Обитатели холмов [издание 2011 г.]

Адамс Ричард

Часть вторая

На Уотершипском холме

 

 

18

Уотершипский холм

Наступил новый вечер. Северные склоны Уотершипского холма, прятавшиеся все утро в тени, осветились ненадолго лучами заходящего солнца, а потом на них легли сумерки. Холм высотой в триста футов с пологой вершиной простирался на шестьсот футов крутой преградой, у подножия которой росли редкие деревья. Сильный мягкий свет обволакивал золотом траву, кусты Тиса, утесника и низкорослый терновник. Казалось, свет, ленивый, спокойный, льется с вершины склона. А внизу, в траве и кустах — в этом густом лесу, исхоженном жучками, пауками и охотницами до них — землеройками, — свет плясал, будто ветер, и от этого все двигалось и вертелось. Красные лучи бежали от травинки к травинке, вспыхивали на мгновение на членистых крылышках, тянулись от тоненьких ног длиннющими тенями, высвечивая на каждом клочке голой земли мириады пылинок. В потеплевшем к вечеру воздухе жужжали, пищали, гудели, скрипели, звенели насекомые. А еще громче — во всяком случае, никак не тише — звучали голоса вьюрков, коноплянок и зеленушек. Над холмом в благоухающем воздухе вились и щебетали жаворонки. Отсюда открывался вид на замершие долины, на синюю даль, где над крышами взлетали дымки и вспыхивали на мгновение отблески стекол. Еще дальше, внизу, лежали зеленые пшеничные поля, ровные пастбища, на которых паслись лошади, а за ними темнела полоска зеленого леса. Вечер взбудоражил и его заросли, но с такой высоты они казались неподвижными, а голоса терялись в пустынных далях.

Орех и его спутники отдыхали у подножия травянистого склона под сенью нижних ветвей нескольких худосочных деревьев. За весь предыдущий день они одолели мили три, не меньше. Удача не оставляла их — никто не погиб и не потерялся. Кролики переправились через два ручья, не испугались страшных лесов Западного Эккинсуэлла. Отдыхали на соломе в одиноком амбаре Старвилла, где их разбудили напавшие крысы. По команде Шишака Серебряный и Алтейка прикрывали отход до тех пор, пока из амбара не выбрались все до единого, и отряд снова пустился в путь. После схватки у Алтейки была ранена передняя лапа, а укус крысы всегда грозит серьезными неприятностями. Обогнув озерцо, где большая серая кряква медленно выплыла из осоки и заполоскала клювом в воде, кролики остановились. Они сидели, пока кряква не взлетела. Почти полмили пришлось им бежать по пастбищу, где не было ни одного укрытия, где каждую минуту на их след мог напасть хищник, но все обошлось. Летний воздух прорезал неестественный стрекот маленького самолета, летевшего прямо над кроликами, но Пятик твердо сказал, что это не элиль. А теперь вся компания лежала в зарослях бересклета и устало водила носами, принюхиваясь к незнакомой, голой земле.

После бегства из городка-ловушки приятели стали хитрей, осторожней, смелее, понимали друг друга с лету, действовали сообща и больше не ссорились. Правда о покинутом городке стала для них жестоким уроком. Они сблизились, оценили каждого по достоинству и начали больше доверять друг другу. Теперь они знали, что только от этого — и ни от чего больше — зависит их жизнь, и дорожили каждым. Когда Шишак угодил в петлю, все, подобно Черничке, несмотря на старания Ореха, содрогнулись, решив, будто все пропало. И не будь Ореха, Чернички, Алтейки и Плошки, они и в самом деле потеряли бы Шишака. Он бы непременно погиб, если бы не был таким выносливым, — а кто еще смог бы выдержать такое страшное испытание? Больше никто не сомневался ни в силе Шишака, ни в интуиции Пятика, ни в сообразительности Чернички, ни в праве Ореха командовать. Во время крысиной атаки Алтейка и Серебряный, не прекословя, послушались Шишака и встали там, где тот велел. А остальные, едва заслышав приказ Ореха быстро выбираться из амбара, выполнили его немедленно, не требуя объяснений. Когда же Орех крикнул, что придется бежать по открытому пастбищу, кинулись вперед, как только дождались Алтейку и Серебряного и выслали Одуванчика на разведку! Позже, увидав самолет, все без исключения поверили Пятику и не испугались железного крестика в небе.

Плохо приходилось Земляничке. Он грустил, медленней соображал и совершенно извелся, стыдясь своей прежней роли. По характеру мягкий, Земляничка даже себе боялся признаться, насколько привык к праздности и хорошей пище. Но он не жаловался, и друзья понимали, что их новый товарищ из кожи вон вылезет, чтобы не отстать. А в лесу, где один он только и умел ориентироваться, оказалось, что и Земляничка тоже может пригодиться.

— Знаешь, не нужно его прогонять. Он привыкнет, если ему дать шанс, — сказал возле озера Орех Шишаку.

— Учить его и учить. Тоже мне… щеголь, — откликнулся Шишак. По его понятиям, Земляничка был чересчур манерный.

— Запомни, Шишак, я не хочу, чтобы ты его запугивал. От этого толку мало.

Шишак хоть и неохотно, но согласился. Он теперь стал терпимей к другим. После случившегося он ослаб и быстро уставал. Потому-то в амбаре ему никак не удавалось заснуть, и, заслышав шорох, он вскочил и немедленно поднял тревогу. Шишак не оставил Серебряного и Алтейку один на один с крысами, но смирился с тем, что самых сильных врагов должен предоставить им. Впервые в жизни ему пришлось вспомнить о скромности и благоразумии.

Когда солнце, опустившись ниже, коснулось гряды туч на горизонте, Орех вышел из-под ветвей бересклета и внимательно посмотрел вниз. Потом повернулся и взглянул на муравейники, которые поднимались то тут, то там по всему ровному верхнему склону. Вслед за Орехом выбрались из-под веток Пятик и Желудь и принялись грызть эспарцет. Вкус был незнакомый, но кролики сразу поняли, что трава эта съедобная, и у них полегчало на сердце. Орех оглянулся на друзей и тоже попробовал крупные, в розовых фуксиновых прожилках, зубчатые цветы.

— Пятик, — обратился он к брату, — скажи, я правильно тебя понял? Ты во что бы то ни стало хочешь влезть на эту гору? Так?

— Да, Орех.

— Но это же, наверное, ужасно высоко. Вершину даже не видно. Что, если там пусто и холодно?

— Не на земле же мы будем лежать. Почва в этих местах легкая, и мы, как только найдем подходящее место, быстро выроем себе норы.

Орех снова задумался.

— Задержаться страшно. Все мы очень устали. Но я точно знаю: сидеть на месте опасно. Надо уходить. Местности мы не знаем, нор нет. Но по-моему, и речи не может быть о том, чтобы подниматься сегодня. Вдруг там мы окажемся еще в большей опасности.

— Тогда нужно рыть норы? — спросил Желудь. — Здесь ведь все кругом видно не хуже, чем на той вересковой пустоши, по которой мы шли, а деревья нам не защита.

— Завтра тоже ничего не изменится, — заметил Пятик.

— Я не спорю с тобой, Пятик, — ответил Желудь. — Но давайте рыть. Без нор всегда страшно.

— Прежде чем поднимутся все, — сказал Орех, — нужно кому-то посмотреть, что там такое. Я пойду сам. Помчусь изо всех сил, а вам внизу остается только надеяться на лучшее. Во всяком случае, у вас будет время отдохнуть и подкрепиться.

— Один ты не пойдешь, — твердым голосом произнес Пятик.

Несмотря на усталость, идти пожелали все, и Орех сдался, выбрав себе Дубка и Одуванчика, потому что вид у них был пободрей, чем у остальных. Троица двинулась вверх по холму медленно, перебегая от куста к кусту, от кочки к кочке, все время останавливаясь, принюхиваясь, вглядываясь в огромную травянистую гладь, протянувшуюся в обе стороны, насколько хватало глаз.

Человек — существо прямоходящее. Ему трудно взобраться на крутой холм, потому что он должен все время подымать свой вес вверх и не может двигаться по инерции. Кролик удачливее. Его передние лапы поддерживают горизонтально расположенное тело, в то время как массивные задние ноги заняты работой. Они испытывают абсолютно равную нагрузку, когда подбрасывают небольшой вес перед собой вверх по холму. По правде говоря, задние ноги настолько сильны, что зачастую кролики с трудом спускаются вниз, а иногда, сбегая по крутой поверхности, просто летят вверх тормашками. Однако человек, возвышаясь над склоном холма на пять-шесть футов, может легко осмотреться вокруг. Для него склон может быть крутым и каменистым, но в общем везде одинаковым, а потому человек — эта движущаяся шестифутовая башня — может с легкостью выбрать дорогу. Тревоги и беспокойство кроликов, поднимающихся по холму, отличны от тех, которые можешь испытывать ты, читатель, решившись на подобный поступок. Главная трудность не телесная слабость. Когда Орех сказал, что они все устали, то имел в виду, что кролики уже очень долго находятся под давлением неуверенности и страха.

Кролики, если вдруг им пришлось оставить знакомые, вдоль и поперек изученные места и родные норы, живут в непрестанном страхе. Напряжение может достигнуть такого предела, что оцепеневший кролик будет не в состоянии двинуться (пользуясь языком самих кроликов, тогда он впадает в торн). Орех и его компания не отдыхали почти два дня. И с тех пор как они покинули Сэндлфордский городок пять дней назад, они не знали ни минуты покоя. Беглецы нервничали, шарахались от собственной тени и, когда выпадала возможность передохнуть, в изнеможении валились под первый попавшийся кустик. От Алтейки и Шишака за милю разило кровью, и об этом помнили все. Но сейчас Ореха, Одуванчика и Дубка больше всего беспокоило открытое незнакомое пространство склона, где невозможно увидеть, что впереди. Они поднимались вверх не по траве, а сквозь траву — красную от закатного солнца, словно объятую пламенем, — сквозь треск разбуженных насекомых. Они обходили стороной муравейники и заросли ворсянки. Они и понятия не имели, сколько осталось бежать до вершины. Едва разведчики одолевали какой-нибудь небольшой подъем, как тотчас за ним открывался новый. Орех подумал, что в этих местах наверняка водятся ласки или белые совы. Он представил себе, как в сумерках над травяными просторами, вглядываясь в темноту своими каменными глазками, летит сова, всегда готовая сделать небольшой крюк и погнаться за любой тенью. Элили поджидают свою добычу, а сова — она ищет ее и подлетает бесшумно.

Пока кролики двигались вверх, подул южный ветер, и лучи заходящего июньского солнца окрасили небо красным до самого зенита. Орех, как и всякий дикий зверек, не привык разглядывать небо. Единственное, на что он временами обращал внимание, — это на линию горизонта, где обычно темнели деревья или ограда. Теперь же, поднимаясь по склону, Орех вдруг увидел безмолвно ползущие из-за вершины красноватые облака и заволновался. Это движение было иным, совсем не похожим на движение деревьев, травы или кроликов. Гигантская масса проплывала ровно, беззвучно и все время в одном и том же направлении. Это был какой-то совсем другой мир.

«О Фриг! — подумал Орех, повёрнувшись на минутку к полыхающему закату. — Неужто, когда ты даешь жизнь кролику, ему приходится продираться сквозь все эти тучи? Фрит, если ты и впрямь разговариваешь с Пятиком, научи меня доверять ему».

В этот момент у самой кромки склона он заметил силуэт убежавшего далеко вперед Одуванчика, который сидел прямо на муравьиной куче. Орех всполошился и кинулся догонять.

— Слезь, Одуванчик, слезь! — крикнул он. — Зачем ты туда забрался?

— Отсюда лучше видно, — ответил Одуванчик, радостный и взволнованный. — Ты только посмотри! Весь мир как на ладони!

Орех подбежал ближе. Неподалеку возвышался еще один муравейник, и, следуя примеру приятеля, он уселся на нем и осмотрелся. Сейчас ему было видно, что они поднялись на почти ровную площадку. Крутой подъем здесь заканчивался, но, занятый мыслями о всевозможных элилях и опасностях, Орех сразу этого не заметил. Они были почти на самой вершине. Теперь, когда обзор не заслоняла трава, Орех видел все на много миль. На холме не было ни кустов, ни деревьев. На этом пространстве, где только трава и небо, любое движение сразу заметно. Ни человек, ни лиса, ни даже кролик не смогут подняться сюда незамеченными. Пятик не ошибался. Здесь, наверху, их никто никогда не застигнет врасплох.

Ветер ерошил шерстку, трепал траву, которая пахла чабрецом и Черноголовкой. На этих пустынных склонах все дышало благодатным покоем. Высота, небеса и дали потрясли кроликов, и они обернулись к закату.

— О Фрит, отдыхающий на холмах! — воскликнул Одуванчик. — Должно быть, ты сотворил все это для нас!

— Сотворил-то, может, и он, но нам про холмы рассказал Пятик, — возразил Орех — Посмотришь, как он обрадуется, когда все увидит сам! Наш Пятик-рах!

— А где Дубок? — вдруг вспомнил Одуванчик.

И хотя еще было светло, приятели нигде не нашли Дубка. Побегав туда-сюда, они залезли на небольшую кочку. Но заметили лишь полевую мышь, которая выбралась из норки и шмыгнула в заросли спелой травы.

— Наверное, спустился вниз, — решил Одуванчик.

— Спустился он или нет, мы не можем искать его вечно. Нас ждут внизу, вдруг что-то случилось. Пора обратно, — сказал Орех.

— Все-таки стыдно, что мы его потеряли, и как раз тогда, когда добрались сюда, живые и невредимые. Дубок — растяпа. Не надо нам было брать его на разведку. Но куда же он подевался, да так незаметно?

— Наверняка спустился вниз, — ответил Орех. — Интересно, как его встретил Шишак? Надеюсь, не поколотил. Пошли-ка обратно.

— Ты хочешь привести сюда всех сегодня же? — спросил Одуванчик.

— Не знаю, — ответил Орех — Посмотрим. Ночевать надо там, где безопасней.

Они двинулись к спуску. Начинало смеркаться. Отыскав глазами несколько низкорослых деревьев, которые выбрали ориентиром еще по пути наверх, кролики сорвались с места. В холмах часто бывают такие чахленькие оазисы. На невысоком обрыве росли рядышком несколько кустов бузины да терновника. И яркие цветы бузины качались над белесыми грязноватыми пятнами выступавшего на поверхность мела. Подбежав поближе, приятели вдруг увидели Дубка, который сидел в зарослях чертополоха и умывался передними лапами.

— А мы тебя ищем, — сказал Орех. — Где ты был?

— Прости, Орех, — кротко отвечал Дубок. — Я заметил, что тут есть норы. И решил — вдруг они нам пригодятся.

За спиной Дубка на невысоком обрыве темнели три кроличьи норы. А под кустами над обрывом, между толстых кривых корней, Орех с Одуванчиком разглядели еще две. Ни следов, ни помета. Пусто.

— Внутрь заглядывал? — спросил Орех, нюхая воздух.

— Заглядывал, — ответил Дубок, — во все три. Мелкие, не слишком удобные, зато чистые — болезнью и смертью не пахнут. По-моему, нам они в самый раз, по крайней мере на время.

В сумерках прямо над их головами пролетел стриж, и Орех повернулся к Одуванчику.

— «Знай! Знай!» — передразнил он стрижа. — Сходи-ка за остальными.

Вот так и вышло, что повезло самому рядовому из рядовых, именно он и нашел то, в чем беглецы нуждались больше всего. И может быть, даже спас кого-то от гибели, ибо вряд ли, ночуя в траве — все равно, под холмом или на вершине, — кролики могут рассчитывать, что все доживут до утра.

 

19

Страшная ночь

Норы и впрямь оказались неудобные.

— Для хлессилей вроде нас сойдут, — сказал Шишак.

Усталые путники в чужих краях не слишком привередливо относятся к подвернувшемуся жилью. Норы были сухие, просторные. Туда влезло бы кроликов двенадцать. Два прямых перехода вели из-под корней терновника к спальням на меловом обрыве. Кролики не умеют делать подстилки, и на твердом, как камень, полу беглецам показалось совсем неуютно. Зато оттуда в глубину мелового пласта, а затем поднимаясь вверх, коридоры плавной дугой вели, как и положено, к норам с хорошо утоптанным земляным полом. Они были глухие, не связанные друг с другом, но измученная компания просто не обратила на это внимания. Уютно свернувшись клубочками, почувствовав себя в безопасности, они устроились там, разделившись по четыре, и тотчас уснули. Только Орех лег не сразу — он вылизывал ногу Алтейки. Никаким воспалением даже не пахло, но, вспоминая, что ему довелось слышать о крысиных укусах, Орех решил проследить, чтобы Алтейка спал подольше и, пока ранка не заживет, держался подальше от грязных мест.

«Уже третий раненый. Но в конце концов, могло быть и хуже», — подумал Орех и уснул.

Короткая июньская ночь растаяла через несколько часов. На высоком холме рассвело рано, но наши друзья и ухом не вели. Солнце уже встало, а кролики все еще крепко спали в непривычной для них тишине. В наши дни и в лесу, и в поле дневной шум настолько силен, что не все лесные обитатели в состоянии его выдержать. Почти повсюду слышен грохот на людских дорогах — от легковушек, автобусов, мотоциклов, тракторов, грузовиков. Утренняя возня на фермерских подворьях тоже разносится по всей округе. Людам, которые собрались записать птичьи голоса, приходится выходить рано, раньше шести утра, и то не всегда поход бывает удачным. Почти сразу после шести в лес вторгается отдаленный, но все нарастающий гул. За последние пятьдесят лет тихих мест в Англии почти не осталось. Но сюда, на Уотершипский холм, снизу доносились лишь слабые отзвуки дневной суеты.

Когда Орех проснулся, солнце поднялось чуть не вровень с вершиной. Рядом спали Алтейка, Пятик и Плошка. Орех лежал с краю у входа и потому выскользнул в тоннель, никого не потревожив. Он присел, оставив кучку помета, и выпрыгнул из терновника на открытый луг. Всю землю внизу скрывала утренняя дымка — она лишь начинала рассеиваться. Вдалеке, то тут, то там, из тумана торчали купы деревьев да крыши домов, словно скалы из моря. Небо было безоблачное, ясно-синее, а над самой кромкой холмов — розовато-лиловое. Ветер стих, в траве сновали паучки. День обещал быть жарким.

Орех прыгал с места на место — так прыгает всякий пасущийся кролик: сделает пять-шесть медленных высоких скачков, затем остановится, чтобы, навострив ушки, оглядеться, потом быстро-быстро погрызет стебельки травы и двинется дальше.

Впервые за много дней Орех ничего не боялся. Он отдыхал.

«Пятик не ошибся, — думал он, — это место как раз для нас. Но к нему еще надо привыкнуть, и чем меньше мы сделаем ошибок, тем лучше. Интересно, куда подевались хозяева этих нор? Умерли они или просто ушли дальше? Найти бы их — тогда мы сразу все разузнали бы».

Из дальней норы робко выглянул кролик. Это был Черничка. Как и Орех, он присел, оставив кучку помета, почесался, выскочил на залитую солнцем траву, поднял уши. Потом принялся за еду. Орех подошел и пристроился радом, откусывая стебельки и прыгая вслед за приятелем. По пути им попался кустик истода — над травой поднимались высокие стебли, и один за другим раскрывались, как крылья, ярко-синие, словно небо, лепестки. Черничка попробовал его на зуб, но листья оказались грубые и невкусные.

