывай, что стряслось. Я слушаю.

— Перепил, вот и все.

— Уже догадалась — по блевотине на моих туфлях.

Каспар скривился.

— Меня тревожит не выпивка. Давно ты куришь эту дрянь?

Он пожал плечами.

— Каспар, ты будешь или говорить со мной, или объясняться с родителями. Выбирай.

Он уткнулся подбородком в подушку дивана.

— Ты все равно не поймешь.

— А ты попробуй объяснить.

— Ничего я тебе не скажу. Я не обязан! — вызывающе огрызнулся он.

— Как бы не так. Если бы не я, ты бы очнулся в больнице. Или, хуже того, не очнулся: тебя рвало, пока ты был без сознания. Знаешь, сколько человек ежегодно погибает, захлебнувшись собственной блевотиной?

По крайней мере, он смутился.

— И это еще не все. Если бы не я, тебе пришлось бы иметь дело с полицией, — продолжала я. — Потому что, пока ты валялся на тротуаре, тебя обыскали. И нашли вот это, — я продемонстрировала коробку.

— Законом не запрещено.

— Ты прав. Зато запрещено другое! — И я разжала кулак. На ладони лежал пакетик с тальком. Я блефовала, рассчитывая, что про обман Каспар не знает. — Итак, спрашиваю еще раз: что происходит, черт возьми?

— Тебе не понять.

— С чего ты взял? Над тобой издеваются?

— Нет.

— Несчастная любовь?

— Нет.

— Ты гей?

— Нет!

— Тогда в чем дело?

Я ждала. Каспар теребил пояс моего халата, совсем как дите. Я смягчилась.

— Каспар, расскажи мне. Мы все уладим, что бы там ни было.

— Ты скажешь, что я дурак.

Очень может быть.

— Постараюсь удержаться.

Ответ его устроил.

— Дом, — обронил он.

— Дом?

Он кивнул и поморщился — видно, голова здорово гудела.

— А дальше? Что там, дома?

Сначала его отговорки встревожили меня, воображение рисовало черт знает что. Затем я пришла в ярость, потому что реальность оказалась страшнее вымысла, — и вместе с тем догадаться было бы проще простого. Каспар страдал от одиночества. Считал себя отрезанным ломтем. Видимо, Кэти и Поппи отнимали у Франчески и Ника все время. Я расстроенно нахмурилась.

— Давай-ка все проясним. Ты злишься потому, что родители принадлежат не только тебе?

— Мне они никогда не принадлежали. Франческа и Ник заняты только собой и своими девчонками.

Он назвал родителей по имени, и я досадливо поморщилась.

— Дрянь неблагодарная, не смей при мне так отзываться о родителях!

Каспар попытался вскочить:

— Ну вот, приехали.

— Сядь. На место. — Стальные нотки подействовали. Он сел. Я подалась вперед: — Представь себя на месте отца. Через четыре года у тебя родится сын. Свое двадцатилетие ты не сможешь отметить потому, что твоя подруга сначала будет сдавать выпускные экзамены, а сразу после них — рожать. У ваших друзей не жизнь, а сплошные развлечения, а у вас с подругой — бессонные ночи. И никакого опыта. Поначалу это даже весело. Романтично. Но проходит полгода, твой сын по-прежнему плачет ночи напролет, а вы оба уже измучены. Ты крутишься на трех работах, чтобы платить за жилье и покупать молоко и памперсы. Не забывай: тебе всего двадцать лет. На четыре года больше, чем сейчас. Друзья в один голос советуют тебе делать ноги, твердят, что тебя заманили в ловушку, объясняют, что твоя подруга и сын не пропадут — о них позаботятся социальные работники. Искушение почти непреодолимо, тем более что с подругой даже не поговоришь толком: все силы до последней капли у нее отнимает беспомощное крикливое существо. Вместо того чтобы удрать, ты делаешь ей предложение, берешь на себя ответственность и следующие шестнадцать лет строишь свою маленькую семью. Ты себе это представляешь? Еще четыре года — и ты отец.

— Я не виноват, что мама залетела.

— Да. А разве она когда-нибудь винила тебя?

Каспар покачал головой.

— Не слышу.

— Нет.

— Ну и в чем тогда дело?

— Тесса, тебе все равно не понять. Мама с папой вечно заняты друг другом.

— Так вот что тебе не нравится!

— Послушать тебя, так я избалованный гаденыш.

— Этого я не говорила.

— А я думал, ты все поняла. И не сердишься на меня.

— Не сержусь. Я страшно зла.

После этого разговор принял неприятный оборот.

— Ради тебя они были готовы на все. Ты хоть представляешь себе, чего они лишились?

Я имела в виду даже не упущенные отпуска и поездки, посудомойку, машину и карьеру Фран, а всего-навсего посиделки в соседнем пабе. Выпускной вечер. Праздник совершеннолетия. Друзей.

— Такой умной девчонки, как твоя мама, я никогда не встречала.

Я старалась об этом не думать, но Фран и вправду была куда способнее меня. Чтобы угнаться за ней, мне приходилось тратить вдвое больше сил и времени. Как мы сели рядом, так и просидели от первой лекции до последней. Только на последнюю я пришла с похмелья, а Фран — с огромным животом. После выпускного мы обе не спали ночами, но по разным причинам. Пока я училась в школе права, Фран водила сына в детский сад. Я заседала в судах, а Франческа готовила сына к школе.

— У нее были большие планы, Каспар: ей хотелось работать в ООН, объездить весь мир, изменить его к лучшему. Ради этого достаточно было провести двадцать минут под общим наркозом.

Каспар поморщился. Но я сказала правду: если бы я посоветовала ей сделать аборт, сейчас Франческа уже была бы видной фигурой в ООН.

— А она так и не решилась и ни разу не пожалела об этом. Так что прошу тебя, Каспар, не надо платить родителям скверными выходками. Забудь о них ради матери и самого себя. Поверь, ты о них пожалеешь, но уже ничем не искупишь вину. И тогда уже не обойдешься без этой дряни. — Я снова показала пакетик с тальком.

— Подумаешь, спид.

Спид. Хорошо хоть, не кокаин или крэк.

— «Подумаешь»? А как же сканк, который ты куришь? Тебе известно, что он вызывает паранойю? Толкает на антиобщественные поступки? Провоцирует немотивированную агрессию?..

По описанию — что-то до боли знакомое.

— Это всего лишь травка.

— Не «всего лишь» травка или спид, а наркотики, Каспар. Что бы там ни думал, я ни разу не слышала о наркоманах, которые перешли бы на героин с «Рибены», — понимаешь, о чем я? Процесс затягивает. Как он начинается, тебе уже известно. Честно говоря, я думала, что ты гораздо умнее.

К этому моменту нас обоих одолела усталость.

Мы направились в кухню, я поставила чайник. Каспар взгромоздил тощую задницу на табурет и подпер подбородок кулаками. Мой крестник-херувим в кудряшках, с розовыми щеками, употребляет спид. Страшная мысль. А ведь его так любили — большего от родителей невозможно требовать. Чего им надо, этим детям?

— Ты хотел бы, чтобы твои родители друг друга ненавидели?

— Нет. Но все равно противно.

— Тебе противно потому, что они любят друг друга?

Он скривился.

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Думаешь, счастливые браки так уж часто встречаются? А ты прикинь: родители Фран развелись, родители Бена никогда не были женаты, Билли в разводе, я одинока…

— Ты и не была замужем. Не считается.

— Могла бы выйти, если бы не рассталась.

— Сначала хоть парня заведи, Тесса.

Устами младенца…

— Хватит дерзить, разговор с тобой еще не кончен. Если твои мама с папой обмениваются шутками, которых ты не понимаешь, или сидят в обнимку на диване, или держатся за руки, как в молодости, — благодари свою счастливую звезду. Именно поэтому у тебя есть все. В том числе дом и семья.

Каспар взял печенье.

— Мне одиноко.

— Думаешь, это дает тебе право изводить родителей?

— Не знаю.

— Ты делаешь хуже только самому себе.

Каспар не мог объяснить причины своего поведения и чувства потому, что не понимал их сам. Мальчишка, что с него возьмешь. Реакция как у ребенка — его обидели, и он выбрасывает игрушки из коляски. Но в свои шестнадцать лет он имеет доступ к взрослым игрушкам.

Каспар провел ладонями по лицу, а когда снова взглянул на меня, в его глазах стояли слезы.

— Ты права. Я уже всех друзей растерял. Зак — гад. Не знаю, почему я его слушаю, расстраиваю маму с папой…

Я обошла вокруг стойки и обняла его. Каспар придвинулся ко мне, как делал в детстве. От любви к нему мое сердце отяжелело, от облегчения я чуть сама не разрыдалась.

— Тесса… — тихо произнес он спустя несколько минут.

— Что?

— Я вытащил у тебя из бумажника пятьдесят фунтов.

Оказывается, я ошибалась: я вполне могла любить его еще сильнее, чем прежде. Я поцеловала его в лоб.

— Я знала.

— И молчала?

— Ждала, когда ты расскажешь сам.

— Извини, Тесса. И еще за тот день, когда ты вернулась…

— Тсс! Довольно извинений. Мне хватило. — Я обнимала его, испытывая на себе всю силу любви, которая не ставит условий.

— Теперь у меня есть привод, да?

— Нет. Но едва не появился. Можешь мне поверить: такие пятна смыть нелегко.

Я знала, о чем говорю, не только с юридической, но и с личной точки зрения. После третьей неудачной попытки ЭКО Клаудиа и Эл пробовали усыновить ребенка. Что они пережили, невозможно описать. Элу припомнили давний привод: при возвращении из Вьетнама у него нашли пол-унции гашиша. Конечно, он попался случайно. Думал, что давно потерял гашиш, а оказалось, тот завалился в дыру в подкладке рюкзака. В опекунской комиссии видели только черное и белое, не различая оттенков; объяснения Эла никто не слушал. Парадокс, но Клаудии сказали, что шансов усыновить ребенка у нее было бы гораздо больше, не будь она замужем за Элом. Несмотря на это от фиктивного развода Клаудиа отказалась наотрез. А мы когда-то считали, что этот ничтожный привод не имеет значения во взрослой жизни. Мы ошибались.

— Спасибо, что отмазала меня.

— Я ни при чем: констебль решила дать тебе шанс.

— Надо бы и ее поблагодарить.

— Это можно. Я знаю, где она дежурит.

— Лучше я напишу ей… — Он тяжело вздохнул. — Все, конец, — пробормотал он, уткнувшись в мое плечо. — Я сволочь.

Мой любимый мальчик исчез: его место со временем должен был занять достойный и порядочный мужчина. Вот и пригодился мой материнский инстинкт.

 

6. Супер-пупер-шоу

Почему всегда, когда наутро мне надо быть выспавшейся и при параде, я вваливаюсь домой в четыре часа ночи — только потому, что девятью часами раньше решила пропустить стаканчик? Все начиналось безобидно. Целую неделю я старательно уклонялась от срочных дел и тратила время на необязательные. Несмотря на долгие разговоры с родителями о том, каким должен быть мой следующий шаг, о важных звонках я забывала напрочь и вспоминала только в разгар занятий йогой, либо в кино, либо в три часа утра. Я подолгу лежала в постели без сна, подробно репетируя свою речь в очередном кадровом агентстве, а утром варила яйцо и кофе и битых четыре часа с наслаждением слушала музыку и разбирала гардероб. Откладывание дел на потом — искусство, совершенства в котором я уже достигла.

В пятницу вечером я получила СМСку от бывшей коллеги, которая сообщала, что сейчас находится в моем районе. Мы договорились встретиться в пабе по соседству с моим домом и немного поболтать. Я предпочла бы уклониться от встречи: с этой девушкой я дружила, но она была в курсе моей недавней профессиональной драмы. Однако она сразу сказала, что ужинает с друзьями, значит, нам будет некогда заводить долгие споры о моем бывшем боссе, и, кроме того, она тоже сменила место работы. Опасаться вроде было нечего: выпьем по стаканчику и разойдемся, и я еще успею подумать, как буду отрекаться от сатаны на крестинах близнецов завтра утром. На всякий случай я заказала шанди. Какой вред может принести смесь обычного пива с имбирным? Это ж почти лимонад. А я — слабая женщина, остро жаждущая избежать ответственности, хотя это лишь половина правды. Потому что втайне я мечтаю об ответственности. Давно хочу сказать кому-нибудь: «Извини, не смогла договориться с няней. Увидимся через семнадцать лет».

Напрасно я вообще выбралась из квартиры: после нескольких пинт и продолжительных сплетен нам загорелось позвонить моим бывшим коллегам и позвать их составить нам компанию. А хрустящий картофель показался достойной заменой ужина. И понеслось: кто-то предложил заглянуть в душный диско-клуб на углу, а я и не знала, что он там есть. Потом, конечно, тяпнули текилы…

Самые цивилизованные крестины — те, которые назначают на три часа дня. Хорошо отдохнувший, выспавшийся ребенок становится наглядным доказательством мудрости его родителей и радостно гулит на протяжении всей службы. А крестные, которым приходится с ним нянчиться, являются в церковь отоспавшимися после бурной ночи. Но Хэлен и Нейл предпочли одиннадцатичасовую службу, после которой намечался домашний завтрак с шампанским, организованный банкетной фирмой. Наутро после затянувшегося похода в паб я с трудом продрала один глаз и уставилась на часы сквозь слипшиеся от туши ресницы. И снова придавила кнопку будильника, прекрасно понимая, что в кратчайшие сроки мне предстоит побить собственный рекорд по скоростному одеванию во время приступа паники. Я прикидывала, как оденусь. От волос несло табачищем, но мыть голову было уже некогда. Интересно, поможет ли освежитель воздуха? Пожалуй, лучше надеть шляпу и посильнее надушить ее. У меня в гардеробе имелась пикантная шляпа-трильби, отлично впитывающая запахи, но к ней требовался определенный наряд. Брючный костюм. Ботфорты. И прости-прощай, воздушный и неземной образ феи-крестной, и здравствуй, королева рэпа и хип-хопа. Будильник снова затрезвонил. Неужели прошло уже двадцать минут?

Ущерб, нанесенный прошлой ночью, я взялась устранять недиетической колой и тональным увлажняющим кремом с солнцезащитным фактором двадцать пять единиц. Колу выпила в душе, измученную алкоголем кожу взбодрила гелем с экстрактом грейпфрута, надела почти герметичную шапочку, от которой на лбу оставалась отчетливая вмятина — мои персональные стигматы. Ароматизированный крем для тела, щетка для волос, никакого макияжа… нет, все-таки макияж, духи, элегантные сапожки, сумка, шляпка — и я уже готова войти под сводчатый потолок церкви Святого Иоанна, пристроившейся на вершине холма, в конце Лэдброук-роуд. Вот из Клаудии крестная получается хоть куда. Зато при виде меня бабули закатывают глаза, а дедули вздыхают: мол, где их двадцать пять лет. Мы с Клаудией — как инь и янь. Кого выбрали в крестные отцы, я не знала, наверное, кого-нибудь из друзей Нейла, не стоящих внимания.

Мое такси остановилось у церкви почти одновременно с рыжим «рейнджровером» Нейла. Я расплатилась, вышла, обернулась и увидела, как из машины выбирается Хэлен — воплощение гламура. Она была в облегающем белоснежном костюме с юбкой-карандашом и туфельках телесного цвета на головокружительных каблуках. Смуглая кожа буквально светилась, собранные на макушке волосы длинным аккуратным локоном спускались на спину. Дерзкий макияж подчеркивал миндалевидную форму широко поставленных глаз. Единственными украшениями Хэлен были бриллиантовый крест и обручальное кольцо с бриллиантом. Изнуренная молодая мать исчезла без следа: сегодня Хэлен выглядела умопомрачительно. Эта метаморфоза ошеломляла. Пока Хэлен улыбалась мне, кто-то вложил ей в руки кружевной сверток — одного из сыновей. Второй сверток взял Нейл. Он буквально лопался от гордости, и я вдруг поняла: несмотря на всю мою предвзятость к нему, невозможно угадать, что творится в семье за закрытыми дверями. Это общество двоих. Не стоит судить о чужой семейной жизни по мимолетным наблюдениям, предположениям и догадкам непосвященных. Нейл и Хэлен с улыбками переглянулись, и я гордо заняла место у них в арьергарде, готовая еще раз стать крестной. Еще два раза. Четыре. И так далее и тому подобное.

Клаудиа уже ждала в церкви, беседуя с тучной особой, нагруженной стопкой сборников гимнов. Лысина Эла мелькала впереди: он возился с громоздкой старомодной видеокамерой, готовясь запечатлеть церемонию для потомков. Я помахала нескольким знакомым, спохватилась, обнаружив, что приветствую актеров, с которыми Нейл снимался в очередном сериале, и опустила руку. Отвернувшись, я улыбнулась церковной колонне. Все силы уходили на то, чтобы побороть неловкость и не чувствовать себя не в своей тарелке. Эх, напрасно я вырядилась под Майкла Джексона.

— Сногсшибательно выглядишь, — сообщила Клаудиа, подхватив меня под руку.

— Какое там, — вздохнула я. — Но спасибо за ложь.

— Честное слово, — настаивала она. — Неужели так трудно принять комплимент?

— Я спала всего пару часов.

— Кстати, раз уж мы об этом. От тебя попахивает пивом.

— Комплимент, говоришь?.. Я думала, удастся заглушить вонь грейпфрутом.

— Зря нервничаешь: я же беременна, у меня сейчас нюх, как у ищейки. Больше никто не заметит, можешь мне поверить. Удачная выдалась ночь?

— Очень. Встречалась с коллегой по прежней работе…

Клаудиа оттащила меня в сторону.

— Боже! И что?..

Я вздохнула:

— Он уволился. После моего ухода он будто взбесился. Его даже отправили на принудительное лечение!

У Клаудии отвисла челюсть.

— Из-за нервного срыва. Я ни при чем!

Произнося эти слова, я испытала странные ощущения — облегчение, недоверие. И бездонную печаль вперемешку с гневом, потому что, если я не имела к его болезни никакого отношения, почему он следил именно за мной? Звонил по ночам, торчал возле моего стола и наблюдал, как я работаю, ссорил меня с коллегами, превознося до небес за каждый пустяк. А потом преградил путь к вершинам моей карьеры неподъемной каменной глыбой. Если я ни при чем, почему переменилась вся моя жизнь?

— Оказалось, у него какое-то компульсивное расстройство. Оно могло проявиться как угодно: и в виде коллекции стружек от карандашей, и в боязни трещин на тротуаре. Моя знакомая подробностей не знает. Дело пытались замять, но, если верить коллегам из другой камеры, на принудительное лечение его отправила жена.

— Многие жены ей позавидуют.

— Но не ты.

Клаудиа улыбнулась, ободряюще похлопывая меня по руке:

— А если серьезно, можешь вздохнуть с облегчением.

— Я и вздыхаю — потому что теперь ясно, что мне ничего не почудилось.

— Конечно, иначе зачем тебе было увольняться?

«Ради разнообразия в жизни», — хотелось ответить мне. Я выдержала паузу.

— А вдруг мне просто наскучила работа?

Клаудиа провела ладонью вверх и вниз по моей руке.

— Нет, дорогая, все было на самом деле.

Если она и вложила в эти слова подтекст, то я предпочла не заметить его и забыть про первый свой ответ. На всякий случай.

Подошел Эл, обнял жену за талию, и Клаудиа заулыбалась ему. Эл стройнее Бена, а волос у него гораздо меньше. Но между ними есть и сходство: оба цельные натуры, добродушные и обаятельные. Эл всегда умел молчать и слушать собеседника, поэтому им восхищалась даже Хэлен. Да что там скрывать — все мы его обожали. Люди, порядочные до мозга костей, на дороге не валяются. Эл ответил сияющей жене улыбкой, которая не угасала, пока органист не заработал педалями. Едва переглянувшись, мы с Элом все поняли: он догадался, что я все знаю, я — что он догадался, и мы оба пришли в восторг. Клаудиа повернулась к нам, минута взаимопонимания завершилась.

— Ну, Тесса, ты готова всем сердцем принять Иисуса? — Эл наклонился, чтобы поцеловать меня.

— Если он холост, имеет хорошую работу и умеет готовить — само собой.

— Увы, скорее женат, носит балахоны и не брезгует проститутками, — отозвался Эл и получил толчок в бок от жены. — Или на проститутке он и был женат?

— Эл, мы в церкви! — напомнила Клаудиа, возводя взгляд к потолку.

— Ладно, балахоны — еще куда ни шло, но женатые мужчины — табу.

— Думаешь, моногамия и монотеизм — две стороны одной медали? — Эл склонил голову набок.

— Александер Уорд, неужели ты всерьез полагаешь, что Иисус мог взять вторую жену?

— Тсс! — шикнула Клаудиа.

Я хихикнула:

— Боишься, что так мы и до богохульства докатимся?

— Уже докатились, — с улыбкой до ушей отозвалась Клаудиа. — А-а, преподобный Ларкин! Позвольте представить вам вторую крестную, Тессу Кинг.

Я обернулась: мне улыбался красавец в высоком жестком воротничке.

— Полагаю, ту самую, которая не присутствовала на беседе перед крестинами.

Хоть убейте, я не помнила, почему отказалась от разговора тет-а-тет с этим видным мужчиной. Ах да: я же не христианка и считаю официальную религию препятствием для социальной интеграции и поддержания мира. Видите ли, против Бога я ничего не имею. Но мне не по душе то, что совершается во имя его, каким бы оно ни было. Следовательно, согласие стать крестной — лицемерие с моей стороны? Таким дебатам с самой собой я давно потеряла счет, но всякий раз приходила к твердому «нет». Достаточно незначительных поправок — там слово, тут слог, — и религиозные декларации легко превращаются в разумный кодекс поведения и нравственности, который я с удовольствием озвучиваю. Бог становится Добром, к которому я расположена всем сердцем. Отрекаться от зла мне не впервой. На крестинах Каспара я чихала вместо того, чтобы произносить имя Иисуса, и все было бы хорошо, если бы меня не разбирал смех; впрочем, Фран и Ник не возражали. В день их свадьбы и крестин первенца мы хохотали почти непрерывно. Мы играли во взрослых. По крайней мере, я.

— Клаудиа рассказывала, что вам уже случалось выступать в роли крестной, следовательно, ничего нового от меня вы не услышите.

Я улыбнулась викарию. Человек он неплохой, сразу видно, но в его словах таился знакомый укор, который я предпочла пропустить мимо ушей.

— От курсов повышения квалификации, да еще за пинтой пива, я бы не отказалась.

Викарий засмеялся.

Клаудиа тоже.

Я смеялась, а в голове само собой сложилось: «Я одиночка и не против, и не против, и не против, я одиночка и не против, тра-ля-ля-ля-ля». Ха-ха. А вот и второй куплет: «Я одиночка и не против, и не против, и не против, я одиночка и не против; следовательно, поддамся социальным стереотипам, положу глаз на мужчину в одежде священника, перепью и наговорю лишнего, потому что я на самом деле совсем не против». И все это на мотивчик из передачи «Может, выключишь телевизор и займешься чем-нибудь повеселее?». В шесть лет я смотрела ее как приклеенная. Ирония в то время от меня ускользала. И похоже, до сих пор не дошла. Викарий поспешно удалился к гордым родителям, но я не обиделась. Пора бы мне учиться держать дистанцию от самой себя.

— Ты чудовище, — шепнула Клаудиа мне на ухо, пока мы смотрели вслед викарию.

Неправда, я не чудовище, просто чувствовала себя ужасно. Мне вовсе не хотелось быть женщиной-вамп, распущенной хищницей. На самом деле я не такая — неужели они не понимают? Я просто действую по обстановке, играю на публику, выдаю то, чего от меня ждут. Я вовсе не хочу быть профессиональной крестной. Лучше просто самой собой. Но кто я такая? Толком не разберешь: только присмотришься, а я уже изменилась.

Наверное, я нахмурилась, потому что Клаудиа тревожно спросила:

— Все хорошо?

Я кивнула на манер Черчилля — не политика, а дрессированного пса.

— Не забывай: я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — сказала Клаудиа.

Это правда. До беременности Клаудии мы вместе пережили немало крестин. Я чмокнула ее в щеку:

— Конечно. Давай займемся делом.

Клаудиа взяла меня под руку и повела к нашему месту на второй скамье.

Мало кто из моих одиноких подруг легко переносит чужие свадьбы: это еще одно недвусмысленное напоминание о том, что мы потерпели фиаско — не сумели найти тех, кто полюбил бы нас. А я — запросто. Обожаю свадьбы, особенно если новобрачные — мои близкие друзья. Весь фокус в том, чтобы избегать свадеб малознакомых людей, от приглашений на которые не так-то просто отделаться. На таких свадьбах я тоже бывала, думая, что новые знакомства мне не помешают. Ничего не вышло: моими соседями по столу вечно оказывались геи, подростки или диктаторы. И я перестала принимать подобные приглашения — слишком дорого они мне обходились.

Зато на свадьбах у друзей я бываю охотно. И не жду от них ничего, кроме возможности повеселиться в кругу знакомых людей. Однако крестины — совсем другое дело. На свадьбах гости отстают от новобрачных всего на шаг, и этот разрыв можно сократить до минимума уже к концу праздника, особенно если повезет. Или к концу месяца — ведь неизвестно, где и когда встретишь своего единственного. На крестинах же остро осознаешь, что отстала уже на целых два шага; главное действующее лицо тоже в белом, но зубов у него нет, оно обильно пускает слюни и служит напоминанием, что дети появляются не вдруг — на них нужно время, а его-то у тебя все меньше. Склонив голову, я притворялась, будто молюсь, и вправду была готова вознести молитву. Господи, дай сил моей матери. Дай долгих лет жизни моему отцу. Спаси и сохрани моих друзей. Позаботься о моих крестниках. А я? О чем мне попросить для себя? Я зажмурилась. Боже, я хочу быть не крестной матерью, а просто мамой.

— Эй, Тесса, не спи! — Подошел Нейл. — Это Дэвид и Майкл, — представил он мне крестных отцов.

Мы обменялись рукопожатиями. На пальце Дэвида не было обручального кольца, но на левом плече виднелось белесое пятно — определенно след засохшей отрыжки. И действительно: через несколько минут к нему подбежал малыш, сунул пластмассовый паровозик и умчался к женщине с грудничком на руках. Я с улыбкой переглянулась с ней. Майкла я, кажется, видела в какой-то комедии, но не могла вспомнить в какой.

— Поздравляю с удачной работой! Обожаю «Перо», — обратилась к Майклу Клаудиа.

Ах да, теперь и я вспомнила «Перо» — на редкость удачный сериал, в котором снимался Нейл. А Майкл был сценаристом. Кажется, сериал удостоился нескольких наград…

— Теперь вам везде дорога, — продолжала Клаудиа. — Этот сериал — жемчужина.

— Моя девушка уехала на съемки, — сообщил Майкл. — Иначе мы пришли бы вместе.

Клаудиа растерялась.

— Ах вот оно что… — И она посмотрела на меня с таким видом, будто ослышалась. Но увы, она все поняла верно.

— Да, наши карьеры складываются успешно, — добавил Майкл и повернулся к Дэвиду, второму крестному.

Заиграл орган.

— Добро пожаловать в мой мир, — шепнула я ей на ухо.

— Ничего не понимаю.

— Все просто: ты не носишь обручальное кольцо.

