Сквозь сон до меня не сразу дошло, что в дверь стучат. Затем зазвонил мобильный. Потом — домашний телефон. Я уронила руку с дивана, на котором прикорнула на часок, когда Каспара наконец перестало рвать, и пошарила по полу. Телефон должен быть где-то рядом. Помнится, я еще звонила в справочную медицинскую службу: замотанный в одеяла Каспар был таким холодным, что я заподозрила у него переохлаждение и перепугалась.

— Открой дверь, это я.

— Э-э-э…

— Я принесла горячий кофе.

Я разлепила глаз и уставилась на телефон.

— Клаудиа?

— Кто же еще?

— А мне-то откуда знать. Может, ты мне снишься.

— Нет, стою у тебя за дверью. Скоро двенадцать, просыпайся.

Я поплелась к двери.

— Бог ты мой, — покачала головой Клаудиа, протягивая мне стакан с кофе. — Ты что, недавно вернулась?

На мне по-прежнему был нарядный, но перепачканный топик. Выглядела я, понятно, как чучело.

— Длинная выдалась ночь?

Я глотнула сладкого кофе с молоком и чуть не расплакалась от благодарности, потом кивнула и сделала еще глоток. Клаудиа прошла вслед за мной к барной стойке.

— Хм… — Она окинула взглядом сброшенную одежду, которой был усеян весь пол в зоне гостиной. Подцепила двумя пальцами джинсы, отодвинула с дороги поношенный «конверс». — Или ты закадрила рокера, или твои кавалеры молодеют с каждым днем.

С неприличной поспешностью я приставила палец к губам.

— Он что, еще здесь?! Или удрал полуголым? — продолжала Клаудиа, ничуть не оскорбившись.

Дар речи я еще не обрела, поэтому только ткнула пальцем в сторону книжного шкафа. Клаудиа глянула за него: разбросав руки, запутавшись в полотенцах, простынях и одеялах, на кровати вытянулся Каспар. Паршивец выглядел как ангелочек, а я — как кусок дерьма. Мне настоятельно требовалась двойная доза кофеина и приличный макияж, чтобы прочитать Каспару нотацию, которую он запомнит на всю жизнь (и кстати, я тоже). Клаудиа с ужасом вытаращилась на меня.

— Знаю, знаю, — кивнула я. — Всю ночь с ним провозилась. Кошмар. Вымоталась, тонус на нуле.

Клаудиа зажала уши:

— Прекрати, Тесса, ничего не желаю слышать!

— Ты о чем?

— Ему же пятнадцать! Ты рехнулась?

— Со вчерашнего дня — шестнадцать.

— Невелика разница, Тесса.

— Понимаю. Но это значит, что его могут привлечь к ответственности за антиобщественное поведение.

— За антиобщественное?..

— Вчера он надрался до полной отключки. Пугать Фран не хотелось, вот я и привезла его сюда.

— А-а.

— А ты что подумала? — Внезапно до меня дошел смысл ее вопросов. Стало так гадостно, будто пожевала слоновьего навоза. — Клаудиа!

— Он голый.

— Да я ему в матери гожусь. Я ему почти мать. Мерзко это. Ты чудовище.

Клаудиа вдруг расхохоталась.

— Грязное у тебя воображение. Извращенка в платьях от Лоры Эшли, — пригвоздила я. — Как ты могла?

— Платья от Лоры Эшли я не ношу.

— Еще и врешь.

— Ну ладно, ношу, но только летом.

На этот раз мы засмеялись вместе.

— Как тебе в голову могло прийти, что я спала с Каспаром? За кого ты меня принимаешь?

— Прости, Тесса, гормоны виноваты. Я от них сама не своя.

Гормоны — козырь Клаудии. На них она сваливает все: раздражение, страх, скуку, ревность, которые без причины выплескивает на друзей. После таких слов сердиться на нее совершенно невозможно.

— Извини, не знала, что ты начала новый курс.

— Угу, только что отвезла мочу на анализ в Листер — в воскресенье проще, есть где припарковаться. А потом решила заскочить к тебе. И вот я здесь. Прости, что без звонка.