— Не знаешь, что это? — спросил он.

— Нет, — ответил Орех. — Первый раз вижу.

— Тут мы много чего не знаем, — начал Черничка. — Я говорю о здешних травах. Ни вида, ни запаха. Нужно придумать что-нибудь.

— Ты же у нас главный выдумщик, — сказал Орех. — Если бы не твои подсказки, сам я ничего не сделал бы.

— Зато ты идешь первым и первым подвергаешь себя опасности, — возразил Черничка. — Все это знают. Правда, путешествию конец. Здесь, как и думал Пятик, совершенно безопасно. Никто не явится незаметно — по крайней мере, пока у нас есть носы, глаза и уши.

— Ну, что есть, то есть.

— Да, но не ночью. В темноте-то мы ничего не видим.

— По ночам и должно быть темно, а нам положено спать, — заметил Орех.

— Даже в открытом поле?

— Но ведь можно жить и в этих норах, а снаружи ставить дежурного. В конце концов, не рыть же новые. Получится как в тот раз, когда мы вышли из вереска, — выцарапаем какую-нибудь ерунду, на том и закончится.

— Вот над этим-то я и ломаю голову, — ответил Черничка. — Эти кролики, от которых мы ушли, — Барабанчик и остальные, — сколько же они умеют такого, что нам, диким кроликам, и в голову не приходит, — камешки в землю втыкают, запасы делают и Фрит его знает что еще.

— Ну, если на то пошло, то и Треарах хранил салат в норе.

— Вот именно. Видишь ли, кое-что они делают по-своему, а кое-что придумали сами. Но раз они чему-то научились, значит, сможем и мы, если захотим. Говоришь, в земле роются только крольчихи? Обычно — да. Но ведь и мы это умеем и роем, когда надо. Ты только представь, что мы будем жить в глубоких сухих норах, где и от непогоды спрячешься, и выспишься хорошенько. Там мы по-настоящему были бы в безопасности. А нет у нас их лишь потому, что кролики, видите ли, не желают рыться в земле. Заметь, не то чтобы не могут, а не желают!

— К чему это ты клонишь? — спросил Орех недовольно, но в то же время заинтересованно. — Ты что, хочешь, чтобы мы попытались сделать из этих нор настоящий городок?

— Нет, из этих не выйдет. Понятно, почему их бросили. Чуть копни — сразу наткнешься на это твердое белое. А зимой в них, должно быть, ужасно холодно. Но на самой вершине есть лесок. Я приметил его вчера на ходу, когда поднимался. Давай сбегаем, вместе посмотрим?

И они побежали вверх. Дальше к юго-западу, над лугом, вдоль хребта тянулся обрыв, а на нем рос лес.

— Деревья там большие, — говорил Черничка, — и земля наверняка рыхлая. Выроем норы и заживем не хуже, чем дома. Но если Шишак и все остальные скажут, что рыть не хотят или не умеют, — что ж, придется остаться, где пусто и холодно… Конечно, место тихое, безопасное, но когда наступят холода, нас оттуда просто-напросто выдует.

— У меня и в мыслях не было заставлять их рыть по-настоящему, — с сомнением в голосе произнес Орех, когда друзья снова спустились вниз. — Крольчатам, конечно, норы необходимы, но мыто обойдемся.

— Все мы родились в городке, который вырыли еще наши прапрабабушки, — сказал Черничка. — Мы не привыкли к бездомной жизни. Конечно, у нас, как у всех, этим занимались крольчихи. Но помяни мое слово — если мы не научимся делать то, к чему не привыкли, мы долго не протянем.

— Но сколько же придется работать!

— Гляди-ка — Шишак. И с ним еще кто-то. Посмотрим, что они скажут.

Но во время силфли Орех решился рассказать о затее Чернички одному только Пятику. Позже, когда почти все наелись, — кто играл в траве, кто грелся на солнышке, — он предложил прогуляться к обрыву. «Так просто — пойти и посмотреть, что там за лес». Серебряный и Шишак согласились сразу, и в результате смотреть лес побежали все.

Он был не похож на леса равнин. По краю обрыва тянулась полоска деревьев ярдов четыреста — пятьсот в длину и едва ли пятьдесят в ширину — обычный на меловых холмах ветролом. В этом лесу, кроме огромных буков, больше почти ничего не росло. Огромные гладкие стволы давали зеленую тень — под шатром раскидистых ветвей бегали солнечные зайчики. Земля под буками была голая, без единой травинки. Кролики оторопели. Они глазам не верили, не понимая, как это лес может вдруг оказаться таким светлым и спокойным, да еще и просматриваться насквозь. А ровный, мягкий шорох буковых листьев оказался ничуть не похожим на лесные звуки, которые слышатся среди дубов, берез и в зарослях лещины.

Робко они вошли в лес и по краю обрыва добрались до северо-восточной его оконечности. Оттуда открывался пологий травяной склон. Пятик, казавшийся до нелепого маленьким рядом с тяжелым Шишаком, повернулся к Ореху, будто его осенила счастливая мысль.

— Конечно, Орех, Черничка прав! — воскликнул он. — Надо сделать все, что в наших силах, и вырыть здесь хоть парочку нор. Я-то, во всяком случае, попытаюсь.

Все растерялись. Но когда Орех устроился под обрывом и принялся копать легкую почву, Плошка с готовностью кинулся помогать. Вскоре еще трое взялись за работу. Рыть было легко, и, хотя все то и дело отбегали в сторону подкрепиться или просто погреться на солнышке, к полудню Орех уже с головой скрылся в норе и повел тоннель между корнями.

В таких лесах обычно не бывает подроста, но буковые кроны сами по себе хорошая защита, а кролики сразу поняли, что здесь водится пустельга. Хотя эти птицы редко охотятся на зверьков крупнее крысы, иногда они нападают и на кроликов.

Потому ни один взрослый кролик не останется на виду, если заметит в воздухе парящую пустельгу. И стоило друзьям увлечься работой, Желудь заметил летящую с юга птицу. Он забарабанил по деревяшке, шмыгнул под дерево, а за ним все остальные. Долго они не решались выйти из укрытия. А едва только взялись за дело, тотчас снова заметили — если, конечно, это была не та же самая — пустельгу, которая кружила в стороне, над верхним лугом, где они бегали вчера утром. Орех поставил сторожем Алтейку, и дважды тот подавал сигнал тревоги, обрывая вдруг захватившую всех радость работы. Ближе к вечеру компанию всполошил проскакавший через перевал всадник, мчавшийся по дороге в северной части леса. Больше за весь день они не видели никого крупнее лесного голубя.

Когда всадник, немного не доехав до вершины Уотершипского холма, свернул к югу и исчез из виду, Орех вернулся на окраину леса посмотреть на северные долины, где лежали спокойные, яркие от солнца поля и далеко, на севере Кингсклера, поднимались высокие столбы дыма. В воздухе похолодало, а солнце снова повернуло к северному горизонту.

— Кажется, мы уже достаточно потрудились, — сказал Орех. — Во всяком случае, на сегодня хватит. Я хочу спуститься вниз к подножию, поискать хорошей травы. Здесь трава неплохая, но уж слишком сухая и тощая. Кто-нибудь хочет пойти со мной?

Шишак, Одуванчик и Плющик вызвались составить ему компанию, остальные предпочли вернуться в терновник, перекусив по дороге, и улечься спать вместе с солнышком. Орех с Шишаком прикинули на глазок, где по пути можно спрятаться, и слетели вниз, мигом одолев четыреста или пятьсот ярдов. Никто на них не нападал, приятели мирно паслись на травке на краю пшеничного поля, — такую картинку можно частенько увидеть в любом уголке Англии. Орех, несмотря на усталость, не забыл на случай тревоги приискать глазами укрытие. Ему повезло: он заметил старый, наполовину осыпавшийся ров, так заросший крапивой и бутнем, что в нем можно было бы спрятаться не хуже, чем в норе, и вся четверка пощипывала траву поблизости, чтобы в случае нужды успеть шмыгнуть под его защиту. — Сгодится на крайний случай, — проговорил Шишак с набитым клевером ртом и обнюхал опавший цветок гордовины. — Бог ты мой, с тех пор как мы ушли от своих, сколько мы успели узнать! Больше, чем там за всю жизнь! А норы! Правда, тут нам еще придется учиться. Заметил? Земля здесь совсем не та, что дома. Пахнет по-другому, поддается по-другому, да и сыплется тоже не так.

— Хорошо, что напомнил, — сказал Орех. — Там, у Барабанчика, мне-то ведь кое-что и понравилось — большая пещера. И хочется мне выкопать такую же. Здорово придумано — собраться всем в норе обсудить что-нибудь, послушать сказку, поболтать. Что скажешь? По-твоему, у нас получится или нет?

Шишак задумался.

— Н-да, — произнес он. — Если вырыть слишком большую нору, начнет осыпаться кровля. Обязательно нужна какая-то опора. Что там было у Барабанчика?

— Корни тиса.

— Ну, мы тоже роем под деревом. Но вот что за корни у него, подойдут ли?

— Надо спросить Земляничку. Он, конечно, и сам знает не много. Ведь ту пещеру вырыли задолго до его рождения.

— И если она когда-нибудь обвалится, так не на его голову. У них там все племя будто неживое — как совы на свету. Правильно он сделал, что ушел.

На пшеничное поле спустились сумерки, но вершину холма еще освещали длинные красные отблески заходившего солнца. Неровная тень изгороди побледнела, исчезла. Запахло прохладой, сыростью приближающейся ночи. Мимо прогудел майский жук. Замолчали кузнечики.

— Скоро вылетят совы, — сказал Шишак. — Побежали обратно.

В это мгновение со стороны темного поля до них донесся топот. Топот приблизился, и кролики увидели белый кончик мелькнувшего хвоста. Они стремглав бросились ко рву. Теперь, когда ров и впрямь понадобился, он показался намного у́же, чем раньше. Только в одном конце хватало места, чтобы развернуться, но не успели приятели там устроиться, как прямо им на головы слетели еще Плющик с Одуванчиком.

— Что там такое? — спросил Орех. — Что вы услышали?

— Кто-то бежит к изгороди, — откликнулся Плющик. — Какой-то зверь. Ну и шуму же от него.

— Заметил, кто это?

— Нет. И запаха не почуял. Ветра нет. Но слышал прекрасно.

— Я тоже, — подтвердил Одуванчик. — Это кто-то большой, как крупный кролик. Мне показалось, что хоть он и шумит, но все же старается не показываться.

— Неужто хомба?

— Нет, уж ее-то запах мы почуяли бы, — сказал Шишак, — с ветром или без ветра. Судя по вашим словам, это очень похоже на кошку. Только бы не горностай. «Хей, хей, ты, эмблерский храйр!» Вот пакость! Придется немного посидеть тихонько. Но если он нас заметит, приготовьтесь удирать.

Кролики ждали. Быстро стемнело. Над головами сквозь летнюю зелень пробивался лишь слабенький свет. Дальний конец рва так зарос, что сквозь траву ничего не было видно, но над головой в прорезях листьев кролики видели кусочек неба, теперь ставшего темно-синим. Время шло, и, словно на стеблях бугая, зажигались звезды. Мерцание звезд было слабым, неровным, как легонький ветерок. Наконец Орех оторвал от них взгляд.

— Что ж, попробуем устроиться на ночлег, — сказал он. — Ночь теплая. Кого бы там ни носило, лучше уж не рисковать.

— Ну-ка, ну-ка, — прошептал Одуванчик. — Что это?

Сначала Орех ничего не расслышал. Потом уловил далекий, но отчетливый звук: кто-то то ли стонал, то ли плакал, прерывисто, робко. И хотя этот звук даже близко не походил на охотничий клич элиля, все же Орех обомлел от страха. Но едва он успел навострить уши, плач прекратился.

— Фрит небесный! Кто это? — прошептал Шишак, и «шапочка» его встала дыбом.

— Может, кошка? — предположил Плющик, широко распахнув глаза.

— Это не кошка! — ответил Шишак, губы его раздвинулись, застыв в невообразимой гримасе. — Это не кошка! Это… Вы что, не поняли? Вам… — Он замолчал. Потом сказал очень тихо: — Вам что, матери в детстве не рассказывали?

— Нет! — воскликнул Одуванчик. — Нет! Это какая-то птица… или раненая крыса…

Шишак встал. Спина его выгнулась, подбородок прижался к напрягшейся шее.

— Это Черный Кролик Инле, — прошептал он. — Кто еще может стонать в таком месте?

— Нельзя так говорить! — оборвал его Орех. Он чувствовал, что сам задрожал от страха, и потому покрепче уперся ногами в стенки рва.

Неожиданно звук повторился ближе — теперь его услышали все. Рядом и впрямь плакал кролик, но в это едва можно было поверить. Его голос словно летел в холодном пространстве потемневшего неба — таким неземным и одиноким показался он нашим приятелям. Сначала раздался просто стон. Потом ясный, отчетливый вопль, который услышал каждый.

— Зорн! Зорн! — вскрикивал страшный пронзительный голос. — Нет никого! О зорн!

Одуванчик захныкал. Шишак попытался зарыться в землю.

— Прекрати! — зашипел на него Орех. — Перестань, все в меня летит! Я хочу послушать.

В этот момент голос отчетливо произнес:

— Тлайли! О Тлайли?

При этих словах кролики едва не кинулись прочь от ужаса. Они замерли. Шишак, с неподвижным, застывшим взглядом, попытался было выбраться изо рва.

— Надо идти, — бормотал он заплетавшимся языком, и Орех с трудом понял, что Шишак говорит. — Когда он зовет, надо идти.

Орех испугался так, что почти ничего не соображал. И как на берегу речки Энборн, перестал отличать сон от яви. Кто — или что — зовет Шишака? Если это живой кролик, откуда он знает имя? В голове оставалась одна только мысль: отпускать сейчас Шишака — испуганного, беспомощного — никак нельзя. Орех прижал Шишака лапами к стенке канавы.

— Сиди смирно, — задыхаясь, сказал он — Я сам пойду посмотрю, кто там тебя зовет. — Ноги едва не отказали ему, когда он, оттолкнувшись, выскочил изо рва.

Несколько минут Орех ничего не видел. Пахло, как и прежде, росой и бузинным цветом, и наш смельчак провел по траве носом. Он выпрямился, осмотрелся. Поблизости никого.

— Кто здесь? — спросил он.

Никто не отозвался. Орех решил было задать вопрос снова, как вдруг тот же голос проплакал:

— Зорн! О зорн!

Голос шел от изгороди на краю поля. Орех обернулся на звук и почти сразу под листьями тсуги различил тень скорчившегося кролика. Он приблизился и спросил:

— Ты кто?

Ответа не последовало. Орех не знал, что и делать, как вдруг почувствовал рядом с собой легкое движение.

— Орех, это я, — не сказал, а выдохнул Одуванчик.

Вместе они подобрались к изгороди. Чужак не шелохнулся. При слабом свете звезд приятели увидели обыкновенного кролика — такого же настоящего, как и они сами. Кролик совсем выбился из сил, а задние ноги его и крестец распластались на земле, словно парализованные. Кролик дико повел расширившимися, ничего не видящими глазами и, не находя ни в чем и ни в ком избавления от страха, с самым жалким видом принялся лизать разорванное, кровоточащее ухо, свисавшее ему на глаза. Вдруг он вскрикнул и застонал, словно призывал всю Тысячу Врагов явиться и избавить его от страшного бремени — от жизни на этой земле.

Это был Падуб, капитан сэндлфордской ауслы.

 

20

«Улей» и мышь

В сэндлфордском кроличьем городке Падуб был серьезной фигурой. Сам Треарах ему доверял и не раз посылал Падуба туда, где требовалось настоящее мужество. Так, в начале весны в соседнем лесочке появилась лиса, и капитан, прихватив с собой парочку добровольцев, несколько дней не спускал с нее глаз и докладывал старшине о каждом ее передвижении до тех пор, пока однажды вечером лиса не исчезла так же неожиданно, как и появилась. Конечно, это ему пришло в голову арестовать Шишака. Но вообще капитан не считался злопамятным или мстительным. Падуб не терпел капризов, знал, что такое долг, и никогда им не пренебрегал. Крепкий, неприхотливый, добросовестный, немножко — с кроличьей точки зрения — жестковатый, он был прирожденным исполнителем. Тогда и речи быть не могло, чтобы попытаться уговорить его уйти из городка вместе с Пятиком и Орехом. Потому появление Падуба возле Уотершипского холма просто ошеломило приятелей. Мысль же о том, что Падуб может дойти до такого жалкого состояния, никому даже в голову не приходила.

И, признав в бедолаге под кустиком капитана ауслы, Орех с Одуванчиком тупо смотрели на него, словно увидели вдруг под землей белку или ручей, который взял да и побежал вверх по холму. Они не верили своим глазам. Голос, раздававшийся в темноте, оказался вовсе не сверхъестественным, но испугались они от этого ничуть не меньше. Но как же капитан попал сюда, к подножию холма? И что низвело его, не последнего среди кроликов, до этого положения?

Орех попытался привести мысли в порядок. Что бы ни стояло за появлением Падуба, нужно делать все по порядку. Они в чистом поле, ночью, поблизости нет никакого укрытия, кроме заросшего травой рва, с ними раненый, от которого пахнет кровью, который плачет, не отдавая себе отчета в том, как это опасно, и, кажется, не может двинуться с места. Что, если на его след напал горностай и вот-вот появится здесь? Если они хотят помочь Падубу, надо поторопиться.

— Сходи скажи Шишаку, кто это, — велел он Одуванчику, — и приведи сюда. А Плющик пусть бежит наверх и скажет, чтобы никто не вздумал спускаться. Помочь не помогут, а риску прибавится.

Едва Одуванчик убежал, Орех увидел за изгородью какую-то тень. Не успел он понять, кто это, как, хромая, к Падубу подошел еще один кролик.

— Помоги, если можешь, — сказал он Ореху. — С нами случилась беда, к тому же командир болен. Есть здесь какая-нибудь нора?

Орех узнал кролика, с которым Падуб приходил арестовывать Шишака, но не помнил имени.

— Почему ты бросил его, а сам спрятался? — задал вопрос Орех.

— Я услышал, как вы подходите, и сбежал, — ответил тот. — Капитана было с места не сдвинуть. Я решил, что идет элиль, а оставаться, чтобы тут же погибнуть, не хотелось. Сейчас я, наверное, не справлюсь и с полевой мышью.

— Ты знаешь меня? — спросил Орех.

Но кролик не успел ответить, потому что из темноты появились Шишак и Одуванчик. Шишак какое-то время глазел на Падуба, а потом лег перед ним на землю и коснулся его носа.

— Падуб, это я, Тлайли, — сказал он. — Ты звал меня.

Падуб не ответил, а только не отрываясь смотрел на Шишака. Шишак обернулся.

— Кто это с ним? — спросил он. — Ах, это ты, Колокольчик. Кто еще с вами?

— Никого, — ответил Колокольчик.

Он хотел что-то добавить, но Падуб заговорил:

— Тлайли, значит, мы нашли тебя. — Он с трудом сел и огляделся. — Ты ведь Орех? — спросил он. — А это… Да я и сам вспомнил бы, но, боюсь, сейчас я не в самой хорошей форме.