Клаудиа недоуменно глянула на свою руку:

— Ну и что? Оно у ювелира.

— Вот Майклу и пришлось дать тебе понять, что он не свободен, — на всякий случай, чтобы не было недоразумений.

Клаудиа снова нахмурилась. Слава богу, она давно отвыкла от таких игр.

— Каких недоразумений?

— Ну, чтобы ты не надеялась, что он женится на тебе и станет отцом твоих детей.

— Но я же просто похвалила его сценарий! — яростно прошептала она под Моцарта.

— Ты зрелая женщина, без кольца на пальце, а он мужчина — следовательно, потенциальный донор спермы, с твоей точки зрения. Он просто расставил все точки над i.

Клаудиа откинулась на спинку скамьи. Посматривая на нее, я видела, как она качает головой, переваривая мои слова и заявление Майкла.

— Но я даже не пыталась заигрывать с ним.

Я пожала плечами:

— Ты с ним заговорила.

Клаудиа опять покачала головой, потом на ощупь нашла мою руку и крепко пожала.

— Какая ты смелая, Тесса, — шепнула она, не глядя на меня.

Я ответила на пожатие и высвободила руку. Таким комплиментом от самой храброй из знакомых мне женщин можно было гордиться.

Если задаться целью объяснить, почему любишь своих друзей, найдется миллион мелких причин. Когда Эл присоединился к нам, он сел рядом со мной, так что я очутилась между ним и его женой. Закинув руку мне на плечи, Эл наклонился вперед и поздоровался за руку с крестными. Клаудиа слегка отодвинулась, чтобы не мешать Элу. Эл этого не заметил — в отличие от меня. И от сценариста, который жизнерадостно заговорил со мной, смотрел мне в глаза, обращался к Элу, а на Клаудиу даже не взглянул. Ее роль досталась мне. Правда, ненадолго. Вскоре должно было выясниться, кто кому принадлежит, но пока я могла побыть не изгоем, которого следует опасаться, а просто привлекательной женщиной, достаточно общительной, чтобы рассмешить профессионального автора комедий. Его внимание меня ничуть не трогало, однако я не могла не видеть, как старательно он игнорирует мою подругу. Этот эпизод длился всего несколько минут, но многому научил меня.

Мы пели гимны, слушали проповеди и отрывки из Евангелия. На этом основная часть постановки завершилась. Затем мы проследовали к каменной купели, в которую бесцеремонно вылили две двухлитровые бутыли воды из «Сейнсбериз». От этого викарий сильно упал в моих глазах. Трудно поверить, будто в зеленых пластмассовых бутылках содержится вода из Иордана, несмотря на все уговоры преподобного. Близнецы даже не пикнули. Всю церемонию они проспали, ни один не поморщился, когда им лили на головки холодную воду. До сих пор я видела их только плачущими и теперь поняла, как легко проникнуться к ним любовью, пока они спят. К своему стыду, какое-то подобие чувств к близнецам я ощутила только теперь.

Хэлен стояла в толпе — такая же милая, как в тот день, когда мы с Клаудией и Элом познакомились с ней во Вьетнаме. Я снова задумалась о том, как велик был в то время ее потенциал. Он до сих пор не реализован. Может, близнецы помогут ей раскрыться. Может, ей просто нужно кого-нибудь любить, чтобы ощущать свою целостность. Значит, Нейл вполне может оказаться не целью, а средством, и потому достоин внимания.

— Вы открыты Христу Спасителю?

Викарий обращался ко мне. Застигнутая врасплох, я скомкала ответ, прекрасно понимая: будь я совершенно неверующей, я не выдержала бы пристальный взгляд священника и просто промолчала бы.

— Вы вверяетесь Христу? — продолжал он, не сводя с меня глаз.

Мне почудилось или вопросы и вправду стали труднее? Не так-то просто подтвердить, что я «вверяюсь» кому бы то ни было.

— Я вверяюсь жизни, — поспешно ответила я, почти проглотив последнее слово. Надо было подзубрить ответы.

— Вы обращаетесь к Христу — пути, истине и жизни?

Боже, меня так и подмывало захихикать. Уголки рта непроизвольно подергивались. Клаудиа слишком хорошо знала меня и потому смотрела в другую сторону, но Эл подмигивал, выглядывая из-за камеры. Кажется, нам было четырнадцать, когда нас выставили с рождественского концерта — за хохот во время исполнения «Приидите, верующие». «О, приидите, приидите в Вифлеем…» Понимаю, нелепо, но удержаться от смеха просто невозможно. Я притворилась, что кашляю. Викарий отвернулся. Видно, насмотрелся.

Младенцев с явными симптомами кататонии передали четырем крестным, и все мы перекрестили их чистые лобики. Мои кресты походили на букву «X» — знак поцелуя, но теперь я уже ничуть не сомневалась в любви к этим детям. Потом стало еще легче: внимание собравшихся уже не было приковано к нам четверым. Мы заняли свои места, чтобы спеть последний гимн и прочесть «Отче наш». С детства люблю «Отче наш». По-моему, эта молитва исполнена глубокого смысла, поэтому я читаю ее с чувством. Я помню, как ее текст изменили и я расстроилась, потому что считала настоящими прежние слова. Зачем понадобилось менять молитву, которой нас научил Господь? В то время мне было всего тринадцать лет, но я умела распознавать надувательства. И потому задумалась: какие еще вольности допускает моя религия именем Божьим? Много лет я собиралась задать этот вопрос священнику. Может быть, сегодня удастся.

Четыре трубача появились внезапно. Мы с Элом и Клаудией сдавленно хихикали, безмолвно соглашаясь с тем, что даже кашу можно испортить маслом. Еще одно благодарение Богу, и наконец под мелодию «Когда святые» мы, наследники обетованного духа, отправились отмечать крестины дружеской попойкой.

Снаружи сияло солнце и улыбки собравшихся. Толпа бурлила, все готовились фотографироваться. Мы выстроились вдоль кладбищенской стены и улыбнулись в десяток объективов. Близнецов не разбудил даже трубный глас, и это показалось мне странным. Все вокруг наперебой восхищались малышами. Наблюдая, как мать Хэлен, Маргерит, направляется к только что окрещенным близнецам, я отметила, что даже ее присутствие не смогло прогнать с лица моей подруги ослепительную улыбку. Хэлен находилась под защитой крестильных платьиц, нежного запаха детской кожи и любви друзей. Вот именно, думала я, целуя Нейла в щеку. Ради этого сгодится даже Нейл. Если не мне, то Хэлен. Я радовалась и за нее, и за Эла с Клаудией, слившихся в объятиях. Периодически я посматривала на часы. Да-да, я тоже безумно счастлива, но не пора ли выпить, в конце-то концов?

Поскольку к воротам пока никто не направлялся, оставалось лишь удерживать на лице улыбку и переминаться на месте.

— Тесса Кинг, — послышался до боли знакомый голос с заметным акцентом. — Опять одна?

Нет, с бойфрендом, а разве не заметно? Впрочем, Маргерит и сама все видела. Просто слишком хорошо знала силу слов. Это ее конек.

— Маргерит, — с улыбкой обернулась я. — Вы по праву можете гордиться дочерью. Она выглядит изумительно. С возрастом только хорошеет. Подумать только, у нее уже двое детей!

Маргерит усмехнулась, но я видела, что счет на воображаемом табло не изменился. Красоту дочери она не считала поводом для гордости. И никогда не радовалась достижениям Хэлен. Все мы знали, что Хэлен так и не закончила учебу на курсах дизайнеров интерьера, но по крайней мере она пыталась найти себе применение. Эрудиция Хэлен потрясала. Курсируя между враждующими родителями, она пользовалась любой возможностью побывать в каждой галерее и музее мира, видела большинство достопримечательностей Старого и Нового Света, тонко чувствовала красоту. Об этом свидетельствовал ее дом в Ноттинг-Хилле. Но Маргерит объявила дизайн интерьеров забавой для тупых богатеньких блондинок; Хэлен не выдержала и бросила курсы.

Я присмотрелась к матери моей подруги, так непохожей на мою маму. Длинные седые волосы она укладывала на затылке «ракушкой», сегодня она была одета в серые кашемировые брюки от Николь Фари и такой же жакет, застегнутый на крупную янтарную пуговицу. Длинную шею обрамлял накрахмаленный воротник белой рубашки. Маргерит всегда была воплощением элегантности. Она носила одежду от Фари как свой фирменный знак — такой же, как короткие, выкрашенные черным и красным лаком ногти. В любое время суток она предпочитала яркий темный макияж, и он был ей к лицу. Такой могла бы вырасти Хэлен, если бы не китайские гены. Я многое знала об этой женщине: она тщеславна, эгоистична, печатает со скоростью сто слов в минуту, принимает почти всю пищу в жидком виде и не притрагивается к хлебу.

— Не понимаю я этой потребности в ритуалах, — заметила Маргерит, акцент которой напоминал о юности, проведенной в Альпах. — Само собой, чудесно, что она сумела завести детей, но к чему нам трубачи? — И она заговорщицки улыбнулась.

Я боролась с искушением подпустить ей шпильку.

— Нет ничего плохого в желании продемонстрировать свои достижения, — сказала я, поглядывая на кружевные сверточки.

— Тесса, неужели ты всерьез считаешь рождение ребенка достижением? Это же всякая сможет.

Я оглянулась на Эла и Клаудиу. Он стоял за ее спиной, осторожно опустив подбородок на ее макушку. Руки обоих сошлись на животе Клаудии.

— Далеко не всякая.

Маргерит наблюдала, как Нейла хлопают по спине знакомые — невысокие мужчины в щегольских костюмах.

— Ты же понимаешь, о чем я. Родить — не значит вырастить. Посмотрим, какими они окажутся родителями. Не так-то это просто, как она думает.

Пожалуй, впервые я услышала от Маргерит упоминание о материнских навыках, пусть даже мимолетное.

— Ей помогает Роуз, — напомнила я, не собираясь сдаваться без боя.

— Ну разумеется. Только зря она полагается на помощников. — Маргерит посмотрела на меня в упор. — С самого начала надо справляться самостоятельно, иначе вообще не научишься. Меня окружали родные бывшего мужа, лопотали по-китайски, не спускали Хэлен с рук, а я понятия не имела, что от меня требуется.

Она что, ждет от меня сочувствия? Напрасно. Я видела, как она издевалась над Хэлен.

— Близнецам повезло больше. Несмотря на нянек, я почти не вижусь с Хэлен. Она посвятила детям всю жизнь.

— Знаешь, она ведь хотела девочку. Догадываешься почему? — Маргерит втянула щеки.

Я молчала: поддаваться на такие уловки я не собиралась.

— Но у бедняжки родилось сразу двое мальчишек. И что с ними делать? Примитивные существа. Разве что дрессировке поддаются, как щенята.

— Хэлен любит их, — сказала я.

— Ты уверена?

— Конечно, — даже не задумываясь, ответила я. — А разве вы нет? Это же ваши внуки.

Она нахмурилась:

— Вечно ты переходишь на личности, Тесса. Какое занудство.

— Боже мой, Маргерит! — как ни в чем не бывало воскликнула я, поддразнивая ее и одновременно нащупывая твердую почву. — Вот уж не думала, что вам будет так трудно примириться с ролью бабушки!

— Тесса, не строй из себя дурочку — для этого ты слишком умна. Ты так и не поняла, к чему я клоню. Возможно, ты видишь только то, что желаешь видеть. То, чего ждешь. У Хэлен есть муж и дети, — следовательно, она должна быть счастлива. Я права?

Мне хотелось показать ей язык, но в этом случае я проиграла бы со счетом три-один. Маргерит посмотрела на внуков.

— В жизни не все так просто. Да, я рада, что у меня есть внуки. Но не проси меня скакать от восторга только потому, что моя дочь выполнила простое женское предназначение. Мы говорим о младенцах, а они никому не интересны. Надеюсь, теперь ты меня понимаешь.

— Никому не интересны — кроме матерей, — не уступала я.

— За это никто не поручится, Тесса.

Все ясно.

Маргерит продолжала:

— Что, если после рождения ребенка ты обнаружишь, что тебе не досталось генов мученицы, без которых не вырастить ребенка? Да еще в тот момент, когда у тебя наконец появилась возможность оправдать собственное воспитание и добиться хоть чего-нибудь? Мы что, лемминги? И у нас нет другого выхода, кроме как подчиняться программе? Разве нам не позволено быть личностями? Это же абсурд.

Маргерит была права в одном: я действительно перехожу в спорах на личности. Лучше бы я этого не делала — может, тогда спорить было бы интереснее. А Маргерит, вместо того чтобы оправдывать свое провальное материнство, следовало бы просто извиниться. Думаю, этого хватило бы. О большем Хэлен и не мечтает.

— Великие женщины и материнство несовместимы, — провозгласила Маргерит.

Значит, вот какое оправдание ты себе нашла, мысленно подытожила я. Но я не настолько смела, как кажется, потому прикусила язык.

— Нам обеим известно, что вариантов у Хэлен было не бог весть сколько. Что ей еще оставалось?

На самом деле потенциалу твоей дочери можно позавидовать. Ей не хватило только мудрого руководства.

— Вот оно что, — заметила я.

— Ты о чем?

— Все матери моих подруг, у которых есть дети, говорили мне, что любят внуков, как родных детей, если не сильнее. — Я выдержала паузу. — Видимо, все взаимосвязано.

— В глубине души ты согласна со мной, Тесса, даже если не признаешься в этом, — я точно знаю, иначе ты уже давно была бы замужем. Или ты из тех отчаявшихся, которые готовы до посинения ждать, когда кто-нибудь позаботится о них?

Она думала, что загнала меня в угол, но напрасно.

— Скорее, найти того, кто будет отвечать заботой на заботу.

— Господи, Тесса, если тебе не хватает хлопот, купи цветок в горшке. Только не поддавайся стадному инстинкту. Ты об этом пожалеешь.

Маргерит отошла, а я осталась таращиться в поросшую мхом каменную стену. Мать Хэлен уже давно присоединилась к собравшимся, а я все изучала нежное зеленоватое растеньице. Я прекрасно понимала ее мотивы, но иногда забывала, насколько опасен в споре умный противник. Последним завуалированным комплиментом она завершила раунд. Теперь я уже не сомневалась, что мне срочно необходимо выпить.

К нашему приезду цокольный этаж особняка Хэлен и Нейла превратился в подобие гастронома Карлуччо: столы, ломящиеся от жареных на гриле овощей, пармской ветчины и целого моря вина «Гави ди Гави». Я прямо-таки приросла к фуршетному столу, где меня и нашел второй крестный, Дэвид, с пятном засохшей отрыжки на пиджаке и пластмассовым паровозиком в кармане.

— Тесса, если не ошибаюсь? — спросил он.

Рот у меня был набит, поэтому я кивнула.

— Как вы познакомились с Хэлен и Нейлом? — продолжал он, не переставая метать еду в рот.

Я судорожно сглотнула, торопясь прояснить все сразу.

— Хэлен — моя подруга, мы знакомы с восемнадцати лет.

— А Нейл?

— С ним я познакомилась только после их помолвки.

— Краткая была помолвка, верно?

И не говори. Всего-то четыре месяца.

— А чего откладывать, если все сразу ясно.

Дэвид пожал плечами.

— Значит, вы с Хэлен учились вместе?

— Нет, мы встретились во Вьетнаме.

— Во Вьетнаме? А я думал, Хэлен наполовину китаянка.

— Так и есть. По Вьетнаму все мы путешествовали. С рюкзаками.

— И Хэлен тоже?

— Только не с рюкзаком. Но и не с чемоданом от Луи Вюттона.

Даже это его не убедило. Знали бы эти люди, какой была Хэлен. И какая она на самом деле под всем этим фальшивым лоском.

— Не верьте кухонной технике «Гаггенау» и туфлям от Маноло. На самом деле Хэлен бунтарка по натуре.

Но, поскольку Хэлен старательно удерживалась в образе Бри, Дэвид мне не поверил. Почему-то мне захотелось, чтобы он знал Хэлен так же хорошо, как я.

— Когда я впервые увидела Хэлен, она лежала в гамаке и покатывалась со смеху, потому что никак не могла выбраться. Конечно, без лизергиновой кислоты не обошлось. — Заметив, что Дэвид улыбнулся, я продолжала: — Все мы сразу втрескались в Хэлен по уши и дальше путешествовали вчетвером — любовались закатами и пробовали местную продукцию.

— Вы хотите сказать, которая продается из-под полы?

— Этого я не говорила.

— Звучит заманчиво.

— Один из лучших моментов в моей жизни, — честно призналась я, перевела взгляд на Хэлен и ощутила укол ностальгии. И я задумалась: «один из лучших» или «самый лучший» момент? Неужели? Значит, вот что я постоянно стремлюсь воскресить? Чайна-Бич. ЛСД. Свобода. И в качестве острой приправы — нестерпимая боль в разбитом сердце, безусловный признак жизни? Я огляделась. Хэлен уже давно идет другой дорогой, это совершенно ясно. Эл и Клаудиа тоже. Они по-прежнему вместе. Значит, осталась только я. Выходит, я одна стою на Чайна-Бич и жду заката? Я задумалась, а когда подняла взгляд, оказалось, что к нам присоединилась Хэлен.

— О чем это вы так увлеченно беседуете? — улыбнулась она.

— Тесса посвящает меня в подробности твоего прошлого.

— Вот как? — Хэлен вопросительно взглянула на меня.

— Он преувеличивает. — И я ткнула Дэвида в бок.

— И что же она тебе наболтала? Потому что я могу рассказать о ней еще больше…

— Ну, если так, то Тесса рассказала, что ты вытворяла на Чайна-Бич.

Я думала, Хэлен растеряется, но, к моему облегчению, она только рассмеялась.

— Все, что может помнить Тесса, — чистая правда, — подтвердила Хэлен. — А вот ты расспроси нашу скромницу, как она тормознула «хонду-игл» и разъезжала по всему району публичных домов в Экс-ан-Провансе. Или как за городом каталась топлес с одним саксофонистом…

— Я была не одна, — возразила я.

— Как и я на Чайна-Бич.

Она повернулась к Дэвиду:

— А однажды я застряла в баре в горах, перебрала шнапса, и меня спускали вниз инструкторы с фонарями… — Хэлен потерла подбородок. — А как-то раз познакомилась с одним летчиком и напросилась к нему в самолет… — Хэлен приложила палец к виску, вспоминая. — А в другой раз очутилась проездом на Бали, собираясь объехать с рюкзаком всю Австралию, а потом увидела одного чемпиона мира по серфингу и передумала…

Я обратилась к Дэвиду:

— А вы бывали во Вьетнаме?

— А однажды…

— Ладно, ладно, — рассмеялась я. — Твоя взяла. Но учти, я тоже не святоша.

— Говорят, молодость — время, потраченное впустую. — Хэлен покачала головой. — Только не в нашем случае, правда, Тесса? — И она легонько клюнула меня в щеку.

— Похоже, вы вдвоем бунтовали вовсю.

— Тем и хороша жизнь богатой наследницы и вечной студентки. — Хэлен подмигнула мне.

— Где ты училась? — заинтересовался Дэвид.

— Не я. Вот наш мозговой центр. — Хэлен взяла меня под руку. — Тесса сначала закончила университет, потом школу права. А я этому только радовалась: у студентов длинные каникулы.

— И чертова прорва дел, — возразила я.

— Знаешь, что в тебе самое удивительное? То, что ты умеешь и работать, и отдыхать, — заявила Хэлен. — И все-таки, Дэвид, ты бывал во Вьетнаме?

Он покачал головой, глуповато улыбаясь. Это выражение лица было мне знакомо, я видела его уже миллион раз. Мой товарищ по крестинам только что с разбега втюрился в мать наших крестников.

Хэлен коснулась его руки:

— Тогда обязательно побывай. Возьми детей, с ними там просто. А еда!.. — Она мечтательно прикрыла глаза. — Нигде мы так не отдыхали.

Я тоже улыбнулась. Потому что была согласна с ней.

— Когда я умру, пусть мой прах развеют над Чайна-Бич.

— Хэлен! Ну о чем ты говоришь, да еще на крестинах сыновей!

— Это очень важно, — с серьезным выражением лица настаивала она. — Еще неизвестно, как все сложится.

Я помотала головой:

— К тому времени, как ты сыграешь в ящик, Чайна-Бич наверняка превратится в Золотой Берег сплошь в казино и дамских клубах.

— Ну ладно, тогда любой другой пляж тоже подойдет.

— Моя жена из семьи аристократической до неприличия, — сообщил Дэвид. — Все в ней друг друга ненавидят, но после смерти все попадают в гигантский фамильный склеп независимо от того, хотели они этого или нет. Лично я предпочел бы пляж. Но получится ли? Вряд ли, если я не разведусь, а разводиться я не собираюсь, потому что тогда нашим детям не видать семейного наследства.

— Ты шутишь?

Он засмеялся:

— Какой-то старый безумец включил в завещание такое условие.

— Дикость какая, — заметила я.

Хэлен улыбнулась и с ловкостью профессиональной хозяйки салона извинилась и оставила нас. Мы смотрели, как легко она очаровала другую стайку гостей.

— Я первый раз толком поговорил с Хэлен, — признался Дэвид. — Она совсем не такая, как мне казалось.

— Я же говорила.

— Ни за что бы не подумал… — Дэвид прямо-таки ел Хэлен глазами.

— Потому что вы приятель Нейла. — Слова прозвучали оскорбительнее, чем я рассчитывала. — Ну вы же понимаете, мужьям рассказывают далеко не все…

Дэвид обернулся ко мне.

— Стоп! — вскинулась я. — А вы, случаем, не таинственный брат Нейла? Вечно меня угораздит ляпнуть что-нибудь этакое…

— Не знал, что у Нейла есть брат.

— Никто не знает, потому он и таинственный.

Мимо как раз проходил Нейл с бутылкой шампанского. Я попыталась заглушить слова Дэвида, но было уже слишком поздно. От Хэлен я знала, почему Нейл не общается с родичами. Он их стесняется.

— Слушай, Нейл, а твой брат здесь? — спросил Дэвид.

— Слава богу, нет, — не останавливаясь, откликнулся Нейл и будто разом ощетинился. — У нас с ним нет ничего общего. Поверь, он бы тебе не понравился.

А мне — наверняка. Видно, эта мысль отчетливо читалась у меня на лице, потому что Дэвид опять улыбнулся:

— Вы не одобряете выбор подруги, верно?

Я поморщилась:

— Да, то есть нет… Конечно, одобряю. Она так счастлива…

— Не волнуйтесь, вашу тайну я унесу в могилу. Честно говоря, я почти не знаю Нейла.

— Да?

Он придвинулся ближе:

— Я работаю на Би-би-си. Несколько раз нам случалось сотрудничать, но другом я бы его не назвал.

— Тогда почему же он позвал вас в крестные? — Я уже соображала медленнее, чем обычно.

Дэвиду явно стало неловко.

— Ну, мы вообще-то не бедствуем… Возможно, они рассчитывают на хорошие подарки.

Я покачала головой:

— Это им ни к чему. Не думаю. А чем вы занимаетесь на Би-би-си?

— Возглавляю отдел комедий.

— Ага! — дошло до меня.

— Вот именно.

— Почему вы согласились?

— А как я мог отказаться?

— Ну, не знаю…

Едва во мне начинали пробиваться ростки симпатии к Нейлу, мне опять напомнили, до чего он отвратителен. Хэлен могла выбрать любого мужчину в мире, какого же черта она вышла за Нейла?

— Ничего страшного, — продолжал Дэвид. — У меня замечательная жена, Эл и Клаудиа очень милы, о вас уж и не говорю. Будем держаться вместе, напиваться в стельку на днях рождения близнецов и по очереди забывать поздравить их на Рождество.

— А как же крестный номер два? Не будем звать его? — прошептала я.

— Вряд ли вам захочется целый день общаться с Майклом Крамером.

— Так я и думала.

К плечу Дэвида прислонилась женщина.

— Привет. Пожалуй, не буду спрашивать, о ком вы сплетничаете.

— Тесса, это моя жена Энн.

Я невольно попятилась: не хватало еще, чтобы эта женщина решила, что я увиваюсь вокруг ее мужа.

— Все в порядке, — обратился Дэвид к жене. — Тесса тоже невысокого мнения о Нейле.

Я в ужасе закрыла лицо ладонями.

— Дэвид, твоя задача — нести миру свет Иисуса, а не перемывать косточки хозяину дома.

— Я же говорил: Энн гораздо лучше меня, — сказал Дэвид.

— Настолько, что пришла сообщить тебе: Сэм обделался.

Напомнила мужу о долге перед семьей и вытащила его из расставленных мною сетей.

— Очень мило, — отозвался Дэвид. — Извините, Тесса, моя очередь.

— Да нет, я не к тому. Все уже сделано. Лучше я буду менять закаканные памперсы, чем слушать, как расхваливает себя Майкл Крамер, в надежде, что я все перескажу тебе, а ты дашь ему работу.

— Прости, дорогая. — Вид у Дэвида и вправду был виноватым.

— Ничего, я привыкла, только ужасно скучно смотреть, как меня пытаются облапошить. — Она повернулась ко мне: — Простите, не хотела испортить вам вечер, но ведь и в самом деле надоедает общаться с людьми, которые терпят меня только из-за мужа. — Она со вздохом расправила плечи. Я прониклась к ней симпатией. — Ладно, пойду.

— А где Люк? — спохватился Дэвид, пояснив мне: — Наш старший, трехлетка.

— Пытается открыть близнецам глаза. Надеюсь, в доме достаточно прислуги и катастрофы не будет. — Энн взяла с барной стойки бокал шампанского. — Выпью еще, пожалуй. Увидимся, — она улыбнулась мне. — Теперь и от меня несет какашками. Может, это отпугнет амбициозных комиков.

— Нейла — определенно, — согласилась я.

— То есть памперсы он не меняет?

Я помотала головой.

— Ну может, хоть в постели хорош, — заключила она и отошла, избавив меня от необходимости отвечать.

Нейл никакой отец и, если верить Хэлен, посредственный любовник. Значит, хороший муж? Не мне судить, конечно, но… прочь, мысли. Если уж думать, то о хорошем. Я извинилась, оставила Дэвида и отправилась на поиски моих крестников.

За ними присматривала Клаудиа.

— Разве это нормально для младенцев — так долго спать? — спросила она меня. — По-моему, они проспали даже кормление.

— Скорее всего, их до отвала накормили до службы. — Я взглянула на часы. Время близилось к трем. — Возможно, Хэлен даже смошенничала и впервые дала им мясное или овощное пюре. Помню, когда Билли кормила Кору грудью, а потом дала ей пюре из курятины, малышка проспала шесть часов подряд. Организм просто не смог сразу переварить непривычную пищу.

— Когда родится малышка, без твоей помощи мне не обойтись, — подытожила Клаудиа.

Я присела рядом и взяла на руки одного из спящих близнецов. Теперь мы держали каждая по ребенку.

— Ты их различаешь? — спросила я.

— Не-а.

Мой бутуз потянулся.

— Живой! — Я склонилась над ним. Ребенок приоткрыл сонный глаз и взглянул на меня. — Привет, кроха! Ты проспал самое интересное.