Я дослушала только до слова «Листер» и выпала в осадок. «Листер» — клиника, где делают ЭКО, процедуру экстракорпорального оплодотворения. Как реагировать на новость, я представления не имела. Сколько надежд связано с этой клиникой — они возникали и рушились, и снова возникали, и опять рушились…

— У тебя новый курс инъекций?

— Мы решили пойти другим путем, — объяснила Клаудиа, уже нашпигованная гормонами, как ни один бык в истории американского скотоводства.

— А это хорошо или плохо?

— Хорошо. Ты сядь, Тесса. Мне надо задать тебе один вопрос.

Начинается. Не могла выбрать другое время, когда я не так измотана и смогла бы достойно ответить на предложение стать суррогатной матерью для ее ребенка. Теперь придется рыдать и божиться, а бедняжка совсем исстрадалась, и это надо не мне, а ей с Элом, и вообще я эгоистка…

— Ты не могла бы…

А-а-а-а!

— …стать крестной нашего ребенка?

— Я уже думала об этом и боюсь… Стоп. Как ты сказала?

— Ты не могла бы стать крестной нашего ребенка?

Озадаченность отразилась у меня на лице, я даже чувствовала, как покрываются трещинами остатки вчерашнего тонального крема.

— И ты не хочешь, чтобы я выносила для вас ребенка?

— Господи, Тесса, о таком я тебя ни за что не попросила бы!

— А я бы согласилась.

— Врешь.

— Ты права. Извини. Просто я думала об этом.

— Я тоже. И поняла, что это не выход. А крестной будешь?

— Ну конечно. Даже спрашивать было незачем — я с удовольствием, только вот еще уточнить бы одну деталь…

— О каком ребенке речь? — закончила за меня Клаудиа.

— Именно.

Клаудиа расстегнула сумочку, и мне вдруг показалось, что сейчас она вынет из сумки младенца. А что такого? Сумка вместительная. Вроде саквояжа Мэри Поппинс… Прошу прощения, недосып сказывается.

— О нашей дочери, — объяснила Клаудиа, подавая мне зернистый черно-белый снимок, сделанный на УЗИ.

Кулачок возле надутых губок, крошечный большой пальчик уже оттопырен. Выше — вздернутый носик и похожая на шар для боулинга голова на мягкой шее. Я не могла отвести от снимка глаз. Такие я видела и раньше, и все казались мне одинаковыми. Я даже гадала, не обман ли это, не выдают ли всем будущим мамочкам на УЗИ одну и ту же фотографию. Но эта малышка была совершенно особенной.

— Уже три месяца, — пояснила Клаудиа. — На всякий случай я никому не говорила — боялась, что не вынесу чужой жалости и сочувствия. Но пошел четвертый месяц, и врачи утверждают, что мне почти нечего опасаться, — не больше, во всяком случае, чем любой другой женщине на этой стадии.

Я только кивнула, потому что говорить просто не могла. Клаудиа притянула меня к себе, и я зарыдала так, как сама Клаудиа после очередной неудачной попытки зачать ребенка. Теперь пришла ее очередь обнимать меня. Только в ту минуту я поняла, как тяжело мне было наблюдать за мучениями лучшей подруги и не иметь возможности помочь ей. От облегчения, страха и радости я окончательно протрезвела. Говорят, перед глазами умирающего в мгновение проносится вся его жизнь, — так и девять лет испытаний Клаудии и Эла пронеслись передо мной.