— Это Одуванчик, — сказал Орех. — Послушай, я знаю, ты устал, но тут оставаться нельзя. Здесь опасно. Сможешь ли подняться с нами наверх к норам?

— Капитан, — произнес Колокольчик, — а ты знаешь, что травинка говорит соседке?

Орех сердито взглянул на него, но Падуб спросил:

— Ну и что же?

— Она говорит: «Ой, тут кролики! Страшно!»

— Сейчас не время… — начал было Орех.

— Пусть болтает, — бросил капитан. — Мы вообще не добрались бы сюда без его дурацкой болтовни. Идти я смогу. Это далеко?

— Не очень, — ответил Орех и подумал, что Падуб вряд ли когда-нибудь туда доберется.

Поднимались они долго. Орех велел разделиться. Сам он шел рядом с Падубом и Колокольчиком, а Шишак и Одуванчик бежали в стороне сбоку. Несколько раз пришлось останавливаться, и Орех, дрожавший от страха, еле сдерживал нетерпение. Только когда появилась луна — край огромного диска разгорался над горизонтом у них за спиной, над долиной, все ярче и ярче, — только тогда Орех не выдержал и заторопил капитана. И тотчас в белесом свете увидел спускавшегося к ним навстречу Плошку.

— Кто позволил? — сердито прикрикнул на него Орех. — Я же сказал Плющику, чтобы сидели на месте!

— Плющик не виноват, — пискнул Плошка. — Просто ты ведь остался со мной у реки, вот и я тоже решил не бросать тебя. К тому же норы уже совсем близко. А вы правда нашли капитана Падуба?

Тут подбежали Шишак и Одуванчик.

— Вот что я вам скажу, — пробурчал Шишак. — Этой парочке долго теперь отдыхать. Пусть Плошка и Одуванчик отведут их в пустую нору и побудут с ними сколько потребуется. Остальным лучше пока не соваться.

— Да, это правильно, — ответил Орех. — Пошли со мной.

И оба кролика быстро исчезли в терновнике. Остальные уже выбрались из нор и сидели рядышком, перешептываясь и поджидая друзей.

— Молчать! — цыкнул на них Шишак, прежде чем кто-то успел открыть рот. — Да, мы нашли Падуба и Колокольчика — больше никого. Они не в очень хорошей форме, так что пока их не тревожить. Освободите им нору. Я пошел спать, а вы, если у вас есть хоть капля разума, не лезьте к ним. — Но прежде чем уйти, он повернулся к Ореху: — Орех, ты ведь пошел вместо меня? Этого я не забуду.

Орех вспомнил про раненую ногу Алтейки и спустился в нору. Туда же забрались Серебряный и Плющик.

— Слушай, Орех, что-то случилось, — прошептал Серебряный. — Наверняка что-то ужасное. Падуб никогда не бросил бы Треараха.

— Не знаю, — отозвался Орех. — Пока никто ничего не знает. Подождем до завтра. Падуб, наверное, никогда больше не сможет бегать, но Колокольчик поправится. А сейчас дай-ка я посмотрю Алтейке ногу.

Ранка заживала. Орех справился быстро и вскоре уже спал крепким сном.

Следующий день выдался жарким и безоблачным. Утром на силфли не вышли ни Плошка, ни Одуванчик, а всех остальных непреклонный Орех увел в буковый лес продолжать работы. Он порасспрашивал Земляничку о потолке в большой пещере и выяснил, что ее свод держался на вертикальных, переплетавшихся друг с другом, уходивших в пол корнях. Сам Орех этого не заметил.

— Корней было немного, но они держали весь свод, — сказал Земляничка, — и несли почти всю нагрузку. Без них потолок обвалился бы после первого же ливня. Ночью в дождь сразу чувствуешь, как земля тяжелеет, но если есть опоры, то это не имеет значения.

Втроем — Шишак, Орех и Земляничка — забрались под землю. Между корнями буков рождался новый кроличий городок. Правда, пока это была всего лишь маленькая, неправильной формы норка с одним только входом. Друзья взялись за работу: расширяли стенки, рыхлили землю между корней, а потом повели наверх второй выход в лес. Земляничка вдруг бросил копать и забегал между корнями, принюхиваясь к почве, пробуя ее на зуб и трогая передними лапами. Орех решил, что тот устал и теперь делает вид, будто занят делом, а сам отдыхает, но Земляничка наконец угомонился и вернулся на место. Он что-то придумал.

— Дело вот в чем, — начал он. — Такие корни большой свод не удержат. Найти точно такое же дерево, как над старой пещерой, было бы слишком большим везением, и вряд ли нам это удастся. Но мы сможем обойтись и тем, что есть.

— А что есть-то? — спросил Шишак, вылезший из тоннеля, пока Земляничка говорил.

— У нас есть несколько толстых корней. Мы используем их, и пещера получится больше старой. Лучше всего землю вокруг подрыть, а сами корни не трогать. Не перегрызать и не выбрасывать. И тогда здесь можно вырыть норищу, какую хотите.

— А толстые корни так и останутся торчать? — проворчал Орех. Он немного огорчился.

— Да, конечно, — ответил Земляничка, — но, по-моему, от этого хуже нора не станет. Между ними можно будет ходить, разговаривать, слушать они не помешают. Корни греют нору, отлично проводят звук сверху, а ведь иногда полезно послушать, что там творится.

Рытье новой пещеры, которую кролики прозвали «Улей», стало триумфом Землянички. Орех следил, чтобы копали все, а Земляничке поручил командовать самим строительством. Рыли по очереди, чтобы успеть еще подкрепиться, побегать, погреться на солнышке. За весь этот день тишину не нарушил ни единый звук: ни человек, ни трактор, ни даже скот на пастбище — никто не потревожил наших приятелей, и они еще больше прониклись благодарностью к Пятику. После обеда начали проступать очертания новой пещеры. В северной ее части корни буков образовали нечто вроде неправильной колоннады. Дальше получалась открытая площадка — центр пещеры, — а в южной части, где не было корней и Земляничка не разрешил вынуть всю землю, образовались три арки, откуда начинались ведшие к спальням тоннели с низкими потолками.

Сейчас, увидев, что у них получается, Орех, довольный, болтал с Серебряным у выхода, как вдруг раздался тревожный стук: «Сокол! Сокол!» Все, кто был наверху, стремглав бросились в укрытие. Орех, сидевший в безопасном месте, не шелохнулся, а лишь выглянул из-под тени деревьев на открытую, залитую солнцем траву. Он заметил пустельгу, которая зависла в воздухе, высматривая поживу, сложив хвост с черной каймой и быстро взмахивая остроконечными крыльями.

— Неужто она может на нас напасть? — спросил Орех, наблюдая, как птица камнем слетела ниже и снова зависла в воздухе. — Она же такая маленькая.

— Может быть, — отозвался Серебряный. — Но не хочешь же ты проверить.

— А я померился бы с ней силами, — произнес у них за спиной Шишак, тоже выбравшийся в этот тоннель. — Слишком многого мы боимся. А эта птица, когда падает — особенно если очень быстро, — становится неуклюжей. Она, конечно, справится с кем угодно, но только если застигнет врасплох.

— Видишь мышку? — неожиданно сказал Серебряный. — Вон, посмотри. Бедная малышка.

Тут все заметили полевку, которую было отлично видно на мягкой траве. Очевидно, она забрела далеко от своей норки и теперь не знала, куда деваться. Тень пустельги висела пока в стороне, но неожиданное исчезновение кроликов встревожило мышку, и она, испуганно озираясь, прижалась к земле. Пустельга еще не видела ее, но стоит ей подлететь чуть ближе, малышке несдобровать.

— Недолго мышке бегать, — бессердечно заметил Шишак.

Вдруг, подчиняясь внезапному порыву, Орех выскочил на открытый склон и отбежал немного в сторону. Мыши по-кроличьи не говорят, но есть очень простой язык, довольно скудный, похожий на лапинь. Его знают все без исключения лесные жители. И именно на нем Орех обратился к мышке:

— Беги сюда, быстро.

Мышь только взглянула на него и не тронулась с места. Орех повторил приглашение, и она вдруг побежала к нему, а пустельга повернулась и скользнула вниз и вбок. Орех шарахнулся в нору. Оглянувшись, он увидел, что мышь торопится следом. Она уже почти добежала, но споткнулась о ветку с листьями. Ветка шевельнулась, на лист попал луч, пробившийся сквозь кроны, и Орех увидел, как он вспыхнул на миг и погас. Тотчас же плавной дугой пустельга слетела ниже, сложила крылья и упала.

Но прежде чем Орех успел отскочить подальше в коридор, мышь проскользнула между его передними лапами и прижалась к земле под его животом. В ту же секунду пустельга — совсем рядом! — вонзила свои когти и клюв в землю. В ярости она зацарапала рыхлую почву, и на мгновение кролики увидели ее круглые темные глаза, смотревшие прямо в глубину коридора. Потом пустельга исчезла. Скорость и сила атаки, такой близкой, были просто чудовищны, и Орех отполз, ткнувшись в Серебряного. Они молча прижались друг к другу.

— Тебе все еще хочется с ним подраться? — спросил Серебряный, оглянувшись на Шишака. — Не забудь меня позвать. Я приду посмотреть.

— Орех, — обратился к нему Шишак, — я знаю, ты не дурак, но объясни нам тогда, что все это значит? Ты что, собираешься защищать здесь каждую муху, каждую мышь, если она останется без норы?

Мышь все не двигалась. Она лежала почти у самого выхода, на уровне кроличьих глаз, и свет резко очерчивал ее контур. Орех понял, что мышь наблюдает за ними.

— Пустельга, наверное, еще здесь, — сказал он. — Оставайся. Уйдешь позже.

Шишак вновь открыл рот, но тут на пороге показался Одуванчик. Он увидел мышь, осторожно отодвинул ее в сторону и спустился в тоннель.

— Орех, — начал он, — я подумал, что надо рассказать тебе про Падуба. Сейчас ему намного лучше, правда, ночью он почти не спал, да и мы тоже. Каждый раз едва только он засыпал, как сразу вздрагивал и начинал плакать. Я думал, он спятил. Плошка его все уговаривал. Плошка держался молодцом, его и Колокольчик похвалил. Колокольчик все старался шутить. Но к утру и он выдохся, потому и проспали весь день. Капитан проснулся к полудню и более-менее пришел в себя, он даже отправился на силфли. Он просил узнать, где вы будете вечером, потому я и пришел.

— Значит, он может уже рассказать, что случилось? — спросил Шишак.

— Кажется, да. Если я что-нибудь понимаю, ему самому это нужно.

— А правда, где мы будем спать? — поинтересовался Серебряный.

Орех задумался. «Улей» закончен только наполовину, земля еще не просохла, но ночевать в нем, возможно, лучше, чем в терновнике. Если же что- то окажется не в порядке, то они сразу подправят. Каждый любит пользоваться плодами своих нелегких трудов. К тому же гораздо приятней остаться в «Улье», чем третью ночь спать на жестком полу меловой норы.

— Наверное, мы останемся здесь, — решил Орех. — Но сначала спросим остальных.

— А что тут делает эта мышь? — задал вопрос Одуванчик.

Орех рассказал. Одуванчик удивился не меньше Шишака.

— Когда я выбежал ей помочь, то и сам понятия не имел зачем, — начал Орех. — А теперь понял и потом объясню вам. Но сначала, Шишак, нужно пойти поговорить с капитаном. А ты, Одуванчик, пожалуйста, повтори остальным то, что сейчас рассказал, и узнай, где они хотят ночевать.

Приятели нашли капитана, Плошку и Колокольчика в траве возле муравейника, с которого Одуванчик впервые увидел долину. Падуб нюхал пурпурный ятрышник. И когда его нос касался стебля, головки лиловых цветов плавно покачивались.

— Не напугай его, командир, — говорил Колокольчик. — А то он улетит. В конце концов, ему есть чем махать. Смотри, сколько листьев.

— Да отстань ты, — добродушно ворчал Падуб. — Нужно же знать, что здесь растет. Я половины этих растений в глаза не видел. Нет, эти цветы для еды не годятся, зато гляди, сколько чернотрава, это уже хорошо.

На его раненое ухо уселся жук. Капитан вскрикнул и затряс головой. Увидев, что Падуб явно пошел на поправку, Орех обрадовался.

— Надеюсь, капитан чувствует себя вполне сносно и сможет присоединиться к остальным.

Но Падуб перебил его вопросом:

— Сколько вас?

— Храйр, — ответил Орех.

— Все, кого ты увел?

— До единого, — гордо ответил Орех.

— Раненых нет?

— Один.

— Мы тоже, знаете ли, не скучали, — вставил Шишак.

— А это кто там идет? Я его не знаю.

Из леса прибежал Земляничка и по привычке сделал, словно танцор, забавное движение головой и передними лапами, которое наши друзья впервые увидели на лугу в тот дождливый день, когда попали в пещеру. Но тотчас, почуяв недовольство Шишака, сконфуженный, замер и быстро заговорил с Орехом.

— Орех-рах, — начал Земляничка. Падуб вытаращил глаза, но ничего не сказал. — Все хотят ночевать сегодня в новом городке и надеются, что капитан Падуб уже пришел в себя и сможет рассказать, что случилось и как он сюда попал.

— Конечно, мы и впрямь этого хотим, капитан, — произнес Орех. — Знакомьтесь, наш Земляничка. Он прибился к нашей компании по дороге, чему мы очень рады. Так как, хватит у вас сил?

— Хватит, — ответил Падуб. — Но должен предупредить, у вас кровь застынет в жилах, когда я все расскажу.

И вид у него был при этом такой несчастный и мрачный, что никто не проронил ни слова, а через несколько минут шестеро кроликов уже молча бежали вверх по склону. На краю букового леса они увидели всю команду — кто щипал траву, кто нежился в лучах заходящего солнца. Падуб сразу направился к Серебряному, который пасся рядом с Пятиком в желтом клевере.

— Рад тебя видеть, Серебряный, — сказал он. — Слышал, и вам досталось.

— Да, пожалуй, — ответил Серебряный — Но Орех нас вывел. Да и Пятику мы обязаны многим.

— Слышал я и о тебе, — повернулся к Пятику капитан. — Значит, ты и есть тот самый кролик, который все заранее знал? Ведь это ты разговаривал с Треарахом?

— Это Треарах говорил со мной, — поправил его Пятик.

— Если бы только он тебя послушал! Ну что ж, как не вырасти желудю на чертополохе, так и обратно ничего не вернуть. Серебряный, я хочу кое- что сказать, и мне легче сказать это тебе, чем Ореху и Шишаку. Не хочу доставлять никому никаких хлопот — в первую очередь я имею в виду, конечно, Ореха. Он у вас старшина. Это я понял. Я почти не знаю его, но если бы он оказался плохим командиром, вы погибли бы, да сейчас и не время затевать свару. Если кого-то волнует мысль, не устрою ли я что-нибудь в этом духе, скажу, что мне это ни к чему.

— Ладно, — кивнул Серебряный.

— Я знаю, время сов еще не наступило, — начал подошедший Шишак, — но всем так не терпится послушать тебя, капитан, что они хотят спуститься в нору сейчас же. Ты ничего не имеешь против?

— В нору? — отозвался капитан. — Но как же вы услышите меня все под землей? Я собирался рассказывать здесь.

— Пошли, посмотришь, — сказал Шишак.

«Улей» произвел потрясающее впечатление и на Падуба, и на Колокольчика.

— Это что-то совершенно новое! — восхитился Падуб. — На чем держится кровля?

— Зачем ее держать? — вставил Колокольчик. — Она же на вершине холма.

— Кровлю держат корни деревьев. Мы придумали это почти случайно, — сказал Шишак.

— Когда грелись на солнышке, — подхватил Колокольчик и тотчас оборвал себя: — Ладно, командир, я помолчу.

— Да, пора бы, — ухмыльнулся капитан. — Скоро всех затошнит от твоих шуточек.

Вниз спустились почти все. Места в «Улье» хватало, но потолок был намного ниже, чем в городке Барабанчика, и в жаркий июньский вечер кроликам там показалось слишком тесно.

— Знаешь, можно запросто сделать, чтобы стало прохладней, — поделится с Орехом Земляничка. — В большой пещере летом у нас открывали несколько новых тоннелей, а на зиму снова закрывали. Завтра пророем еще один коридор в западной части, и сюда будет задувать ветерок.

Орех собрался попросить капитана начать рассказ, когда из восточного коридора вдруг выглянул Плющик.

— Орех, к тебе… э-э… гостья, твоя мышь. Она хочет с тобой поговорить, — сообщил он.

— Про нее-то я и забыл, — сказал Орех. — Где она?

— Наверху, в коридоре.

Орех поднялся по тоннелю. У самого выхода сидела мышь.

— Уходишь? — спросил Орех. — У тебя все в порядке?

— Ухожу, — ответила мышь. — Пока нет сов. Но хочу кое-что сказать тебе. Ты помог мыши. Когда-нибудь мышь поможет тебе. Будет нужно — я приду.

— Силы небесные! — проворчал показавшийся снизу в тоннеле Шишак. — Этак скоро мы все превратимся в сестер и братьев. Тогда тут и ступить будет негде. Почему бы тебе не попросить ее вырыть нам парочку нор, а, Орех?

Орех посмотрел, как мышь исчезла в высокой траве. Потом он возвратился в «Улей» и пристроился рядом с Падубом, который как раз начинал свой рассказ.

 

21

Плачь, Эль-Ахрайрах

— В ту ночь, когда вы ушли из городка, всю ауслу подняли на ноги и послали в погоню, — начал свой рассказ Падуб. — Кажется, сто лет прошло с тех пор! Мы дошли по вашему следу до ручья, увидели, что вы спустились вниз по течению, и, когда доложили об этом Треараху, он решил, что нет никакого смысла ради вас рисковать жизнью гвардейцев. Ушли так ушли. Но вернувшихся арестовать. Тогда я приказал прекратить поиски. На следующий день все шло как обычно. Если не считать, что разговоров только и было о Пятике и тех, кто ушел за ним. Все уже знали, что Пятик предсказал нам какие-то ужасы, поползли слухи. Большинство посчитали их вздором, но кое-кто говорил, будто Пятик пообещал хорьковую охоту. А для кроликов нет ничего на свете страшнее такой охоты и куриной слепоты. Мы с Орешником пошли поговорить об этом с Треарахом. «Знаю я этих предсказателей, — заявил Треарах, — встречал. Не стоит слушать все, что они говорят. Во-первых, большинство из них просто несчастные горемыки. Просто слабые кролики, которые по своей слабости даже надежду потеряли добиться в жизни чего-нибудь путного и иногда, стараясь придать себе важности, пытаются прослыть предсказателями. Забавно, но если такой кролик научился как следует притворяться и у него хорошо подвешен язык, его друзья просто не замечают, когда предсказания не сбываются. С другой стороны, дар предсказания все-таки существует, и предположим, наш Пятик и впрямь обладает этой необыкновенной способностью. Он напророчил нам наводнение или там охоту с хорьками. Отлично. Значит, кому-то из кроликов больше никогда не придется бегать. Какой же у нас выбор? Организовать переселение всего племени — задача нелегкая. Кто-то все равно пожелает остаться. Но старшина должен будет уйти — неважно, сколько пойдет за ним, — и подвергнуть свой авторитет самому суровому испытанию. А уж если он его потеряет, вернуть уважение племени не так-то просто. Так что в лучшем случае мы превратимся в орду бездомных хлессилей, да, возможно, еще и с крольчихами и детворой в придачу. Встречи с элилями не избежать. Так что лечение будет хуже болезни. Почти всегда безопасней пересидеть и переждать в своих норах».