С приоткрытым глазом он опять зевнул, потом медленно открыл второй. Он еще был вялым после глубокого сна, но в ответ на мою улыбку показал беззубые десны. И словно по волшебству, ребенок на коленях у Клаудии тоже начал просыпаться. Мы с Клаудией умиленно загулькали, затеребили увесистые сверточки и были вознаграждены сонными улыбками маленьких зрителей. Я заметила, что за нами наблюдает Хэлен. Вид у нее был встревоженный; сразу захотелось заверить, что с ее детьми ничего не случится.

— Только что проснулись, — негромко произнесла я, чтобы не напугать малышей.

Хэлен прочитала мои слова по губам, отделилась от компании гостей и поспешила к нам. Она не улыбалась.

— Они в полном порядке, — сообщила я. — Просто действие снотворного кончилось, вот и все.

Хэлен застыла как вкопанная.

— Что?

— Да шучу я, — быстро добавила я. Хотела ведь всего лишь развеселить.

— Надо же было такое ляпнуть, Тесса!

Хэлен отняла у меня ребенка и велела няне взять другого. Малыш сразу почувствовал перемену, выгнул спину и закапризничал — совсем как на прошлой неделе.

— С ними все было хорошо, — настаивала я, пытаясь сгладить неловкость. Но не сумела, только все испортила.

— А теперь — нет, — отрезала Хэлен. Упрекала меня или мне показалось?

Гости, кажется, заметили, что главные действующие лица наконец-то проснулись. Нас быстро обступала толпа. Я увидела, как Хэлен изменилась в лице, когда кто-то попросил у нее разрешения подержать малышей. Близнецы тем временем хныкали все громче, пока наконец не разревелся тот, что был на руках у няньки.

— Есть захотели, — громко объявила Хэлен, ни на кого не глядя. — Я скоро, — добавила она и поспешно удалилась.

Я смотрела ей вслед. Мне встречались женщины, в стремлении защитить детей доходящие до психоза. Но это же нелепо. Неужели Хэлен всерьез считает, что я могу навредить этим крохам?

* * *

На следующий вечер я сидела дома, в затрапезном, но уютном спортивном костюме, лечила ноющие ступни и бунтующую печень ромашковым чаем и домашним шоколадным печеньем (да, я и печь умею). И болтала по телефону с Беном. Я рассказала ему как примерила на себя роль злой колдуньи Запада, познакомилась с викарием-обаяшкой и узнала, что крестный отец едва знаком с Нейлом и Хэлен.

— …Ее будто подменили. Она увидела, что я держу ребенка, — и буквально выхватила его у меня.

— А тебе не показалось?

— Нет, не показалось! Жаль, тебя там не было.

— Нас приглашали, но мы развлекали приятельницу Саши, Кармен, и ее мужа — ты их знаешь…

И знаю, и не знаю. Это чужой круг, я в него не вхожа. Кроме меня, все друзья Бена и Саши — семейные люди. Саша закатывает для всех шикарные званые ужины, раньше даже приглашала специально для меня какого-то банкира из Сити. Но со временем закрутилась, решила, что я не ценю ее старания, и сдалась.

— Все шло хорошо, пока мы с Сашей не выставили себя на посмешище, решив спеть дуэтом. Кстати, ты не поверишь, с кем мы столкнулись. Ни за что не догадаешься.

— А ты подскажи, — попросила я.

— Он пытался собрать бомбу, и ему оторвало палец.

— А-а, этот псих! Как его — Кевин, Тревор…

— Кит.

— Ну конечно, Кит Джексон! — завопила я. — Где вы его видели? Так и ходит без пальца?

— Он теперь очень большая шишка.

— В караоке?

— Нет, я не слышал, чтобы он пел.

— Балда, я спрашиваю, в караоке-баре встретили его или нет?

— Нет. Возглавляет что-то там в разведке или вроде того. Вряд ли такие люди шляются по барам.

— Ух ты, Кит Джексон!

— Мы зашли в новый пафосный ресторан и просадили уйму денег на воду. Зато увидели его там, со смазливенькой блондинкой.

— Кита Джексона — с блондинкой?

— Говорю же тебе, он процветает. Он сам к нам подошел — заметил меня и узнал. Никак не мог поверить, что мы до сих пор дружим. Хочет встретиться со всеми. Думаю, он будет не прочь с тобой увидеться.

— Я тебя умоляю!.. А выглядит он все так же?

— В точности.

— Нет уж, спасибо…

Мы проболтали все время, пока шли новости и «В поисках антиквариата». От трубки у меня даже раскалилось и стало зудеть ухо, и я решила, что пора закругляться.

— А насчет Хэлен не волнуйся, — сказал Бен. — Это у нее гормональное, не принимай близко к сердцу.

— На премьере увидимся.

— Люблю-целую, — отозвался Бен и отключился.

Мне бы прислушаться к совету Бена, а я лежала в постели и без конца прокручивала в голове сцену с Хэлен. Когда мы общались на прежних условиях, все шло гладко, но едва речь заходила о муже и детях, я почему-то вызывала у Хэлен нервозность и стремление отстраниться. В том, как она выхватила у меня из рук ребенка, было что-то нестерпимо личное. В итоге я пришла к плачевному выводу: Хэлен пересекла черту и обратно уже не вернется. Дети для нее важнее нашей дружбы, и это естественно, но неужели для меня в ее жизни совсем не осталось места? Значит, так же будет с Элом и Клаудией? А если я потеряю всех до единого? Подушку пришлось взбивать несколько раз: почему-то она вдруг стала жесткой и неудобной. Раньше в воскресенье вечером я паниковала только в одном случае: если забывала забрать одежду из химчистки. Теперь же я помнила, что мне незачем в восемь утра влезать в чистый отутюженный костюм и спускаться в подземку. Если захочу, могу проспать весь день. Я выбралась из постели, сходила в кухню за едой и устроилась на диване перед телевизором, где скакала по каналам, пока не наткнулась на какой-то дурацкий фильм. Уснула я только в половине третьего.

 

7. Детский конверт

Я никогда не упускаю случая заглянуть в гости к Клаудии. Стены вдоль лестницы у нее в доме — место постоянной экспозиции этапов моей жизни. Каждый раз, когда я вижу эти снимки размером восемнадцать на двадцать пять, я поражаюсь тому, как ярки воспоминания и свежи раны. А еще — как чудесно нам жилось раньше. Фотографии развешаны в хронологическом порядке. Я появляюсь на уровне третьей ступеньки — еще семилетняя. Клаудиа подсчитала, что свободное место на стенах у нее закончится к сорока годам. А если родится малыш, ей не хватит стен во всем доме. То есть я хотела сказать, когда родится малыш. Не «если», а «когда». Коллекции снимков у нас почти одинаковые, только моя пылится под кроватью, в огромной спортивной сумке.

Весь дом Клаудии напоминает о том, как долго она пыталась завести ребенка и какие усилия предпринимала, чтобы не поддаться одержимости. Увы, напрасно. На рисунках — дети; статуэтки изображают младенцев, подушечки на диване все до одной пастельных цветов, все вязание — одного размера. Ее маленький коттедж к югу от реки напоминает симпатичную безделушку. В нем недостает одного — ребенка. Поскольку на этой неделе мне было решительно нечем заняться, я охотно согласилась помочь Клаудии выкрасить детскую нетоксичной краской. Эл улетел в Сингапур — смотреть, как продвигается строительство нового отеля. На стене детской Хэлен уже нарисовала лоскутный конверт для младенца. От меня требовалось только раскрасить его, придерживаясь единой цветовой гаммы.

Я ждала ее на третьей ступеньке лестницы и смотрела на нас семилетних: на снимке мы крепко держались за руки и щурились от солнца. Клянусь, мы совсем не изменились. Клаудиа по-прежнему носит короткую блестящую стрижку-боб, у меня — курчавые светлые волосы (только их приходится подкрашивать — я начала седеть). У Клаудии и сейчас голубые глаза, а у меня — карие, но я иногда жульничаю и ношу цветные контактные линзы. Внешне мы все еще диаметрально противоположны. Я всегда была значительно выше Клаудии. У нее приятные округлости, я почти плоская, у нее фарфоровая кожа, моя вся в оспинах (утрирую, конечно, — всего-навсего два крошечных шрамика, следы бурной юности, но я привыкла называть их оспинами). Нос Клаудии похож на кнопку, мой — на клюв. У меня длинные ноги, зато у нее — абсолютно ровные. Мы много раз прикидывали, что было бы, поменяйся мы разными частями тела, и приходили к выводу, что вдвоем составляем одно идеальное целое. Только я всегда уверяла, что в этом целом должно быть больше от нее, а она — что от меня. Однажды во хмелю дело даже дошло до драки. На девчонок иногда накатывает дурь.

Двумя ступеньками выше висел снимок нашего класса в Кэмдене. На нем были сняты и Бен с Элом. Это исторический документ: в том семестре к нашему тройственному союзу присоединился Эл. Бен с Элом познакомились, когда мать первого ненадолго переселилась в Северный Йоркшир. По прихоти судьбы и иным причинам семья Эла вскоре перебралась на юг, и в один прекрасный день в нашем классе появился долговязый, застенчивый Эл. Но в роли новичка он пробыл недолго: Бен сразу вспомнил его и возобновил прерванную дружбу, а наше трио превратилось в квартет. Вместе с Элом в наш мегаполис явился провинциальный дух. Мы пахали и пасли коров в Риджентс-парке, для нас эти игры были такими же реальными, как зоопарк. Вчетвером мы были блаженно счастливы.

Клаудиа догнала меня на лестнице, она несла кофе для меня и что-то травяное себе.

— Мой любимый! — Она кивнула на снимок, который даже я вставила в рамку.

Он был сделан после экзамена обычного уровня в средней школе, перед тем как нас разлучили злые родители, имеющие разные представления о хорошем образовании. Мы запаслись сидром и укатили на южный берег, где устроились на галечном пляже под заходящим солнцем — пьяные, счастливые и свободные. Снимок сделал какой-то прохожий. Бен с Элом обняли нас с Клаудией. Все мы хохотали над какой-то шуткой Эла, не обращая внимания на фотографа. Снимок вышел классный: пурпурная галька на берегу, густо-лиловое небо за нами. Я завидую себе самой в молодости и втайне мечтаю вернуться на этот пляж — каким все было платоническим, невинным, безмятежным. Эл и Клаудиа стали встречаться «по-настоящему» только через десять лет. Она вечно поддразнивала меня, твердила, что мы с Беном станем первыми. Как же она ошибалась.

— Чему мы так смеемся? Что сказал Эл?

— Не помню, — ответила Клаудиа.

Экзамены повышенного уровня Бен не сдавал. Мать потребовала, чтобы он начал зарабатывать: на ухажеров она уже не надеялась. В свои шестнадцать Бен все еще был очарован ее беззаботностью, лишь позже осознав, что она и вправду живет без каких-либо забот, особенно о нем. Бен нашел место курьера в телекомпании. Там он и познакомился с Мэри: она была двумя годами старше нас и работала секретарем. Их отношения были до смешного серьезными. По выходным, когда мы с Клаудией и Элом встречались, чтобы до блевалова надраться «Южным комфортом» с лимонадом, Бен играл во взрослого. Поначалу они с Мэри устраивали званые ужины с винегретом из авокадо. Мэри, довольно милая девушка, казалась старше своих лет. Думаю, Бен тянулся к ней потому, что у него никогда не было нормальной семьи и настоящей еды. А в доме Мэри постоянно пахло стряпней, вдобавок жила она с матерью, отцом, добродушной сестрой и собакой. Даже сексом Бен и Мэри занимались совсем как пара с солидным стажем — раз в неделю. В то время Бену едва исполнилось семнадцать, и мы потешались над ним до упаду. Точнее, потешались Эл и Клаудиа. А я бесилась.

— Я потеряла его в эпоху Мэри, — сказала я, глядя на следующую фотографию: я, Эл и Клаудиа на Кэмденском рынке, без Бена.

— Как и все мы, — согласилась Клаудиа.

— И я о том же.

К тому времени мои родители жили неплохо — две зарплаты, один ребенок — и потому решили, что этому ребенку самое место в частной школе. Мне не хотелось уходить из прежней, но пришлось признать, что к экзаменам повышенного уровня я в ней не подготовлюсь. За учебу предстояло взяться всерьез, у меня обнаружились существенные пробелы. Прижиться в школе, которая влетела моим родителям в кругленькую сумму, оказалось непростым делом. Всю неделю я корпела над уроками, а по выходным встречалась с Клаудией и Элом (и с Беном, когда его спускали с привязи). Богатеньких одноклассников я не понимала: на уроках они дурачились, прогуливали, об экзаменах даже не вспоминали. Я словно прозрела и потому стала чаще убегать туда, где чувствовала себя комфортно, — к моим прежним друзьям. Не то чтобы я робела в новой школе, как считали мои родители, просто она меня разочаровала. Меня окружали способные ученики, гораздо способнее меня, вдобавок обеспеченные, однако они ни в грош не ставили образование — видимо, потому, что не нуждались в такой подпорке. Школу я закончила на одни пятерки, но друзей так и не завела. Родители правильно сделали, что отдали меня туда — отличным отметкам я обязана и независимостью, и роскошной квартирой, но иногда я до слез жалею, что нас разлучили.

— А вот этот помнишь? — Клаудиа указала на Бена, снятого в больнице, с ногой на вытяжке. Эл сочувственно склонился над ним.

Я кивнула. Когда это было? Летом после сдачи экзаменов повышенного уровня. Тем самым летом, когда мы вчетвером собирались во Вьетнам. Бен взял отпуск, с сентября ему предстояло выйти на новую работу, получше прежней. Слава богу, к тому времени роман с Мэри был уже на излете, и все мы надеялись, что поездка его добьет. Но она сорвалась. За неделю до вылета Бен сломал ногу. Я была с ним, когда это случилось. Я вгляделась в неулыбчивое лицо Бена, перевела взгляд на его ногу. Этот перелом испортил мне чуть ли не всю жизнь. Но это уже другая история.

* * *

Клаудиа потянула меня за рукав. Я поднялась наверх, где она вручила мне одну из старых рубашек Эла, и я послушно надела ее. Правда, я думала, мне дадут передничек с вышитым именем.

Я красила лоскутки одеяла в зеленый цвет, Клаудиа разрисовывала красный почтовый ящик. Мы настроили радио на «Мэджик-ФМ», открыли окно и пели любимые мелодии, водя кисточками.

— Эл надолго в Сингапур? — спросила я Клаудиу, самозабвенно поющую «Останься» в унисон с «Сестрами Шекспира».

— На несколько месяцев. Обычное дело. Стройка большая, а нам лишние деньги не помешают. Мы решили, что, пока я беременна, он возьмется за этот проект, чтобы потом спокойно побыть со мной и ребенком. — Клаудиа улыбнулась, а мою грудь сжал страх.

— Помнишь, как Бен убегал от Мэри к нам, в «Закусочную Эда»?

Клаудиа отложила кисть.

— Пожалуйста, выслушай меня, Тесса, — мягко попросила она. — Все будет хорошо.

— Прости.

Конечно, она права, но почему-то мне было страшно за нее. Наверное, собственная жизнь устраивала меня отчасти потому, что я твердо знала: хотеть ребенка так же отчаянно, как Клаудиа, я никогда не буду. Многое изменилось, но я по-прежнему мечтала о малыше для Клаудии сильнее, чем для себя.

— Заведение Эда я помню. Мы почти всегда заказывали картошку фри с сыром — сейчас я бы отдала за нее что угодно. — На ее лице отразилось вожделение.

Я обняла подругу:

— Вот теперь вижу, что ты беременна.

Она счастливо улыбнулась:

— Я придумываю себе разные желания, чтобы быть как все. Ношу платья для беременных, хотя они пока мне не нужны. Я стала капризной. Сегодня утром перед отъездом Элу пришлось сбегать мне за мороженым.

— Будь осторожна, Клаудиа Уорд. Лишние калории, которые требуются при беременности, — всего одна порция йогурта в сутки. А не ведерко «Бена и Джерри».

Клаудиа окунула кисточку в банку с краской и отошла к стене.

— А ты откуда знаешь?

— У всех, с кем я общаюсь, есть дети или скоро будут. Так что перед тобой — ходячая энциклопедия по младенцам. Трещины на сосках? Мажь камилисаном, он же заменит блеск для губ. Себорейный дерматит? Лечи оливковым маслом. Тальк в наше время под строжайшим запретом: мелкие частицы порошка забивают легкие. А давать пустышку можно, даже нужно. Я не хочу помнить всю эту ерунду, она мне ни к чему, но постоянно слышу ее, и по непонятной причине она оседает в памяти.

— Значит, и я тебя достаю?

— Тебя слушать я не против. Пожалуй, я неудачно выразилась. Лучше так: я откладываю в памяти всю детскую премудрость в надежде, что когда-нибудь она мне пригодится.

— Конечно, пригодится, Тесса. Погоди, скоро у тебя появится вторая половинка…

— Ты разве не знаешь? В моем случае вторая половинка ни при чем.

— То есть?

— Просто для меня карьера превыше биологических часов. Уже изобрели такой прибор, чтобы карьеристки вроде меня мочились на него и узнавали, сколько яйцеклеток у них осталось. На всякий случай, чтобы я не упустила своего шанса завести ребенка, если вдруг у меня наметится свидание.

— Ничего не понимаю.

Я прислонилась к некрашеному участку стены. Если честно, я и сама себя не понимала. Эта статья взбесила меня.

— До сих пор я думала, что работаю, чтобы выплачивать ипотеку, оплачивать счета, кормить и поить себя, поскольку других желающих не находится. А теперь выясняется, что я, как отъявленная эгоистка, строила карьеру. Но я же должна работать. У меня нет детей не потому, что я работаю, — я просто не встретила человека, чтобы завести с ним детей. Словом, если изобретут машинку, на которую можно пописать, чтобы проступил синий телефонный номер моего идеального партнера, я первой куплю ее.

— Не нужна тебе машинка, ты скоро встретишь кого-нибудь. Неизвестно, что ждет нас за поворотом.

— Сколько еще будет таких поворотов, Клаудиа? Сдается мне я уже видела все до единого. — Разговор меня угнетал. Я старалась не думать о грустном. — Новые знакомые появляются у меня постоянно. И ничего не выходит. Не знаю почему.

— М-м-м…

— Но почему? Скажи, что я делаю не так?

— А ты уверена, что хочешь об этом говорить? — спросила она, вдруг посерьезнев.

— Да. Я охотно приму любую помощь. Клаудиа, я хочу закончить поиски как можно скорее. Честное слово, очень хочу. Объясни, в чем моя ошибка?

Клаудиа отложила кисть. И я тоже.

— По-моему, никаких ошибок ты не делаешь, — начала Клаудиа, убавляя громкость радио.

— Но?..

— Но вместе с тем никого к себе не подпускаешь, поэтому у тебя нет даже шанса ошибиться. Ты не пренебрегаешь возможностями. Но и не хватаешься за них. Я видела, как парни уходили от тебя потому, что им просто было не за что уцепиться.

Я снова взялась за кисть.

— Это желтая, — подсказала Клаудиа.

— Перепутала. — Я вернула кисть на ее место.

— Ты со мной не согласна?

Я тяжело вздохнула:

— Чего-то я не улавливаю. Да, год выдался не ахти какой, и неудивительно. Кстати, если уж на то пошло, пару недель назад я переспала с одним.

— Это не считается, ты же не собираешься продолжать отношения.

— Я не виновата, что мне такие попадаются.

— А кто виноват? И вообще, все это чушь, потому что мужчины у тебя бывают разные.

От ответа на вопрос я уклонилась.

— В прошлые выходные я познакомилась с одним человеком. На танцполе все шло прекрасно, но мне пришлось сбежать, иначе Каспар захлебнулся бы собственной рвотой.

— Но тебе было вовсе незачем самой выхаживать Каспара — могла бы позвонить Фран.

— Нет, не могла.

— А надо было. Но ты не захотела.

— Ему требовалась моя помощь. Поверь, хуже было бы, если бы я наябедничала на Каспара его родителям. И потом, тот человек не спросил у меня телефон.

— Надо было просто дать свой номер, да и все.

— Невозможно. Помнишь того типа на крестинах? (Клаудиа закивала.) Он отшил тебя, не успела ты даже поздороваться. В наше время проявлять заинтересованность опасно. Стоит заикнуться о телефоне — и тебя запишут в охотницы за мужчинами…

Ради пущего эффекта я выдержала паузу. Если вдуматься, я говорила чистую правду. Знакомиться стало гораздо труднее. Я не знала, кто в этом виноват, окружающие или я сама, но я начинала чувствовать себя неудачницей уже потому, что была не прочь иметь мужа и детей. Разве плохо мечтать о том, чтобы стать такой же, как все? Почему я должна обходиться без помощи, если все вокруг охотно пользуются ею? Когда же, наконец, кто-нибудь позаботится и обо мне? Я взяла палку и рассеянно помешала краску. Недолюбливаю я эти разговоры.

— Я уже обожглась. Видимо, потому и осторожничаю.

— Не отделывайся шаблонным ответом. Все обжигаются, но никто не возводит вокруг себя баррикады. Твой босс тут ни при чем.

— Бывший босс.

— Какой угодно. Тесса, я говорю о том, что случилось давным-давно, и ты это понимаешь.

— Когда именно?

— Тесса…

— Честное слово, не понимаю. Объясни.

Клаудиа пристально вгляделась мне в лицо. Я изобразила недоумение. Оно было настолько отработанным, что даже я была уверена: намеки Клаудии до меня не доходят.

— Ты лесби.

После секундной паузы мы обе взорвались хохотом.

— Ах ты, извращенка, — захлебываясь, выговорила я.

— Значит, угадала? — Она снова хихикнула.

— А если бы да? Только представь, как тяжело мне жилось бы!

Клаудиа никак не могла отсмеяться. В ней нет ни капли жалости.

— Чушь собачья. Хотя лучше бы это была правда. Среди моих знакомых есть лесбиянки в самый раз для тебя.

— Ждешь благодарности? Между прочим, однажды я целовалась с девушкой и мне понравилось.

— Тогда сходи на акупунктуру, попроси пробудить твое женское начало.

— Мужское, глупая.

— Смотря с кем ты хочешь познакомиться, с парнем или девушкой.

— С девушкой. Нет, с парнем. Нет, все-таки с девушкой. Расставаться с женскими мелочами я не собираюсь, но не хочу, чтобы в моей ванной брилась мужиковатая особа. Так что будет приходящей любовницей. Итак, я женщина, я по-прежнему зарабатываю себе на жизнь — деньги-то нужны, — живу в своей квартире и время от времени зову к себе перепихнуться подружку, которая на самом деле мужик в юбке… Постой-ка, а что изменилось?

Клаудиа снова засмеялась.

— Перестань, я сейчас описаюсь! — И она выбежала из детской.

Я услышала, как она смеется на лестнице, спускаясь в нижнюю ванную, и вздохнула с облегчением: все-таки я глупа как пробка. А Клаудиа — умница, ей и в голову не пришло бы вновь наступать на больную мозоль. На долю секунды мне показалось, что сейчас она разгадает мою загадку. Интересно, сумела бы я солгать Клаудии так же легко, как обманываю себя?

Прибавив громкость радио, я взялась за банку с синей краской. Рисунок на стене приобретал законченный вид. В тот год, когда мы готовились к экзаменам повышенного уровня, мне пришлось нелегко. То ли из-за Мэри и планов, которые они строили с Беном, то ли потому, что я задержалась в развитии и гормональный сдвиг начался у меня только в семнадцать. Или же Бен всегда нравился мне больше, чем следовало бы. Ничего удивительного: в четырнадцать лет Бен был лакомым кусочком для девчонок — не хулиганистый, с хорошо подвешенным языком, даже расставаться он умел мирно. Его любили и ученики, и учителя, а он выбрал меня. Меня. Между нами ничего не было, хотя нас в чем только не подозревали. Мне доставалось от девчонок, которые видели во мне соперницу. А бояться мне следовало в первую очередь самой себя. Мне льстило положение лучшего друга Бена, но когда я поняла, что хочу большего, то перепугалась. Я рисковала не просто лишиться дружбы, но и стать такой же, как все вокруг, а ведь я знала, какого мнения Бен о своих поклонницах.

Я никогда и никому не говорила, что он мне нравится. Даже Клаудии, хотя, подозреваю, они с Элом часто обсуждали нас и наше будущее. Все могло сложиться удачно, правда? Но Клаудиа и Эл не знали, что случилось в тот день, когда Бен сломал ногу. Об этом знала только Хэлен. А ей я проболталась лишь потому, что мы познакомились во Вьетнаме и я думала, что мы больше никогда не встретимся.

Закончилась еще одна песня — четвертая с тех пор, как Клаудиа ушла в туалет.

— Клаудиа, ты идешь или как?

Тишина. Я отложила кисть, вытерла руки о рубашку Эла и крикнула в распахнутую дверь:

— Эй, лентяйка, хватит спать! Я не собираюсь тут вкалывать за двоих.

Мне никто не ответил. Я не упоминала, что дом у Клаудии маленький? Даже наверху слышно, как хлопает откидная дверца для кошки. От ванной меня отделял всего один лестничный пролет, дверь была приоткрыта.

— Клау, ты там?

Она молчала, но я знала, что она за дверью, просто чувствовала, и все. Осторожно толкнув дверь, я вошла. Лучше бы я ослепла, чем увидела это. Клаудиа сидела на унитазе, спустив джинсы для беременных до самых щиколоток и широко разведя колени. Ее лица я не видела, потому что она смотрела в унитаз, но руку протягивала мне. На ладони лежала салфетка, пропитанная кровью. Кровь сочилась между пальцами, капала на белые плитки пола вокруг ног Клаудии. Кроме салфетки, на ладони… до сих пор не знаю, что это было. Нечто похожее на прелую серую губку для мытья посуды. Страшнее всего был ее цвет — не красный, а оттенка надгробной плиты.

От Клаудии исходил острый запах крови — землистый, сладковатый и густой. Слышался звук падающих с ладони капель, быстрый, высокий, чем-то напоминающий постукивание метронома с грузом у самого основания. В него вплетался другой, более замедленный и тяжелый ритм. Только когда Клаудиа взглянула на меня сквозь завесу темных волос, я поняла, что слышу. Из нее текла ярко-красная кровь. То и дело в ней мелькали черные сгустки, шлепались в унитаз, оседали на дно.

— Не могу смыть красную краску, — выдавила она, глядя на протянутую руку.

— Ничего, дорогая. — Я забрала у нее неизвестный предмет и передернулась: он скользнул между пальцев, как сырая печенка. Я бросила его в ванну. — Давай я уложу тебя, хорошо? Ты сможешь встать?

— Не могу смыть красную краску, — повторила она.

— Не страшно, потом смоем. Держись-ка, прислонись ко мне…

Когда она уже поднималась, я поняла, что сначала надо было снять с нее джинсы. Но было слишком поздно. Струйка крови потекла по ноге. Я обмотала талию Клаудии полотенцем, и мы двинулись в спальню, шаркая ногами, как старухи. О вышитых вручную простынях Клаудии я тоже не подумала: откинула покрывало, уложила ее и прикрыла страшное кровавое полотенце между ног. Я вышла, чтобы позвонить врачу, — не хотелось, чтобы Клаудиа слышала. Можно было бы набрать 999, но тогда ее увезли бы в ближайшую больницу. Нет, нужны специалисты, люди, которые понимают, чего она лишилась.

— 118–118, Крэг слушает.