* * *

Через пару лет после свадьбы Эл и Клаудиа переселились из квартиры в фешенебельном районе у Ланкастерских ворот в уютный домик с садом. Они хотели обзавестись семьей, но действовали разумно, наслушавшись ужасов о том, как пары переезжали в недостроенные дома за три дня до родов, а затем по полгода жили на чемоданах и стерилизаторах. Эл и Клаудиа все продумали заранее, и окружающие оценили их предусмотрительность. Никто и не подозревал, что придется мучиться так долго. Эл и Клаудиа были молоды — как и все мы. Врачи советовали им больше отдыхать и не прекращать попыток. Они и не прекращали — целых три года, а потом признали, что без помощи не обойтись. На первый взгляд ничего страшного не произошло — если не знать, что тридцать шесть циклов подряд Клаудиа запиралась в туалете и заходилась в истерике. Прибавьте шесть лет подготовки к ЭКО, от которой Клаудии становилось то лучше, то гораздо хуже. В итоге прошло девять лет. Эл облысел, взгляд его жены стал затравленным, детская стояла пустой в ожидании гостя — заветной мечты Клаудии, которую отвергало ее тело. Эл всегда объяснял свою плешивость генами, но мне что-то не верилось.

Я вгляделась в снимок. Три месяца. Так близко к вожделенной цели Клаудиа еще никогда не была. Я подняла голову.

— Извини, сама не понимаю, почему плачу.

— Потому что ты прошла через это вместе со мной и всегда оставалась доброй, стойкой и смелой, даже когда у меня не хватало сил. Мне просто хотелось поблагодарить тебя. Ты настоящая подруга и будешь чудесной крестной. Теперь можешь позволить себе побыть слабой.

Нет, думала я, теперь мне придется стать еще сильнее. Три месяца — слишком малый срок. Но в глазах моей школьной подруги светилась надежда. Я изумилась: она не угасла от бесплодных попыток, кошмарных процедур, крови и судорог, молитв и скорби о потерянных детях. Скрыть опасения мне не удалось: Клаудиа знала меня как свои пять пальцев.

— Я помню, впереди еще долгий путь, но сейчас я беременна, Тесса. Да, беременна. Я не буду бояться этого чуда. Просто стану такой, как все мамы. Врачи говорят, что мне не о чем волноваться, и я решила ждать и радоваться.

Я снова разревелась. Вот вам и вся сила.

Клаудиа приготовила мне чай с тостом. Шок постепенно проходил. Пока Каспар спал, Клаудиа рассказывала о событиях последних трех месяцев.

— А вчера она пошевелилась — клянусь, я сразу почувствовала. Казалось, кто-то у меня внутри пускает пузыри! — Ее глаза сияли.

— Фран говорила, внутри будто трепещут крыльями бабочки.

Как обычно, в домашних и семейных делах я полагалась на опыт подруг. На самом деле Фран говорила так, только когда ждала первенца — Каспара. Девочки таких комплиментов не удостоились. Кэти вообще не трепетала; ожидая ее, Фран прибавила шесть фунтов, и с тех пор ее вес только рос.

— А как Эл? — спросила я.

— В восторге, только осторожничает. — Клаудиа устроилась на моем кремовом диване. — Боже, какой вид! — сменила она тему, глядя на реку. — Каждый раз поражаюсь.

— Я горжусь тобой! Вы с Элом просто молодцы. Многие пары и десятой доли ваших испытаний не вынесли бы. Малышке очень повезло с родителями.

— Мало того: у нее будет лучшая крестная в мире.

— Не преувеличивай.

— Ты позволила крестнику облевать свои роскошные египетские простыни из чистого хлопка. Верный признак, других не надо.

— Простыни из королевской перкали с блеском, двести пятьдесят нитей на дюйм, — привычно отрапортовала я.

— Вот видишь.

Мы сидели на моем диване, Клаудиа приложила ладонь к плоскому животу, внутри которого покоилось семисантиметровое чудо, а внизу текла река вся в солнечных искрах. Клаудиа права: вид изумительный. Я наверху блаженства.