— Конечно, я никогда не мог сесть и как следует все обдумать, — согласился Пятик. — А Треарах мог. Я же просто до смерти боялся. Фрит золотой! Надеюсь, никогда в жизни мне не будет больше так страшно! Никогда не забуду, да еще ту самую ночь, когда просидел под тисовым деревом. Сколько страшного есть на свете!

— Все от людей, — сказал Падуб. — Даже элили делают только необходимое, и Фрит помогает им также, как нам. Элиль бегает по земле, и ему нужно что-то есть. Человек же не успокоится, пока не изгадит всю землю, не погубит всех зверей и животных. Но я хотел бы вернуться к рассказу. На следующий день после полудня начался дождь.

— Помнишь, мы тогда рыли норки на склоне, — шепнул Одуванчику Алтейка.

— Все укрылись в норах — кто грыз что-нибудь, кто спал, — продолжил капитан. — Несколько раз я выбегал наверх посмотреть, что и как. Один раз забежал на опушку леса, почти к самой канаве, и вдруг увидел, как на противоположном склоне из ворот, где висела доска, вышли несколько человек. Я не знаю, сколько их было, — наверное, трое или четверо. Ноги у них были гладкие, черные, а во рту они держали коптящие белые палочки. Казалось, они никуда не собираются. Они медленно прогуливались под дождем, время от времени поглядывая на изгородь и ручей. Вскоре они перешли на нашу сторону и подошли к городку. А я подумал: «Ну и пусть, у них ведь ни ружей нет, ни хорьков». Но что-то мне в них не нравилось.

— А что сказал Треарах? — спросил Серебряный.

— Понятия не имею. Ни я и никто другой его не спрашивали. Я пошел спать, а когда проснулся, сверху не доносилось ни звука. Наступил вечер, я вышел на силфли. Дождь припустил, но я все равно вылез из норы и поужинал. Ничего такого я не заметил, а на то, что кто-то заткнул несколько выходов из нор, не обратил внимания. Следующее утро выдалось замечательно ясным. И как обычно, все побежали на силфли. Я помню еще, Паслен сказал Треараху, чтобы тот не переутомлялся, мол, все же он не молоденький, а Треарах ответил, что сейчас покажет, кто тут «не молоденький», толкнул Паслена, и тот покатился по склону. Все было без зла, со смешком, но Треарах Паслена проучил и показал и кто старшина, и что рано его списывать со счетов. В то утро я собрался за салатом, причем вышло так, что решил я сбегать один.

— Обычно за салатом бегают втроем, — заметил Шишак.

— Да, обычно втроем, но в то утро у меня была причина изменить правилу. Дело в том, что мне захотелось проверить, не поспела ли ранняя морковь на одном огороде, — по моим соображениям, уже наступала самая пора. Я решил, что в разведку в незнакомое место безопасней идти одному. Меня не было почти все утро, вернулся я незадолго до на-Фрита. Я возвращался мимо Тихого обрыва — знаю, почти все больше любили ходить по Зеленому спуску, — но я всегда возвращался мимо обрыва. Я выбежал из леса там, где начинается луг, который спускается к старой изгороди, и в поле, на вершине противоположного склона, заметил храдада. Он стоял возле ворот, у доски, и из него выходили люди. Там был и мальчик, он нес ружье. Взрослые доставали из храдада какие-то длинные большие штуки — даже не знаю, как их описать, — сделаны они были из того же, что и храдада, и, наверное, очень тяжелые, потому что каждую брали два человека. Люди перенесли все это в поле — там сидели в траве несколько кроликов, которые тотчас же спрятались в норах. А я остался наблюдать. Я же видел ружье и теперь подумал, что люди, скорее всего, готовят хорьков или сети. Так что я не двинулся с места и наблюдал. Я подумал: «Когда увижу, что у них все готово, побегу предупрежу Треараха». Люди все болтали между собой и коптили белыми палочками. Они ведь никогда не спешат. Потом один из них взял лопату и начал засыпать выходы из всех нор, какие только смог отыскать. Возле каждой норы он снимал слой земли вместе с травой и кидал внутрь. Это меня озадачило, потому что хорьки обычно гонят кроликов из нор наружу. Я решил, что несколько выходов люди оставят открытыми и поставят возле них сети, хотя для охоты с хорьками все это не годится — ведь если хорек убьет кролика в засыпанном коридоре, то человеку достать из норы даже хорька будет, как вы понимаете, непросто.

— Падуб, не напускай на нас страху, — сказал Орех, потому что Плошка, представив гонящегося за кроликом хорька и засыпанный коридор, задрожал от ужаса.

— Страху? — горько переспросил капитан. — Я ведь еще и не начал. Может, кто-нибудь хочет уйти? — Никто не шелохнулся, и, подождав немного, Падуб продолжил: — Потом несколько человек принесли какие-то тонкие, длинные висячие штуки. Не знаю, как они называются, но они были с большую плеть куманики. Каждый взял по такой штуке, прикрепил к тому, что они принесли раньше. Что-то зашипело, и… и… Конечно, вам трудно это понять, но воздух там стал каким-то плохим. Я сидел в стороне, довольно далеко, но почему-то все же услышал сильный запах, который шел от этих «куманичных плетей», и не мог ни смотреть, ни думать. Мне показалось, что я падаю. Я пытался вскочить и удрать, но не знал, где я, а потом вдруг увидел, что бегу вниз, к лесу, прямиком на людей. Я остановился как раз вовремя. Я забыл обо всем, забыл предупредить Треараха. Я просто сел и не мог двинуться с места. Люди совали свои «плети» во все незасыпанные норы, и какое-то время ничего не происходило. А потом я увидел Василька — вы помните Василька? Они не заметили нору около изгороди, вот Василек и выбрался оттуда. Я сразу догадался, что он надышался этой отравы. Он совсем не понимал, что делает. А люди сначала не заметили его, но потом один из них поднял руку, показал на Василька, и мальчик выстрелил. Он только ранил его — я слышал крик, — и тогда подошел взрослый, подобрал его и убил. Я от души надеюсь, что Василек не страдал, ибо гадкий воздух лишил его разума, но лучше мне этого не видеть бы. Потом человек нагнулся к норе, из которой выбрался Василек. К тому времени отравленный воздух, должно быть, распространился уже по всем норам и переходам. Могу себе представить, что там творилось…

— Нет, — сказал Колокольчик, — не можешь.

Падуб замолчал, и дальше заговорил Колокольчик:

— Я не сразу почувствовал запах — сначала услышал какой-то шум. Крольчихи, кажется, первые поняли, что творится неладное, и попытались выбраться. Но они не желали оставлять малышей и бросались на каждого, кто оказывался рядом. Как вы понимаете, они дрались, чтобы защитить своих крольчат. Скоро все переходы были забиты кроликами, которые царапаясь, лезли друг через друга. Они бежали по знакомому коридору и упирались в засыпанный выход. Кому-то удавалось даже развернуться, но выбраться было уже невозможно, потому что сзади напирали другие. Скоро коридоры оказались завалены не только снаружи — завалены мертвыми кроликами, а живые рвали их в клочья. Я так никогда и не пойму, как мне удалось спастись. Шансов было один против тысячи. Я спрятался в норе недалеко от того выхода, который люди оставили открытым. Они затолкнули в коридор свою «плеть», зашумели, и я догадался, что эта штука плохо работает. Едва почуяв запах, я выскочил из норы, но голова у меня была ясная. Я поднялся к выходу, как раз когда люди вынули эту гадость. Они все разглядывали ее, разговаривали между собой, а меня не заметили. Я развернулся возле самого выхода и снова спустился вниз. Помните Старый тоннель? Кажется, за всю мою жизнь им не пользовался ни один кролик — слишком уж он глубокий, да и ведет, в общем-то, в никуда. Никто не помнит, кто его вырыл. Должно быть, меня вел сам Фрит, ибо я прямым ходом направился именно в Старый тоннель и пополз. Несколько раз мне пришлось подкопать. Тоннель весь был завален осыпавшейся землей и нападавшими камнями. Сверху доносились страшные крики — кто-то звал кого-то на помощь, дети искали матерей, гвардейцы пытались отдавать приказы, и все дрались и ругались. Один раз в тоннеле мне чуть не на голову свалился какой-то кролик и впился в меня когтями, как колючий каштан осенью. Но тут же и умер. Это был Чистик. Я с трудом перелез через него — так там было тесно и низко — и пополз дальше. Я снова почувствовал в воздухе скверный запах, но успел забраться так глубоко, что уже не боялся его. Вдруг я заметил, что в тоннеле еще кто-то есть. Я узнал Первоцвета, и должен сказать, он был едва живой. Он кашлял, задыхался, но ползти еще мог. Я спросил: «Как же отсюда выбраться?» «Если ты мне поможешь, — отозвался Первоцвет, — я покажу тебе дорогу». Я пополз за ним, и каждый раз, когда он останавливался — а он то и дело забывал, куда мы попали, — я сильно толкал его вперед… Один раз даже побил. Я испугался, что он умрет и закроет мне выход. Наконец тоннель стал подниматься — я почувствовал свежий воздух. Оказалось, он выходил в лес.

— Люди не довели дело до конца, — заключил капитан, — Они либо не знали про норы в лесу, либо не захотели с ними возиться. Тех, кто выбрался в поле, убили, но двоим удалось удрать — я сам видел. Одного я узнал, это был Нос-по-Ветру, а второго — нет. Грохот стоял ужасный. Я и сам удрал бы, но все ждал, не появится ли Треарах. Через некоторое время я заметил, что не один в лесу. Я увидел Хвоинку, Ясеня и Плауна. Я собрал, кого смог, велел им найти укрытие и сидеть смирно. Прошло много времени, прежде чем люди закончили свое дело. Они достали «плети», а мальчик повесил тела убитых на палку…

Капитан замолчал и уткнулся носом в бок Шишака.

— Не надо об этом, — твердо сказал Орех. — Расскажи лучше, как вы сюда попали.

— Еще раньше в поле с дорожки въехал большой храдада. Не тот, который привез людей, — другой. Он громко стучал и был желтый-желтый, словно цветок горчицы, а впереди, в лапах, он держал огромную блестящую серебристую штуку. Не знаю, как вам ее описать. Она была похожа на Инле, но шире и не такая яркая. А потом эта штука — как же вам объяснить? — разорвала поле на части. Она уничтожила наше поле.

Он опять замолчал.

— Капитан, — сказал Серебряный, — конечно, вам довелось увидеть такое, что никакими словами не передать. Но все-таки что ты хочешь этим сказать?

— Клянусь жизнью, — дрожа, произнес Падуб, — она врывалась в землю и подбрасывала на воздух огромные комья земли до тех пор, пока от поля ничего не осталось. Все поле стало похоже на зимний выгон, и уже невозможно было понять, что находилось раньше между ручьем и лесом. Земля, корни, кусты, трава — все летело перед этой ужасной штуковиной, и то, что прежде было под землей, тоже взлетело на воздух. Долго я не мог двинуться с места, а потом вернулся в лес. Я забыл, что хотел собрать всех вместе, но рядом со мной все равно оказались трое — Колокольчик, Первоцвет и молодой Ленок. Из них только Ленок был прежде гвардейцем ауслы, и я спросил его про Треараха, но Ленок понес какую-то околесицу. Так я и не узнал, что же произошло с Треарахом. Надеюсь, он умер сразу. Первоцвет бредил и тоже болтал всякий вздор, а мы с Колокольчиком были вроде почти в порядке. Почему-то я думал только о Шишаке. Я вспомнил, как шел его арестовывать — а значит, убить, — и мне показалось, что теперь я непременно должен его отыскать и сказать, что ошибся и виноват; ни о чем другом я не думал. Мы ушли вчетвером и, наверное, опирали большую дугу, потому что вернулись к ручью чуть ниже того места, где раньше лежало поле. Мы двинулись вдоль ручья и вошли в большой лес; наступила ночь, и в ту ночь умер Ленок. Перед смертью он ненадолго пришел в себя, и я запомнил его слова. Видите ли, еще днем Колокольчик сказал, что люди, должно быть, нас ненавидят, потому что мы портим им урожай и в поле, и на огороде, а Ленок перед смертью ему вдруг ответил: «Нет, они уничтожили наш городок не поэтому. Просто мы встали им поперек дороги. Они убили нас, потому что им так удобней». Вскоре он уснул, а чуть погодя мы услышали, что дышит он как-то странно. Мы попытались его разбудить, и тут он умер. Мы оставили его в лесу, а сами бежали и бежали, пока не вышли к реке. Я не стану рассказывать про реку, потому что вы и сами ее видели. Наступало утро. Мы решили, что вы должны быть где-то поблизости, и побежали вдоль берега вверх по течению. Довольно скоро мы наткнулись, наверное, на вашу переправу. На песке под небольшим обрывом остались следы — довольно много — и трехдневной давности храка. Ни вниз, ни вверх по течению никаких других следов мы не нашли, и я понял, что вы переправились через реку. Я перебрался на другой берег, нашел следы и там и позвал Колокольчика с Первоцветом. Вода в реке поднялась. Вам до дождя, похоже, было легче. Поля на другом берегу мне не понравились. Там все время бродил человек с ружьем. Я увел своих за дорогу, и вскоре мы оказались в очень скверном месте, где только вереск да мягкая черная земля. Нелегко нам пришлось, но я опять наткнулся на старую храка, а так как там ни норами, ни кроликами и не пахло, то понял, что след этот — ваш. Колокольчик бежал прекрасно, а вот Первоцвета мучила лихорадка, и я боялся, что он тоже умрет. Потом нам немного повезло, во всяком случае, так нам показалось. Ночью на краю вересковой пустоши мы столкнулись со старым облезлым бродягой — у него еще нос был разодран, — и он сказал, что неподалеку есть кроличий городок, и показал нам дорогу. Мы наконец выбрались из вереска, но так устали, что не смогли сразу бежать на поиски городка. Мы увидели канаву, и у меня не хватило духу заставить кого-то сторожить. Я решил не спать сам, но скоро сон сморил меня.

— Когда это было? — спросил Орех.

— Позавчера, — ответил Падуб. — Позавчера, рано утром. Когда я проснулся, время уже приближалось к на-Фрита. Все было тихо, пахло только кроликами, но я сразу почуял неладное. Я разбудил Колокольчика и собрался будить Первоцвета, как вдруг заметил, что нас окружила довольно большая команда. Это были здоровые, крепкие ребята, и пахли они как-то странно. Чем-то вроде… вроде…

— Мы знаем, чем они пахнут, — сказал Пятик.

— Я так и думал. Потом один из них и говорит: «Меня зовут Барабанчик. Кто вы такие и что вам надо?» Мне не понравился его тон, но я не понимал, чем мы могли кого-то разозлить, а потому честно рассказал, что с нами случилось несчастье, что мы проделали долгий путь и что ищем своих сородичей — Ореха, Пятика и Шишака. Стоило мне назвать ваши имена, как чужак повернулся к своим и крикнул: «Так я и знал! В клочки их, в клочки!» И они набросились на нас. Один ухватил меня за ухо и располосовал его прежде, чем Колокольчик успел отпихнуть этого ненормального. Пришлось драться со всеми сразу. Все случилось настолько неожиданно, что сначала я почти не мог обороняться. Но странное дело — эти огромные чужаки, которые так жаждали нашей крови, драться-то как раз и не умели: они просто не знали, как подступиться. Колокольчик мгновенно сбил с ног сразу двоих — а каждый из них был в два раза крупней его, — да и мне, хоть из уха лила кровь, по-настоящему не досталось ни разу. Но все же их было намного больше, так что пришлось уносить ноги. Мы уже выбрались из канавы, как вдруг сообразили, что забыли про Первоцвета. Я вам уже говорил, его лихорадило, он был болен и не проснулся вовремя. И его, беднягу, прошедшего всю вересковую пустошь, убили кролики. Ну что вы на это скажете?

— Я скажу, что это немыслимый позор, — заявил Земляничка, прежде чем кто-то успел раскрыть рот.

— Мы побежали по полю вдоль маленького ручейка, — продолжал Падуб. — Часть этих негодяев все еще гнались за нами, и я неожиданно решил: «Ну, одного-то я успею прикончить». После гибели Первоцвета мне все стало безразлично и расхотелось спасать свою шкуру. Я увидел, что Барабанчик бежит впереди всех и здорово оторвался от своих. Я дал ему себя догнать, а потом резко развернулся и пошел в наступление. Я сбил его с ног и хотел прикончить, но тут он завопил: «Я скажу, куда ушли твои приятели». «Тогда поторапливайся», — сказал я, прижав задние ноги к его брюху. «Они ушли к холмам, — выдохнул он. — Вон к тем высоким холмам. Они ушли вчера утром». Я притворился, что не поверил и собираюсь убить его. Но Барабанчик твердил свое, так что я лишь расцарапал его и отпустил. День стоял ясный, и холмы хорошо было видно. Но дальше началось самое трудное. И если бы не шуточки и не болтовня Колокольчика, мы уже давно перестали бы бегать по земле.

— Из меня с одной стороны летит храка, а с другой — шутки, — хмыкнул Колокольчик. — Катишь перед собой носом какую-нибудь шуточку, и идти легче. Так мы и доплелись.

— Остальное я помню плохо, — продолжил Падуб. — Ухо страшно болело, и все время меня не оставляла мысль, что я виноват в гибели Первоцвета. Если бы я не заснул, он остался бы жив. Как- то мы попытались отдохнуть, и мне приснился такой страшный сон, что это было выше моих сил. Я действительно был не в себе. В голове осталось только одно — найти Шишака и сказать, что он прав. К холмам мы подошли на следующий день, когда начало смеркаться. Мы уже ничего не боялись и даже открыто шли в час сов. Не знаю, на что я рассчитывал. На хорошее можно надеяться только тогда, когда знаешь, куда идти и что делать. Да и то, стоит добраться до места, выясняется, что и там все не так-то просто. Но меня вела какая-то дурацкая уверенность, что Шишак нас ждет. Холмы были огромные — мы таких никогда не видели. Ни леса, ни кроликов, ни укрытия. Стемнело. Я звал Шишака, но на самом деле вовсе не ожидал, что он меня услышит. Я был уверен, что он теперь где-то далеко-далеко. Помню, как выбрался из-под изгороди. Я и впрямь хотел, чтобы кто-нибудь положил конец моим мучениям. А когда пришел в себя, рядом сидел Шишак. Сначала мне показалось, что я умер, а потом стало интересно проверить, настоящий Шишак или нет. Ну, остальное вы знаете. Мне очень жаль, что я так напугал вас. Я, конечно, не Черный Кролик, но вряд ли на свете найдется живое существо, которое было бы на него похоже больше, чем я. — И, помолчав немного, он добавил: — Вы и представить себе не можете, что для нас значило вдруг оказаться в норе, среди своих. Это не я хотел арестовать тебя, Шишак, — это был совсем другой кролик, и давным-давно.