— Мне нужен номер клиники «Листер» в Лондоне.

— Как вы сказали?

— Клиника «Листер». Пожалуйста, побыстрее.

— В каком она городе?

— В Лондоне. Да скорее же, господи…

— Как же я найду вам номер, если не знаю…

— Извините.

Я не раскаивалась. Мне хотелось вмазать ему.

— Соединить вас?

— Да.

— Понадобится допол…

— Плевать.

Молчание тянулось так долго, что я уже думала, что прервалась связь. Затем послышались гудки. Не помню, что я сказала в телефон, но меня почти сразу соединили с врачом, который знал Клаудиу. Он расспрашивал, что я видела, сколько крови она потеряла и какого цвета она была. Я объяснила.

— Она потеряет ребенка, — сказал врач.

— Знаю, черт возьми! — заорала я. — Скажите, как мне остановить кровь, умоляю, объясните, что надо делать, очень-очень вас прошу, только скажите…

Голос срывался, но я твердила одно и то же, потому что знала: если я замолчу, значит, я смирилась с тем, что ответа нет и быть не может. Клаудиа теряет свою дочь, и я ничего не могу поделать. Детский конверт на стене будет закрашен.

 

8. Притворись, что не помнишь

Я взлетела наверх, в спальню Клаудии. Она не шевелилась. Я передала ей слова врача:

— «Скорая» уже в пути. Тебя отвезут в больницу и обследуют. Даже большая кровопотеря еще не приговор.

Казалось, она не понимала, что я говорю, только молча смотрела мне в глаза. Волосы прилипли к ее лицу. Я приподняла одеяло: полотенце пропиталось насквозь. Все белье было перепачкано кровью. Я понимала, что ее слишком много, но удерживала на лице улыбку. Стащив с Клаудии джинсы, я вытерла ее, как смогла, чтобы переодеть в чистое. В ванной я нашла полупустую упаковку толстых гигиенических прокладок. Последние девять лет в этом доме часто лилась кровь. Я надела на Клаудиу трусы, вложив в них сразу две прокладки. Махровой салфеткой я попыталась вытереть запачканные кровью руки и ноги. От соприкосновения с ними салфетка становилась розовой. Осторожно приподняв Клаудиу, я надела на нее через голову юбку и одернула ее на талии. Мне хотелось скрыть как можно больше, но утаить истину было невозможно.

Клаудиа не проронила ни слова, только качала головой из стороны в сторону. Это почти незаметное движение было исполнено огромного смысла. Когда я попыталась поставить ее на ноги, она вскрикнула, скорчилась и рухнула на кровать, уткнув голову в колени; дыхание рвалось из нее коротким прерывистым стаккато. Мы ждали, когда боль утихнет. Я смотрела, как разглаживается ее искаженное болью лицо. Внезапно ее вырвало, все растеклось по полу.

— Кажется, что-то… вышло, — пробормотала она, глядя на меня.

— Ничего, это ничего.

Какое там «ничего»! Я снова сняла с нее трусы. От подступившей тошноты пришлось сжать челюсти и смотреть в сторону.

— Там моя малышка? — спросила Клаудиа.

Я вынула промокшие насквозь прокладки и унесла их в ванную. Ничего нового я не увидела — все то же серое губчатое вещество. Плацента, только обескровленная. Мертвая.

— Нет, дорогая, — отозвалась я. — Только кровь.

Как будто мы постоянно истекаем кровью! Я вернулась в спальню. Клаудиа впилась в меня взглядом.

— Ее очень много?

— Не знаю, — ответила я, хотя все понимала.

Еще раз поменяв прокладки, я повела Клаудиу вниз. «Скорая» приехала быстро, я влезла в машину вслед за подругой. Она лежала на носилках, врач осматривал ее. Обе мы были по-прежнему одеты в рубашки Эла. Я часто заключаю сделки с Богом, хотя и не знаю, верю в него или нет. Когда маме поставили диагноз, я принялась выдвигать условия, давать обещания и обращаться к любому Богу, лишь бы он меня услышал. Наблюдая, как врач размазывает прозрачный гель по животу Клаудии, я молилась так усердно, как никогда в жизни. В машине висела мертвая тишина. Затаив дыхание, я смотрела, как врач приставил ультразвуковой зонд к животу моей подруги. Мы ждали, когда из динамиков послышится звук — живой, немного сбивающийся, быстрый. Но не слышали ничего, кроме потрескивания статических помех. Я увидела, как поникли плечи врача, и взяла Клаудиу за руку.

— В больнице есть более чувствительная аппаратура, — сказал врач. — Может, ребенок просто неудачно повернулся. Какой у вас срок?

— Четырнадцать недель, — ответила я вместо Клаудии.

— Мы постараемся доставить вас в больницу как можно скорее. Возможно, я просто не слышу сердцебиение.

Клаудиа слабо улыбнулась. Врач поговорил по селектору с водителем, машина сорвалась с места, и в воздух ввинтился рев сирены. Перед моими глазами стояло нечто, похожее на серую губку. Моя крохотная, бесподобная, умеющая сосать пальчик крестница умерла. Я знала это.

* * *

К тому времени, как мы домчались до больницы, кровотечение почти прекратилось, и в нас пробудилась надежда. Клаудиу сразу провезли в кабинет УЗИ, где снова размазали по животу гель. Еще одна напрасная надежда. Звук отключили, аппарат повернули так, чтобы Клаудиа не видела экран. Только я видела силуэт малышки, подвешенной в темноте. Неподвижной. В фотографии, которую показывала мне Клаудиа, было больше жизни, чем в существе на экране. Докторша задела аппарат, и ребенок словно шевельнулся. Я чуть не ахнула, но узистка поспешно покачала головой. Она убрала зонд, вытерла гель, одернула на животе Клаудии рубашку и подкатилась на стуле на колесиках поближе к ней.

— Мне очень жаль. Плод мертв.

Господи, как можно быть такой бессердечной? Я видела, как Клаудиа закусила губу. А может, это правильно. Может, это единственный способ убедить мать, что незримая искра жизни, которую она еще недавно носила в себе, потухла. А сама мать даже не потеряла сознание.

— Мы приведем вас в порядок, а потом вы обсудите дальнейшие действия с консультантом.

Я взяла Клаудиу за руку. Мы обе оцепенело кивнули.

Клаудиу пытались усадить в кресло на колесах, но она отказалась. Она сама встала с кушетки, выпрямилась и вышла из кабинета.

Слова были лишними. Помолчав, Клаудиа повернулась ко мне.

— Эл…

Я отпустила ее руку.

— Сейчас свяжусь с ним.

— Только ничего не говори.

— Не скажу. Просто попрошу позвонить. Клаудиа… мне очень жаль.

— Знаю. — И она уставилась в свои колени.

Когда я вернулась, она уже беседовала с консультантом. Тот предложил два варианта: дождаться, когда выкидыш произойдет естественным путем, либо согласиться на расширение и выскабливание матки под общим наркозом. Мне казалось, ничего хуже случившегося в доме Клаудии уже быть не может.

— Сколько придется ждать без операции?

— Дней десять.

— Не обязательно истязать себя, — сказала я Клаудии.

— Чем я рискую? — спросила она.

— С точки зрения дальнейшего зачатия выскабливание предпочтительнее — больше вероятность полного очищения матки. Эту операцию часто проводят перед ЭКО, чтобы создать наиболее благоприятную среду. Но как-никак это хирургическое вмешательство, а вы его уже не раз перенесли.

Однажды Клаудиа сказала мне, что ее вагину видела целая съемочная группа. Что ж, значит, она ко всему готова.

Клаудиа как будто не слушала консультанта, и потому я пыталась представить, как поступил бы на моем месте Эл. Он наверняка пожелал бы, чтобы все кончилось как можно скорее и без лишних мук для его жены. Чтобы забыть о крови и страданиях. Он не допустил бы, чтобы Клаудиа видела, как из нее вываливаются куски плоти, и тем более не позволил бы взять их в руки.

— А операцию можно сделать прямо сегодня?

— Можно даже немедленно.

Клаудиа снова взглянула на меня, я кивнула. Она повернулась к консультанту:

— Тогда давайте проведем ее, и дело с концом.

Опять напрасная надежда. Когда все кончится, никому не известно.

Я была рядом с ней до того момента, как она начала обратный отсчет от десяти. Я видела, как анестезиолог открыл вентиль в трубке на ее запястье и начал давать наркоз. Клаудиа досчитала только до семи. Я посмотрела на врача.

— Сделайте все возможное. Чтобы никаких осложнений. Никаких инфекций и кровотечений. И умоляю вас, позовите меня, когда она очнется!

Мне предложили подождать в маленькой зеленой приемной. Оставшись одна, я вынула из бумажника снимок, сделанный на УЗИ при сроке двенадцать недель. Головка, большой пальчик, губы и младенческий профиль… я обвела их пальцем. И заплакала от жалости к Клаудии и к малышке, которой я ничем не смогла помочь. Я рыдала безмолвно, закрыв лицо ладонями. Вспоминала предыдущие девять лет, былые неудачи, слабые надежды, наше прошлое, наши мечты, наше и мое настоящее, пока наконец не задумалась о своей бездетности и одиночестве, и слезы хлынули с новой силой. Мои силы иссякли, теперь их не хватило бы ни для Клаудии, ни для меня самой. И я плакала еще горше, понимая это. Как можно жалеть себя, если не я потеряла ребенка? Вошла медсестра, заметила, что я в слезах, но сделала неверные выводы. Приняла меня за скорбящую мать, обняла и предложила бумажный платок. Не знаю почему, но переубеждать ее я не стала. Для разнообразия можно было выйти из образа утешительницы.

В кармане завибрировал телефон. Я взглянула на определитель номера и объяснила сестре:

— Это отец ребенка.

Она оставила меня. Дождавшись, когда за ней закроется дверь, я ответила на звонок.

— Тесса? С Клаудией все хорошо?

— Да, но…

— А с ребенком?

— Сожалею, Эл. У нее выкидыш.

— С ней можно поговорить?

— Она в операционной. Ее сейчас оперируют.

— Господи…

— Все случилось слишком быстро.

— Передай ей, что я вылетаю обратно следующим рейсом. И что я люблю ее. Обязательно передай!

— Передам, Эл…

Голос в трубке умолк. Я представила, как Эл мечется по залу сингапурского аэропорта в поисках того, кто поможет ему вернуться домой. Он не желает объяснять, в чем дело, но приходится — иначе его не воспринимают всерьез. Может, он даже преувеличивает, иначе ситуация выглядит слишком обыденной. У каждой третьей женщины беременность заканчивается выкидышем, подумаешь! Пустяк, но лишь пока не придет твоя очередь.

В дверь негромко постучали. Вошла другая сестра:

— Она очнулась.

Понадобилось двадцать семь минут, чтобы уничтожить труды девяти лет и девяноста восьми дней.

Когда я вошла в послеоперационную палату, Клаудиа как раз открыла глаза. Ее взгляд был сонным, язык заплетался. Она улыбнулась врачу, потом мне.

— Я говорила с Элом, он возвращается домой.

— Скажи, пусть не жалеет меня, — ответила Клаудиа. — Дома у меня хорошенькая дочка.

Мы с доктором переглянулись.

— Эл просил передать, что любит тебя всем сердцем, — добавила я.

— Теперь он меня бросит.

— Нет. Он этого никогда не сделает.

— Не дай ему бросить меня. Где мой ребенок? Тесса, что ты сделала с моим ребенком?

— Все хорошо, — шагнул вперед доктор. — Вы просто в шоке. Вы в больнице, помните? Нам пришлось сделать операцию. Вы потеряли ребенка. Но у вас будут другие.

— Больше не будет, — перебила Клаудиа. — Не заставляйте меня. Не заставляйте делать это снова. Пожалуйста, Тесса, не заставляй… — Она умолкла и уснула.

Я не знала, что и думать.

— Последствия наркоза, — объяснил врач. — Пусть спит. К шести часам вы сможете увезти ее домой.

Я оставила Клаудиу на попечение медсестер, поймала такси и вернулась в дом Клаудии и Эла.

В доме было тихо-тихо. Мимо снимков, ни разу не глянув на них, я прошла в детскую. На белой стене отчетливо выделялись красные и зеленые детали рисунка. Краска на кисточках засохла. Я двинулась дальше. В ванной царил беспорядок. Надев резиновые перчатки, я собрала весь мусор и сложила его в мешок. Туда же швырнула джинсы и трусы Клаудии. Спустила воду в унитазе, стараясь не заглядывать в него. Когда вода перестала бурлить, я проверила, все ли чисто. Нет, не все: сгусток, похожий на толстый кусок сырой печенки, прилип ко дну. Я взялась за ершик для унитаза, содрала сгусток и снова смыла. Понадобилось проделать это трижды. Ершик отправился в тот же мусорный пакет. Пропитанные кровью простыни я унесла в прачечную и замочила, после чего вернулась наверх и занялась матрасом и рвотой: просушила мокрые пятна губками, повернула матрас набок, собрала содержимое желудка моей подруги с ковра и тоже протерла его губкой. В прачечной я некоторое время стояла, глядя, как крутятся в стиральной машине простыни. Затем посмотрела на часы. Мне требовалась помощь.

Через двадцать минут я открыла дверь Бену. Он был в деловом костюме — вышел с совещания, чтобы ответить на мой звонок, и обратно не вернулся. Едва услышав от меня, что у нас стряслось, он покинул офис.

— Бен, я не знаю, как быть, просто не знаю, закрасить рисунок на стене или не стоит. Оставлять его так нельзя, сквозь белую краску он будет виден. Красным закрашивать — ни в коем случае, да и розовый стает напоминать…

Он раскрыл объятия, а я просто упала в них. И не стала сопротивляться, когда он прижал меня к себе. У меня появился помощник. Теперь мы все успеем.

— Ш-ш-ш, — приговаривал он, гладя меня по голове.

— Бен, мне так жаль Клаудиу. Это был кошмар: минуту назад мы красили стену, дурачились и смеялись, и вдруг у нее началось кровотечение. Повсюду кровь. Надо обязательно перекрасить стены в этой комнате. Сегодня Клаудиу отпустят домой…

— В оранжевый. — Бен отстранился и занес с крыльца в дом две банки с краской. — Цвет яркий, веселый, и через него не будет просвечивать рисунок. Сейчас отнесу их наверх.

— Ты чудо. Спасибо.

— Не стоит. Это же ради Эла и Клаудии. Сколько у нас времени?

— Мне позвонят из больницы, когда кровотечение прекратится. Но в самом лучшем случае — не больше двух часов.

— Тогда за работу.

Мы красили молча. Я так сосредоточилась, шлепая краску на стену, что больше ни о чем не думала. Сначала мы закрасили рисунок на одной из стен. Потом я отложила кисть и побежала загружать в стиральную машину новую порцию белья. Расправив первую выстиранную простыню, я увидела на ней розовое пятно в темной окантовке и выругалась. Делать нечего, придется ее выбросить. Запихнув простыню в мусорный мешок, я вернулась в детскую. Бен уже докрашивал вторую стену.

— Ты пока справишься один? Мне надо еще застелить постель.

— Помощь нужна?

— Нет, лучше крась. Кстати, у тебя волосы в краске.

— Саша решит, что у меня кризис среднего возраста и я сдуру высветлил волосы.

— Сколько их теперь насчитывают, этих кризисов? — с кривой улыбкой поинтересовалась я.

— И одного слишком много. — Бен отвернулся к стене.

Я перевернула матрас на другую сторону, нашла свежее постельное белье и начала застилать кровать. Закончив, обнаружила на ковре пятно крови, бросилась в ванную за губкой и увидела, что там тоже осталась кровь. Боже, сколько ее везде. Даже вода на дне унитаза по-прежнему была розоватой. Мне никогда от нее не избавиться… Внезапно у меня закружилась голова, я пошатнулась, ударилась о дверную ручку, вскрикнула от боли. И почувствовала, что лоб у меня взмок. Только гриппа мне сейчас не хватало. Я попыталась выпрямиться, но не удержалась на ногах и плюхнулась на пол.

— Тесса, что с тобой? — Бен взбежал по лестнице, распахнул дверь ванной и ахнул, увидев меня на полу с кровавой губкой в руках.

— Никак не могу смыть кровь, — расплакалась я, боясь, что меня сейчас стошнит.

Бен подхватил меня, опустил крышку унитаза и усадил меня на нее, потом открыл окно и попросил подождать. И через пару минут вернулся с апельсиновым соком и бананом.

— Ешь, это опять твои дурацкие приступы.

Я почувствовала себя идиоткой. У меня же хроническая гипогликемия. В состоянии стресса, усталости или от голода уровень сахара в крови резко снижается. А содержание инсулина взлетает до небес. Сегодня днем были выполнены все три условия. Банан я заглотила чуть ли не целиком, полпакета сока выпила в один присест и вернула остальное Бену.

— Иди сюда. — Он снова притянул меня к себе. А я снова разрыдалась. Пора отучаться так реветь, ведь со мной ничего не случилось. Бен гладил меня по голове. — Ну хватит, тише. Все будет хорошо. Вдвоем они не пропадут.

Я забормотала, уткнувшись в грудь Бена:

— Когда Клаудиа очнулась, она сказала, что теперь Эл бросит ее.

Он отстранился и заглянул мне в глаза:

— Эл никогда не бросит Клаудиу. У них все всерьез, они связаны на всю жизнь. Поверь, он от нее не уйдет.

Я шмыгнула носом. Бен предложил вместо платка свой рукав, потом заложил мне за ухо прядь волос.

— Пойдем, смешная мордашка, надо докрасить стены.

Я кивнула. Спускаясь по лестнице, я спросила, почему он так уверен, что Эл никуда не денется.

— Потому что я однажды спрашивал его об этом, после очередной неудачи с ЭКО. И посоветовал поискать… другой путь.

— Ты намекал, что им надо расстаться? — мгновенно вскипела я.

— Только попытался, а он чуть не вцепился мне в горло. Заявил, что и думать об этом не желает. В то время у меня были нелады с Сашей, наша совместная жизнь разочаровывала. Но Эл прав: женщин вроде тебя и Клау нечасто встретишь. — Он остановился посреди лестницы. — Точнее, всего раз в жизни.

Я отвела глаза: рядом на стене висел тот самый снимок — Бен со сломанной ногой, собранной из осколков. Бен заметил, куда я стараюсь не смотреть, мы переглянулись. Он стоял на две ступеньки ниже меня, поэтому наши глаза были на одном уровне. В доме опять стало тихо, и я вспомнила про ребенка Клаудии.

— Пятно на ковре! — спохватилась я и помчалась наверх.

Бен еще красил последнюю стену, когда я уехала в больницу за Клаудией. К нашему возвращению не только стена была докрашена, но и банки с краской убраны, на кухонном столе нас ждал свежий суп, хлеб и бутылка сухого красного, которое любила Клаудиа. Бен обнял ее. Из всех возможных замен Эла он был лучшей. Перед самым вылетом Эл позвонил домой. Если верить Бену, он не узнал друга: Эл был в глубоком шоке, он едва ворочал языком. Но Бен понял его и без слов.

Я подогрела суп, слушая, как разговаривают Бен с Клаудией. Он не пытался утешать ее, не говорил, что все будет хорошо. Наоборот, посоветовал поплакать. А еще — заказать церковную службу и, может быть, вставить в рамку снимок с УЗИ. Когда Клаудиа расплакалась, он просто обнял ее и молча держал в объятиях. Я помешивала суп на огне, пока рыдания не утихли. Позже, когда мы уложили Клаудиу в постель, я поцеловала Бена в щеку.

— Спасибо. Без тебя я бы не справилась.

— Тебе просто не пришлось бы, — возразил он.

Сидя в кухне, мы допивали вино. Разговор двигался по кругу, главной темой были Эл и Клаудиа. Предпримут ли они новые попытки? Или усыновят ребенка за границей — в России, Шри-Ланке, Китае? Долго ли будут путешествовать? Сменят дом? Разойдутся? Выживут?

— Выживут, — заявил Бен.

Я кивнула.

— Обязательно, Тесса. — Бен встал и потянулся. — Подбросить тебя до дома?

— Нет, я дождусь Эла.

— А где будешь спать?

— На диване.

— Хочешь, с тобой останусь? — предложил он.

— Нет, не надо, я в порядке. Да и места нет.

— Мы же раньше спали на этом диване.

— Только когда напивались так, что мне не мешал твой храп.

— А мне — твои костлявые локти.

— Нет у меня таких.

Он поцеловал меня в лоб.

— Есть, можешь мне поверить. А еще ты пердишь во сне.

Я отпихнула его и проводила до лестницы. Там мы опять долго стояли в обнимку. Такой уж выдался день. Бен еще раз заложил за ухо прядь моих волос.

— Ты отличная подруга, Тесса.

От усталости я не могла ответить. К тому же не доверяла своему голосу, поэтому просто тупо смотрела на Бена. Приложив ладони к моим щекам, он провел по одной большим пальцем.

— Слава богу, что ты здесь. Хорошо, что ты вернулась.

Бен наклонился и поцеловал меня в губы. Меня будто током пронзило, но не потому, что поцелуй оказался затяжным, — просто ладонь Бена все еще касалась моей щеки. Я чувствовала, как он запустил пальцы в волосы. Нас разделяли считанные дюймы. Мы оба стояли не двигаясь. Только Бен водил пальцем по моим волосам.

— Я так соскучился по тебе, Тесса.

Меня словно притянуло к его щеке, а он и не подумал отстраниться. Мы медленно сблизились, поцелуй напоминал касание пламени — никакой влаги, только нажим. От него губы сами приоткрылись. Сердце гулко бухало в груди, мы стояли как склеенные, не смея отстраниться. Внезапно плотина прорвалась: мы как по команде склонили головы, обхватили друг друга, перешагнули незримую черту, и поцелуй резко изменился.

— Эл! Эл, помоги!

Мы мгновенно разжали объятия и снова замерли, тяжело дыша. Прошла секунда, я встряхнула головой, сама не соображая, что означает этот жест — недоверие, предостережение, стыд? Клаудиа снова закричала, и я бросилась к ней.

Когда я вернулась, Бена уже не было в доме. Я опустилась на верхнюю ступеньку лестницы, закрыла лицо руками, смотрела в щели между пальцами и чувствовала себя глупой и растерянной. Что случилось? И случилось ли? Подумаешь, поцелуй в губы. Бен часто утешал меня в объятиях. Нет, это подсознание играет со мной в идиотские игры, вот и все. Ничего не было и не могло быть. Бен женат, он мой друг и навсегда останется другом. Конец истории. Я долго смотрела на снимок Бена со сломанной ногой, потом подошла и сняла его со стены. Унеся фотографию в гостиную, я упала на диван с остатками вина в бокале и вглядывалась в Бена, пока глаза не заволокли слезы.

Я запрещала себе доставать воспоминания из самого дальнего уголка памяти, но тот день был особенным, из-за него смысл приобретала вся жизнь. Шло лето. Я только что узнала результаты экзаменов повышенного уровня — оценки оказались лучше, чем я ожидала, я вполне могла поступить на юридический. В Кэмдене остались только мы с Беном: Эл укатил в Чешир к родным, Клаудиа зарабатывала стаж в Рединге, а Бен в кои-то веки отказался от поездки вместе с Мэри и ее родителями. Его мать отправилась на запад, праздновать летнее солнцестояние, а мои родители даже бровью не повели, услышав, что я переберусь на неделю к Бену. И впрямь, с чего бы им волноваться? Такое случалось уже не раз. Не помню, сказала я им про отъезд его матери или нет, но, поскольку ее безответственность была всем известна, вряд ли решение зависело от ее присутствия дома. Я упорно училась и следовала правилам. Пришло время награды.

До этого мы не виделись четыре дня. Оставшись вдвоем, мы посмотрели первый и второй «Хэллоуин» в постели и всласть надурачились. Мы что-то стряпали, пили вино, сидя на солнце, без умолку болтали о будущей взрослой жизни, подолгу пропадали в пабе. Вожделение одолело меня на второй день. Я нарочно загораживала дорогу Бену, чтобы он отодвинул меня, а значит — прикоснулся, щекотала его, щипала, висла на локте, толкала в бок. Я будто стала наркоманкой: мне доставляло удовольствие наблюдать за любыми его действиями — смотреть, как он заказывает пинту пива, выбирает футболку, заваривает чай. Неподалеку от его дома, в итальянском ресторанчике, можно было съесть спагетти по-болонски всего за два фунта. На третий вечер мы ужинали там. Видно, я перепила дешевого красного, потому что принялась дразнить и провоцировать его, чего обычно не делала. Бен решил, что я над ним издеваюсь.

Ночью я лежала рядом с ним, сгорая от похоти и страха в равных пропорциях. Стоило случайно задеть его руку, и по моему телу пробегали мурашки. Пришлось дышать открытым ртом, настолько трудно оказалось быть рядом, но не вместе. Около четырех часов утра я не выдержала и взяла его за руку. Он сжал мои пальцы, я ответила на пожатие. Убирать руку ни один из нас не стал, пожатие усиливалось, у меня перехватило дыхание, а в пальцах запульсировала кровь. Сейчас с трудом верится, что прикосновение руки может быть настолько эротичным, тем не менее это правда. Все мысли были только о нем, я едва сдерживалась, чтобы не выложить все как на духу, думала, что ловлю его взгляд, и уклонялась от него, не разжимая пальцев. Казалось, наши мысли перетекают из руки в руку. Пожатие стало физическим проявлением желания. По-моему, я даже достигла оргазма: от напряжения горели не только мышцы руки, но и все тело. А может, то был не физический, а душевный оргазм. Нет, он мне не почудился, просто происходил на уровне, который выше плоти и крови. Я любила Бена. Любила изо всех сил, но все, что я могла, — держать его за руку. Мы не произнесли ни слова. Так и уснули, держась за руки. Утром никто из нас не упомянул о ночном происшествии, и я была готова считать его плодом моей фантазии.

На следующий день у Бена вдруг нашлись дела, для которых мое присутствие не требовалось. Меня оставили одну. Бросили на произвол судьбы, и я растерялась и запаниковала. Обзвонила одноклассников и устроила общий сбор в парке. Дальше был пикник, фрисби, теплое вино и остывшие сосиски, но я думала только о руке Бена в моей руке и о том, что я хотела его, а он меня — нет. В тот вечер я вернулась к себе домой, а не к Бену, хотя ноги сами несли меня совсем в другую сторону. Мама еще не спала, она позвала меня в гостиную.

— Все в порядке?

— Да, а в чем дело?

— Бен звонил. Я думала, ты с ним.

— У него были дела, а я встречалась с одноклассниками.

— Раз он звонил, значит, волновался.

Я сделала недоуменный вид:

— Сейчас позвоню ему, узнаю…

С тех пор мне часто приходилось разыгрывать недоумение.

В те времена мобильников у нас еще не было. Я набрала домашний номер. А чего он ждал? Что я весь день проторчу дома?

— Ты где?

— Дома.

— А-а.

И это все? А дальше?

— Я же не знала, надолго ты ушел или нет.

— Только заполнить анкету на новой работе, я же тебе говорил.

Неужели? Выходит, я просто слишком обидчивая? И непонятливая? Почему я сочла предательством уход на пару часов?

— Прости, значит, я не так тебя поняла. Я думала, тебя не будет весь день.

— Ничего. Если у тебя все хорошо…

— Прекрасно.

— Правда?

— Да. А у тебя?