Каспар проснулся вскоре после того, как Клаудиа увезла домой драгоценный трофей, и нерешительно вышел в гостиную. По работе мне нередко приходилось видеть детей из неблагополучных семей — Каспар на них не походил. Конечно, в жизни все относительно и вовсе незачем сравнивать Каспара с голодающим ребенком из Судана. «Хрень про третий мир», как он выразился, и вправду недоступна его пониманию, а если говорить начистоту, то и моему тоже. Но подействует ли мягкий подход? Может, просто отправить его домой и сдать родителям? Поможет родительский гнев — или усугубит ситуацию? Почему после рождения ребенка родителям не выдают инструкцию по эксплуатации? Возможно, роль крестной — мой единственный шанс проявить себя, подкрепить слова поступками. Дать понять, что я способна нести ответственность. Что я умею не только угощать сладостями и осыпать подарками. В глубине души я всегда считала, что поколение Каспара мне ближе, чем поколение его родителей. Разделительную черту я не переступала; со свободой и безответственностью не распрощалась. Я достаточно молода, чтобы быть Каспару подругой, только постарше и поумнее. А захочу, так и мать заменю — именно потому, что у меня нет своих детей, а не вопреки этому. Словом, как ни крути, воспитывать Каспара мне. Кому же еще?

Я налила ему ванну, приготовила чай и сандвичи с беконом, отыскала таблетки от головной боли и похмелья, а когда Каспар расслабился и потерял бдительность, сменила курс. Прибегла к адвокатской уловке.

— Я так волновалась за тебя.

— Да я в порядке, — отмахнулся он.

— Что-то незаметно.

Он состроил гримасу «ма, отвяжись», но тут же вспомнил, что он не дома.

— И это вся благодарность за то, что я отскребала тебя от тротуара?

— Извини.

— Рассказывай, что стряслось. Я слушаю.

— Перепил, вот и все.

— Уже догадалась — по блевотине на моих туфлях.

Каспар скривился.

— Меня тревожит не выпивка. Давно ты куришь эту дрянь?

Он пожал плечами.

— Каспар, ты будешь или говорить со мной, или объясняться с родителями. Выбирай.

Он уткнулся подбородком в подушку дивана.

— Ты все равно не поймешь.

— А ты попробуй объяснить.

— Ничего я тебе не скажу. Я не обязан! — вызывающе огрызнулся он.

— Как бы не так. Если бы не я, ты бы очнулся в больнице. Или, хуже того, не очнулся: тебя рвало, пока ты был без сознания. Знаешь, сколько человек ежегодно погибает, захлебнувшись собственной блевотиной?

По крайней мере, он смутился.

— И это еще не все. Если бы не я, тебе пришлось бы иметь дело с полицией, — продолжала я. — Потому что, пока ты валялся на тротуаре, тебя обыскали. И нашли вот это, — я продемонстрировала коробку.

— Законом не запрещено.

— Ты прав. Зато запрещено другое! — И я разжала кулак. На ладони лежал пакетик с тальком. Я блефовала, рассчитывая, что про обман Каспар не знает. — Итак, спрашиваю еще раз: что происходит, черт возьми?

— Тебе не понять.

— С чего ты взял? Над тобой издеваются?

— Нет.

— Несчастная любовь?

— Нет.

— Ты гей?

— Нет!

— Тогда в чем дело?

Я ждала. Каспар теребил пояс моего халата, совсем как дите. Я смягчилась.

— Каспар, расскажи мне. Мы все уладим, что бы там ни было.

— Ты скажешь, что я дурак.

Очень может быть.

— Постараюсь удержаться.

Ответ его устроил.

— Дом, — обронил он.

— Дом?

Он кивнул и поморщился — видно, голова здорово гудела.

— А дальше? Что там, дома?

Сначала его отговорки встревожили меня, воображение рисовало черт знает что. Затем я пришла в ярость, потому что реальность оказалась страшнее вымысла, — и вместе с тем догадаться было бы проще простого. Каспар страдал от одиночества. Считал себя отрезанным ломтем. Видимо, Кэти и Поппи отнимали у Франчески и Ника все время. Я расстроенно нахмурилась.

— Давай-ка все проясним. Ты злишься потому, что родители принадлежат не только тебе?

— Мне они никогда не принадлежали. Франческа и Ник заняты только собой и своими девчонками.

Он назвал родителей по имени, и я досадливо поморщилась.

— Дрянь неблагодарная, не смей при мне так отзываться о родителях!

Каспар попытался вскочить:

— Ну вот, приехали.