 

22

Сказка про испытание Эль-Ахрайраха

Мистер Локли пишет, что во многих отношениях кролики похожи на людей. И похожи в первую очередь своей несокрушимой способностью противостоять ударам судьбы, отдаваясь течению времени, которое уносит все невзгоды и все несчастья. В характере кроликов есть черта, которую даже приблизительно не определить как бесчувственность или равнодушие. Это скорее подсказанное интуицией знание, что жизнь — это только то, что существует сейчас. Дня не прошло с тех пор, как капитан Падуб, полубезумный от страха, добрался до подножия Уотершипского холма. Но он уже снова радовался солнцу, а легкомысленный Колокольчик едва ли не позабыл жесточайшую трагедию, разыгравшуюся в Сэндлфорде. Во время рассказа Орех и его приятели не раз содрогнулись от ужаса и сострадания. Услышав о смерти Василька, Плошка заплакал от жалости и задрожал, а когда Падуб начал рассказывать о ядовитом газе, уничтожившем весь городок, Желудь и Плющик и сами начали задыхаться. Но для них, как и для примитивных людей, в самой силе и живости сострадания уже заключалась разрядка. Чувства кроликов неподдельны и непритворны. В них нет той отстраненности и отчуждения, какое может почувствовать добрейший человек, пробегая глазами газету. Но рассказ окончился — и голос собственной трудной, нехитрой жизни снова пробрался в кроличье сердце, и в нервы, и в кровь, и в пустой живот. Хорошо, конечно, чтобы мертвые были живы! Но ведь оставалась трава, которую надо было съесть, жевательные пеллеты, которые надо было переварить, храка, которую надо было оставить, норы, которые надо было выкопать, и сон, который был необходим, чтобы отоспаться всласть. Одиссей потерял всю команду и в одиночку сошел на берег. Он прекрасно выспался рядом с «Калипсо», но, проснувшись, думал лишь о Пенелопе.

Падуб еще только заканчивал свой рассказ, а Орех уже принялся обнюхивать его раненое ухо. Накануне он не успел заняться этим как следует и не сообразил, что капитан так плох не только из-за пережитого ужаса и лишений. Раны оказались серьезные — серьезней, чем у Алтейки. Кроме того, Падуб наверняка потерял много крови. Ухо висело лохмотьями, в ранки попала грязь. Орех даже рассердился на Одуванчика. И когда, привлеченные запахом мягкой июньской ночи, сиянием полной луны, кролики побежали на силфли, Орех попросил Черничку остаться. Серебряный, уже стоя на выходе, услышал, тоже вернулся и пристроился рядышком.

— Похоже, в компании нашей милой троицы ты немного повеселел, — сказал капитану Орех. — Зря не почистили рану. Это плохая грязь.

— Но, знаешь… — начал было Колокольчик, который так и сидел рядом с Падубом.

— Хватит шутить, — перебил Орех. — Ты, кажется, думаешь…

— И не собирался, — отозвался Колокольчик — Я только хотел сказать, что пробовал почистить ранку, но до уха было не дотронуться.

— Он правду говорит, — сказал Падуб. — Боюсь, я сам заставил их отказаться от этой мысли. Но сейчас мне уже лучше, так что поступай как знаешь.

Орех взялся за работу. Кровь запеклась, почернела, и Ореху понадобилось призвать на помощь все свое терпение. Через некоторое время длинные рваные ранки снова закровоточили, и не сразу, но постепенно кровь вымыла грязь. Серебряный помогал. Падуб рычал, царапал землю, изо всех сил стараясь не удрать, и Серебряный решил его отвлечь.

— Слушай, Орех, — спросил он, — а что это ты затеял с мышью? Ты обещал позднее всем объяснить. Может, сначала нам попробуешь?

— Все очень просто, — ответил Орех, — в нынешнем положении мы не можем себе позволить оттолкнуть любого, кто так или иначе мог бы пригодиться. Здешних мест мы не знаем, и друзья нам просто необходимы. Всякие — птицы, мыши, йоны и им подобные. Мы, кролики, редко общаемся с ними, но враги ведь у нас общие. И сейчас, по-моему, нужно изо всех сил стараться наладить с ними хорошие отношения. Может так обернуться, что они помогут в трудную минуту.

— Ну и ну, — сказал Серебряный, вытирая кровь с носа Падуба. — По мне, вся эта мелочь заслуживает больше презрения, чем доверия. Рыть норы они не помощники, пищу искать — тоже, драться за нас не станут. Нашу помощь они примут, конечно, и назовут нас друзьями, но на этом-то все и кончится. Сегодня вечером я слышал, как твоя мышь сказала другим: «Он вам нужен, я пойду». Будь уверен — это друзья, пока им с нами сытно и тепло, но нам-то зачем жуки да мыши?

— Что ж, — ответил Орех, — я вовсе не предлагаю присматривать за каждой полевкой да приглашать сюда жить. Они сами за это спасибо не скажут. Но вчера… вчера мы спасли мыши жизнь…

— Ты хочешь сказать, ты спас ей жизнь, — перебил Черничка.

— Хорошо, что мы помогли мыши. Она этого не забудет.

— Ну а нам-то что с того? — спросил Колокольчик.

— Во-первых, она может что-нибудь рассказать про здешние места…

— Да что она расскажет! Разве знает она, что нужно нам, кроликам!

— Ладно, ты прав. Мышь, может, пригодится, а может, и нет, — согласился Орех. — Но вот птица пригодилась бы обязательно, в этом я уверен… Если бы захотела. Мы летать не умеем, а птице сверху видно далеко. И вот что я хочу вам втолковать. Если какому-нибудь зверьку или птице понадобится помощь, не упустите такой возможности. Это же ясно, как морковка.

— Что ты на это скажешь? — обратился к Черничке Серебряный.

— Кажется, мысль неплохая, но, похоже, возможность, о которой говорит Орех, нам представится очень не скоро.

— А я говорю, Орех прав, — произнес капитан, вздрагивая от прикосновений Серебряного.

— Что ж, я готов попробовать, — согласился Серебряный. — Надеюсь, дело стоящее. Очень хочется посмотреть, как Шишак перед сном станет рассказывать сказки какой-нибудь мухе.

— А Эль-Ахрайрах однажды рассказывал ежу, — заметил Колокольчик, — и не зря. Не помните?

— Нет, — сказал Орех. — Я не слышал. Расскажи-ка.

— Сначала на силфли, — заявил капитан. — Эта чистка из меня всю душу вымотала.

— Зато теперь, по крайней мере, грязи нет, — откликнулся Орех. — Боюсь, правда, ухо больше никогда не будет таким, как раньше. Что ж, побегаешь с драным.

— Ерунда, — отмахнулся Падуб. — Мне все равно повезло.

На востоке в безоблачной вышине сияла полная луна, заливая своим светом весь пустынный небесный свод. А в темноте на свет обращают внимание намного чаще, чем в сияющий полдень. Дневной свет мы считаем чем-то само собой разумеющимся. Лунный же свет — другое дело, он не постоянен. Лунный свет переменчив. Лучи его, ложась на склон, на траву, высвечивают каждую травинку, превращают ворох коричневых мерзлых листьев в сверкающую россыпь бесчисленных драгоценных осколков, мерцают, словно прилипнув, на мокрых ветках после дождя. Они пробиваются сквозь кроны деревьев светло и резко, но стоит чуть-чуть отдалиться в мглистом, туманном сумраке букового леса, и они теряют свою чистоту. В лунном свете небольшой пятачок грубой, полегшей травы, невысокой, растрепанной, жесткой, как конская грива, напоминает волны в заливе — так темнеют ложбинки и впадины. Трава эта настолько густая, спелая, что даже ветер ее не колышет. Никому не придет в голову посчитать лунный свет чем-то само собой разумеющимся. Он как снег, как роса на заре в июле. Ничего собой не заслоняя, он меняет все, к чему прикоснется. А его прозрачность — ее не сравнишь с солнечными лучами — словно напоминает, что он появился на очень короткое время, только чтобы открыть нечто поразительное, чудесное, чем нужно успеть восхититься, пока есть возможность, ибо скоро она снова исчезнет.

Кролики сидели недалеко от входа в нору под буковыми кронами, ветерок ерошил листву, играл светом среди ветвей, осыпая землю мельтешащими пятнами. Кролики слушали ночь, но, кроме шороха листьев и долетавших издалека, с луга, монотонных трелей кузнечика, не доносилось до их слуха т единого звука.

— Ах, какая луна! — сказал Серебряный. — Любуйтесь, пока есть.

Друзья двинулись вдоль обрыва, и навстречу им попались возвращавшиеся уже Плющик и Дубок.

— Эй, Орех, — сказал Дубок, — мы тут поговорили с одной мышью. Она слышала про историю с пустельгой и была очень с нами любезна. Она показала нам место по ту сторону леса, где косят траву, — косят ее почему-то из-за лошадей. Мышь сказала: «Хотите хорошей травы? Отличной травы?» Мы и пошли посмотреть. Трава там первый сорт!

Сорок ярдов, которые они пронеслись галопом, показались им короче шести дюймов. Орех, довольный ходом событий, подтвердивших его правоту, с усердием принялся за клевер. Какое-то время все сидели молча, с набитыми ртами.

— Умный ты парень, Орех, — наконец произнес Падуб. — И ты, и твоя мышь. Конечно, рано или поздно мы здесь все равно освоились бы, но сколько времени прошло бы.

От удовольствия Орех даже зажмурился, но сказал только:

— Да, теперь хоть за травой не надо бегать вниз. — И потом добавил: — Но, капитан, ты не забудь, что от тебя еще пахнет кровью. Это может оказаться опасным даже тут. Вернемся-ка лучше в лес. Ночь такая чудесная, что было бы неплохо посидеть возле норы, пожевать да послушать Колокольчика, если он захочет рассказать нам про Эль-Ахрайраха.

Под обрывом они разыскали Алтейку с Земляничкой, и когда все расположились поуютней, опустив уши и тихонько пожевывая, Колокольчик начал свой рассказ.

***

Вчера Одуванчик рассказал мне о племени Барабанчика, о том, как отнеслись там к сказке о королевском салате. Вот тогда я и вспомнил одну легенду, которую вы сейчас услышите, — вспомнил раньше, чем узнал про мышь и Ореха. Я частенько слышал ее от своего деда, а он говорил, что это случилось уже после того, как Эль-Ахрайрах вывел свой народ из Кельфацинских болот. Тогда кролики пришли на Фенлонские луга и вырыли себе норы. Но принц Радуга продолжал присматривать за Эль-Ахрайрахом — принц хотел, чтобы тот оставил свои проделки.

И однажды, когда Эль-Ахрайрах с Проказником сидели на залитом солнцем склоне, принц Радуга спустился к ним по лугам и привел с собой кролика, которого прежде никто не видел.

— Добрый вечер, Эль-Ахрайрах, — сказал принц Радуга. — После Кельфацинских болот здесь всем, наверное, неплохо живется. Я вижу, ваши крольчихи заняты норами под обрывом. Тебе уже нору вырыли?

— Да, — ответил Эль-Ахрайрах. — Вот эта нора принадлежит мне и Проказнику. Как только мы вышли на этот обрыв, нам сразу приглянулся вид.

— Миленький обрывчик, — согласился принц Радуга. — Но боюсь, придется мне огорчить тебя, Эль-Ахрайрах. У меня строжайший приказ самого лорда Фрита запретить тебе жить в одной норе с Проказником.

— Запретить жить с ним в одной норе? — удивился Эль-Ахрайрах. — Но почему?

— Эль-Ахрайрах, — начал принц Радуга, — мы ведь прекрасно знаем и тебя, и твои проделки, а Проказник почти такой же пройдоха, как ты сам. И если вы окажетесь вдвоем в одной норе, то что-нибудь обязательно да придумаете. И не успеет смениться луна, вы и тучу с неба утащите. Потому Проказник должен пойти приискать себе нору на другом конце городка. И позвольте представить вам новичка. Это Гафса. Мне бы хотелось, чтобы вы полюбили его и пригрели.

— Откуда он взялся? — спросил Эль-Ахрайрах. — Раньше я его не встречал.

— Он пришел из другой страны, — сказал принц Радуга, — но он такой же кролик, как и все остальные. Надеюсь, ты поможешь ему здесь обжиться. А пока он еще не привык на новом месте, ты, Эль-Ахрайрах, конечно же, с удовольствием пригласишь его пожить у себя в норе.

Эль-Ахрайрах и Проказник ужасно рассердились на такой запрет. Но не в привычках Эль-Ахрайраха было показывать, что ему не понравилось что-то, а кроме того, он пожалел Гафсу, думая, как одиноко тому и неуютно в чужой стране. Так что он пригласил чужака к себе в дом и пообещал помочь познакомиться со здешними кроликами. Гафса был приветлив со всеми и старался понравиться каждому. А Проказник перебрался на другой конец городка.

Но через некоторое время Эль-Ахрайрах заметил, что все его планы расстраиваются. Как-то весенней ночью Эль-Ахрайрах с приятелями забрались на пшеничное поле, чтобы полакомиться зелеными побегами, но при свете луны вдруг заметили человека и рады были ноги унести. В другой раз Эль-Ахрайрах разведал, где на огороде растет капуста, прорыл под забором ход, но когда на следующее утро снова пришел туда, то обнаружил, что подкоп заложен колючей проволокой. Вот тогда Эль-Ахрайрах догадался, что кто-то сообщает о его планах людям, которым как раз ничего знать и не следовало бы.

Однажды Эль-Ахрайрах задумал подстроить для Гафсы ловушку, чтобы выяснить наверняка, в нем ли причина всех неудач или нет. Эль-Ахрайрах показал Гафсе дорожку в поле и сказал, что она ведет к заброшенному амбару, где полным-полно брюквы и репки, и несколько раз повторил, что на следующее утро они с Проказником наведаются в этот амбар. На самом деле Эль-Ахрайрах никуда не собирался и даже позаботился о том, чтобы никто ничего не узнал про эту тропу. Но на следующий день сам он осторожно прошелся вдоль тропинки и увидел в траве проволочку.

Вот тут Эль-Ахрайрах рассердился не на шутку, ведь любой мог попасться в ловушку и погибнуть. Конечно, он не подумал, будто Гафса сам поставил силки или знал, что их там поставят. Но конечно же, он все рассказал кому-то, кого такие вещи не остановят. В конце концов Эль-Ахрайрах пришел к выводу, что, наверное, принц Радуга выведывал все у Гафсы и передавал сторожу или фермеру, нисколько не заботясь о том, что из этого выйдет. Таким образом, из-за Гафсы жизнь каждого оказалась под угрозой, не говоря уже о потерянном салате или капусте. После этого случая Эль-Ахрайрах старался держать все в тайне от Гафсы. Но сделать так, чтобы до его ушей не дошли ничьи разговоры, было непросто, потому что кролики умеют хранить секреты лишь от других зверей и животных, но совсем не умеют хранить их друг от друга. Сама жизнь кроличьего городка устроена так, что не терпит тайн. И Эль-Ахрайрах задумал убить Гафсу, но прекрасно понимал, что тогда явится принц Радуга и неприятностей не оберешься. С большим трудом удавалось Эль-Ахрайраху не проболтаться, потому что если бы Гафса понял, что разоблачен, то рассказал бы об этом принцу, а принц забрал бы Гафсу и придумал еще что-нибудь похуже.

Эль-Ахрайрах думал и думал. Он думал до следующего вечера, когда к ним в гости заглянул принц.

— Ты очень изменился за эти дни, Эль-Ахрайрах, — сказал принц Радуга. — И если ты не притворяешься, люди скоро поверят тебе. А я вот проходил мимо и решил заглянуть, поблагодарить за любезность, с которой ты опекаешь Гафсу. Рядом с тобой он чувствует себя как дома.

— Да, ему тут неплохо, — ответил Эль-Ахрайрах. — Нам так хорошо вместе, что счастье скоро будет бить через край. Но я всегда говорил: «Не доверяйте принцам и…»

— Вот и прекрасно, Эль-Ахрайрах, — перебил его принц. — Но тебе-то, конечно, доверять можно. А чтобы доказать это, я посажу за холмом прекрасную морковку. Земля там хорошая, и морковь вырастет отменная. Особенно если никто здесь не замышляет ее украсть. Если хочешь, приходи посмотреть, как я буду ее сажать.

— Обязательно приду, — сказал Эль-Ахрайрах. — Это будет замечательно.

И Эль-Ахрайрах, Проказник, Гафса и с ними еще несколько кроликов отправились вместе с принцем на поле за холмом и помогли засеять длинные грядки. Почва была сухая, легкая, как раз подходящая для моркови, и Эль-Ахрайрах просто пришел в ярость, ибо не сомневался: принц Радуга дразнит его нарочно, чтобы показать, будто теперь-то Эль-Ахрайрах связан по ушам и ногам.

— Вот и великолепно, — сказал принц Радуга, когда работа была закончена. — Я, конечно, уверен: никто здесь не замышляет украсть мою морковь. Но если кто-нибудь… Эль-Ахрайрах! Если кто-нибудь это сделает, я рассержусь всерьез. Например, если король Дарзин украдет ее, лорд Фрит отберет у него королевство и отдаст кому-нибудь другому.

Но Эль-Ахрайрах понимал, что принц Радуга имеет в виду его самого, и если он попадется на краже, принц либо убьет его, либо изгонит из этих земель и отдаст народ Эль-Ахрайраха кому-нибудь другому; а при мысли о том, что этим «кем-нибудь» может оказаться Гафса, Эль-Ахрайрах заскрипел зубами. Но вслух он сказал:

— Конечно-конечно. Очень верно и справедливо.

И принц Радуга ушел.

В одну прекрасную ночь, через две луны после того, как посадили морковь, Эль-Ахрайрах и Проказник пошли на нее взглянуть. Ботву здесь никто не объедал, и она выросла густая, зеленая. Эль-Ахрайрах прикинул и решил, что каждая морковина может оказаться в длину не меньше его передней лапы. И пока он разглядывал при лунном свете чудесное поле, в голове у него родился план. Он уже так привык скрывать все от Гафсы — да и кто мог сказать, где Гафса окажется в следующую минуту, — что они забрались с Проказником в одну из нор на самом дальнем склоне, чтобы все обсудить спокойно. А там Эль-Ахрайрах пообещал Проказнику не только стянуть морковь принца Радуги, но и заодно покончить с Гафсой. Потом Проказник отправился к ферме позаимствовать немного зерна. А Эль-Ахрайрах провел остаток ночи, собирая слизней. Хлопотливое это оказалось занятие.

На следующий вечер Эль-Ахрайрах вышел из норы рано и увидел Йону, болтавшегося возле забора ежика.

— Йона, не хочешь ли ты отведать отличнейших жирных слизняков? — поинтересовался он.

— Хочу, Эль-Ахрайрах, — отвечал Йона, — но найти их не так-то просто. Был бы ты ежиком, ты это знал бы.

— У меня есть отличные слизни, — сказал Эль-Ахрайрах. — Можешь съесть все. Я тебе и больше дам, если ты сделаешь то, о чем я попрошу, и не станешь задавать вопросов. Скажи, ты умеешь петь?

— Петь? Нет, Эль-Ахрайрах, ежики не поют.

— Это хорошо, — заметил Эль-Ахрайрах. — Просто прекрасно. Но если ты хочешь получить моих слизней, тебе все же придется попробовать. Ого! Что я вижу — фермер забыл в канаве старую пустую коробку. Прекрасно-прекрасно. А теперь слушай.