— Ага.

— Ладно, завтра поговорим.

— Ладно, — повторил он.

Я повесила трубку и застонала.

На обратном пути мы решили срезать угол и пошли по узкому темному переулку, в дальнем конце которого горел единственный фонарь. Наши шаги гулким эхом отдавались от высоких стен, мы молча шагали к лужице желтоватого цвета от фонаря. Что-то заставило нас остановиться — шум? Интуиция? Кто знает. Но почему-то мы повернулись лицом друг к другу. Видимо, все дело было в переулке, похожем на туннель. В нем казалось, будто мира не существует вовсе. Нет никакой Мэри. Нет четырех друзей и больших надежд. Есть только Бен и я. Наш мир. Сотворенный за четыре дня, которые мы провели вдвоем.

— Что происходит? — спросил он.

— Не знаю.

— Я схожу с ума.

— Я тоже, — выдавила я.

— И что нам теперь делать?

С чем? Мы не могли даже произнести вслух, о чем идет речь. Я хотела, но не смела заговорить. Боялась испортить все, что у нас есть. Бен шагнул ко мне… К чему может привести один поцелуй? Правильно, к следующему. И так далее. Надолго? Нам по восемнадцать лет. Вряд ли на всю жизнь. В конце концов мы расстанемся и неизбежно погубим нашу дружбу. Меня охватила паника, и вместо того, чтобы притянуть Бена к себе, я оттолкнула его.

— Пойдем домой, — сказала я и потащила его к концу переулка. Мне требовалось время, чтобы подумать. Потому что если бы мы поцеловались, то отрезали бы себе обратный путь.

Если бы только мне хватило духу следовать своим убеждениям. Если бы я прислушивалась к сердцу, а не к рассудку, и хоть немного помедлила в переулке, велосипедистка проскочила бы мимо и я никогда не узнала бы имени Элизабет Коллинз. Если бы только я ответила Бену вопросом на вопрос. Или хотя бы толкнула его в бок и засмеялась, как делала тысячу раз до этого. Или просто поцеловала его, как мне и хотелось, — что в этом плохого? Но я упустила шанс. Отступила, поджав хвост. Сказала «пойдем домой», лишь бы выиграть время, подумать до утра, оттянуть минуту, не сделать решительный шаг — что угодно, только не это.

Но за поворотом нас ждала велосипедистка: отлетев на порядочное расстояние от того места, где мы вышли из переулка, она корчилась на земле. Она мчалась под гору прямо по тротуару, без фонаря и шлема. А мы не ожидали даже столкновения с пешеходами, не то что с велосипедистами. Незнакомка врезалась в Бена на полной скорости, раздробив ему ногу. Я увидела, как от удара ее сорвало с седла, как она перелетела через рухнувшего на землю Бена, пронеслась в миллиметре от фонарного столба, ободрала лицо об асфальт и скатилась в сточную канаву. Отпустив мою руку, Бен зашатался на месте от боли. От недавнего разговора не осталось и воспоминаний. Реальный мир напомнил мне, что жизнь немыслимо жестока и связываться с ней — себе дороже.

Девчонка так здорово ударилась головой, что не могла вспомнить собственного имени, поэтому я осталась с ней. Бена увезли на другой машине. К тому времени, как я зашла проведать его, палату уже заполонила родня Мэри. Пробиться к нему было невозможно, а если бы я и сумела, то ничего бы не достигла, разве что вызвала неловкость. Перед глазами стояло видение: голова велосипедистки, чудом разминувшаяся с фонарным столбом. Еще чуть-чуть — и ей не выжить, она погибла бы из-за меня. Этот случай я восприняла как приказ оставить Бена в покое. Через две недели наш самолет приземлился в Ханое, и несколько месяцев я притворялась, будто ничего не помню.

Как я уже говорила, это был перелом всей моей жизни.

В шесть часов утра я услышала, как в двери поворачивается ключ, рывком села и увидела входящего в гостиную Эла. Судя по виду, он не сомкнул глаз. Я обняла его, рассказала, что Клаудиа еще спит, что ей дали снотворное, но во сне она кричит и плачет. Оставив Эла с женой, я покатила домой через весь Лондон. Уже дома я обнаружила в кармане снимок с Беном на вытяжке. Я сунула его в ящик тумбочки и забралась под одеяло. Свернулась клубком, зарылась под одеяло с головой и закрыла глаза, как младенец посасывая палец и мечтая, чтобы события прошлого дня оказались сном.

 

9. Гарантия утешения

Я не знала, чего захочется съесть Клаудии и будет ли она есть вообще, поэтому накупила всего понемногу: бекона, яиц, йогурта, органических мюсли, свежего хлеба, киви, сока, миндальных круассанов и мокко. Позвонив в дверь, я прислушалась: со стороны лестницы приближались тяжелые шаги Эла. В щелку выглянула свирепая физиономия. Он не сразу понял, друг у него на крыльце или враг, потом выражение лица смягчилось, мышцы расслабились, дверь наконец открылась шире, и Эл тут же забрал у меня пакеты. В этом смысле Бен и Эл сделаны из одного теста.

— Не знаю, как тебя и благодарить, — произнес Эл, заключая меня и покупки в медвежьи объятия. — Слава богу, ты была рядом. Входи, она спит.

Я прошла вслед за ним в кухню. На стене возле лестницы виднелось светлое пятно — место, где раньше висел снимок Бена. Я мысленно чертыхнулась. Фотография по-прежнему лежала у меня дома, но ругалась я не по этой причине. Вспомнив о ней, я воскресила в памяти вчерашний вечер и поцелуй, запоздавший на добрых двадцать лет. Невольно я приложила пальцы к губам и ощутила, как от томления кружится голова.

Эл разлил кофе по кружкам, поставил в микроволновку, чтобы подогреть, достал нам по круассану. Мы оба не выспались, и потому щедрая доза сладкого была в самый раз. Попозже я решила приготовить что-нибудь питательное и простое, а пока требовалось взбодриться. Я обмакнула свой круассан в кофе и откусила. Эл тоже.

— Ты обо всем позаботилась, Тесса. Я глазам не поверил, когда увидел, что ты ее перекрасила…

Детская. Свободная комната. Вечное напоминание о бесплодии.

— Без Бена я бы не справилась. Краску выбрал он.

— О таких друзьях можно только мечтать.

Я целовалась с Беном на лестнице в этом доме. Трагедия Эла стала для меня поводом перешагнуть границу. Какой я после этого друг? Если бы Клаудиа не вскрикнула… Видно, все мои мысли отразились на лице, потому что Эл встревожился:

— Прости. Тяжело тебе пришлось?

Я покачала головой.

— Что же будет дальше?

— Мы уедем отсюда, — не задумываясь ответил Эл. — Все уже устроено, только Клаудиа пока не знает.

— Смените дом?

— Нет. Я имел в виду — уедем из страны. Место в Сингапуре все еще за мной. Нас поселят в одном из таких же отелей, которые мы строим. Там замечательно. Клаудиа сможет отдыхать, проводить целые дни в СПА, купаться, потихоньку выздоравливать. Работа необременительна. Мы будем обедать вдвоем, путешествовать по стране на выходных, ездить на острова. Мое начальство все знает и готово проявлять терпимость — не всегда, конечно, но какое-то время.

— И долго вы там пробудете?

— Пару месяцев. Разве плохо?

— По-моему, отлично. Просто мне жаль расставаться. Но вы обязательно должны поехать, это бесспорно.

— Заодно я попробую продать этот дом. На завтра, пока Клаудиа будет у врача, я вызвал агента. Неудобно напрягать тебя, но ты не согласишься проконтролировать продажу?

— Без проблем, — кивнула я. — Договорились.

Он взял меня за руку:

— Спасибо, Тесса, я знал, что на тебя можно положиться.

Удовольствие нарастало во мне быстрее, чем ошеломляющее осознание, что Эл просит продать его дом. Я ничего не могла с собой поделать: друзья для меня все равно что родные, я всегда много помогала им. Было приятно знать, что Эл и Клаудиа могут на меня рассчитывать. Что бы с ними ни случилось, мы всегда вместе.

— Ты и вправду все продумал, — заметила я, когда Эл убрал руку.

— Я привык готовиться к худшему.

Он потер глаза, и этот машинальный жест напомнил мне, в каком невероятном напряжении Эл прожил долгие годы. Невозможно быть сильным всю жизнь. Рано или поздно не выдержишь и сломаешься.

— Эл, ты удивительный. Клаудии повезло найти тебя.

— Думаешь? С кем-нибудь другим она могла бы забеременеть в два счета. — В подтверждение своих слов он щелкнул пальцами. — И уж конечно, с другим мужем ей разрешили бы усыновить ребенка.

— Не думай об этом. Только ты всегда был, есть и будешь.

— Всем известно, что так не бывает. Люди теряют мужей и жен, находят новых и опять радуются жизни, иногда сильнее прежнего. Даже несчастная любовь — не помеха для поисков новой. Однолюбов просто не существует. Клаудиа найдет кого-нибудь другого.

Он меня пугал.

— Эл, в чем дело — в тебе или в ней?

— В ней. Она сейчас наверху одна, одурманенная снотворными, потому и не чувствует боли, которую я ей причиняю.

— Ты не виноват, и Клаудиа не виновата в том, что страдаете вы оба. Просто вам обоим здорово не повезло. Клаудиа мечтает о детях, но только если рядом будешь ты. Иначе цена слишком высока.

— Мы и так дорого заплатили за свои желания. Не могу больше смотреть, как она мучается.

— Вот увидишь, от новых попыток она откажется. Может, решитесь на усыновление?

— Нам не разрешат. Из-за меня.

— Не здесь — за границей, где правила не такие строгие. В Китае, Африке, Эстонии, России. Сироты есть повсюду, Эл. Миллионам детей нужен дом и семья.

— Пожалуй, пора всерьез подумать об этом, — отозвался Эл.

Честно говоря, я удивилась: мне казалось, они перебрали все варианты.

— Все будет просто отлично, — пообещала я как можно убедительнее.

— Надеюсь. Но Клаудиа должна признать, что ЭКО — не выход и что ей никогда не родить самой.

— А ты?

— Если Клаудиа будет счастлива, я обойдусь и без детей. Все эти годы ее поддерживала только надежда. Она должна была верить, что ЭКО поможет — если не в этот раз, то в следующий. Иначе ей было бы просто незачем просыпаться по утрам. Как переломить эту непоколебимую веру? Как и веру в Бога, ее так просто не разрушишь.

— Значит, вы все-таки подумаете?

— Мы планировали усыновление еще до того, как решились на ЭКО: нас сразу предупредили, что шансы родить невелики. Но органы опеки отказали. Из-за меня. Я подвел нас.

— Прекрати! Давай больше не будем об этом. Наркота завалилась за подкладку, это могло случиться с любым из нас. У всех было рыльце в пушку.

— Но я-то знал, что она пропала. Мог бы поискать как следует. Неужели такое возможно — одна-единственная секунда почти двадцатилетней давности, а у меня из-за нее до сих пор сжимается сердце и перехватывает дыхание?

«Пойдем домой».

— Не знаю… — отозвалась я, хотя симптомы были до боли знакомы. Одна секунда решает все.

Я присела на край кровати Клаудии. Той самой, которую сама накануне застелила свежим бельем. Украдкой взглянула на ковер: следы от одного пятнышка крови еще виднелись. Неужели я всегда буду помнить о нем? Прочь, прочь, чертово пятно. Эл прав: этот дом хранит слишком много печальных воспоминаний. Ребятам нужно сменить обстановку, для начала подойдет и Сингапур. Голова Клаудии на подушке шевельнулась. Приоткрыв один глаз, подруга посмотрела на меня, слабо улыбнулась и опустила веко. Затем снова приподняла, зевнула и попыталась открыть другой глаз. Заморгала, чтобы глаза не закрылись опять. Я словно вновь видела, как она приходит в себя после наркоза. Или как пробуждаются близнецы после крестин.

— Ау! — тихонько позвала я.

— Ау… — сипло откликнулась Клаудиа.

— Я принесла тебе свежий сок и зеленый чай.

Она улыбнулась и начала приподниматься, но не удержалась на руках и повалилась на подушку.

— Где Эл?

— Внизу. Позвать?

— Как он?

Я отвела от ее щеки прядь волос.

— Волнуется за тебя. Как ты себя чувствуешь?

— Будто окоченела. Нет, не так. Пусто.

Я взяла ее за руку.

— Тебе рассказали, что случилось? — спросила она.

Я кивнула. Слушать объяснения врача было тяжко.

— От стенки матки отслоилась плацента…

— …и моя малышка умерла от голода.

— Нет, Клаудиа, не надо так! — Я обошла вокруг кровати и прилегла с ней рядом. — Как только прекратился приток кислорода, все кончилось очень быстро. Она ничего не почувствовала.

— Пока мы красили, мне казалось, она шевелится. Почему я не поняла, что ей плохо? Как это могло произойти? Что я за мать?

— Перестань. Этим ты себе не поможешь и ничего не изменишь. В работе организма возник сбой, такое случается часто. Врач сказал: нет причин думать, что ЭКО — бесполезная процедура. В следующий раз они пропишут тебе постельный режим и тщательное обследование. Завтра он все тебе объяснит.

Клаудиа протяжно вздохнула. Некоторое время мы лежали молча. Я гладила ее по голове и ждала, когда придут слова утешения. Слов не находилось. Немного погодя к нам заглянул Эл. Чай для Клаудии уже остыл. Она рывком поднялась с подушек и прижалась к мужу. Он обнял ее, точно хрупкую драгоценность, и тихо закачался из стороны в сторону. Я слышала, как плачет Клаудиа, и видела, как по щекам Эла текут слезы.

Пора было уходить: есть моменты, когда без подруг никак не обойтись, а в остальном их могут заменить мужья.

На полпути вниз по лестнице меня догнал Эл, на секунду сжал в объятиях и быстро поцеловал в губы.

— От нас обоих, — объяснил он. — Мы любим тебя! — И, разжав руки, поспешил к жене.

Я осталась на ступеньке. Благодарить меня было вовсе незачем, но я радовалась не только этому: я убедилась, что нелепо называть платоническим поцелуй, который случился у нас с Беном на этой же ступеньке, при тех же обстоятельствах. Вот с Элом мы целовались платонически. Точнее, поцелуй был родственным и братским. А с Беном — совсем другое дело, и я понятия не имела, как мне теперь быть. Тихо прикрыв за собой дверь, я доплелась до машины, будто отяжелев от грусти и раскаяния. В восемнадцать лет поцелуй с Беном мог иметь любые последствия, но сейчас…

В кармане ожил телефон, на экране появился домашний номер Бена. Я уставилась на него. Не ответить на звонок — все равно что признать свою вину. Я ни разу в жизни не пропускала звонков от Бена. А если я отвечу, вдруг будет еще хуже? Удастся ли мне болтать как ни в чем не бывало? Я тупо смотрела на телефон. Кого я пытаюсь обмануть? Все эти годы я притворялась.

— Алло, — негромко произнесла я в трубку.

— Привет, Тесса, я думала, может, тебя надо подвезти.

Звонил не Бен. Конечно, не Бен — он всегда звонил мне с мобильного. Не с домашнего.

— Что?

— Бен рассказал мне все.

Нет. Нет. Нет.

— Что?!

— С тобой точно все в порядке? Бен говорил, ты осталась там на ночь. Эл вернулся?

— Да.

— Ты все еще у них?

— Как раз уезжаю.

— Ясно. В общем, не вздумай отказываться. Встречаемся возле нашего органического кафе в Баттерси. Я уже еду.

— Саша, спасибо, но я…

— Никаких «но», Тесса. Я приглашаю тебя на обед, обещаю угостить экологически чистой чечевицей и таким же экологически чистым вином, а потом доставлю домой. Тебе нужен кто-нибудь рядом. Через двадцать минут я буду на месте.

— Честное слово, Саша, я…

— Тесса, нельзя всю жизнь выгребать чужое дерьмо. Просто невозможно. Удели себе хоть немного времени. Я уже в машине.

И она отключилась, не оставив мне выбора. На черта мне сдалась ее забота? Ничего удивительного, Саша всегда одинакова. Так она устроена. Я с удовольствием помчалась бы жевать проростки люцерны и пить вино вместе с Сашей, а потом завалилась бы на диван, попукивая и болтая, и считала бы, что классно провела субботу. Если бы накануне не поцеловалась с ее мужем.

Кафе было крошечным, но мы приехали рано, и нам достался столик у окна на площадь, со всех сторон окруженную магазинами. Саша — эффектная дама со стрижкой и фигурой Энни Леннокс. Она носит узкие прямоугольные очки, в которых выглядит и стильно, и интеллигентно. На самом деле она скорее интеллектуалка, чем стильная штучка. На мой взгляд, свободное платье она выбрала удачно: в облегающей одежде Саша выглядит даже жутковато, а когда на ней костюм, так и кажется, что к нему не хватает плетки.

Я бы назвала Сашу «обтекаемой», подразумевая не двуличность, а отсутствие острых углов. Как и все мы, она упряма, но не давит аргументами и не наседает, как некоторые. Саша неторопливо, но непреклонно втягивает собеседника в спор, четко видит цель, заранее выявляет все ловушки, не уступая ни пяди своей территории и решительно защищая свой флаг. Думаю, все дело в самоуверенности, которой она пропитана до мозга костей. Друзей Саши я почти не знаю, но однажды встречалась с ее родителями и двумя младшими братьями и заметила, как уверенно держатся все они. Всячески поощряемый индивидуализм и прочные семейные узы — эффективное сочетание. Саша обладает всеми качествами, в которых нуждается Бен. Именно поэтому я искренне одобрила его выбор.

Саша крепко обняла меня и дала выпить чего-то кислого и зеленого. Я жадно осушила стакан. Оказалось, как раз кислого и зеленого мне сейчас недостает. Саша хорошо знала меня, и я опять могла быть самой собой. Не превращаясь в дерганую, рассеянную, изнемогающую под бременем вины женщину.

— Рассказывай, — распорядилась Саша.

Поскольку она пригласила меня пообедать, видимо, хотела услышать, как Клаудиа потеряла ребенка, а не как я поцеловала ее мужа. Я погрузилась в воспоминания, на время отгородившись от прочих мыслей.

— Это был кошмар, — наконец произнесла я. — Мы красили детскую и потешались над моей неудачной личной жизнью. Клаудиа еще советовала мне переквалифицироваться в лесбиянки. Намекала, что я уже лесбиянка, только пока не знаю об этом, а потом отложила кисть и вышла, смеясь своим шуткам. Ничего необычного или тревожного мы не заметили. Я красила стену, пока не спохватилась, что Клаудиа долго не возвращается. Она не звала меня, не просила помочь. Просто сидела в туалете, где я ее и нашла.

Подали наш заказ. Я рассказала Саше о крови, судорогах, попытке смыть кровь. О больнице и утешениях медсестры, которая решила, что это я потеряла ребенка. О страшных сгустках в унитазе. О толстенных прокладках и о том, как закатились глаза Клаудии, когда анестезиолог велел ей считать от десяти. Я рассказала все до мельчайших и самых мучительных подробностей и закончила укладыванием Клаудии в постель. Следующий эпизод я пропустила.

— Бен ушел, я уснула на диване, в шесть приехал Эл, а потом я собралась домой.

— Как она сегодня?

— Еще отходит от наркоза, но уже винит себя. Эл сказал, ЭКО больше не будет.

— Странно, что они до сих пор не бросили эти попытки.

И я думала о том же самом. Каждый раз, когда Эл с Клаудией уже были готовы сдаться, появлялась новая методика, новое медицинское светило, обнадеживающая статистика. В области ЭКО прогресс идет полным ходом, появляются новые, самые современные препараты и методы, разработанные лучшими клиниками, но не все они эффективны. Клаудиа сутками не вылезала из Интернета: наткнувшись на очередную историю чудесного исцеления, она вновь и вновь наступала на те же грабли.

— Да уж, столько лет сплошных неудач…

Я вспомнила ненароком услышанную ссору Клаудии и Эла. Предметом стала вычитанная в Интернете «подлинная» история о паре, которая восемь лет не могла родить ребенка. Дела у той женщины обстояли хуже некуда, все специалисты твердили, что случай безнадежный. Тот, кто накропал эту историю, продумал все, припомнил все причины бесплодия и учел их. Сердцевидная матка. Дикое количество лейкоцитов. Поликистоз яичников. Несовместимость. Партнер с нежизнеспособными сперматозоидами. И все-таки никто не мог точно определить причину бесплодия. Казалось, конца обследованиям не предвидится. И вдруг свершилось чудо — опять-таки благодаря сочетанию факторов: особой диеты, пищевых добавок, оптимальной позы во время секса. Но чтобы узнать эту чудодейственную диету, добавку и номер позиции по «Камасутре», требовалось ввести реквизиты кредитки.

— Клаудиа прониклась этой историей, буквально бредила ею. Она была написана так гладко, так убедительно, что самый очевидный вывод у нее даже в голове не мелькал. И Клаудиа поверила в разводку чистой воды. Не задумываясь ни на минуту, набрала номер кредитки. Вводить его пришлось трижды — все время вылезали какие-то ошибки, потом сайт сообщил, что связь с банком прервана, и предложил попробовать позднее. А потом сайт просто перестал открываться, вместо него выдавалась ошибка. В итоге Клаудиа забыла о нем и вспомнила, только когда пришла выписка из банка: со счета списали триста фунтов. От стыда она даже не стала заявлять о мошенничестве.

— Вот дерьмо, — выпалила Саша. — Уроды.

— Представь, сколько на свете таких, как Клаудиа. Со скольких эти проходимцы слупили триста фунтов.

— А ведь Клаудиа не из доверчивых, — заметила Саша.

— Просто мечтает о материнстве. Вот тебе и легкая добыча.

— Эл-то, должно быть, взбесился.

— И забрал у нее компьютер.

— А почему им не усыновить ребенка? Не понимаю.

— Они пытались. Ничего не вышло.

— Так это когда было.

— А теперь они не подходят по возрасту.

— В нашей стране — может быть, но не в Китае.

— Я посоветовала Элу то же самое. Он обещал подумать.

На лице Саши отразилось недоверие:

— Прошло девять лет — и они все еще надеются на своего?

Я развела руками. Саша будто читала мои мысли.

— Понимаешь, ЭКО — сложная и болезненная процедура, плюс полный отказ от секса ради зачатия. На такое трудно отваживаться несколько раз, если не веришь на все сто, что сработает. А если уж убедила себя, что все получится, тогда будешь соглашаться на ЭКО вновь и вновь, откладывая усыновление на потом. Как-то так.

— Ну и глупо, по-моему.

— Вы с Беном не хотите иметь детей — тебе Клаудиу не понять.

Саша состроила странную недовольную гримаску, но отрицать не стала.

— А ты хочешь?

— Конечно.

Будь я абсолютно откровенной, я призналась бы, что больше всего в жизни боюсь навсегда остаться бездетной. Я стараюсь не думать об этом, но мысль упорствует и пугает меня. Как объяснить это Саше? Как дать понять, что желание иметь детей уже сказывается на моем поведении, проявляется во взглядах? Что оно заставляет меня с вожделением смотреть на ее мужа?.. Нет!

— Вчера в больнице мне стало так страшно, что я расплакалась.

— Страшно?

— Да! Страшно, что у меня не будет детей. Саша, я плакала потому, что у меня нет детей, а из Клаудии в это время вычищали ребенка. Я натуральная дрянь.

Я и вправду чувствовала себя дрянью, но по другим причинам.

— Ну что ты, Тесса! В твоем возрасте одиночество наверняка тяготит, но это еще не значит, что тебе нужны дети.

— Ты так говоришь потому, что сама их не хочешь. Завидую! Это жуткое чувство, оно приводит меня в отчаяние. Вот уж не думала, что когда-нибудь отчаюсь… — Я всхлипнула и вытерла глаза.

— Ошибаешься. Я безумно хочу иметь детей, Тесса.

Я вскинула голову, перестала ковыряться в своей тарелке и уставилась на Сашу:

— А?

— Просто я считаю, что люди часто заводят детей по неверным причинам.

Я растерялась:

— Как можно хотеть ребенка по неверным причинам?

— Между желанием иметь ребенка и быть родителем — целая пропасть. Обычно люди хотят детей. И думают, что у каждого будет малыш как из рекламы памперсов.

— Это материнский инстинкт.

— Ничего подобного. Это стремление производить потомство.

— Послушай, Саша, я хочу не своего маленького двойника, а малыша, ребенка. Человека, которого буду любить. Личность.

— Так поезжай в Китай и усынови его.

— Если бы все было так просто! Но…

— Но? — подхватила Саша повисший в воздухе обрывок фразы.

Но — я хочу свою кровинку? Все же хочу маленького двойника? Хочу мужа, чтобы он любил и защищал меня, а малыш унаследовал бы его глаза и мои ноги? Хочу того, что есть у всех?

— …Но не могу обзавестись даже бойфрендом.

Уловка была жалкой, и Саша поняла это, однако тыкать пальцем великодушно не стала. Только заказала латте без кофеина с соевым молоком и морковный кекс. Я ощетинилась и разозлилась на нее. Мне казалось, Клаудии и Элу надо посочувствовать, а не докапываться до истинных мотивов их действий. В растерянности я упустила, что Саша почти в точности повторила мои слова Элу, и продолжала злиться на нее.

Конечно, она права. Желание иметь ребенка и желание быть родителем отличаются как небо от земли. В одном проявляется эгоизм, в другом — альтруизм. Если они сочетаются — прекрасно. Жаль только, случается это редко, иначе в мире не было бы столько плохих родителей. А их пруд пруди — взять хотя бы матерей Бена и Хэлен, да и моя мама далека от идеала. Я злилась на Сашу, потому что хотела пополнить ту же армию. Потому что среди ночи вдруг решила, что она замужем за отцом моих неродившихся крошек. И я бесилась, поскольку любила Сашу, знала, что она сделала правильный выбор, и этих детей мне не видать как своих ушей.

Официантка принесла кекс и кофе.

— Прости, Саша, я совсем запуталась.

— Не надо извиняться. Ты ни в чем не виновата.

Кусок кекса показался мне горьким. Я смотрела, как Саша медленно и методично размешивает в кофе коричневый сахар.

— Извиниться должна я, — продолжала она. — Для меня это слишком болезненная тема, чересчур личная. А Клаудиа имеет полное право поступать так, как считает нужным.

— Она просто хочет быть матерью.

Опять тот же странный, неодобрительный взгляд.

— О том и речь.

— Не понимаю.

— Будь все женщины такими, как Клаудиа, у меня не было бы матери.

Я вскинула брови:

— У тебя чудесная мама, которая на все готова ради тебя и твоих братьев.

— Верно. Но, как тебе известно, она меня не рожала.

Я резко выпрямилась. Как я могла забыть! Биологическая мать Саши сбежала, когда та была совсем крохой. Ее отец снова женился, когда Саше исполнилось шесть лет. Его новую жену Саша зовет мамой. А я и забыла, что мама у нее «ненастоящая». Так вот что она имела в виду.

— Тесса, перестань думать о том, что хочешь ребенка, и задумайся, действительно ли ты хочешь быть матерью. Только без умилительных подробностей — укачивание пухлого крошки, любящий муж и так далее. Думай о будничной ответственности, раз и навсегда меняющей жизнь и сводящей с ума. О том, как и чем рискуют родители. И если не передумаешь, значит, ты готова. Тогда тебя ничто не остановит. Если ты и вправду решилась.