— Сядь. На место. — Стальные нотки подействовали. Он сел. Я подалась вперед: — Представь себя на месте отца. Через четыре года у тебя родится сын. Свое двадцатилетие ты не сможешь отметить потому, что твоя подруга сначала будет сдавать выпускные экзамены, а сразу после них — рожать. У ваших друзей не жизнь, а сплошные развлечения, а у вас с подругой — бессонные ночи. И никакого опыта. Поначалу это даже весело. Романтично. Но проходит полгода, твой сын по-прежнему плачет ночи напролет, а вы оба уже измучены. Ты крутишься на трех работах, чтобы платить за жилье и покупать молоко и памперсы. Не забывай: тебе всего двадцать лет. На четыре года больше, чем сейчас. Друзья в один голос советуют тебе делать ноги, твердят, что тебя заманили в ловушку, объясняют, что твоя подруга и сын не пропадут — о них позаботятся социальные работники. Искушение почти непреодолимо, тем более что с подругой даже не поговоришь толком: все силы до последней капли у нее отнимает беспомощное крикливое существо. Вместо того чтобы удрать, ты делаешь ей предложение, берешь на себя ответственность и следующие шестнадцать лет строишь свою маленькую семью. Ты себе это представляешь? Еще четыре года — и ты отец.

— Я не виноват, что мама залетела.

— Да. А разве она когда-нибудь винила тебя?

Каспар покачал головой.

— Не слышу.

— Нет.

— Ну и в чем тогда дело?

— Тесса, тебе все равно не понять. Мама с папой вечно заняты друг другом.

— Так вот что тебе не нравится!

— Послушать тебя, так я избалованный гаденыш.

— Этого я не говорила.

— А я думал, ты все поняла. И не сердишься на меня.

— Не сержусь. Я страшно зла.

После этого разговор принял неприятный оборот.

— Ради тебя они были готовы на все. Ты хоть представляешь себе, чего они лишились?

Я имела в виду даже не упущенные отпуска и поездки, посудомойку, машину и карьеру Фран, а всего-навсего посиделки в соседнем пабе. Выпускной вечер. Праздник совершеннолетия. Друзей.

— Такой умной девчонки, как твоя мама, я никогда не встречала.

Я старалась об этом не думать, но Фран и вправду была куда способнее меня. Чтобы угнаться за ней, мне приходилось тратить вдвое больше сил и времени. Как мы сели рядом, так и просидели от первой лекции до последней. Только на последнюю я пришла с похмелья, а Фран — с огромным животом. После выпускного мы обе не спали ночами, но по разным причинам. Пока я училась в школе права, Фран водила сына в детский сад. Я заседала в судах, а Франческа готовила сына к школе.

— У нее были большие планы, Каспар: ей хотелось работать в ООН, объездить весь мир, изменить его к лучшему. Ради этого достаточно было провести двадцать минут под общим наркозом.

Каспар поморщился. Но я сказала правду: если бы я посоветовала ей сделать аборт, сейчас Франческа уже была бы видной фигурой в ООН.

— А она так и не решилась и ни разу не пожалела об этом. Так что прошу тебя, Каспар, не надо платить родителям скверными выходками. Забудь о них ради матери и самого себя. Поверь, ты о них пожалеешь, но уже ничем не искупишь вину. И тогда уже не обойдешься без этой дряни. — Я снова показала пакетик с тальком.

— Подумаешь, спид.

Спид. Хорошо хоть, не кокаин или крэк.

— «Подумаешь»? А как же сканк, который ты куришь? Тебе известно, что он вызывает паранойю? Толкает на антиобщественные поступки? Провоцирует немотивированную агрессию?..

По описанию — что-то до боли знакомое.

— Это всего лишь травка.

— Не «всего лишь» травка или спид, а наркотики, Каспар. Что бы там ни думал, я ни разу не слышала о наркоманах, которые перешли бы на героин с «Рибены», — понимаешь, о чем я? Процесс затягивает. Как он начинается, тебе уже известно. Честно говоря, я думала, что ты гораздо умнее.

К этому моменту нас обоих одолела усталость.