В это же время Проказник разговаривал в лесу с фазаном по имени Шишник.

— Шишник, ты плавать умеешь? — спросил он.

— Я и к воде-то не подхожу, пока нужда не заставит, — отвечал Шишник. — Я терпеть ее не могу. Но конечно, если понадобится, то смог бы продержаться какое-то время.

— Великолепно, — произнес Проказник — А теперь смотри. Видишь, сколько у меня пшеницы? А ты ведь знаешь, как редко ее встретишь в такое время года. Можешь взять ее всю, но сначала поплавай немного в пруду на краю леса. Я все объясню по дороге. — И они отправились на край леса.

Когда настал час фа-Инле, Эль-Ахрайрах скатился в свою нору и увидел жующего Гафсу.

— Ах, вот ты где! — воскликнул он. — Замечательно. Никому я не доверился бы, но тебя с собой возьму. Пойдешь? Только ты да я — и больше никто ничего не должен знать.

— Почему? Что ты задумал, Эль-Ахрайрах? — спросил Гафса.

— Я ходил смотреть на морковку принца Радуги, — отозвался Эль-Ахрайрах. — И терпению моему пришел конец. Это самая лучшая морковка, которую я видел в жизни. Я хочу стащить все… или почти все. Конечно, если бы на такое дело я взял моих кроликов, то очень скоро нам не поздоровилось бы. Пошли бы разговоры, и будь уверен, принц Радуга все узнал бы. Но если мы отправимся только вдвоем, никто не узнает, чьих лап это дело.

— Конечно, я пойду, — отозвался Гафса. — Давай завтра ночью. — Он решил, что тогда ему хватит времени предупредить принца Радугу.

— Нет, — сказал Эль-Ахрайрах — Сегодня. Сейчас же.

Ему было интересно, станет Гафса отговаривать его от этой затеи или нет, но, взглянув на него, Эль-Ахрайрах понял, что тот думает лишь о близком конце Эль-Ахрайраха и о том, как скоро сам встанет на его место.

И при свете луны оба выбежали из норы.

Они бежали вдоль ограды и были уже довольно далеко, как вдруг в канаве увидели старую коробку. А на коробке сидел ежик Йона. Он нацепил на иголки лепестки дикой розы, как-то странно пискляво хрюкал и размахивал черными лапками. Кролики остановились.

— Что ты делаешь, Йона? — спросил изумленный Гафса.

— Пою, — отвечал Йона. — В полнолуние все ежики поют, чтобы приманить слизняков. Неужели ты этого не знаешь? — И запел:

Ракушка Луны, ах, Ракушка Луны! Ах, пусть будут всегда мои лапки полны!

— Жуть какая! — сказал Эль-Ахрайрах, и он был прав. — Бежим отсюда скорее, пока он не поднял на ноги всех элилей.

И кролики убежали.

Через некоторое время они добрались до пруда, что был на краю леса. Подбежав поближе, они услышали плеск и квохтанье, а потом увидели фазана по имени Шишник. Распушив длинный хвост, тот плескался в воде.

— Что случилось? — спросил Гафса. — Шишник, ты ранен?;

— Нет-нет, — отвечал Шишник. — Я всегда купаюсь в полнолуние. У меня от этого хвост длиннее, да и голова без купания может полинять и не будет уже такой красно-бело-зеленой. Но ты ведь и сам это знаешь, Гафса. Это все знают.

— Дело в том, что он не любит, когда его застают за этим занятием, — прошептал Эль-Ахрайрах. — Идем дальше.

Через некоторое время они дошли до старого колодца под большим дубом. Фермер давно его засыпал, но при лунном свете колодец казался черным и очень глубоким.

— Передохнем немного, — предложил Эль-Ахрайрах.

Не успел он замолчать, как из травы выбралось довольно странное существо. Оно немного походило на кролика, но даже при лунном свете было видно, что хвост у него красный, а уши зеленые. Во рту странного существа торчала одна из тех белых палочек, какие жгут люди. Это был Проказник, но даже Гафса его не узнал. Проказник нашел на ферме порошок, из которого делали раствор для дезинфекции овец, и уселся в него, чтобы выкрасить хвост в красный цвет. На уши навесил зеленые плети переступня, а от белой палочки самому чуть не стало плохо.

— Фрит оборони! — охнул Эль-Ахрайрах. — Это еще кто? Будем надеяться, что не элиль. — Он вскочил, готовый удрать. — Ты кто? — спросил он, дрожа.

Проказник выронил изо рта белую палочку.

— Вот как! — грозно сказал он. — Вот как! Ты увидел меня, Эль-Ахрайрах! Никому за всю жизнь не удается увидеть меня ни разу. Никому или почти никому! Я один из посланников лорда Фрита. Днем мы тайно обходим всю землю, а к ночи возвращаемся в его золотой дворец! И сейчас он ждет меня по другую сторону света, пора бежать к нему, бежать через самое сердце земли! Прощай, Эль-Ахрайрах! — И незнакомец перевалился через край колодца и исчез в темноте.

— Мы увидели то, чего нам не следовало видеть! — произнес Эль-Ахрайрах голосом, полным благоговейного ужаса. — Что за страшное место! Бежим отсюда!

Они поспешили прочь и вскоре добрались до морковного поля принца Радуги. Сколько моркови они украли, я сказать не могу, но вы и сами понимаете: Эль-Ахрайрах был великий принц с такой силищей, какой не встречали ни вы, ни я. Во всяком случае, дед мой рассказывал, что еще не настало утро, а на поле не осталось ни единой морковины. Эль-Ахрайрах с Гафсой сложили все, в глубокую яму под обрывом на краю леса и отправились домой. Утром Эль-Ахрайрах позвал к себе в гости нескольких кроликов и провел с ними весь день, а Гафса после обеда ушел и никому не сказал куда.

Вечером, когда Эль-Ахрайрах и все его племя вышли попастись под прекрасным багряным небом, вдруг появился принц Радуга, а с ним два больших черных пса.

— Эль-Ахрайрах, — сказал принц, — ты арестован.

— За что? — спросил Эль-Ахрайрах.

— Ты прекрасно знаешь, за что, — ответил Принц. — Больше я не намерен терпеть твои выходки и твою наглость. Где морковь?

— Если я арестован, — начал Эль-Ахрайрах, — то, может быть, мне объяснят, за что? Это несправедливо — сначала арестовывать, а потом спрашивать.

— Болтай, болтай, — сказал принц Радуга. — Ты просто тянешь время. Говори, где морковь, тогда я сохраню тебе жизнь и просто отправлю подальше отсюда на Север.

— Принц Радуга, в третий раз спрашиваю: за что ты хочешь арестовать меня?

— Прекрасно! — воскликнул принц — Если тебе так не терпится умереть, я созову суд. Ты арестован за кражу моей моркови. Ты действительно хочешь, чтобы я начал судебное разбирательство? Предупреждаю, у меня есть прямой свидетель, и на этот раз тебе не выкрутиться.

К этому времени вокруг них, несмотря на страх перед псами, столпились все кролики из племени Эль-Ахрайраха. Не видно было только Проказника. Весь день он перетаскивал морковку, а сейчас прятался сам, потому что отмыть добела хвостик ему так и не удалось. — Да, я настаиваю на суде, — заявил Эль-Ахрайрах. — И хочу, чтобы судьями были звери, потому что если ты станешь и обвинителем, и судьей, то справедливости ждать нечего.

— Будут тебе звери, — согласился принц Радуга — Но в судьи я позову элилей, потому что кролики, даже если все улики будут против тебя, вынесут тебе оправдательный приговор.

Ко всеобщему удивлению, Эль-Ахрайрах немедленно согласился с таким решением, а принц Радуга пообещал привести судей той же ночью. Эль-Ахрайраха отправили в нору, и два пса остались стеречь его. Никому не удалось пробраться к Эль-Ахрайраху, хотя многие пытались.

По лесам и полям пронеслась весть, что Эль-Ахрайраху грозят судом и смертью и что принц Радуга решил позвать в судьи элилей. Посмотреть на это пришли все звери. К фа-Инле принц Радуга вернулся, а за ним пришли два барсука, две лисицы, два горностая, сова и кошка. Черные псы привели Эль-Ахрайраха и встали по бокам. Судьи воззрились на принца кроликов, и глаза у них при свете луны заблестели. Они облизнулись, а псы напомнили, что честь вынесения приговора обещана только им. Собралось великое множество зверей — и кроликов и не кроликов, — и каждый, слушая это, решил, что Эль-Ахрайраху осталось недолго жить.

— Что ж, — сказал принц Радуга, — начнем. Это не займет много времени. Где Гафса?

Вышел Гафса, приседая и кланяясь, и рассказал суду, как предыдущей ночью пришел к нему, спокойно сидевшему в своей норе, Эль-Ахрайрах и силой заставил пойти воровать морковь принца Радуги. Бедный Гафса хотел было отказаться, но слишком перепугался. Морковь они спрятали в яме, он покажет, где именно. Хотя Гафса и уступил силе, сделав то, что хотел Эль-Ахрайрах, но на следующий же день он как можно скорей побежал и все рассказал принцу Радуге, чьим преданным слугой был всегда.

— За морковью мы сходим потом, — решил принц Радуга. — А сейчас, Эль-Ахрайрах, может быть, ты тоже хочешь вызвать своего свидетеля или сказать что-нибудь в свое оправдание? Тогда поторопись!

— Я бы хотел задать свидетелю несколько вопросов, — произнес Эль-Ахрайрах, и судьи признали его требование справедливым. — Скажи-ка, Гафса, — обратился к нему Эль-Ахрайрах, — а нельзя ли поподробней узнать о прогулке, которую, по твоим словам, мы совершили вдвоем? Потому что я и в самом деле ничего такого не припомню. Ты говоришь, что мы вышли вдвоем ночью из норы и побежали. А что дальше?

— Но, Эль-Ахрайрах, — удивился Гафса, — не мог ты все позабыть. Дальше мы дошли до канавы и — неужели ты не помнишь? — там увидели ежика, который сидел на коробке и пел песенки?

— Ежик… что делал? — переспросил один из барсуков.

— Он пел песню луне, — охотно сообщил ему Гафса. — Вы же знаете, они все поют в полнолуние, чтобы приманить слизняков. На колючки он нацепил лепестки розы, и махал лапами, и…

— Погоди, погоди, — ласково перебил его Эль-Ахрайрах — Я не хочу, чтобы тебя неверно поняли. Бедняга, — добавил он, обращаясь к судьям, — он ведь действительно верит в то, что говорит. Он не хотел ничего…

— Но еж пел! — вскричал Гафса — Он пел: «Ракушка Луны, ах, Ракушка Луны! Ах, пусть…»

— Неважно, что именно пел еж, — заметил Эль-Ахрайрах. — Вот уж действительно решил удивить. Ладно. Мы увидели ежа, усыпанного розами, который пел на коробке. Что дальше?

— А дальше, — ответил Гафса, — мы добежали до пруда, где увидели фазана.

— Как? Фазана? — сказала одна из лисиц. — Хотела бы я тоже его увидеть. И что же он делал?

— Он плавал по воде кругами, — ответил Гафса.

— Раненый? — спросила лиса.

— Нет-нет, — произнес Гафса. — Фазаны всегда купаются в полнолуние, чтобы хвост был длинней. Странно, что вы не знаете этого.

— Чтобы что? — переспросила лисица.

— Чтобы хвост был длинней, — сердито ответил Гафса. — Он сам так сказал.

— Вы услышали только малую часть его бредней, — обратился к судьям Эль-Ахрайрах. — Но к ним можно привыкнуть. Взгляните на меня. Мне пришлось жить с ним рядом целых два месяца, днем и ночью. Я как мог старался быть добрым и терпеливым, но, как видно, себе на беду. — Наступила тишина. А Эль-Ахрайрах с выражением бесконечного смирения повернулся к свидетелю: — Что-то меня память подводит. Продолжай сам.

— Ладно, Эль-Ахрайрах, — отозвался Гафса, — притворяешься ты ловко, но даже ты не посмеешь сказать, будто забыл, что было дальше. А дальше из травы выбрался огромный, страшный кролик с красным хвостом, с зелеными ушами. Во рту он держал белую палочку и провалился под землю в огромнейшую дыру. Он сказал, что пройдет всю землю насквозь и встретится на другом конце света с лордом Фритом.

На этот раз никто из судей не произнес ни слова. Все вытаращили глаза и только качали головами.

— Знаешь, эти маленькие нахалы все сумасшедшие, — прошептал один горностай другому. — Когда их загоняют в угол, они всегда найдут что сказать. Но такого я еще не слышал. И сколько нам тут придется торчать? Я есть хочу.

А Эль-Ахрайрах заранее знал, что раз хищные звери кроликов ненавидят, то больше рассердятся на того, кто покажется им глупее. Потому-то и согласился на предложение принца. Судьи-кролики обязательно попытались бы докопаться до сути. А вот элили — нет, они не выносят кроликов и презирают свидетеля не меньше, чем подсудимого, и стремятся только как можно скорее отправиться на охоту.

— Значит, выходит вот что, — подытожил Эль-Ахрайрах. — Мы встретили ежа, усыпанного розами, который сидел и пел. Потом — совершенно здорового фазана, который плавал кругами в пруду. Потом — кролика с красным хвостом, зелеными ушами и белой палочкой, и он прыгнул прямо в глубокий колодец. Так?

— Да, — сказал Гафса.

— А потом мы украли морковь? — Да.

— Фиолетовую в зеленую крапинку?

— Что?

— Морковь.

— Ты сам прекрасно знаешь, что нет, Эль-Ахрайрах. Морковь была обыкновенной. Она в яме! — с отчаянием выкрикнул Гафса. — Она в яме! Сходите и посмотрите!

Гафса повел принца Радугу, а с ним и всех членов суда к яме. Никакой моркови они, конечно, там не нашли и вернулись обратно.

— Я весь день просидел у себя в норе, — сказал Эль-Ахрайрах, — и могу это доказать. Я хотел отдохнуть в одиночестве, но если у тебя много друзей, это не так просто, — впрочем, неважно. У меня не было времени перепрятать морковь. Даже если она и была тут, — добавил он. — И больше мне сказать нечего.

— Принц Радуга, — проговорила кошка — Я терпеть не могу кроликов. Но даже я не понимаю, кто после всего услышанного решится утверждать, будто этот несчастный украл у тебя морковь. Твой свидетель просто сумасшедший, как мартовская погода, так что хватит, освободи своего арестованного из-под стражи.

С ней согласились все.

— Убирайся, да поскорее, — сказал Эль-Ахрайраху принц Радуга. — Марш в свою нору, пока я сам не прибил тебя.

— Я ухожу, милорд, — ответил Эль-Ахрайрах. — Но не мог бы ты отозвать своего кролика, ибо он докучает нам своей глупостью.

И принц Радуга забрал с собой Гафсу, а народ Эль-Ахрайраха зажил спокойно, если не считать беспокойством ту мелкую неприятность, которая случается после слишком большого количества съеденной морковки. Но случилась она намного раньше, чем Проказнику удалось отмыть хвост добела, — во всяком случае, так рассказывал мой дед.

 

23

Кехаар

Люди говорят про дождь: «Льет как из ведра». Поговорка эта немного сомнительна, потому что иногда просто идет дождь. У кроликов есть поговорка куда точнее. Она гласит: «Одной тучке всегда скучно». И действительно, если появится тучка, то жди, что затянет все небо. Но как бы то ни было, на следующий день на холме произошли некоторые драматические события, и у Ореха во второй раз появилась возможность претворить в жизнь свои намерения.

Рано утром, выйдя из норы и окунувшись в ясную серенькую тишину, кролики побежали на силфли. Воздух еще не прогрелся. На траве лежала густая роса, ветра не было. Над головой быстро пролетел клин из нескольких уток, державших путь куда-то в дальние края. Кролики услышали шелест крыльев, потом шум их замер, и утки исчезли за южным склоном. И снова все смолкло. Из растаявших сумерек родилось напряжённое ожидание — как будто подтаявший снег вот-вот соскользнет со ската крыши. А потом весь холм и долина, земля и воздух — все осветилось лучами восходящего солнца. Как могучий бык легким, но непреклонным движением отводит голову в сторону от руки прислонившегося к яслям человека, от скуки потрогавшего его рог, так и солнце является в мир легко, во всем блеске спокойной, огромной мощи. Ничто не в силах ни задержать, ни помешать его явлению. И на целые мили вокруг без единого звука засияли листья, заблистала трава.

За лесом Шишак и Серебряный навострили уши, понюхали воздух и понеслись галопом вслед за собственной тенью. Продвигаясь вперед в невысокой траве, останавливаясь, чтобы съесть листок или оглядеться, они наткнулись на канавку шириной не больше трех футов. Шишак, который бежал впереди, неожиданно остановился и сел, стараясь рассмотреть ее сквозь траву. Дна он не увидел, но почувствовал, что там кто-то есть и этот «кто-то» довольно большой. Шишак раздвинул носом травинки, глянул вниз и увидел изгиб белой спины. «Кто-то» был ростом почти с Шишака. Шишак, не шевелясь, немного подождал, но незнакомец не двигался.

— У кого спина белая, а, Серебряный? — прошептал Шишак.

Серебряный задумался.

— У кошки.

Нет, не похоже.

— С чего ты взял?

В ту же минуту из ямы послышалось хриплое, свистящее дыхание. Продолжалось это несколько мгновений. Потом снова наступила тишина.

Шишак и Серебряный всегда были о себе неплохого мнения. Не считая капитана Падуба, из сэндлфордской ауслы выжили только они, и цену себе знали оба. Стычка в амбаре с крысами была серьезной проверкой, показавшей, чего они стоят. Честный и великодушный Шишак ни секунды не таил обиды на то, что Орех оказался храбрее его в ту ночь, когда Шишака обуял суеверный ужас. Потому сейчас бежать в «Улей» и докладывать, что заметил кого-то в яме и бросил там на произвол судьбы, Шишак не мог. Он обернулся, взглянул на Серебряного, понял, что тот не трусит, еще раз взглянул на странную белую спину и пошел прямиком к яме. Серебряный — следом.

В канавке была не кошка. Там лежала птица — большая птица, не менее фута в длину. Кролики раньше таких никогда не встречали. Белыми оказались только шея и плечи, их друзья и заметили сквозь траву. Сама спина и сложенные поверх хвоста длинные острые крылья с черной каймой по краям были светло-серого цвета. Голова же была темно- коричневая, почти черная. Приятели увидели темно-красную ногу с тремя сильными перепончатыми пальцами и острыми когтями. Потом — мощный, загнутый книзу острый клюв. Клюв раскрылся, обнажив красную глотку. Птица яростно зашипела, пытаясь подняться, но осталась на месте.

— Раненый, — произнес Шишак.

— Да, похоже, — ответил Серебряный. — Правда, что-то я раны не вижу. Обойду-ка кругом…

— Осторожно! — крикнул Шишак. — Еще ударит!

Обходя ямку, Серебряный подошел к голове птицы. И отскочил как раз вовремя. Резкий, быстрый удар клюва прошелся мимо.

— Он мог сломать тебе ногу, — сказал Шишак.