В то утро я проснулась в отчаянии, изнывая от тягостных мыслей и до слез жалея себя, а вернулась домой будто заново родившейся — после обеда с человеком, которого меньше всего хотела видеть. Даже мой акт милосердия, поход по магазинам для Эла и Клаудии, предстал передо мной в другом свете. Мне требовалось чем-то занять себя, я боялась оставаться одна, потому что думала о Бене с тех пор, как открыла глаза. Проще сыграть эпизодическую роль в трагедии Эла и Клаудии, чем мечтать о Бене. В голове уже сложилась и безостановочно крутилась пугающая фантазия с обилием тревожных деталей: Бен признается, что его любовь ко мне не угасла; Саша и Бен соглашаются разойтись полюбовно; мы с Беном уходим вдаль на фоне живописного заката, в компании маленьких Бенов и Тесс. Ужасно. И замечательно. Соблазнительно — и тошнотворно. Правдоподобно и абсолютно нелепо.

Сбросив туфли, я плюхнулась на диван. Разберемся во всем по порядку. Да, мы переступили черту. Но всего на долю секунды. И то под влиянием обстоятельств — я имею в виду трагедию в жизни наших давних друзей, а не мое плачевное положение.

Нас остановил голос Клаудии. Будь между нами все серьезно, нас не растащили бы за уши, не образумили бы никакими криками. Тем более что под наркозом Клаудии были вовсе не нужны мои заботы — вовсе не обязательно было мчаться к ней, поправлять подушки, укрывать ее одеялом, приоткрывать форточку. Она даже не подозревала, что ее сиделкой движет не сострадание, а склонность к промедлению. Бен уехал. Не захотел дождаться меня, все прояснить, обсудить и возродить. Чары развеялись. На этот раз без помощи велосипедистки, мчащейся прямо на фонарный столб. Никто не пострадал. Ничто не сломалось. Ничего непоправимого не случилось. Момент был — и прошел.

Остаток выходных я провела на диване.

Самым правильным и единственно возможным сейчас было бы забыть обо всем и заняться будущим. Моим будущим. Пора звонить в кадровые агентства. Понадобилась уйма времени, чтобы выяснить, где еще могут пригодиться мои юридические познания. Парадокс из парадоксов: Саша побудила меня к действию. Заставила задуматься о том, чего я на самом деле хочу от жизни, а потом просто пойти и взять. Хотела ли я быть мамой? Нет, начинать надо с вопросов попроще. Хотя благодаря этому меня осенило. Сперва узнаю, чем я хочу заниматься и каким образом. Как и почему, а не с кем и когда.

В понедельник ровно в девять я уже была во всеоружии. Сделав глубокий вдох, я взялась за телефон.

— Алло! Говорит Тесса Кинг. Будьте добры юридический отдел…

— Соединяю.

Я замерла в ожидании. До сих пор я откладывала эту в общем-то неизбежную процедуру по единственной причине: не могла заставить себя объяснять, как оказалась безработной. Теперь придется. Не хватало еще, чтобы какой-то тип мужского пола и дальше портил мне жизнь. Я имела в виду прежде всего бывшего босса, хотя, если вдуматься…

— Тесса Кинг? Я Дэниэл Босли, глава юридического отдела. Давно жду вашего звонка.

— Вот как?

— Да, я давно слежу за вами. Просто до сих пор не надеялся выманить вас с прежней работы.

— Видите ли… — Я набрала побольше воздуха.

— Ничего не надо объяснять. Все знаю. Не беспокойтесь, оставайтесь на связи, сейчас примемся за дело…

С этого момента беседа текла без сучка и задоринки. Мне предстояло послать резюме — неплохо, поскольку никаких отталкивающих подробностей в нем нет. Наоборот, резюме представляет меня в самом выгодном свете. Последовательна. Добросовестна. Далека от мира ветрянки и школьных праздников спорта. Могу являться на работу чуть свет и засиживаться допоздна, риск ухода в дородовой отпуск невелик и стремительно снижается. Лично я вцепилась бы в такую сотрудницу обеими руками.

Осмелев, я позвонила в другое агентство. Почему эти звонки редко бывают из рук вон неудачными и все-таки каждый раз ждешь самого худшего? До конца рабочего дня я трудилась как пчелка: распечатывала бланки и заполняла их, ставила галочки в квадратики, размножала резюме на красивой плотной бумаге, пока не сообразила, что теперь его принято посылать по электронной почте. С тех пор как я в последний раз искала работу, рынок труда разительно изменился.

Когда зазвонил телефон, я была так увлечена делами, что не узнала голос в трубке.

— Алло, — произнес незнакомый голос.

— Слушаю, — отозвалась я.

— Тесса, это ты?

Мне стало трудно дышать.

— Кто говорит? — выдавила я.

— Каспар.

Я в изнеможении сделала выдох, медленно разжала пальцы, вцепившиеся в трубку, и выдохнула еще раз. Ладони взмокли. Когда это Каспар успел обзавестись таким густым баритоном?

— Тесса, ты слушаешь?

Пока еще нет. Шаг вперед — и три назад. Черт, черт, черт.

— Прости, дорогой. Что случилось?

— Ничего. Просто решил позвонить.

Да неужели?

— Не вешай мне лапшу, Каспар. Выкладывай.

— Нет, правда! Просто хотел сказать спасибо за то, что отмазала меня тогда.

— Каспар, ты же знаешь, я тебя люблю, но за шестнадцать лет ты ни разу не звонил мне просто так, без повода. Ничего, я не в обиде, для этого и существуют крестные.

— Айпод классный.

Упорный парнишка, надо отдать ему должное.

— Отлично. Музыку в него уже залил?

— Ага. Нарыл ссылку на один крутой сайт, где можно скачать восемьсот мелодий…

На этом месте я перестала слушать. Каспар помешан на технике; по математике, физике и информатике у него всегда отличные оценки. С компьютерами он давно на ты. А я до сих пор укрощаю свой ноутбук только при помощи знакомого айтишника с прежней работы. И как распоследняя блондинка, перезагружаюсь всякий раз, когда не знаю, что делать.

— …Могу заглянуть к тебе и обновить списки, если хочешь. Ты еще не припухла от своей «Аббы»?

— Между прочим, сейчас я слушаю Эминема.

— О-о, белый рэпер! Да ты у нас продвинутая, Тесса. За тобой не угонишься.

— Каспар, ты несносный ребенок — тебе это кто-нибудь говорил?

— Всю плешь проели. Ты давно с моими предками созванивалась?

— Давно. А что случилось?

Вот оно в чем дело.

— Короче, мать опять ко мне цепляется. Может, поговоришь с ней?

— И что ты натворил на этот раз?

— Зуб даю, ничего.

Так я тебе и поверила. Я вышла из-за стола и подошла к окну. Вверх по течению бодро плыл полицейский катерок.

— Давай рассказывай.

— Ну, замутили тусовку, я пива взял, а она…

— Каспар!

— А че такого? Подумаешь, четыре гребаных жестянки. Дешевка. Говно безродное.

— Э-э, не выражаться!

— Да ладно, будто я от тебя не слышал.

А ведь и правда. Кто же я — старшая подруга, дурной пример или ни то ни се? Как бы там ни было, Каспара мне не приструнить: судя по прорезавшемуся баритону, слушаться меня он больше не собирался.

— Я тут подумал о том, что ты говорила, Тесса, ну и в общем, да, про них ты в точку попала. Короче, дошло. Так и есть, ничего они не видели, да? Ну, в общем, теперь я все знаю и больше ни-ни, ни за что, ага?

Что бы это могло значить в переводе на человеческий?

— Ну и?..

— Не догоняют они, не догоняют, вот в чем фишка — нормально, да? Ну будто в прошлом застряли. Без машины времени не вытащишь. Четыре банки пива, это ж озвереть! Зак вон всю дорогу у своего старика тырит водку, и ниче.

Интересно, сколько бутылок водки может безнаказанно стащить подросток, прежде чем его поймают? Впрочем, пусть Заком занимаются его родители.

— А-а! Ну тогда конечно.

— Ф-фух…

— Рано радуешься. Я съязвила.

— Я же завязал с ганджой, так чего она ко мне всю дорогу докапывается?

А как же иначе? Если в один прекрасный день сыночек является домой весь в дерьме и такое несет, что уши вянут?

— А все потому, что она не въезжает.

Манипулятор сопливый. Я не прочь подыграть Каспару, когда речь идет о подарках, лакомствах и карманных деньгах, но ни за что не стану помогать ему обманывать родителей. По крайней мере, осознанно.

— Ты только мои слова не перевирай. Родители все-таки — люди взрослые.

— Ладно тебе, киса, знаешь же, что почем. Все связано. Ну пожалуйста. Они тебя послушают.

Я — киса? Приплыли.

— Хорошо, с твоей мамой я поговорю, но запомни: как она скажет, так и будет.

Он захихикал.

— Я не шучу, — предупредила я, стараясь вести себя как взрослая.

После этого разговора я долго вспоминала смех Каспара. Мы часто смеялись вдвоем, это нас сближало, но прежнего веселого и искреннего смеха я от него давно не слышала. Смех Каспара стал визгливым, злорадным и, казалось, на вкус отдавал тухлятиной.

Если бы памперсы по ящику рекламировали подростки, я бы не так часто вспоминала, что у меня есть яичники. Чем дальше, тем больше я сочувствовала Франческе и Нику. Растить малыша нелегко, это всем ясно, но чем больше детки, тем больше бедки. Да, обе дочери часто дерзят Фран, особенно языкастая Кэти, но их всегда можно отправить в ссылку в детскую или поставить в угол. А как быть, если ребеночек вымахал выше тебя? Что делать, если он глумится над тобой?

Я вернулась к столу, закрыла ноутбук и уложила в сумку. С огромным облегчением разобрала бумаги, отправила принтер на место — под угловой столик из «Икеи». Хорошо, что мне пока больше не о ком заботиться — есть время разрулить собственную жизнь. В заключение я вымыла кофеварку и кружку. Тесная квартира приучила меня к аккуратности. По природе я неряшлива, потому убила уйму времени на то, чтобы привить себе любовь к порядку. Теперь, когда с курением завязано, я ненавижу бардак. Быть может, потому, что отлично знаю: от полнейшего хаоса мою жизнь отделяет всего одна немытая кружка из-под кофе.

Несмотря на недавние события, понедельник прошел плодотворно. Я сделала первый гигантский шаг к новой жизни и постановила в награду сходить за каким-нибудь фильмом. Конечно, можно было заказать диск в Интернете, как я привыкла, но меня уже тревожило, что круг моего общения стремительно суживается, особенно после увольнения. Организовывая доставку еды, белья из прачечной, книг, дисков и подарков по Интернету, я лишалась общения, недостаток которого восполняла, чаще заглядывая в пабы. Решив, что этого лучше избегать, я надела джинсы поновее и отправилась в магазин. Мне всегда нравилось болтать с очкастыми киношниками за прилавком, хотя они с каждым годом становились все моложе. Продавцы посоветовали мне «Угадай, кто придет к обеду?». Я давно пообещала себе посмотреть всю классику кино, но почти не продвинулась в этом направлении.

В восемь я села смотреть фильм. В десять поспешила в ванную. В половине одиннадцатого легла в постель. В половине второго все еще таращилась в потолок. Моя решимость забыть Бена слабела с каждой минутой. Внезапно я все поняла. Я готова укрощать подростков. Готова взять на себя любую обузу. Примириться с растяжками, с варикозом, опущением матки и недержанием мочи, если без этого никак нельзя. Господи, я хочу собственных детей, а не крестных, и даже знаю от кого! Я приподнялась на локте, выдвинула ящик тумбочки и достала снимок Бена с ногой на вытяжке. Приложив холодное стекло к щеке, я снова улеглась. И почувствовала себя как тогда. Нет, чувства были гораздо острее. Они ранили. Почему-то снимок я воспринимала как гарантию утешения, — видно, по-новому ощущала свой возраст. Никогда в жизни я не нуждалась в утешении сильнее, чем сейчас.

 

10. По тонкому льду

На следующее утро я собрала чемодан и укатила к родителям в коттедж близ Марлоу. В последнюю минуту сунула в чемодан и чертову фотографию, но уже перед самым выходом из дома ухитрилась вытащить ее и спрятать среди книг на полке. И чуть было не вернулась за ней — дважды.

Прощаясь с Романом, я предупредила, что уезжаю на день-другой, но прошла неделя, а я все еще торчала в Бэкингемшире. Покидать теплые родительские объятия не хотелось. Мало того, я не доверяла самой себе и опасалась возвращаться в Лондон без компаньонки. Хорошо, когда кто-то готовит тебе еду, усаживает перед камином с книжкой, в шесть без всякой просьбы наливает бокал вина, отправляет спать. Я во всех подробностях описывала мою поездку и знала, что родителям интересно слушать меня. Приятно, что можно отключить телефон и подолгу бродить по тропинкам, неторопливо думая все о том же. Ответить на вопрос родителей, почему я загостилась у них, было проще простого: мы не виделись с тех пор, как я вернулась из Индии, а когда я снова найду работу, то мы будем встречаться впопыхах, в редкие выходные. Так уже бывало раньше: не успевала я отойти от стресса рабочей недели — как наступал воскресный вечер.

Но ничего объяснять не пришлось: родители не задавали вопросов. Прошла почти неделя; я уже считала, что выкрутилась. По крайней мере, пока мы с мамой не отправились за поздней ежевикой.

Мама выбрала момент, когда я тянулась за колючей веткой.

— Тесса… — обеспокоенно начала она.

— Что?

— Ты ни о чем не хочешь поговорить?

Я бросила ягоды в банку из-под мороженого в руках у мамы.

— Хм… В последнее время я много думаю о политическом положении в стране…

— Я серьезно, — перебила мама. — Мы с папой волнуемся за тебя.

— И напрасно.

— Можешь отнекиваться, но, по-моему, ты немного… — Она замолчала, подыскивая слова.

Мне было нечего подсказать. Потерянная? В трансе? Ошеломленная и запутавшаяся? Отчаявшаяся и одинокая? Чокнутая?

— Так у тебя все хорошо?

— Угу.

— Точно?

— Мам, я в полном порядке.

Сбор ягод продолжался, но дружеское молчание улетучилось. Повисла натянутая пауза. Я ждала, когда мама наберется смелости и снова заговорит. Когда я захочу, я умею быть непонятливой. Ни за что не сдамся без боя.

— Ты у нас уже неделю…

Началось. Мама попалась в расставленную ловушку.

— Извини, не знала, что я вас стесняю. Напрасно вы мне раньше не сказали, я могла бы съездить куда-нибудь еще.

— Не притворяйся, Тесса, ты меня прекрасно понимаешь. Хоть у тебя и ловко получается.

— Мама, со дня на день у меня может появиться новая работа, и тогда видеться мы будем только по субботам, да и то изредка.

— Ты ищешь работу?

— Конечно.

— И на прежнюю не вернешься?

Я не выдержала:

— Я же тебе объясняла — ты все мимо ушей пропустила? В кадровом агентстве абсолютно уверены, что смогут найти мне новую работу.

Мама шумно высморкалась.

— Ты простынешь! — всполошилась я. — Пора домой.

— Ничего со мной не случится. Рано еще… — Она встряхнула банку с ежевикой.

Интересно, и в кого это я такая непонятливая?

— Про работу ты мне ничего не говорила, — продолжала мама. — Только про Каспара, поиски Кристофа в Дубае, крестины, но…

— Извини. Значит, забыла.

— Так вот что я хотела сказать…

Я ждала. Мамина рука замерла над ягодой.

— По-моему, ты тратишь на друзей слишком много времени…

— Да, я постоянно звоню Клаудии, но ведь она потеряла ребенка.

— Не в этом дело.

— Что ты от меня хочешь — чтобы я бросила ее в такой тяжелый момент?

Мама наконец перестала притворяться, будто собирает ежевику, и обернулась ко мне.

— Детка, ты всегда готова поддержать друзей, это одно из твоих лучших качеств. Не пойми меня превратно, но…

— Что «но», мама? Эла-то рядом с ней сейчас нет.

— Речь не о Клаудии. Боюсь, пока ты помогаешь всем и каждому, твоя жизнь… — Она осеклась.

Я вмешалась, не дав ей собраться с духом и высказать опасения вслух:

— Послушай, мама, у меня выдался паршивый год, вот я и решила отдохнуть. И вообще, если уж на то пошло, я легко отделалась.

— Ну конечно. Я хотела убедиться, что в остальном все в порядке.

Отважная у меня мама. Перевести разговор с ней на другую тему — проще простого. Правда, я еще никогда не оказывалась в таком положении, как сейчас. Точнее, не сознавала, что нахожусь. Я любила чужого мужа и довольствовалась крошками с Сашиного стола. Чем меньше ешь, тем меньше потребность в еде, так, кажется, — пока не ослабеешь и не атрофируются жизненно важные органы. Видимо, это меня и подкосило. Я так долго страдала от недоедания, что разучилась распознавать муки голода. Наверное, поначалу я просто была слишком молода и злополучный роман не отравлял мое существование. Мы развлекались вместе, не принимали жизнь всерьез, были неразлучны. Но постепенно от нашей компании начали отделяться пары, нас становилось все меньше, а я продолжала подбирать крошки.

— Детка, скажи честно.

Я отвернулась и уставилась на шипы, преграждавшие путь к вожделенным ягодам. Нет, мама, какое там «в порядке». Совсем наоборот. Я закрыла глаза, стараясь успокоиться.

— Тесса!

Незачем расстраивать ее. Не хочу быть обузой, она и без того носит в себе глубоко укоренившийся страх перед болезнью. Моя задача — помогать, поддерживать, внушать гордость. Но ведь она моя мама, а мне позарез надо хоть с кем-нибудь поговорить…

Я обернулась. К нам по дорожке направлялся отец в вельветовых штанах оттенка горчицы. Еще издалека он воодушевленно замахал мне:

— Эге-е-ей!

Мама не сводила с меня глаз.

Я отошла от куста, она схватила меня за руку:

— Тесса!

Мельком взглянув на маму, я пожала ей руку и отстранилась.

— Все отлично. Если что, я тебе обязательно расскажу, обещаю.

Конечно, я соврала. Маму подстерегает дремлющий в организме рассеянный склероз — точно притаившийся террорист, способный нанести новый удар в любую минуту. Папе уже за восемьдесят. Им и без меня хватает забот.

Я двинулась навстречу папе:

— Ты как раз вовремя! Настолько, что лучше не бывает.

Он улыбнулся, а я заметила, что зубы у него совсем стариковские, и отвела глаза. Папа взял меня под руку, мы вернулись к маме, где первым делом заглянули в коробку из-под мороженого. Выбрав пару ягодок, папа зашвырнул их в кусты, объяснив:

— Собирать вялую ежевику не стоит — настоящего джема из нее не сваришь.

Я перевела взгляд с отца на ягоды и, наконец, на маму.

— Точно, — закивала она, глядя на меня в упор. — Вот уж что верно, то верно.

Днем мы варили джем и, к счастью, больше про мою жизнь не заговаривали. На ужин были приглашены друзья родителей, которым с гордостью продемонстрировали меня. Мы съездили в ближайший городок, где я уговорила маму накупить вещей, которые ни с чем не сочетались. Потом мы с папой затеяли грандиозную партию в шахматы. Было здорово, потому что выиграла я. Такое случалось редко — папа ни в чем не уступал мне, даже когда в моем детстве мы играли в догонялки. Как-то раз я подслушала, как мама уговаривала его поддаться мне, ведь мне всего шесть лет, но отец стоял на своем. И твердил, что в жизни надо уметь преодолевать препятствия. Помню, мне страшно хотелось победить его. Теперь победа осталась за мной, но радости не принесла.

В семье Клаудии все было по-другому. Родителей умилял и радовал каждый пук единственного ребенка. Да, Клаудиа немногого добилась в жизни, но ее всегда поддерживала непоколебимая вера в себя. Глядя, как папа бродит по саду, я думала, что он, вероятно, был прав, потому что, несмотря на все сомнения и колебания, в глубине души я тоже твердо верила в себя. Просто иногда забывала об этом.

На второй неделе затянувшегося визита на меня наконец-то подействовало волшебство родительского дома. Мне заметно полегчало. Привычный родителям распорядок напоминал мне, что к жизни следует относиться легко и вместе с тем со всей серьезностью. Гармония требовала усилий. Я уже почти совсем забыла, почему сбежала из дома.

А потом позвонила Клаудиа и сообщила, что уезжает. Я ждала этого, но не так быстро. Как всегда, Эл оказался верен слову. В воскресенье они вдвоем улетали в Сингапур.

* * *

Клаудиа сама предложила устроить прощальный обед для близких друзей накануне отъезда: дескать, убегать тайком не собирается. Не желает притворяться, будто ничего не произошло, не станет запрещать даже упоминать о выкидыше и вызывать у всех чувство неловкости. Да, она потеряла ребенка, она подавлена, но со временем худшее останется позади — в этом она не сомневалась. Мало того, Клаудиа хотела, чтобы обед прошел весело. Я слушала ее и ужасалась. По телефону она попросила меня обзвонить всех и сообщить им, когда и где мы собираемся. Сама она не хотела звонить все по той же причине — чтобы никого не вгонять в неловкость, и потому думала, что мне будет проще справиться с приглашениями. Список она продиктовала. В нем были она и Эл, Хэлен и Нейл, Бен и Саша и я. Семь человек. Мне всегда не хватает пары.

Сначала я покончила с самым легким: заказала столик в модном итальянском ресторанчике, где, как мне было известно, цены на еду умеренные, а официанты изумительные. Никто не умеет создать атмосферу за столом лучше официанта-итальянца. Французы, на мой вкус, слишком угрюмы. Потом я позвонила Хэлен, к телефону подошел Нейл. Я объяснила, в чем дело.

— Ого, веселуха будет! — обрадовался Нейл.

«С тобой — вряд ли», — мстительно, хотя и беззвучно парировала я.

— Клаудиа уже оправилась и хочет перед отъездом увидеться со всеми.

— Везунчики, целых два месяца на Дальнем Востоке. Хорошо бы и мне куда-нибудь сплавить вечно недовольную женушку.

Вот за что я терпеть его не могу. По-моему, за дело.

— Она из постели не вылезает, — пожаловался Нейл.

— Что с ней?

— Ничего страшного. Просто дрыхнет целыми днями.

— Наверное, потому, что ночи проводит на ногах.

— Мальчишки прекрасно спят. А она, видишь ли, боится внезапной детской смертности или чего-то в этом роде. То и дело заглядывает к ним. Что толку платить Роуз, если нам даже ночью нет покоя?

— Может, предложишь ей прекратить грудное кормление? По-моему, уже достаточно. Хэлен на себя не похожа.

— И что ей тогда делать? У нас целых две няньки, вряд ли она сбивается с ног.

— Да, но вырабатывать столько молока каждый день — все равно что участвовать в марафонских забегах. Здорово выбивает из колеи.

— Я тут всякого начитался: иммунитет, астма, грудное молоко — лучшая пища, — гнул свое Нейл. — А меня к ним и не подпускают.

Сомневаюсь, что он имел в виду близнецов. Я давно сменила бы тему, если бы не надеялась объяснить Нейлу, как дорого обходится его жене кормление грудью двух бутузов. И я продолжала:

— Тогда пусть хотя бы сцеживает молоко и оставляет кому-нибудь. (Тебе, лентяй, кому ж еще!) Дети сосут слишком медленно, она устает.

— Она что, тебе плакалась?

— Нет-нет! (Как бы Хэлен не попало из-за меня.) Но она целыми часами сидит одна в детской. Это ей не на пользу.

— Тебе-то откуда знать, Тесса? Сначала своих роди.

А я думала, первый звонок будет самым легким.

— Так вы появитесь на прощальном обеде? — сдерживаясь из последних сил, спросила я. — Клаудиа и Эл очень ждут.

— Запросто.

— Отлично. Оставить тебе номер моих родителей — на всякий случай, если Хэлен захочет перезвонить?

— Ничего, обойдется. До субботы.

Отец семейства, чтоб ему. Я положила трубку и приготовилась ко второму раунду. Точнее, смошенничала и позвонила Саше на мобильник. Длинный гудок — Саша опять где-то за границей.

— Саша Хардинг слушает.

— Привет, это я. Можешь сейчас говорить?

— Извини, не могу.

— Эл и Клаудиа устраивают прощальный обед…

— Когда?

— В субботу.

— Класс. Я возвращаюсь в пятницу. Позвони Бену, сообщи детали. Все, пока!

Позвони Бену. Позвони Бену. Вот так запросто. Позвони, как делала миллион раз. Я глубоко вздохнула и набрала номер мобильника Бена. И уставилась на него. Естественно, номер я знала наизусть. В Бэкингемшире я набирала его часами, только кнопку вызова не нажимала. Хотя палец сам тянулся к ней. Мне так хотелось услышать его голос, почувствовать его. Погрузиться в мечты. Его поцелуи до сих пор горели у меня на губах. Я отчетливо помнила, как наши губы приоткрылись и соприкоснулись. От воспоминаний по всему телу проходила дрожь, а вместе с ней являлся стыд. Поскорее бы все забыть.

Телефон зазвенел у меня в руке.

— Кто там? — крикнул из комнаты отец.

Я нажала зеленую кнопку:

— Алло!

В трубке раздался женский голос.

— Алло, — эхом повторил мужской и умолк.

— Тесса?

— Мама?

— Миссис Кинг, алло!

— Кто говорит?

Я уже догадалась.

— Это Бен, миссис Кинг.

— Ради бога, Бен, какая я тебе «миссис»? Тебе скоро сорок. Это неприлично.

— Что поделаешь, привычка, — отозвался Бен.

— Ну как живешь? Сто лет не виделись.

— Отлично. А вы?

— Раз на раз не приходится. Сначала боролась за ограничение скорости у школы до двадцати миль в час, а потом забылась и получила сразу три прокола.

Бен рассмеялся. Все правильно: непривычно слушать такие ответы на вопросы о здоровье, но я-то знаю маму и понимаю, что они означают. Она дала понять, что держит болезнь в узде, все еще водит машину, живет самостоятельно, хотя бы отчасти. Когда ей нездоровится, на вопросы о делах она обычно отвечает: «Целыми днями собираю паззлы» или «перебираю фотографии в альбомах».

Бен и мама разговорились, и я не влезала, тем более что мне и рта не дали бы открыть.

— Тесса рассказывала, как ты ей помог тем ужасным днем, — вдруг произнесла мама, и я поморщилась. — Хорошо, что вы не теряете друзей. Передавай привет Саше. Ну, не буду вам мешать, но напоминаю, что ужин в семь.

Еще одна мамина шутка: на часах не было и трех. Она знала, что мы с Беном способны болтать часами. Только не сегодня, мамуля. Я услышала щелчок — мама положила трубку параллельного телефона. Мы остались вдвоем.

— Привет, Тесса.

— Привет, Бен.

Тишина. Странная тишина, без малейшей примеси неловкости.

— А я тебя потерял.

— Извини. Разве я тебе не говорила, что уезжаю к родителям?

— Нет.

— Извини, — повторила я.

Последовала еще одна пауза. Чуть более неловкая.

— Я недавно обедала с Сашей, — сообщила я.

— Она мне рассказывала.

Я терпеливо ждала.