Мы направились в кухню, я поставила чайник. Каспар взгромоздил тощую задницу на табурет и подпер подбородок кулаками. Мой крестник-херувим в кудряшках, с розовыми щеками, употребляет спид. Страшная мысль. А ведь его так любили — большего от родителей невозможно требовать. Чего им надо, этим детям?

— Ты хотел бы, чтобы твои родители друг друга ненавидели?

— Нет. Но все равно противно.

— Тебе противно потому, что они любят друг друга?

Он скривился.

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Думаешь, счастливые браки так уж часто встречаются? А ты прикинь: родители Фран развелись, родители Бена никогда не были женаты, Билли в разводе, я одинока…

— Ты и не была замужем. Не считается.

— Могла бы выйти, если бы не рассталась.

— Сначала хоть парня заведи, Тесса.

Устами младенца…

— Хватит дерзить, разговор с тобой еще не кончен. Если твои мама с папой обмениваются шутками, которых ты не понимаешь, или сидят в обнимку на диване, или держатся за руки, как в молодости, — благодари свою счастливую звезду. Именно поэтому у тебя есть все. В том числе дом и семья.

Каспар взял печенье.

— Мне одиноко.

— Думаешь, это дает тебе право изводить родителей?

— Не знаю.

— Ты делаешь хуже только самому себе.

Каспар не мог объяснить причины своего поведения и чувства потому, что не понимал их сам. Мальчишка, что с него возьмешь. Реакция как у ребенка — его обидели, и он выбрасывает игрушки из коляски. Но в свои шестнадцать лет он имеет доступ к взрослым игрушкам.

Каспар провел ладонями по лицу, а когда снова взглянул на меня, в его глазах стояли слезы.

— Ты права. Я уже всех друзей растерял. Зак — гад. Не знаю, почему я его слушаю, расстраиваю маму с папой…

Я обошла вокруг стойки и обняла его. Каспар придвинулся ко мне, как делал в детстве. От любви к нему мое сердце отяжелело, от облегчения я чуть сама не разрыдалась.

— Тесса… — тихо произнес он спустя несколько минут.

— Что?

— Я вытащил у тебя из бумажника пятьдесят фунтов.

Оказывается, я ошибалась: я вполне могла любить его еще сильнее, чем прежде. Я поцеловала его в лоб.

— Я знала.

— И молчала?

— Ждала, когда ты расскажешь сам.

— Извини, Тесса. И еще за тот день, когда ты вернулась…

— Тсс! Довольно извинений. Мне хватило. — Я обнимала его, испытывая на себе всю силу любви, которая не ставит условий.

— Теперь у меня есть привод, да?

— Нет. Но едва не появился. Можешь мне поверить: такие пятна смыть нелегко.

Я знала, о чем говорю, не только с юридической, но и с личной точки зрения. После третьей неудачной попытки ЭКО Клаудиа и Эл пробовали усыновить ребенка. Что они пережили, невозможно описать. Элу припомнили давний привод: при возвращении из Вьетнама у него нашли пол-унции гашиша. Конечно, он попался случайно. Думал, что давно потерял гашиш, а оказалось, тот завалился в дыру в подкладке рюкзака. В опекунской комиссии видели только черное и белое, не различая оттенков; объяснения Эла никто не слушал. Парадокс, но Клаудии сказали, что шансов усыновить ребенка у нее было бы гораздо больше, не будь она замужем за Элом. Несмотря на это от фиктивного развода Клаудиа отказалась наотрез. А мы когда-то считали, что этот ничтожный привод не имеет значения во взрослой жизни. Мы ошибались.

— Спасибо, что отмазала меня.

— Я ни при чем: констебль решила дать тебе шанс.

— Надо бы и ее поблагодарить.

— Это можно. Я знаю, где она дежурит.

— Лучше я напишу ей… — Он тяжело вздохнул. — Все, конец, — пробормотал он, уткнувшись в мое плечо. — Я сволочь.

Мой любимый мальчик исчез: его место со временем должен был занять достойный и порядочный мужчина. Вот и пригодился мой материнский инстинкт.