Кролики, скорчившись, глазели на птицу. Оба понимали, что она встать не сможет, как вдруг хриплый и громкий вопль «Йарк! Йарк! Йарк!», на таком расстоянии просто оглушительный, расколол утренний воздух и разнесся по всей округе. Шишак с Серебряным кинулись прочь.

На опушке леса они все же пришли в себя и к дому подошли с некоторым достоинством. Орех побежал навстречу. Широко распахнутые глаза и трепещущие ноздри обоих приятелей говорили сами за себя.

— Элиль? — спросил Орех.

— Если честно, я и сам хотел бы это знать, — отозвался Шишак. — Большая птица, я таких не видел.

— Большая? Как фазан?

— Нет, поменьше, но больше лесного голубя, и презлющая.

— Это она кричала?

— Да. И я здорово испугался. Мы сидели совсем рядом. Но она почему-то не может встать.

— Она что, умирает?

— Вряд ли.

— Пойду-ка я посмотрю, — решил Орех.

— Она жутко злая. Ради всего святого, Орех, будь осторожней!

Вслед за Орехом Шишак и Серебряный вернулись к канавке. Вся троица устроилась рядом на безопасном расстоянии, а птица переводила настороженный, отчаянный взгляд с одного на другого. Орех обратился к ней на лесном наречии:

— Ты ранен? Не летишь?

В ответ раздался незнакомый и странный резкий клекот. Откуда бы ни взялась эта птица, она прилетела издалека. Говор был резкий, нездешний. Приятелям удалось разобрать лишь несколько слов.

— Блисско… Кха! Кха!.. Вы блисско!.. Йарк!.. Меня угробить… Меня не угробить… Я ещще не сдафаться…

Темная голова птицы заметалась из стороны в сторону. Потом вдруг она провела клювом по земле. И приятели в первый раз заметили бороздки и вырванную траву. Птица поскребла клювом по краю канавки, подняла голову и снова взглянула на кроликов.

— Кажется, он умирает с голоду, — решил Орех. — Надо его накормить. Шишак, ну-ка пойди поищи червяков или что-нибудь в этом роде, это хорошая птица.

— Э-э… что ты сказал, Орех?

— Пойди поищи червяков.

— Я?!

— И чему тебя только учили в аусле? Ладно, я пойду сам, — сказал Орех — А ты, Серебряный, посиди здесь.

Немного помедлив, Шишак все же отправился вслед за Орехом и тоже принялся скрести сухую землю. Червяков на холмах вообще не много, а дождя уже не было несколько дней. Через некоторое время Шишак бросил это занятие.

— Может, жуков поискать? Или мокриц? Или я уже не знаю кого.

Они нашли несколько гнилых деревяшек и принесли птице. Орех осторожно подвинул к ней одну палочку.

— Жуки.

Птица в несколько секунд расколола деревяшку на три части и выхватила оттуда каких-то жучков. Кролики понесли все, из чего она могла бы добыть себе пищу, и вскоре в канавке валялась целая груда щепок. Шишак углядел на дороге конский помет, преодолев отвращение, выудил оттуда нескольких червяков и принес. На похвалу Ореха он пробормотал только:

— Никогда ни один кролик в жизни не делал такого. Смотри галкам не проболтайся.

В конце концов, когда все изрядно устали, птица перестала выклевывать жучков и взглянула на Ореха:

— Все. — А потом добавила: — Йарк, сачем фам?

— Ты ранен? — спросил Орех.

Птица лукаво взглянула на Ореха.

— Нет ранен. Много драться. Немного шдать, потом лететь.

— Тут оставаться плохо, — сказал Орех. — Плохое место. Придет хомба, налетит пустельга.

— Йарк. Много драться.

— Голову даю — он ведь и впрямь так просто не сдастся. — Шишак с восхищением посмотрел на двухдюймовый клюв и крепкую шею.

— Мы не хотим ничего плохого, — объяснил Орех — А вот если останешься здесь, то погибнешь. Мы можем помочь.

— Пилили!

— Пойдемте, — тотчас сказал Орех приятелям — Его надо оставить в покое. — И он поскакал к лесу. — Хорошо бы пустельга хоть сегодня не появилась.

— А в чем дело, Орех? — спросил Серебряный. — Он злющий, паршивец. С ним не подружишься.

— Может, ты и прав, — отозвался Орех. — Но от синицы или малиновки нам толку мало. Они далеко не улетят. Нам нужна птица побольше.

— Да зачем она тебе понадобилась?

— Потом объясню, — ответил Орех. — Я хотел бы сначала посоветоваться с Черничкой и Пятиком. Но пошли домой. Ты, может, и не успел еще проголодаться, а я хочу есть.

После обеда Орех отправил всех достраивать городок. «Улей» уже почти закончили — хотя кролики не привыкли к долгой работе и никогда сами толком не знают, что закончено, а что нет, — и теперь рыли только тоннели и спальни. Но все же ранним вечером Орех еще разок сбегал к раненой птице. Она лежала на месте, ослабевшая, потерявшая осторожность, и едва трепыхнулась навстречу.

— Еще здесь? — сказал Орех. — Дерешься с соколом?

— Нет, — ответила птица, — Нет, только смотреть, смотреть, всегда смотреть. Гласа плохие.

— Есть хочешь?

Птица не ответила.

— Послушай, — начал Орех. — Кролики не едят птиц. Кролики едят траву. Мы тебе поможем.

— Сачем фам?

— Неважно. Мы устроим тебя в безопасном месте. Большая нора. И еда.

Птица задумалась.

— Ноги карошие. Крылья плохие. Ошень плохие.

— Тогда пошли.

— Ударишь меня — ударю тебя. Плохо будет.

Орех отвернулся. Птица снова заговорила:

— Блисско?

— Нет, не очень.

— Тогда пшшли.

Пошатываясь на своих сильных кроваво-красных лапах, птица с большим трудом встала. Потом подняла, распахнула крылья, и Орех отскочил, испуганный широченным взмахом. Но, скривившись от боли, птица тотчас сложила их снова.

— Крылья плохие. Иду…

Она покорно ковыляла вслед за Орехом, а он все же старался держаться от клюва подальше. Их появление вызвало в лесу целый шквал расспросов, но Орех оборвал приятелей необычно резко.

— Идите займитесь делом, — сказал он Алтейке и Одуванчику. — Птица ранена, ей надо найти укрытие, пока она не поправится. Скажите Шишаку, чтобы показал вам, как добывать ей еду. Жуков и червяков. Попробуйте дать кузнечиков, пауков… Что найдете! Дубок! Желудь! И ты, Пятик, да, ты тоже — ну-ка приди в себя. Нужна открытая широкая яма, в ширину больше, чем в глубину, с плоским дном ниже уровня входа, — ее нужно вырыть до темноты.

— Но, Орех, мы копали весь день…

— Знаю. Я помогу, но чуть позже, — ответил Орех. — Начинайте. Скоро стемнеет.

Изумленные кролики, ворча, подчинились приказу. Власть старшины подверглась новому испытанию, но с помощью Шишака Орех своего добился. А Шишак, не имея ни малейшего понятия, что задумал Орех, до того поразился мощи и мужеству птицы, что уже согласился с мыслью дать ей приют и решил не вдаваться в подробности. И пока Орех, как умел, рассказывал новой знакомой о жизни кроликов и об элилях, о временном доме, который сейчас ей готовят, Шишак присматривал за работами. Еды раздобыли не много, но в лесу птица явно осмелела и, хромая, пыталась сама отыскать что-нибудь съестное.

А Шишак и его помощники в конце одного из лесных выходов еще до наступления часа сов вырыли просторную нору. Пол они выстелили буковыми листьями, прутьями и в это импровизированное гнездо водворили свою гостью до наступления темноты. Птица все еще никому не доверяла, но боль все же сломила ее. Она была слишком беспомощна и, конечно, только поэтому решилась попытать счастья в чужом доме. Кролики заглядывали в нору и в полумраке видели темную поднятую головку, черные зоркие глаза. Она не решалась спать до тех пор, пока после ночного силфли все не ушли в норы.

Чайки-поморники живут в стаях. Они селятся колониями, где вместе едят, болтают и дерутся друг с другом целыми днями. Они не любят одиночества и холостяцкой жизни. Во время брачного периода стаи поморников перебираются на юг, и тогда раненая чайка может оказаться одна. Поморник, которого нашли кролики был злобным и подозрительным лишь от боли, от раздражения, что отстал от своих и не может летать. Но наследующее утро к нему уже вернулась обычная жизнерадостность. Компанию ему составлял Шишак. Шишак и слышать не захотел о том, чтобы заставить своего нового приятеля самого искать себе пищу. К на-Фрита кроликам удалось накормить гостя — по крайней мере, на время, — и теперь в жару все убежали поспать. А Шишак остался и, не скрывая восхищения, проболтал с ним несколько часов кряду. Во время вечернего силфли под обрывом, где Колокольчик рассказывал свою сказку про Эль-Ахрайраха, он присоединился к Ореху и Падубу.

— Как он там? — спросил Орех.

— Кажется, намного лучше, — отозвался Шишак. — Ты же видел, какой он выносливый. Бог ты мой, что у них за жизнь! Ты даже не представляешь, сколько ты потерял! Я сидел бы да слушал с утра до вечера.

— Кто его ранил?

— Кошка на ферме. Раньше он про кошек и слыхом не слыхивал. Она повредила ему крыло, но наш тоже ей всыпал так, что она удрала. Ему удалось долететь сюда, но потом крыло разболелось. Подумать только — подраться с кошкой! Теперь- то я понимаю, что ничего не видел в жизни. А ведь кролик тоже может не струсить перед кошкой. Знаешь…

— Но что же это за птица? — перебил Падуб.

— Я пока еще не разобрал, — отвечал Шишак. — Если я правильно понял — а я совсем не уверен, что это так, — там, откуда он прилетел, их целые тысячи — больше, чем мы можем себе представить. И когда взлетает вся стая, небо становится белым, а в брачный сезон гнезд на скалах — как листьев в лесу. Так он сказал.

— Но где это? Я никогда не встречал ни одной такой птицы.

— Наш говорит, — ответил Шишак, глядя Падубу прямо в глаза, — наш говорит — далеко, где заканчиваются холмы и земля.

— Ну, положим, закончились они. И что дальше?

— Дальше — вода.

— Ты хочешь сказать, река?

— Нет, — возразил Шишак, — не река. Наш говорит: там огромная водяная пустыня, которая тянется во все стороны, сколько хватает глаз. И другого берега не видно. Его просто нет. Берег только один — с этой стороны; там они и живут. Ну, я не знаю… Должен сказать, я сам до конца этого не понял.

— Он что, хочет сказать, что был на краю земли и вернулся обратно? Быть этого не может.

— Не знаю, — отозвался Шишак, — но уверен, что он не лжет. Он говорит, что вода там все время движется и бьется о берег, и если птица не слышит этого звука, то может сбиться с дороги. А зовут его Кехаар. Он говорит, именно так шуршит вода на камнях.

Против воли кролики заслушались.

— Ну а почему же он здесь? — спросил Орех.

— Здесь ему делать нечего. Он давно должен был вернуться к Большой Воде, туда, где у них гнезда. Наверное, зимой там слишком холодно и неуютно, и большинство покидают побережье. А летом они возвращаются. Весной нашего гостя уже один раз ранили. Рана была пустяковой, но пришлось задержаться. Он вертелся рядом с гнездовьем грачей и набирался сил. Потом окреп, улетел и как раз по дороге к побережью остановился на фермерском дворе и повстречался с кошкой.

— Значит, он опять улетит, как только поправится? — спросил Орех.

— Да.

— Тогда мы напрасно теряем время.

— Что значит «напрасно», Орех?!

— Позови Черничку и Пятика, да, и еще Серебряного. Я все объясню.

Еще с большим удовольствием, чем в прежние времена на лугах Сэндлфорда, кролики наслаждались вечерним покоем, когда лучи заходящего солнца освещают всю цепь холмов, а трава отбрасывает тени вдвое длиннее их самих, когда прохладный воздух полон запаха чабреца и шиповника. Конечно, они ничего не знали об этих холмах, не знали, что несколько сотен лет подряд здесь кипела жизнь. Но теперь тут больше не гонят овец на пастбища, и крестьяне из Кингсклера или Сидмонтона не заглядывают на здешние луга ни по делу, ни на прогулку. В полях Сэндлфорда кроликам доводилось видеть людей чуть не каждый день. Здесь же, с самого первого дня, только один раз они заметили всадника. Оглядев собравшуюся в траве небольшую компанию, Орех подумал, что все — даже Падуб — успели окрепнуть, потолстеть и выглядят куда лучше, чем в тот вечер, когда появились здесь впервые. И что бы там ни случилось дальше, он все же привел их в хорошее место.

— Живется нам тут неплохо, — начал он, — по крайней мере, мне так кажется. Теперь мы не похожи на кучку бродяг. Но кое-что меня все-таки беспокоит. Странно, что только я и ломаю над этим голову. А ведь если нам не удастся найти выход, этот городок, как бы мы ни старались, опустеет, и очень скоро.

— О чем это ты, Орех? — спросил Черничка.

— Помнишь Нильдро-хэйн? — спросил Орех.

— Никогда ей не бегать по травке. Бедный наш Земляничка.

— Знаю. Но я говорю о том, что мы пришли сюда без крольчих, а раз нет крольчих — не будет и крольчат, а это значит, что через несколько лет в городке никого не останется.

Может показаться странным, что раньше никто из кроликов не вспоминал об этом. Но у кроликов жизнь всегда ходит рядом со смертью, а когда смерть подбирается совсем близко, мысль о спасении вытесняет все остальное. А сейчас, на закате, на пустынном, приветливом склоне, сидя рядом с уютной норой, поужинав свежей травой и чувствуя в брюшке приятную тяжесть, Орех всем своим существом ощутил, как ему и его друзьям не хватает семьи, но они пока ничего не говорили.

Кролики грызли траву или просто грелись в последних вечерних лучах. В вышине, где еще было светло, пел жаворонок. Он парил в воздухе, а потом, продолжая петь, стал медленно опускаться, приземлился, мелко-мелко забив крылышками, и наконец, виляя хвостом, скрылся в густой траве. Солнце опускалось все ниже. Наконец Черничка прервал затянувшееся молчание:

— Что же делать? Опять срываться с места?

— Как повезет, — ответил Орех. — Лично я надеюсь, что нет. Я хочу только найти и привести сюда несколько крольчих.

— Откуда?

— Увести из другого племени.

— Ишь ты! Как же его найдешь? Мы ни разу не учуяли даже намека на запах кроликов.

— Я не знаю, где искать, — сказал Орех. — А птица знает. Птице сверху все видно.

— Молодец, Орех-рах! — воскликнул Черничка. — Вот так мысль! Отличная мысль! Птица за один день облетит столько, сколько нам за год не обежать! А ты уверен, что мы ее уговорим? Она, конечно, скоро поправится, но что, если потом просто возьмет и улетит?

— Тогда не знаю, — ответил Орех. — Мы можем пока лишь добывать ей корм да надеяться на лучшее. Шишак! Вы, кажется, подружились, так, может, ты и попробуешь объяснить, как это важно для нас. Ей нужно просто облететь холмы и сказать, что где есть.

— Предоставьте это мне, — заявил Шишак. — Я знаю, как подступиться.

Причину беспокойства Ореха все поняли сразу и сразу сообразили, что их ожидает. Они и сами все понимали. Но он, как и положено старшине, сумел вслух высказать то, что лежало на сердце каждого. А идея послать на разведку поморника понравилась всем, и все сразу молча признали: даже Черничке пока далеко до Ореха. Почем в разведке фунт лиха, знал каждый — кролики все разведчики от природы, а потому, услышав, как старшина предложил вдруг послать вместо кролика чайку, злющую и чужую, они решили: если затея и впрямь удастся, значит, Орех у них умный, как сам Эль-Ахрайрах.

В следующие несколько дней кроликам немало пришлось потрудиться, чтобы досыта накормить Кехаара. Желудь и Плошка хвастали тем, что лучше других ловили насекомых и в огромных количествах таскали ему жуков и кузнечиков. Теперь поморник страдал только от недостатка воды. Он мучился, но ему только и оставалось, что в поисках влаги рвать длинные стебли травы. Но на третью ночь пошел дождь. Лил он часа три-четыре. По дороге растеклись лужи. Трава полегла под порывами налетевшего из-за холмов южного ветра и стала похожа на тусклое дамасское серебро. Огромные буковые ветви, едва шевелясь, громко шумели. Поморник забеспокоился. Он метался в норе, глядя на мчавшиеся тучи и с ходу заглатывая корм, который носили ему кролики. Все насекомые попрятались, и теперь искать жучков, выцарапывать их из убежища стало еще трудней.

Как-то в полдень Ореха, который, как всегда, поселился в одной норе с Пятиком, разбудил Шишак и сказал, что его зовет Кехаар. Орех прямиком побежал к поморнику. Он сразу заметил, что птица линяет. Голова побелела, и только вокруг глаз остались темно-коричневые круги. Орех поздоровался и невероятно удивился, услышав, что Кехаар отвечает на ломаной, спотыкающейся лапини. Кехаар подготовил коротенькую речь.

— Местер Орек, тфои кролики много трудились, — сказал Кехаар. — Я еще не фсе. Скоро фсе.

— Это хорошая новость. Я рад, — ответил Орех.

Кехаар сбился на лесное наречие.

— Местер Шишак парень што надо.

— Да, это так.

— Он сказать — у фас нет подрушек. Нет фобще. Фам плохо.

— Да, это правда. И мы не знаем, что делать. У нас нет крольчих.

— Слушай. У меня ба-альшой, кароший план. Крылья — карошо. Ветер коншится, я — лететь. Для фас. Искать подрушек и сказать, где есть. А?

— Какая замечательная мысль, Кехаар! Как ловко ты это придумал! Ты хорошая птица.

— В этот год у меня тоше нет подрушки. Ошень поздно. Все подрушки уше в гнездах, на яйцах.

— Очень жаль.

— Другой раз. Теперь искать для фас.

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы тебе помочь.

На следующий день ветер стих, и Кехаар два раза ненадолго вылетал из норы. Но прошло три дня, пока он смог отправиться на поиски. Стояло прекрасное июньское утро. Он то и дело выхватывал из травы водившихся во множестве на холмах улиток, раскалывая огромным клювом их белесые домики, и вдруг неожиданно повернулся к Шишаку и сказал:

— А теперь я полететь для фас.

Он распахнул крылья. Над Шишаком взвилась двухфутовая арка, он замер, а белоснежные перья затрепетали над его головой в своеобразном прощании. Прижав на поднявшемся ветру уши, Шишак наблюдал, как Кехаар тяжеловато поднялся в воздух. Его тело, стройное и прекрасное на земле, показалось снизу похожим на коротенький толстый цилиндрик, спереди у которого меж круглых черных глазок торчал красный клюв. Поморник завис над Шишаком, раскинув крылья, то срываясь вниз, словно в яму, то поднимаясь. Потом он набрал высоту, скользнул вбок над зеленым лугом и исчез за северным склоном. Шишак вернулся в буковый лес доложить, что Кехаар отправился на разведку.

Его не было несколько дней — такого кролики не ожидали. Орех, зная, как Кехаар тоскует без пары, решил даже, что больше они его не увидят, что их друг прямиком полетел к Большой Воде и к своей орущей гнездящейся стае, о которой с таким воодушевлением рассказывал Шишаку. Орех как мог скрывал свое беспокойство, но однажды, оставшись с Пятиком наедине, не выдержал и спросил, что тот об этом думает.