— Саша была рада с тобой повидаться.

Другими словами, ты не стал раскачивать семейную лодку.

— И я тоже. Она мне здорово помогла. Дала ценный совет.

Я думала, он поинтересуется, что за совет, — он промолчал. Как будто я со скрипом приоткрыла дверь, а Бен снова закрыл ее. Так и хотелось ее пнуть, но я сдержалась.

— Саша — мудрая женщина, — сказал Бен.

— Это точно.

— Я хотел узнать, как ты. Тебе тяжело пришлось с Клаудией.

При воспоминании о пятнах крови меня передернуло.

— Хорошо, что они уезжают. Здесь им было бы не по себе.

— Значит, с ЭКО покончено?

— Клаудиа пока молчит, но врач уверял, что в следующий раз все будет иначе, так что кто знает…

— «Иначе» еще не значит «удачно».

— Врачи умеют выбирать слова.

— Такой у них бизнес, — отозвался Бен. — Словом, хорошо, что рядом была ты. Оранжевые стены понравились?

— Да. Спасибо за помощь.

— Не за что. Ты ведь знаешь: ради тебя я готов бросить все.

Только не жену. Я сжалась. Прочь, вредные мысли! Кыш!

— Знаю. Спасибо.

— Эл звонил мне по поводу субботнего обеда, сказал, что все организуешь ты.

— А я как раз набирала твой номер.

— Телепатия в действии, но с отсрочкой: я с прошлого понедельника собирался позвонить тебе. Уже думал, ты опять удрала с какой-нибудь швейцаркой в ашрам.

Эти пляски вокруг да около продолжались еще четверть часа. Мы пару раз касались главной темы, но посторонний слушатель ни за что не догадался бы, что это она и есть. Умение говорить обиняками мы отточили с тех пор, как Бена сбила велосипедистка. В эту игру можно было играть вдвоем, мы оба овладели ею, но Бену она всегда давалась легче, чем мне. У него была Саша. Мудрая женщина, которая подходила ему идеально, вплоть до нежелания иметь детей. А у меня — никого. Кажется, Мэрилин Монро в «В джазе только девушки» называла это «палочкой от леденца». Ради меня Бен не собирался расставаться с женой, да я об этом и не просила. Я предпочла бы жить в параллельном мире за пределами моего воображения. Чтобы все было по-другому. Но прежде требовалось сделать первый шаг.

Я должна принять решение. Раз и навсегда изменить свою жизнь. Положить конец воображаемому роману длиной в двадцать лет. Развестись с человеком, замужем за которым никогда не была. И двигаться дальше. Чтобы выжить, требовалось признать, что мужчина, которого я почему-то считала своим, никогда таковым не был и не будет. Значит, пора попрощаться — так, чтобы он об этом не догадался.

— Мне пора, Бен, — произнесла я решительнее, чем хотела.

— Ладно, дорогая. До субботы.

Наступила суббота, от волнения меня подташнивало. Толкнув дверь итальянского ресторана, я вдохнула аромат чеснока и оливкового масла. Эл, Клаудиа, Бен и Саша уже сидели за столом. Между Сашей и Беном осталось три свободных стула. Здороваясь, я поцеловалась со всеми. Первым, как обычно, был Бен. Потом я села рядом с Сашей, чего прежде не делала. Но пришлось. Я совершила первый шаг к свободе. Раньше я всегда садилась рядом с Беном. Я даже не задумывалась об этом и действовала рефлекторно. Больше этого не повторится. Я, Тесса Кинг, творец своей судьбы.

Расторопные официанты принесли вино, хлеб и оливки и оставили нас без помех изучать меню. Я разлила вино. Мы торжественно подняли бокалы и хором произнесли:

— За здоровье и счастье!

— А где Хэлен и Нейл? — спросила я.

— Они не предупреждали, что не придут, — отозвалась Клаудиа.

— Хэлен будет здесь обязательно, — заверил Эл.

«Пусть только попробует не прийти», — подумала я.

* * *

Чем усерднее мы старались расслабиться, тем более напряженной становилась атмосфера за столом. Все мы знали, по какой причине собрались, но никому не хотелось упоминать о ней. Вместо этого мы болтали о Сингапуре и советовали Элу и Клаудии, что посмотреть и где побывать. Говорили о месте назначения, а не о причине поездки. Два незанятых стула между мной и Беном отвлекали меня от напутствий Клаудии. Я то и дело поглядывала на часы.

— Может, позвонить ей? — наконец не выдержала я. — Вообще-то я говорила не с Хэлен, а с Нейлом. Неужели он ей не передал?

— Хэлен сама говорила мне, что придет, если не случится ничего из ряда вон, — сказала Клаудиа. — Она постарается. Видимо, не смогла вырваться вовремя.

Я постаралась закруглить неловкий разговор и повернулась к Саше:

— Куда ездила на этой неделе?

— Опять в Германию. В Берлин. — Она покачала головой и озорно улыбнулась. — Безумный город. Там я вечно всюду опаздываю.

— Осторожнее, Бен, — вмешался Эл. — Смотри, как бы Саша не сообразила, что ошиблась в выборе, и не удрала к какому-нибудь бюргеру с пивным брюхом и имечком вроде Бруно!

— Красиво сказано, — заметил Бен.

— Спасибо.

— За меня Бену нечего опасаться. — Саша нежно взглянула на мужа.

Над столом пронеслись одобрительные возгласы. Только я молчала, гадая, о ком еще беспокоиться Бену, если не о Саше. Или она хотела сказать, что он дает больше поводов для опасений?

— Вообще-то я видел почти всех мужчин, с которыми Саша ездит в командировки чуть ли не каждую неделю. И все они коротышки с объемистыми животами, неправильным прикусом и…

— мощными мозгами, — закончила за него Саша. — И между прочим, контролируют семьдесят пять процентов денежных рынков Европы.

Бен обвел взглядом собравшихся:

— Мне капец.

— Но я. к счастью, не ищу донора спермы, так что пока можешь не переживать.

В обычных обстоятельствах я посмеялась бы этой шутке, но в том-то и беда, что обстоятельства изменились. Саша мгновенно поняла, что сглупила. Мне было нечем сгладить ее промах. Я даже не могла превратить его в гротеск, потому что тогда обидела бы Клаудиу. Саша сама приставила к виску воображаемый пистолет и нажала курок.

— Прости, Клау, — пробормотала она.

Клаудиа хлопнула ладонями по столу.

— Прекрати! — потребовала она. — Всех касается. Хватит притворяться, будто мы собрались здесь не потому, что мы с Элом снова потеряли ребенка. Именно по этой причине я позвала вас на обед, так что притворяться ни к чему. Я не больна раком, я не умираю. Мы предприняли попытку, потерпели неудачу, но, возможно, попробуем снова. И может, переживем новое фиаско. Этим попыткам уже давно подчинена наша с Элом жизнь, но им не испортить нашу дружбу. Я хочу знать, с кем трахается ради забавы Тесса и что Саша меньше всего думает о детях, хочу услышать, как Бен жалуется Элу, что Саша вечно требует секса в каких-то диких позах, и…

— А ты откуда знаешь? — встрял Бен.

Сбить с толку Клаудиу не удалось.

— Можете сколько угодно говорить о месячных и не стесняться. Я хочу, чтобы мои друзья, у которых дети есть, сетовали на них и не испытывали угрызений совести. Хочу сказать Хэлен, что она прекрасная мать, и обязательно скажу, когда она приедет, а остальным вовсе незачем от неожиданности давиться моллюсками. Вы меня поняли?

Мы закивали.

— Хватит обиняков. Незачем осторожничать, будто все мы ступаем по тонкому льду. Ясно?

Мы снова кивнули.

— Итак, начнем по порядку, — подхватил Бен. — С кем это, любопытно, трахается Тесса ради забавы?

Я впервые услышала вопрос с таким очевидным подтекстом. Но мне уже осточертели игры.

— Недавно я пришла к пугающему выводу, — объявила я. — Я живу одна, а с сексом у меня полный порядок. И это может означать лишь одно…

— Слава электронике! — закончила Саша.

— Всегда ее недолюбливала.

— А зря. Знаешь, почему я храню верность мужу, несмотря на частые командировки? Потому что мой маленький дружок со мной.

— Ничего себе маленький, — вставил Бен.

— Правда? — удивилась Клаудиа.

Саша подмигнула — медленно и многозначительно. Мудрая женщина.

— У мужчин есть порнушка, а у нас, женщин, — секс-игрушки, и все мы возвращаемся домой счастливыми, к нашим мужьям и женам. Опасаться надо за тех, кто не смотрит порнушку и обходится без игрушек.

— И эти люди контролируют семьдесят пять процентов европейского денежного рынка? — уточнил Эл.

— Угу.

— Дорогая, нам пора покупать йены.

— Пора делать заказ. Похабничаем вовсю, а про еду забыли, — напомнила Клаудиа.

— Где же черти носят Хэлен и Нейла? — подала голос я.

Клаудиа, которая сидела лицом ко входу, кивнула на дверь. И нахмурилась.

Я обернулась. Хэлен со страдальческой гримасой прочно застряла в узком проходе, пытаясь протащить широченную коляску. На нее следовало бы повесить табличку «негабаритный груз» и предусмотреть конвой мотоциклистов. Несколько официантов уже спешили на помощь, сверкая улыбками и восклицая «чудные бамбинос!», но было ясно, что они кривят душой: близнецы по-прежнему были точными копиями лысого и одутловатого актера Росса Кемпа. Официанты просто держали марку, как и полагалось итальянцам. Заботились о репутации и отрабатывали чаевые. Но меня тревожило другое: одно дело, не щадить Клаудиу и не говорить обиняками, и совсем другое — притащить двух капризных младенцев на обед к женщине, которая всего две недели назад лишилась ребенка.

Бен поднялся:

— Похоже, она сама не справится.

— А где Нейл?

Никто не ответил. Мы смотрели, как Хэлен толкает громоздкую коляску между столиками, задевая стулья, сшибая с них людей, сумки и одежду. По пути от двери до нашего стола она извинилась раз двадцать. Если бы я знала, что она додумается прихватить с собой детей, я выбрала бы другой ресторан. Может, у меня и старомодные взгляды, но от Хэлен я такого не ожидала.

— Простите за опоздание, — пропыхтела она.

За опоздание? Только и всего? А не хочешь извиниться за то, что погрязла в своем потомстве и напрочь забыла о чувствах окружающих?

— Ничего страшного, — отозвалась Клаудиа. — Я рада тебя видеть.

Иногда великодушие Клаудии здорово бесит. Неужто никто так и не укажет Хэлен на чудовищную бестактность?

— А где Нейл? — с фальшивой улыбкой поинтересовалась я.

— Э-э… занят, его срочно вызвали на работу. Озвучка…

Все ясно: еще одна разгульная пятница. Сочувствовать трудяге Нейлу я не собиралась. Все двигали стулья, освобождая место для близнецов.

— Никак не предполагала, что ты придешь с детьми, — сказала я Хэлен, когда она уселась рядом со мной.

— У няни выходной. Нейл думал отпустить меня одну, но ему позвонили с работы, а мне так хотелось к вам… Но если что, мы сразу уйдем.

— Не глупи, — вмешалась Клаудиа. — В ближайшие два месяца я своих крестников не увижу. Спасибо, что привезла их.

— Они сыты, так что вряд ли проснутся.

Я присмотрелась: маскирующий крем Хэлен наложила слоем в палец толщиной, но даже «Туше Экла» не помог. Как обычно, она выгораживала своего дерьмового муженька. Под глазами Хэлен темнели круги, ее била дрожь. Раньше она рассказывала мне, как часто Нейл уходит в самоволки, а потом начала стесняться, тем более что Нейл упорно продолжал в том же духе, и поделать было нечего. «Я ненадолго». «Еще стаканчик — и разбегаемся». Или классическое: «Уже на пути домой». После таких звонков проходило еще несколько часов, Хэлен не находила себе места от беспокойства, пока ее супруг не вваливался домой на бровях, в таком состоянии, что не мог даже раздеться. Я советовала в таких случаях не впускать его в дом, но Хэлен боялась, что Нейл ее бросит.

Я решила, что Хэлен всю ночь провела на ногах — либо скандалила с Нейлом, либо в тревоге ждала его. Или же укачивала близнецов: поскольку сейчас они крепко спят, значит, ночью буянили. Еще неизвестно, явился Нейл домой или нет. И даже если явился, оставлять с ним детей Хэлен не решилась. Наверное, хлебнула кофе для бодрости и потащилась с коляской в ресторан. Лучше бы вообще не приходила.

— А как же Роуз? — спросила я, не сумев удержаться от издевки.

Хэлен вздрогнула и обернулась ко мне. Ага, чего-то боится. Тем лучше.

— У нее три недели не было выходных. Язык не повернулся просить.

— От лишней пары часов с детьми от нее не убудет.

— У нее свои планы.

Почему-то я не верила ни единому слову Хэлен.

— Выпей вина, — предложил ей Эл.

— Не могу, я кормлю грудью, — отказалась она.

— Ну и что? — подзуживала я. — Один бокал не повредит.

— Думаешь, я ограничусь одним?

Все засмеялись.

— Жаль, — заметил Эл.

— Они прелесть, когда спят, — заверила Хэлен. — Зато стоит им проснуться — не дают друг другу покоя.

— У друзей Саши по университету тоже близнецы, — сказал Бен. — Поначалу воевали, но едва подросли и научились играть друг с другом, оказалось, что больше им никто не нужен. Так что и вам скоро полегчает.

— Играть или лупить друг друга? — уточнила Хэлен.

— Это девочки, — пояснила Саша. — Терпеть не могу гендерные стереотипы, да еще по отношению к детям, но эта парочка может рисовать часами.

— От мальчишек такого не дождешься. — В голосе Хэлен явно прозвучали горделивые нотки.

Мне захотелось влепить ей пощечину. Я мельком взглянула на Клаудиу: та сидела с намертво приклеенной к лицу улыбкой. «Заткнись! — чуть не заорала я. — Что ты творишь! Мы собрались не для того, чтобы обсуждать твоих детей! Не добивай Клаудиу! Ты понятия не имеешь, что она пережила!»

Злость мешала мне найти какой-то выход из положения. К счастью, вмешался Эл — подозвал официанта и объявил, что мы готовы сделать заказ, хотя мы и не заглядывали в меню. По крайней мере, на время все отвлеклись, а когда покончили с заказом, Эл пустился в рассказ, как работал в Индии на большой стройке. Байка была смешная, я слушала вполуха и репетировала предстоящий выговор Хэлен. Элу пришлось развлекать всю компанию бородатыми шутками только для того, чтобы Хэлен не терзала его жену, и это доводило меня до белого каления.

Меня лучше не злить. Когда кто-то вызывает у меня сильные эмоции, противиться им бесполезно: все равно вскипят и вырвутся наружу. Я не умею управлять разочарованием, яростью или грустью. Если я растеряна, я выгляжу растерянной. Шпионка из меня никакая. Зато когда я счастлива, я хохочу во все горло и улыбаюсь незнакомым, когда довольна — излучаю умиротворенность. У этой монеты есть и третья сторона: мое непроницаемое лицо. Таким оно бывает, когда от сильных эмоций я замыкаюсь в себе. В эти минуты я самой себе противна. Всякий раз, когда Хэлен открывала рот, я напрягалась, а когда обращалась к ней, в голосе слышались издевка и злоба. В конце концов я смылась в туалет, только чтобы побыть подальше от Хэлен.

Клаудиа застала меня в туалете за разглядыванием собственного отражения. Я понимающе улыбнулась, думая, что и она просто удрала из-за стола.

— Как ты? — спросила я.

— Буду в порядке, когда ты прекратишь наезжать на Хэлен.

— Что?

Клаудиа прислонилась к раковине.

— В том, что Нейла вызвали на работу, она не виновата.

— На работу, как же!

— Тесса, разве это справедливо? Вспомни, сколько раз твоей подруге Билли не удавалось договориться с няньками и ты всюду таскала Кору с собой. И Франческа не встретила тебя в аэропорту по той же причине. Дети всегда на первом месте, и ничего тут не попишешь. Если Фран и Билли можно, почему Хэлен нельзя?

— Я все понимаю. Но тут совсем другое дело. Разве ты не видишь?

— Ты что, совсем не слушала меня за столом? Конечно, мне тяжело. И не только сейчас, но и все эти годы. Я считаю детей на улицах — всех, которых вижу. Мой рекорд — сорок четыре малыша за день. Сорок четыре не моих ребенка.

— Вот именно! И это твой прощальный обед. Ты прошла сквозь ад.

— Ты опять не поняла меня. Я вовсе не хочу, чтобы у этих сорока четырех матерей не было детей. Не хочу, чтобы у Хэлен не было близнецов. Я желаю, чтобы у тебя появились дети, когда ты будешь готова, хочу слышать про каждый чих и пук твоего малыша. Поменяйся мы с тобой местами, я тоже надоедала бы тебе рассказами о детях, но болтала бы о них вместе с тобой, а не вместо тебя. Если бы Хэлен решила, что мне будет неприятно видеть ее с детьми и не пришла бы, я поняла бы, что обречена. Понимаешь, она польстила мне, взяв с собой детей.

— А по-моему, ты слишком рьяно защищаешь ее. Она просто ничего не замечает вокруг, кроме близнецов и муженька.

— Само собой. Когда Нейла вызвали на работу, Хэлен подумала: «Отлично, теперь-то я испорчу Клаудии прощальный обед. Ведь они с Элом всего неделю назад потеряли ребенка. Редкая удача!»

— Никуда Нейла не вызывали.

— Какая разница? Нейл мне не друг — в отличие от Хэлен. Она стремится сохранить отношения между нами. Малышей она взяла бы с собой в любом случае, независимо от моего выкидыша. Вы все должны вести обычную, нормальную жизнь, иначе я свихнусь.

Клаудиа с трудом сглотнула, пригладила прическу и снова взглянула на меня. Я присмотрелась: теперь, когда она откинула волосы со лба, стало видно, что граница роста волос отодвинулась. Обычно волосы падали на лоб Клаудии, и я ничего не замечала, а они, оказывается, поредели.

Клаудиа перехватила мой пристальный взгляд, и я отвела глаза.

— Хэлен привезла сюда малышей, поэтому я обязана вести себя нормально. И ты должна это понять.

— Но ведь это невероятно трудно.

Трудно и эмоционально, и физически, судя по виду Клаудии.

— А хотя бы и так. Не тебе мучиться, так что же ты злишься?

Я уставилась на нее.

— Ну что с тобой, Тесса?

Я покачала головой.

— У тебя что-то стряслось?

Вот чем плохи давние подруги — от них ничего не утаишь.

— Ты беременна?

У меня отвисла челюсть.

— Боже, нет, конечно!

— Но в случае чего сказала бы мне, правда?

Я притянула к себе Клаудиу, чтобы она не видела облегчения у меня на лице.

— Я не собираюсь беременеть, у меня даже мужчины нет.

— Ты же постоянно с кем-то спишь.

— Ну спасибо тебе.

— Просто… всякое бывает.

— Но не со всеми. Кто рискует, тот и попадается. А я не рискую…

Клаудиа приготовилась возразить.

— Да, не рискую!

— Чушь. В прошлый раз ты пользовалась кондомом?

Вообще-то нет — ни в спальне, ни в душе.

— Так нечестно. У меня были особые обстоятельства.

Клаудиа скрестила руки на груди.

— Это значит «нет, Клаудиа, не пользовалась, потому что я дура»?

— Я пью таблетки, — оправдывалась я.

— А о хламидиозе ты слышала? Не говоря уже обо всем остальном.

— Конечно, но…

— Думаешь, тебя это не коснется?

— Однажды уже коснулось, Клаудиа.

— Хм… — Она задумалась, подбирая слова. — А если ты наконец встретишь свою половинку, захочешь детей и вдруг обнаружишь, что не можешь забеременеть только потому, что раньше не пользовалась презиками? Вот смеху-то будет.

— Сейчас речь не обо мне.

— А ты не увиливай. Ишь, научилась.

— Клаудиа, извини, что я разозлилась на Хэлен, — обиженно произнесла я. — Но это еще не значит, что надо злиться на меня.

— Иногда ты здорово бесишь.

Я совсем растерялась. Если кто и заслуживает упреков, так это Хэлен — избалованная эгоистка Хэлен с гигантской коляской и сумками для памперсов.

— Ты что-то скрываешь от меня, я точно знаю. — Клаудиа дырявила меня взглядом.

— Ошибаешься.

— А больше ничего сказать не хочешь?

О чем, например? Признать, что у тебя не будет детей? Я открыла воду и тщательно вымыла руки. Разговор затянулся, пора было заканчивать его, чтобы не ляпнуть лишнее.

— Извини, что я цеплялась к Хэлен, — послушно сказала я, отошла к сушилке и подставила под нее мокрые ладони.

Сушилка не включилась. Клаудиа принесла мне клок туалетной бумаги.

— Спасибо. Больше не буду, обещаю тебе. Думаешь, Хэлен заметила?

— Тесса, ты у нас сильная личность. Когда ты бушуешь, нам остается только разбегаться во все стороны.

— Ну, подруга, ты тоже не оранжерейное растение.

— Знаешь, когда я смотрю на тебя, меня тревожит… — Клаудиа сделала паузу, и я тут же воспользовалась ею:

— Честное слово, я больше не буду нападать на Хэлен.

Клаудиа накрыла ладонью мою руку и долго смотрела мне в глаза.

— Тесса, у тебя никогда не возникало ощущения, что мы застряли на одном месте? Я — с ребенком, ты — с…

Она опять не договорила, а подсказывать я не собиралась. Я недоуменно смотрела на нее. В такие минуты полезно уметь блефовать. Этим искусством я владею в совершенстве. Кстати, о блефе: надо бы научиться играть в покер. Если за близких я переживаю так, что все эмоции написаны у меня на лице, то могу быть непроницаемой как стена, когда речь идет обо мне. Маму мое выражение лица выводит из себя.

Клаудиа сдалась:

— Я понимаю, ты не выносишь Нейла, но Хэлен слаба духом. Ей нужна опора. И защита от матери. Нейл дает ей и то и другое.

— Из огня да в полымя.

— Может быть. И все-таки постарайся понять ее. Тебя любили с первой минуты. Ты привыкла быть любимой и на меньшее не соглашаешься. И правильно делаешь: ты заслуживаешь любви. А Хэлен никогда не знала ее, так будь подобрее к ней, не ревнуй ее к детям. Поверь мне, это очень обидно — обнаружить в себе неиссякаемый источник материнской любви и вдруг осознать, как мало тебя любили. Прибавь гормоны — можешь мне поверить, они любого сведут с ума, — невнимательного мужа, немереные деньги, бессонницу… Сказать по правде, она держится молодцом.

Я надеялась, что постепенно остыну, но гнев упорствовал.

— Ты нужна ей, только она об этом никогда не скажет, — добавила Клаудиа.

Уловка сработала: люблю быть незаменимой.

— Я буду скучать по тебе, — сказала я. — Хоть ты и старая карга.

— А ты приезжай к нам в Сингапур. Дадим Элу спокойно поработать, будем вдвоем кочевать с одного пляжа на другой.

Мысль показалась мне заманчивой.

— Пожалуй, я смогла бы.

— Конечно.

— Я серьезно.

Клаудиа с жаром закивала.

— А пока перестань изводить Хэлен, ладно?

— Ладно.

— Вот и хорошо. — Клаудиа взяла меня за руку. — Пойдем еще выпьем. В небеременном состоянии есть свои плюсы!

Заставить себя извиниться перед Хэлен я так и не смогла, но заглянула в коляску, поумилялась близнецам и похвалила их поведение: они спали так же крепко, как на крестинах. И задумалась: неужели Хэлен твердит о бессонных ночах и усталости только затем, чтобы скрыть истинную причину своей бессонницы, а именно — отсутствующего мужа? Хэлен заметно успокоилась, и я, чтобы загладить вину, оценила ее наряд на крестинах и отметила, что она неплохо выглядит.

— Прости, что на крестинах я так поспешно ушла, — тихо сказала мне Хэлен. — Светские беседы меня вымотали. И еще… извини, что сорвалась на тебе.

— Ничего подобного.

— Я превратилась в брюзгу. Но я исправлюсь, вот увидишь. Давай как-нибудь встретимся и поговорим не о премьерах Нейла, а о нас с тобой, как раньше.

Надо же, и полутора лет не прошло.

— Было бы неплохо, — отозвалась я, но скакать до потолка от радости не стала.

— А мне можно к вам на девичник? — спросила Саша. — А то кругом одни мужики.

— Мальчишек я оставлю с Нейлом, он сам уложит их.

— Я слышал, для него это событие мирового масштаба, — вмешался Бен.

Я ждала, что Хэлен обидится и упрекнет меня за болтливость, но она только широко улыбнулась:

— И не говори. По-моему, он до сих пор не может запомнить, как зовут детей.

Мы рассмеялись, причем Хэлен — громче всех. Она опять оказалась в центре внимания. Мне следовало бы порадоваться тому, как стремительно исправляется моя подруга, а я почему-то не могла избавиться от чувства неловкости. Заказав еще вина, я наполнила доверху все бокалы. Возлияния развязали языки всем, кроме Хэлен, за столом стало шумно. Близнецы вели себя как паиньки, и мы единодушно согласились с тем, что сон полезнее бородатых анекдотов и баек, которыми нам никогда не надоедало кормить друг друга. Клаудиа широко улыбалась мне. Она все-таки добилась своего: устроила обед в непринужденной дружеской обстановке, в компании людей, у которых нет бед и забот. Большего заблуждения нельзя было и представить.

* * *

Эл и Клаудиа улетали на следующее утро. В пять мы наконец попросили счет и ушли, оставив на несвежей белой скатерти батарею бокалов из-под «лимончелло». Хэлен убежала первой, как только начали просыпаться близнецы. Мы уговаривали ее остаться, но она объяснила, что все равно не сумеет покормить детей в ресторане — они будут отвлекаться на каждый шорох. Мне подумалось, что кормление детей в присутствии Клаудии было бы верхом цинизма. Сохранять адекватность — одно дело, а стремиться переплюнуть подругу — совсем другое, поэтому удерживать Хэлен я не стала.

Мы впятером вышли из ресторана и остановились на тротуаре. Вот и все, пора прощаться. Обняв Эла, я с изумлением отметила, что у него под кожей отчетливо прощупываются ребра. Он исхудал сильнее прежнего. Я еще раз повторила, что он отличный друг. Пока Саша обнималась с Элом, я попрощалась с Клаудией и пообещала следить за рейсами. Чтобы дать Саше попрощаться с Клаудией, я отошла в сторонку, к Бену. Эл поймал такси, Клаудиа и Саша о чем-то оживленно беседовали. Мы с Беном касались друг друга плечами, жар тела будто прожигал ткань. Бен положил руку мне на плечо, пожал его и тут же отошел к Элу. Мы махали Элу и Клаудии, пока такси не скрылось за углом. Мы остались втроем.

Саша высмотрела автобус.

— Бежим, он идет прямо до дома.

— Автобус? — нерешительно переспросил Бен.

— Не будь снобом. Шевелись, лентяй!

Бен обернулся ко мне.

— Скорее! — Саша уже успела домчаться до остановки и неистово махала рукой.

— Иди, — улыбнулась я.

— Не хочу оставлять тебя здесь одну.

— Ничего, не пропаду.

— Точно?

— Иди, — повторила я и подтолкнула его к Саше.

— На премьере увидимся?

— На какой премьере?

— У Нейла.

А я про нее и забыла.

— Конечно!

— Устроим свидание. — Он послал мне воздушный поцелуй и побежал за Сашей.

С хмельными улыбками оба долго махали мне с верхней площадки автобуса. Тайно чертыхаясь, я махала в ответ. Больше Бен не будет служить мне костылем. Хватит с меня попыток занять Сашино место — я дала себе клятву. Поплотнее запахнув плащ, я смотрела вслед автобусу. «Не хочу оставлять тебя здесь одну. Не хочу оставлять тебя здесь одну. Не хочу оставлять тебя здесь одну».

— Не хотел бы — не оставил, — пробормотала я, опуская руку.

Наконец автобус свернул за угол и увез последних моих друзей. Я осталась совсем одна.

 

11. Наврал — в штаны наклал

В понедельник утром я проснулась совершенно подавленная. На этой неделе мне не светило ровным счетом ничего, кроме собеседования с кадровиком в среду и встречи с моим финансовым консультантом в пятницу. Вот и все развлечения. Если прибавить занятия йогой, домашнюю работу и походы за покупками, времени все равно столько, что некуда девать.

Я уже скучала по Клаудии и Элу. Не то чтобы я прежде виделась с ними каждый день — мне недоставало их присутствия в городе. Саша обмолвилась, что уезжает на всю неделю, значит, Бена следовало избегать любой ценой, пока не привыкну обходиться без него. Хэлен с близнецами и Роуз укатила в загородный дом, чтобы как следует отдохнуть и на вечеринке по случаю премьеры Нейла выглядеть свежей. Во время выходов в свет Хэлен неизменно блистала, но я знала, что она их терпеть не может. Ее застенчивость и робость не вязались с красотой. Я решила, что поездка задумана в наказание Нейлу за гулянку накануне прощального обеда Эла и Клаудии: несомненно, Нейл любил своих сыновей и наследников, как он их называл, хотя предоставлял заботиться о них другим людям. Или любил не детей, а сам факт их существования — пока они не подросли и не стали чем-то вроде приятелей. Так или иначе, хорошо, что Хэлен проявила твердость.

Небо за окном сияло чистейшей осенней лазурью. Сидеть сложа руки и смотреть, как живут другие, мне надоело. По мосту через реку катились велосипедисты. Вот чем я займусь — оседлаю велосипед и съезжу на прогулку. Чтобы не передумать, я торопливо набрала номер Фран.

— Привет, Фран, ты не занята?

— Смешная ты.

Это еще почему?

— Ты сейчас где?

— Возле школы. Сейчас поеду на велосипеде домой.

— Отлично! Хочешь, встретимся? Покатаемся в парке Баттерси, потом выпьем кофе.

— М-м-м…

— Смотри, какой славный денек.

— А-а, гулять так гулять. Стирка подождет. Мне нужно двадцать минут, чтобы добраться до тебя.

— А мне — чтобы смахнуть с байка паутину. Встретимся у ворот, ближе к мосту Челси.

— Класс, — отозвалась Франческа. — То, что надо.

* * *

Увидев меня в шлеме с отражательной полосой, Роман рассмеялся. К велосипеду я не прикасалась с тех пор, как купила, решив ежедневно ездить на работу. Я подсчитала, что таким способом сэкономлю целое состояние: уж лучше кататься, чем крутить педали на велотренажере. На следующий день помешательство прошло. Выяснилось, что ездить на работу — куда ни шло, а вот обратно уже никак. После вечерних посиделок в баре с друзьями из Сити я заплутала в переулках Олдгейт-Иста и неизвестно как угодила прямо в туннель Лаймхаус-Линк. Пришлось несколько миль бешено крутить педали в загазованной полутьме, пока я не вынырнула на поверхность возле Канэри-Уорф. Перепуганная и надышавшаяся выхлопных газов, я остановила такси, водитель которого доставил нас с байком домой, содрав с меня круглую сумму. Еще неделю после этого у меня болела отбитая задница. Велосипед был отправлен в подвал, куда я больше не заглядывала. Но с тех пор я изменилась.

Франческа в брюках с зашпиленными штанинами восседала на своем старомодном велосипеде с корзинкой, набитой всякой всячиной. Ее волнистые каштановые волосы были подстрижены коротко (и практично), одежда скрывала фигуру, но кожа по-прежнему оставалась молодой и гладкой. Видимо, потому, что Фран избегала любых излишеств. Она казалась грубоватой, но симпатичной, эксцентричной — и вместе с тем домашней. Я уже собиралась поддразнить ее, но она засмеялась надо мной первая. Полагаю, велосипедная сбруя на мне, никудышной байкерше, и вправду смотрелась нелепо. Мы провели велосипеды в ворота и покатили вперед не спеша, размеренно, как и подобает дамам. Я собиралась поговорить с Фран о Каспаре, но решила начать издалека.

— Как Ник?

— Он в Сайгоне.

— Везунчик. Обожаю Сайгон.

— Да он ничего и не видит, из отеля не выходит. Там проводится международная конференция по вопросам детского труда — ну, борются за права детей, которые делают кроссовки с лампочками. А на другом конце света я воюю в «Вулвортсе» с пятилетней дочерью, требующей эти самые кроссовки.

— Дискуссия прошла плодотворно? — поинтересовалась я, чувствуя, как ветер полирует щеки.

— Увы. Я отказала наотрез, но Поппи ныла как заведенная. Видела бы ты, как смотрели на меня другие мамаши! Я могла купить мир в семье всего за четыре девяносто девять — если бы не принцип. Поддаваться нельзя. Стоит дать слабину, и тебе крышка. Тебя уже ни в грош не ставят, родные дети сживают тебя со свету. Я для них что-то вроде говорящего консервного ножа.

Я рассмеялась.

— Хорошо тебе, — отозвалась Фран. — Тебя-то никогда не унижали при посторонних собственные дети.

— Да, — согласилась я, прибавляя скорость, чтобы догнать белку. Франческа немного отстала. — С этим я и сама прекрасно справляюсь.

Фран настигла меня и даже не задохнулась.

— Поппи твердила, что я всю жизнь ей испортила! Это в пять лет! Так бы и прибила, — продолжала она.

Я незаметно улыбнулась. Из меня педагога ни за что не выйдет — не выдержу и расхохочусь в самый ответственный момент.

— Видишь, какая я брюзга. А все летние каникулы виноваты, я думала, они никогда не кончатся.

— Летние? Фран, опомнись: сейчас октябрь.

— Вот именно. А я до сих пор не в себе. Ник вечно в разъездах, Каспар, как тебе известно, совсем от рук отбился, девчонки вертят мной как хотят. Как мне надоели эти сражения по всем фронтам.

Фран дала мне удобный повод перевести разговор на Каспара, и я не упустила случай.

— А как мой обожаемый крестник?

— Хреново. Представляешь, он считает, что я просто не могу его понять, потому что у меня не было настоящей молодости. Из себя выводит, особенно когда талдычит одно и то же. Да, нам в свое время было легче, но кто сказал, что я не в состоянии их понять? — Франческа покачала головой в шлеме. — Бред какой-то. Вечно они возмущаются; что бы я ни сделала, все не так. Кстати, спасибо, что спасла его тогда. Хотя бы тебя он слушается.

Я тщательно обдумала следующую фразу.

— Он говорил, ты совсем запилила его из-за какого-то пива.

— Правда? Когда это он успел?

— Недавно звонил мне, чтобы поболтать.

— Поболтать?

Она затормозила. Я тоже перестала крутить педали, развернулась и остановилась лицом к ней. Значит, во внезапный приступ общительности Каспара она тоже не поверила.

— А он не говорил, что пиво было не наше?

— Что? Нет.

— Так я и знала. Он стащил его из соседской кухни. Дети наших соседей — ровесники нашим, так что мы не запираем входные двери, часто обедаем все вместе и так далее… Какого стыда я натерпелась! И не отпустила его гулять. Оскорбился, само собой, грохнул дверью со всей дури. Аж тошно вспоминать.

— Паршивец. Нет, об этом он и не заикался.

— Не понимаю, что на него нашло. Не понимаю — и точка.

Я вспомнила о своих детских выходках. В целом я была послушным ребенком, но однажды несколько месяцев дулась на родителей за то, что меня не отпустили в гости, и думала, как и Поппи, что они мне испортили всю жизнь.

— За что он тебе так мстит?

Франческа с ужасом уставилась на меня.

— Я не говорю, что ты это заслужила. Но ведь он почему-то мстит тебе.

Франческа медленно покачала головой и поехала дальше, не ответив. У пруда она прибавила скорость. Я следовала за ней, чуть отстав, и думала о том, что вовсе не хотела оскорбить ее. На полпути вокруг пруда она притормозила, а я догнала ее.

— Уже лучше, — пробормотала она. — Хоть легкие проветрились.

— Тебе бы уехать куда-нибудь на пару дней, пусть Ник присмотрит за домом. Давай завалимся в СПА — в будние дни у них скидки. Кажется, у меня где-то припрятан сертификат с благотворительного аукциона. Я приглашаю! Может, ты просто устала.

К слову, об усталости: я заметила, что тяжело отдуваюсь. А Фран даже не запыхалась.

— Пора снова принимать женьшень, — произнесла она, пропустив мимо ушей мое приглашение. Я так и не поняла почему: то ли не расслышала меня — на пруду орали гуси, то ли не поверила в историю с сертификатом. Или просто не желала принимать от меня подарки.

— К черту женьшень, тебе надо просто развеяться. Выбраться в люди. Принарядиться, вымыть голову — разумеется, если это не повредит озоновому слою, — влезть на шпильки, выставить ножки напоказ и рвануть со мной на тусовку.

— Ты хочешь сказать — засесть в баре и поболтать о своем, о девичьем?

— Вообще-то я имела в виду настоящую тусовку. Без желе и мамаш с тройными вакцинами.

Кажется, я попала в яблочко. Полезно знать, чем живут друзья.

— Знаменитости, бесплатная выпивка, живая музыка и треп ни о чем. Как тебе?

— Соблазнительно.

— Вот и прекрасно. В субботу приходи на премьеру Нейла на Четвертом канале.

— Какого Нейла? Мужа Хэлен?

В присутствии этой пары Франческа всегда робеет.

— Он на меня и не глядит, даже имени не помнит. С какой стати ему приглашать меня на премьеру?

— Это премьера канала, и потом, приглашение не понадобится. Ты сойдешь за Клаудиу, Ник — за Эла, а я проведу Билли. Ей тоже не помешает развеяться.

— Договорились. Оставлю Каспара за старшего.

— А я думала, ты против эксплуатации детского труда.

— Фу, зануда.

Я улыбнулась и заработала ногами, вспугнув стаю жирных голубей, расклевывающих кусок булки. Если и не эндорфиновый криз, то прилив радости был мощный. Фран, Ник, Билли… Ха! К Нейлу на премьеру я прибуду во всеоружии, с собственной командой поддержки.

Вернувшись домой, я первым делом позвонила Каспару. Между прочим, у бедного замученного ребенка есть собственный мобильник. А я обзавелась первым мобильником только в тридцать два года.

— Алло! — послышался шепот в трубке.

— Привет, Каспар, это я. Можешь сейчас говорить?

— Не, я на уроке.

— Зачем же ответил на звонок?

— А ты чего трезвонишь?

— Не груби.

— Тебе же нравится.

— С чего это ты такой веселый?

Я не думала, что заговорю таким подозрительным тоном.

— А что, опять нельзя?

— Не болтай ерунды! Слушай, Каспар, насчет пива…

— Приехали. Не цепляйся, Тесса, ты мне не мать.

— Но…

— Ну чего еще?

— Я просто хочу тебе помочь. Обязательно позвони мне после уроков.

Телефон заверещал через полчаса, когда я принимала душ. Пришлось выскакивать, разбрызгивая воду и кутаясь в полотенце. Но звонила Билли, а не Каспар.

— Извини за беспокойство, — начала она. Билли вечно за все извинялась. — Ты не занята?

— Наоборот, — ответила я, накручивая на голове тюрбан из второго полотенца и заваливаясь в постель.

— У меня к тебе огромная просьба…

— Выкладывай.

— У меня тут с деньгами сложности, и…

— Сколько?

— Не хочу брать взаймы. Понимаешь, Кристоф просрочил платеж. Я пыталась поговорить с ним, но ты же знаешь — его не застать, он всегда в разъездах, так что…

— И давно это с ним?

Билли неловко признаваться, что Кристоф снова обманывает ее. Ее преданность человеку, который разбил ей сердце, испортил жизнь и бросил на произвол судьбы чудесного ребенка, — мое проклятие.

— Четыре месяца.

— На звонки не отвечает?

— Говорю же, он в отъезде…

— Билли.

— Знаю, знаю, потому и прошу помощи. Завтра у меня назначена встреча с адвокатом.

— Ну наконец-то! Молодчина.

— Ты не могла бы забрать Кору из школы?

— С удовольствием. Вот повезло! — Я говорила чистую правду. — Собственно, это ты делаешь мне одолжение. Слушай, если не возражаешь, я свожу ее к Франческе и Нику. Ты же знаешь, Кора дружит с Кэти и Поппи.

— Замечательно. Спасибо.

— Для этого и нужны крестные.

— Спасибо, Тесса, ты чудо.

На следующий день в половине четвертого я уже ждала Кору у школьных ворот, в толпе родителей с колясками и велосипедами, собаками и скутерами. Коре посчастливилось: в ее школе учатся дети только до одиннадцати лет, ей не приходится иметь дело с хулиганистыми старшеклассниками, которые не прочь мимоходом унизить малыша. Моя крестница худенькая, в свои семь лет выглядит пятилетней, поэтому мне всегда боязно, что ее задразнят. С самого рождения она не соответствовала даже нижнему пределу показателей веса и роста. Но когда она жаловалась, что не растет, я уверяла, что выделяться лучше, чем быть как все.

Заметив меня, Кора помчалась навстречу, длинные волосы разметались у нее за спиной. Она была похожа на цыганочку — бледненькую, с карими глазищами, ножками-спичками и без одного зуба. Я присела, широко развела руки и стала ждать, когда этот крохотный сгусток энергии со всего размаху влетит в меня.

— Привет, моя прелесть!

— Привет, крестная! У тебя такой смешной цвет, — ответила Кора.

Верно подмечено. Загар быстро сходил с тела, но задержался на руках, как будто я во время генеральной уборки откопала флакон с остатками автозагара и намазалась, насколько его хватило.

— А я-то думала, не так уж очевидно.

— Чевидно — не чевидно, а ты полосатая, и все тут. — Кора взяла меня за руку. — Как зебра. Можешь спрятаться в кустах, и лев тебя не съест.

Первый плюс найден. Пусть даже я выгляжу по-дурацки, зато не стану обедом для льва.

— А ты привезла мне слоника с маленькими ушами?

Ну и память у ребенка!

— Ждет в машине.

Кора просияла.

Мы поболтали о школе и подружках Коры — всех их я знала как облупленных, — потом завели долгую дискуссию о носках, которые вечно путаются в раздевалке. Их подлость возмущала Кору до глубины души. Порой она тараторила так, что я не понимала ни слова, но не сердилась — просто наслаждалась беспечным щебетом крестницы.

— А как мама? — спросила я.

— Сердится на Кристофа.

Кора всегда зовет своего отца Кристофом, хотя Билли старательно отучала ее от этой привычки — опасалась, что Кристоф услышит, оскорбится и вообще перестанет удостаивать их присутствием. Да Кора и мухи не обидит. По-моему, эта девочка родилась со встроенным блоком мудрости. А Кристоф недостоин самого драгоценного в мире титула «папочка». Моя крестница выглядит на пять лет, но рассуждает, как семидесятилетняя. Иногда ее изречения изумляют меня, так и тянет записывать их и вкладывать в печенье с предсказаниями судьбы — столько в них житейской мудрости. «Кора говорит…» Впрочем, возможно, я и необъективна. Случается, она так забавно употребляет и коверкает сложные слова, что не захочешь, а засмеешься. Все дело в том, что ей приходится слушать в основном взрослые разговоры и расшифровывать их умом семилетнего ребенка.

Когда мы подходили к машине, Кора указала на местный супермаркет.

— Мы ходили туда, я сама сложила все в пакеты, но денег не хватило. Пришлось вернуть покупки. Но ничего, нам дали фасоль и хлеб. Это Кристофер виноват, он все наврал — в штаны наклал.

Бедняга Билли. Я охотно одолжила бы ей денег. Но она гордая, ни за что не попросит.

— А еще тетя из магазина дала мне леденец, но велела никому не говорить.

— Вот как? Почему же ты мне проговорилась? — Я взъерошила ей волосы.

— Ты же ненастоящая взрослая.

В воображении я взяла ручку, записала ее слова, свернула лист бумаги в тугой рулончик и вложила в печенье. «Кора говорит: ты ненастоящая взрослая».

Мы сразу отправились к Нику и Франческе. Кэти и Поппи так же охотно принимали Кору, как она ездила к ним в гости. Для них Кора была чем-то вроде золотой середины, заменяла отсутствующую среднюю сестру, умела вовремя уступить Кэти и поддержать Поппи. А поскольку Кора давным-давно научилась развлекать сама себя, за внимание со стороны взрослых она не боролась. Сестер привлекала ее рассудительность, даже после перерыва мосты были наведены мгновенно, и три девчонки удалились в свой мир, куда нам с Франческой и Билли путь был заказан.

Пообедав сосисками с картофельным пюре, они вернулись к играм, а мы с Франческой заварили побольше чаю и настроились болтать. Так, чтобы нас никто не прерывал. Вообще-то я давно привыкла к разговорам, в которых то и дело слышится «погоди минутку, я только…» с разнообразными продолжениями: сниму с полки игрушку, налью воды, включу телевизор, разниму драчунов, найду лейкопластырь, вымою попу, отыщу Барби. За вынужденной паузой следовало неизбежное «Так на чем мы остановились?», а затем снова «погоди минутку, я только…». Но сегодня девочки затеяли игру в саду и почти не отвлекали нас, лишь потребовали деревянные ложки и сухую приправу.

— А как дела у нашего вундеркинда? — поинтересовалась я.

— Чуток получше. Сегодня приготовил завтрак.

— Неплохо. — Чего-то подобного я и ждала.

— Значит, ты с ним говорила?

— Мимоходом.

В тот вечер Каспар все-таки соизволил позвонить мне, а я в ожидании звонка успела выбрать самый эффективный способ воздействия на непослушных детей — шантаж. Вскользь напомнила о не состоявшемся приводе в полицию, о спиде, лужах рвоты и, не дав Каспару опомниться, заключила: еще одна выходка вроде кражи чужого пива — и я забираю у него айпод. К счастью, угрозу он воспринял всерьез.

Франческа подлила нам чаю.

— Похоже, запрет все-таки подействовал. Наверное, ты права: напрасно мы принимали его поступки как должное…

Об этом я говорила еще до похищения пива.

— Словом, мы условились платить ему за работу и больше не считать, что он обязан присматривать за сестрами, подстригать живую изгородь и так далее. Каспар объяснил: ему, мол, показалось, что наша соседка Рейчел разрешила взять пиво. Верится с трудом, но после разговора с тобой в целом он ведет себя примерно. Так что спасибо.

Верится с трудом?

— Знаешь, он хочет скопить денег на уроки вождения. Сумма нешуточная, но у него в запасе еще год.

— Молодец. Здравое решение.

— И я так думаю.

— Пусть подкопит к следующему дню рождения, а я добавлю, — предложила я.

— Лучше ему об этом не знать. А то и за два года не насобирает.

— Тогда я за него заплачу. Мама с папой всегда так поступали, когда я просила что-нибудь дороже пятидесяти пенсов.

— Не забывай: ты в семье одна, а с тремя детьми сложнее. Из нас постоянно тянут деньги. То и дело приходится раскошеливаться. Деньги ну просто сквозь пальцы утекают. И потом, перед девчонками неловко… Кстати, надо бы сходить проверить, что они там притихли.

Открылась входная дверь, что-то тяжелое свалили на пол, по лестнице прогрохотали шаги. В саду Фран торговалась с детьми, которых скоро предстояло загонять в ванную. Я вышла в коридор, к лестнице, и крикнула, глядя вверх:

— Эй, Каспар, может, зайдешь поздороваться?

— Кто там? — недовольно откликнулся он.

— Тесса.

— А, Тесса, привет! — Каспар выглянул из своей комнаты. — Не знал, что ты у нас.

— Спускайся, поболтаем.

— Ща, погоди.

Моя сумочка висела на столбике лестницы. Я заглянула в нее и некоторое время смотрела на бумажник, размышляя, стоит ли пересчитывать деньги в нем. Не надумала и закрыла сумочку. Надо доверять людям. Если Каспар сказал, что завязал с наркотой, значит, так и есть.

Вернулась Франческа, пообещав напомнить детям о купании через десять минут.

— Каспар пришел, — сообщила я, дожевывая угощение. — Похоже, скрывается от меня.

— Небось до сих пор стыдно. Он боготворит тебя, готов сквозь землю провалиться потому, что при тебе его рвало в окно такси.

Конечно, я рассказала Франческе про злополучную субботу, но опустила немало подробностей, про окно такси, кажется, даже не заикалась. Что я ей наговорила? Это же было месяц назад. Тем и опасна ложь, что она забывается быстрее, чем правда. Я предоставила Каспару возможность самому решать, что и как сказать родителям. Само собой, я не ждала чистосердечного признания, но и на вранье не рассчитывала. Хорошо бы узнать, от чего я спасла Каспара, но у Фран лучше не спрашивать.

— Каждому случалось напиваться в стельку — это как обряд инициации. До сих пор не могу пройти его до конца, — нашлась я.

— И все-таки Заку не стоило смешивать спиртное.

Ах, вот в чем дело! Во всем виноват Зак. Значит, про курево, спид, краденые деньги и полицию Каспар умолчал. Неужели Фран поверила?

— Хорошо хоть, ему хватило ума позвонить тебе.

Угу, хотя задачка была не из легких — для того, кто валялся в отключке. Стервец. Но тут я вспомнила, каким Каспар был жалким и как горячо уверял, что с наркотиками покончено. Пожалуй, хватит с него строгостей — в конце концов, кто из нас в молодости не напивался и не блевал? Или не баловался травкой? И уж конечно, Каспар — не первый и не последний подросток, который украл чужую выпивку. Спид — дело серьезное, но не редкость в наше время. Родители до сих пор не знают, как однажды Бену пришлось совать мне пальцы в рот, когда я перепила рома. Кстати, я тогда была младше, чем сейчас мой крестник.

Каспар изволил явиться к нам, когда я рассказывала Фран, как мы таскали спиртное у матери Бена из шкафа. Оглядев его, я насторожилась: Каспар был отмыт до блеска, пригладил патлы гелем и переоделся в чистое. А когда я унюхала запах зубной пасты и едкого лосьона после бритья, подозрения усилились. Но с другой стороны, зрачки Каспара выглядели как обычно и язык не заплетался. Нет, хватит мне лезть в чужие дела. А если он все-таки не бросил курить, только стал лучше скрываться?

— Зря ты так вырядился, Каспар. Забыл про обещание вымыть мою машину? — Я взглянула на часы. Через десять минут прибегут девчонки. Час на купание и прочую возню, а потом я повезу Кору домой.

— Когда надо? — спросил он.

— Можно прямо сейчас.

— А уроки? — вмешалась Фран.

— Потом сделаю. Я знаю, у отца все барахло под лестницей. — И Каспар вышел.

— Прогресс налицо.

Фран не спросила, с какой стати ее сын должен мыть мне машину, а я не стала объяснять. Вместо этого я вызвалась приготовить ванну, выложила пижаму Коры и поднялась наверх. Из приоткрытого крана в ванну медленно потекла вода. По моим подсчетам, в запасе у меня было не меньше десяти минут — вряд ли Фран сумеет раньше загнать девчонок в дом.

Услышав, как Каспар вышел на улицу, я решительно направилась в его комнату. Первым делом заглянула под кресло-мешок. Порылась на книжных полках. Нашла за изголовьем кровати свернутый в трубку порножурнал, но знакомой жестянки нигде не было. Встав на четвереньки, я заглянула под кровать.

— Тесса, ты что делаешь?

— Фран?.. Быстро же ты.

Девочки укоризненно смотрели на мою задранную вверх попу.

— Пора купаться, — напомнила Кэти.

— Значит, правило десяти минут действует? — Я приняла более приличную позу.

— Что ты там искала?

Я показала запястье:

— Да вот, глупо вышло, посеяла где-то браслет из Индии. Думала, под кровать завалился.

«Врунья!» — вопил мой внутренний голос.

Заглянув в ванную, троица обнаружила, что их ждет почти холодная вода, и это, естественно, особого восторга не вызвало. Пришлось вставать на колени и разводить холодную воду горячей.

— Пены добавить?

— Да, — сказала Поппи.

— Нет, — сказала Кэти.

Я посмотрела на Кору.

— Пополам, — решила она.

Пополам? Я думала, так не бывает, пока не увидела, как все трое согнали пену в тот угол ванны, который заняла Поппи, а потом старательно следили, чтобы ни один клочок не нарушил демаркационную линию. Наконец мы отскоблили всех троих, насухо вытерли, проверили, как вычищены зубы, и приготовили ко сну. По-моему, нет зрелища прелестнее, чем три девчушки, с визгом играющие в ванне. Разве что та же троица, уже одетая в чистые пижамы с подвернутыми штанинами и рукавами, внимающая «Кошке и рыбке» в моем исполнении. На мой взгляд, книжка так себе, но девочкам понравилось.

Волшебные сорок минут я вдыхала чистый детский запах и наслаждалась воспоминаниями о том, как меня касались маленькие ладошки. Но когда Поппи оглушительно пукнула и все захихикали, я решила, что пора увозить Кору, пока баловство не довело до беды. Поначалу детские шалости выглядят безобидно, но даже оглянуться не успеешь, как они заканчиваются слезами. Я пожелала девочкам спокойной ночи и взяла на руки Кору — ее до сих пор совсем не трудно носить. Иногда мне даже кажется, что косточки у нее полые. На лестнице мы столкнулись с Каспаром. Я поцеловала крестника, поблагодарила за машину и пообещала в ближайшее время угостить обедом.

Уже у подножия лестницы меня окликнула Франческа, вышедшая из комнаты Кэти:

— Значит, до субботы? Кстати, ты Каспару про браслет сказала?

— Да ладно, пустяки.

Но Фран слишком организованна, чтобы просто махнуть рукой. Ей нравится отыскивать потерянные детали мозаики, даже если на поиски тратится целый день и приходится перерыть весь ящик с игрушками.

— Как он выглядит?

Я попалась.

— Из бус сделан. Коралловых.

— Тесса потеряла браслет у тебя в комнате, — сообщила Фран сыну. Она взялась за дело всерьез. — Где ты искала, Тесс?

Вот черт.

— Вокруг кресла и под кроватью. Застежка плохо держалась.

Врать я совсем не умела, и Каспар знал это. Выражение его лица было красноречивее слов: наврала — в штаны наклала!

— Не находил? — спросила у Каспара Фран.

Он медленно покачал головой, глядя на меня так, что я ежилась от неловкости.

— Что-то я не видел у тебя красного браслета, Тесса, — наконец заметил он. — Помню, в день приезда н