— Он вернется, не колеблясь, ответил Пятик.

— А с чем?

— Откуда мне знать, — отозвался Пятик. Но позже в норе, когда они оба задремали, он вдруг забормотал: — Дары Эль-Ахрайраха. Обман… Страшная опасность… Жизнь рода.

Орех, проснувшись, пристал было к нему с расспросами, но Пятик, кажется, даже не заметил, как что-то сказал вслух.

Почти целыми днями Шишак наблюдал за небом, ожидая возвращения Кехаара. Шишак стал резким, угрюмым, и как-то раз, когда Колокольчик съязвил, что, мол, от тоски по пропавшему другу у местера Шишака мех на шапочке полинял, он показал, что такое гнев бывшего гвардейца. Он ударил беднягу и гонял по всему «Улью» до тех пор, пока не вмешался Падуб и не выручил своего преданного друга-шутника.

День клонился к вечеру, дул легкий северный ветер, приносивший из полей Сидмонтона медовый запах, когда вдруг в «Улей» стремглав ворвался Шишак и крикнул, что появился Кехаар. Орех, подавив волнение, приказал всем держаться в сторонке и не мешать. Правда, поразмыслив, решил захватить с собой Пятика и Шишака.

Они нашли Кехаара в его гнезде. Оно стало зловонное, грязное — все в помете. Кролики никогда не оставляют помет в норе, и привычка Кехаара пачкать собственное жилище всегда вызывала у Ореха отвращение. Но на этот раз ему так хотелось услышать новости, что он чуть не обрадовался скверному запаху.

— Рад снова видеть тебя, Кехаар, — сказал он. — Ты устал?

— Крыло устает. Шуть полетит, шуть не летит, но фсе в порядке.

— Хочешь есть? Собрать для тебя жучков?

— Карошо. Карошо. Отлишные ребята. Много жушков.

Для Кехаара все насекомые были «жучки».

Очевидно, все эти дни ему не хватало своих приятелей-опекунов, и он сам, пожалуй, даже обрадовался возвращению. И хотя теперь вполне мог прокормиться сам, Кехаар требовал той заботы, которую, по его мнению, заслужил. Шишак сбегал за кормом раз, другой. Кехаар гонял его взад-вперед до заката. Наконец, пронзительно взглянув на Пятика, он сказал:

— Местер Маленький Форожей, ты федь знаешь, што я принес, а?

— Понятия не имею, — ответил Пятик довольно резко.

— Тогда я скашу. Я облетать фесь этот холм, туда-сюда, солнце фстало, солнце село. Кроликов нет. Никого нигде.

Он замолчал, а Орех внимательно посмотрел на Пятика.

— Потом я летать фниз. Там на небольшом холме — ферма и большие дерефья. Снаете?

— Нет, не знаем. Но продолжай.

— Я покашу. Это недалеко. Уфидите. Там — кролики. Шивут в коробке, у шеловека. Снаете?

— У человека? Ты сказал «у человека»?

— Та-та, у шеловека. Под нафесом в коробке. Шеловек носит еду. Снаете?

— Да, такое бывает, знаем, — сказал Орех — Мне приходилось слышать. Это прекрасно, Кехаар. Ты очень старался. Но это не то, что нужно, так ведь?

— По-моему, там есть крольчихи. В ба-альшой коробке. А больше кроликов нет — ни в лесу, ни в поле. Во фсяком случае, я их не фидел.

— Плохо.

— Постой. Я еще скашу. Теперь слушай. Через день я лететь, когда солнце посередине неба. Я лететь к Большой Фоде.

— Значит, ты улетишь? — спросил Шишак.

— Нет-нет, пока нет. Но по дороге есть река, снаете?

— Нет, так далеко мы не заходили.

— Есть река, — повторил Кехаар. — И там город кроликов.

— На другой стороне реки?

— Нет-нет. Фы идти в эту сторону — фсе фремя поля. Толго бешать, потом прибешать в город кроликов, ошень польшой. За ним дорога из шелеза, и только потом — река.

— Дорога из железа? — спросил Пятик.

— Та-та, из шелеза. Фы не фидеть такой? Их делают люди.

Кехаар говорил с таким акцентом и так отрывисто, что кролики сами не знали, понимают они, о чем речь, или нет. «Дороги из железа» знакомы любой чайке, а приятели даже слышали о ней впервые в жизни, и когда Кехаар, устав объяснять, потерял терпение, лишь расстроились оттого, что так плохо знают этот мир. Орех торопливо размышлял. Две вещи все же ПОНЯТНЬР! Наверняка Кехаар нашел к югу от их холма большой кроличий городок, и чем бы там ни оказалась злосчастная «дорога из железа», ни ее, ни реку переходить не надо.

Значит, если он понял правильно, все это не помеха.

— Кехаар, — сказал он, — давай кое-что уточним. Ни река, ни дорога не помешают нам попасть в кроличий городок?

— Нет-нет. На дорогу не надо. Город кроликов в кустах, в польшом поле. Много подрушек.

— Сколько туда идти? Я хочу сказать, до городка?

— Думаю, тфа дня. Это талеко.

— Спасибо тебе, Кехаар. Ты столько сделал для нас. Отдыхай. Завтра ты получишь столько еды, сколько захочешь.

— Спать. Зафтра много жушков, та-та.

Кролики вернулись в свой «Улей». И начался долгий, беспорядочный спор. Обычно именно в споре кролики и принимают решение. Весть о большом городке, который лежит всего в двух или трех днях пути на юг, всколыхнула и взбудоражила маленькую колонию, как монетка, брошенная в глубину, всколыхнет поверхность воды и мелькает, покачиваясь, исчезая, пока не достигнет твердого дна. Орех решил дать всем выговориться вдоволь, и кролики наконец выдохлись и уснули.

Наутро жизнь пошла своим чередом — кормили Кехаара, грызли траву, играли и рыли норы. Но как капля, которая постепенно набирается влаги, пока не станет слишком тяжелой и не сорвется с ветки, так и каждый кролик постепенно понял, что надо предпринять. Днем Орех уже точно знал, что делать. Так случилось, что на рассвете следующего дня он рассказал об этом на обрыве, где рядом оказались Пятик и еще трое. Собирать общее собрание нужды не было. Все и так решили. Когда об этом узнают те, кто не был с ними, они сразу поверят его словам, поскольку в каждом медленно зрело решение.

— Кехаар сказал, что городок, который он видел, необыкновенно большой, — начал Орех.

— Значит, силой его не возьмешь, — подхватил Шишак.

— Проситься туда насовсем мне что-то не хочется, — продолжал Орех. — А вам?

— Насовсем? — переспросил Одуванчик. — После того, как мы здесь угрохали столько сил! Да и на первых порах среди чужаков нам придется несладко. Нет! Лучше остаться здесь.

— Нам и нужно-то всего выпросить нескольких крольчих и привести сюда, — сказал Орех. — Но вот получится это у нас или нет, как вы думаете?

— Наверное, да, — отозвался Падуб. — Ведь большие городки частенько до того перенаселены, что и едят там досыта не все. У молодых крольчих портится характер, они раздражаются и нервничают. И крольчата так и не появляются на свет: они просто рассасываются прямо в животе. Сами знаете.

— Я не знаю, — сказал Земляничка.

— При тебе ваш городок ни разу не переполнялся. Но у нас при Треарахе года два тому назад кроликов развелось слишком много, и у крольчих не стало потомства. А Треарах рассказывал, как давным-давно Эль-Ахрайрах заключил договор с Фритом. Фрит тогда пообещал, что ни один кролик не родится на свет мертвым или ненужным. И если крольчонка, который уже собрался родиться, ждет голод и лишения, он попросту растворится в животе матери.

— Да, помню я эту байку, — заметил Орех. — Значит, ты хочешь сказать, что там наверняка есть крольчихи, которые недовольны жизнью? Что ж, хорошо бы. Тогда отправим туда небольшой отряд и будем надеяться, что обойдется без драки. Кто хочет пойти?

— Я не хочу, — откликнулся Черничка. — Бежать дня два-три, путь опасный. Чем меньше отряд, тем лучше. Втроем или вчетвером легче не потеряться. К тому же три кролика не вызовут подозрений. И старшина скорее поверит, что они пришли с миром.

— Согласен, — сказал Орех. — Пусть идут четверо. Объяснят, что с нами случилось, и попросят отдать нам несколько молодых крольчих. По-моему, ни один старшина не откажет в такой просьбе. Давайте решать, кого лучше отправить.

— Орех-рах, тебе идти нельзя, — заявил Одуванчик. — Ты нужен здесь, и нельзя рисковать твоей жизнью. Ничего не поделаешь.

Орех и сам понимал, что никто его не отпустит. Спорить он не стал, но все равно огорчился.

— Ладно, — проворчал он. — Я и сам подумал, что на этот раз мне лучше сидеть дома. Я не гожусь для такого дела. А вот Падуб подходит в самый раз. Он все сумеет: и довести отряд, и договориться с любым старшиной.

Возражать никто не стал. Лучше капитана посла, конечно, не сыщешь, но вот помощников кролики выбирали долго. Идти хотели почти все, наконец было решено обсудить каждого и выбрать тех, кто наверняка сумеет и одолеть долгую дорогу, и потом еще выглядеть перед чужаками вполне прилично, а не голодными оборванцами. Шишака отвергли сразу по той причине, что он всегда норовит затеять драку из-за любого пустяка. Шишак сначала надулся, а потом вспомнил, что остается с Кехааром, и повеселел. Сам Падуб хотел взять Колокольчика, но Черничка сказал, что одна веселая шутка в адрес старшины может погубить все предприятие. Наконец выбрали Серебряного, Алтейку и Земляничку. Земляничка едва пробормотал несколько слов, но все видели, как он горд. Он так долго старался добиться уважения новых друзей, что теперь не знал, куда деться от радости.

Послы отравились в путь в сером сумеречном свете раннего утра. Кехаар собирался догнать их попозже, проверить направление и вернуться с докладом к Ореху. Орех с Шишаком вышли проводить отряд к южной окраине букового леса и смотрели, как он взял курс на запад, на крыши далекой фермы. Вид у капитана был уверенный, настроение у всех — отличное. Вскоре они исчезли в траве, и Орех с Шишаком вернулись в лес.

— Мы сделали, что могли, — сказал Орех. — Теперь все зависит от них и от Эль-Ахрайраха. Но вот что из этого выйдет?

— Не волнуйся, — успокоил его Шишак. — Будем надеяться, они быстро вернутся. Я уже так и вижу в своей норе прехорошенькую крольчиху и отличнейших малышей. Этак с десяток маленьких Шишаков. Слышишь, Орех! Думай об этом. И дрожи.

 

24

Ферма «Орешник»

Летней ночью Орех сидел на обрыве. Стемнело всего часов пять назад, но вот уже снова забрезжил бледный, сумеречный свет, от которого Орех проснулся и заволновался. Пока все шло хорошо. Днем Кехаар разыскал Падуба и уточнил направление, велев им идти на запад. Уверенный, что теперь кролики не собьются с пути, он оставил их под защитой густой зеленой изгороди. Кролики знали, что на дорогу уйдет не меньше двух дней. Тем временем, в ожидании возвращения Падуба, Шишак с приятелями принялись расширять норы. Кехаар успел поссориться с пустельгой, при этом он выкрикивал оскорбления, способные удивить даже валлийских грузчиков в порту. И хотя стычка закончилась вничью, пустельга, кажется, предпочла навсегда покинуть буковый лес и поберечь здоровье на будущее. С той поры, как кролики впервые покинули Сэндлфордский городок, никогда не жилось им так спокойно.

Счастливый восторг охватил Ореха. Он почувствовал то же, что наутро после переправы Энборна на краю фасолевого поля: веру в себя и жажду подвигов. Но где взять подвиги — вот вопрос. Хорошо бы сделать что-нибудь стоящее, чем не стыдно было бы встретить Падуба и Серебряного. Нет, вовсе не затем, чтобы принизить их славу. Конечно же нет! Просто хочется же и себя показать. Прыгая вниз по склону, вынюхивая в траве кустики кровохлебки, Орех только об этом и думал. Чем бы их — хоть немножко! — обрадовать и удивить? Вдруг в голову пришла неожиданная мысль: «Вот если бы Падуб вернулся, а у нас уже была бы парочка крольчих!» Он тотчас вспомнил слова Кехаара о ферме и ящике с кроликами. Что это за кролики? Гуляют ли хоть иногда? А что, если они ни разу не видели диких сородичей? Кехаар говорил, что ферма эта стоит недалеко от подножия их холма, на небольшом пригорке. Значит, можно сбегать туда пораньше, пока не проснулись люди. Собаки, конечно, сидят на цепи, а вот кошки-то — нет. С другой стороны, если кошку заметить вовремя, любой кролик успеет удрать. Главное — не дать застигнуть себя врасплох. А подобраться незаметно между деревьев не так-то сложно, разве что очень не повезет.

Но зачем? Зачем он идет на ферму? Дожевав последний лист кровохлебки, глядя в ночное небо, Орех ответил себе: «Я просто хочу посмотреть. Хочу найти ящик с кроликами и просто поговорить. Вот и все. Рисковать я не собираюсь — во всяком случае, по-настоящему — до тех пор, пока не увижу, что дело того стоит».

Одному идти или нет? Безопаснее и веселее идти, конечно, вдвоем, но только вдвоем — не больше. Чтобы не привлекать ничьего внимания. А вот кого взять? Шишака? Одуванчика? Обоих Орех отверг. Нужен такой напарник, который сделает то, что велено, не выдумывая ничего. Наконец он вспомнил о Плошке. Плошка пойдет за ним без всяких расспросов и исполнит любой приказ. Сейчас он, наверное, спит в глубокой норе, рядом с Желудем и Колокольчиком, неподалеку от «Улья».

Ореху повезло. Плошка лежал почти у самого выхода и как раз проснулся. Орех вызвал его, никого не побеспокоив, и повел за собой на обрыв. Взволнованный Плошка неуверенно огляделся, смутно чуя какую-то опасность.

— Не волнуйся, Хлао-ру, — сказал Орех. — Все в порядке. Я хочу, чтобы ты прогулялся со мной к подножию и помог разыскать ферму, о которой нам говорил Кехаар. Просто посмотрим, что там такое.

— Посмотрим на ферму, Орех-рах? Зачем? Ведь это опасно. Кошки, собаки…

— Ты будешь со мной. Пойдем только вдвоем — ты и я. У меня есть свой тайный план. Смотри же не проболтайся, по крайней мере сегодня. Я пока не хочу, чтобы о нем узнал кто-нибудь, кроме тебя.

Все вышло так, как Орех и рассчитывал. Плошку не пришлось долго уговаривать, и они понеслись вниз по склону, по траве, по зеленому дерну, к подножию холма. Приятели проскочили узкую полосу деревьев и оказались в поле, где несколько дней назад нашли капитана Падуба. Тут Орех остановился, понюхал воздух и прислушался. Наступал предрассветный час сов, когда они возвращаются в гнезда и по дороге охотятся. Хотя сова не слишком опасна для взрослых кроликов, они все же предпочитают с ней не встречаться. Горностаи и лисы тоже наверняка еще рыскали по округе, но ночь стояла тихая, влажная, и Орех в своей веселой уверенности решил, что успеет услышать или почуять любого четвероногого охотника.

Где бы именно ни находилась ферма, она, конечно, была за дорогой, которая шла вдоль склона. Орех легко припустил вперед, Плошка следом. То ныряя в кусты живой изгороди — той самой, где прятались когда-то Падуб и Колокольчик, — то выскакивая на травку, разведчики добрались до дороги в считанные минуты.

Бывают мгновения, когда знаешь заранее: все у тебя получится. Так бейсболист, отбив наиопаснейшую подачу, говорит, будто сразу почувствовал, что вот этот мяч не пропустит. Так оратор или актер, уловив настроение зала, подхватит его и точно плывет в колдовских, радостных волнах к восхитительному успеху. И Орех ощущал сейчас нечто подобное. Вокруг него лежала тихая летняя ночь, полная сияющих звезд, уже побледневших с одной стороны небосклона. Ничто не говорило об опасности, и Орех готов был прочесать в поисках крольчих хоть тысячу фермерских дворов. Сидя рядом с Плошкой на обочине пахнувшей гудроном дороги, он даже не удивился, увидев, как из-под изгороди выбралась крыса и, ковыляя, исчезла за привядшим кустиком звездчатки. Он будто заранее знал, что какой-нибудь проводник да подвернется.

— Ферма, — догнал ее Орех, — где тут ферма? Она должна быть поблизости, на пригорке.

Крыса, не переставая жевать, уставилась на Ореха. Ей совершенно незачем было помогать кролику, но, уловив что-то не совсем обычное во взгляде Ореха, она предпочла ответить мирно:

— Через дорогу. За лугом.

Светало все больше и больше. Орех проскочил дорогу, не дожидаясь Плошку, и тот еле нагнал его возле кустов, за которыми открывался луг. Друзья присели послушать, понюхать, а потом побежали вверх, взбираясь по северному склону.

Ферма «Орешник» очень похожа на домик из старой сказки. От самого Эккинсуэлла до подножия Уотершипского холма примерно на расстоянии полумили друг от друга расположены невысокие холмы с мягкими, плавными спусками с юга и крутыми откосами с севера — и так по всей цепи. По склону холма, где стоит «Орешник», узкой полоской тянется луг и кончается старыми вязами, которые огромным кольцом опоясывают плоскую вершину. От ветра — от каждого ветерка — вязы громко шелестят мириадами листьев. Внутри кольца и расположилась фермерская усадьба со своими амбарами и сараями. Отделанный камнем фасад кирпичного дома, который стоит здесь уже лет двести, а может, и больше, смотрит на юг, на Уотершипский холм. Рядом с домом, с восточной его стороны, на опорах из камня стоит амбар с поднятым над землей полом, с западной стороны — коровник.

Орех и Плошка добрались до вершины, как раз когда первые лучи солнца осветили двор и постройки. В вышине над ними запели птицы, к которым кролики успели уже за несколько дней привыкнуть.

Сидя низко на ветке, что-то прощебетала малиновка и тотчас же замолчала, прислушиваясь, не ответит ли ей из-за дома другая. Зяблик пустил короткую трель, потом еще и еще, а на верхушке вяза нежно затенькала пеночка. Орех остановился, сел, навострив уши, и снова понюхал воздух. Сильный запах соломы смешивался здесь с запахом коровьего навоза, вязовых листьев, золы и сена. Кроличий нос улавливал все оттенки так же, как ухо опытного знатока слышит все переливы колокольного звона. Изрядно несло кошкой, чуть поменьше — собакой, конечно же, табаком, — и вдруг сильно и неожиданно потянуло кроликами. Взглянув на Плошку, Орех понял, что тот тоже почуял этот запах.

Принюхиваясь, разведчики не забывали и слушать. Но кроме легкого шелеста птичьих крыльев и жужжания первых закруживших в воздухе мух да неумолчного шепота деревьев, ничего не услышали. Воздух над северным склоном стоял неподвижно, но поднялся легонький южный ветерок, и его подхватили вязы мириадами маленьких затрепетавших листьев, как роса в саду — первые лучи солнца. Ореха сначала насторожил этот шум, пробежавший с вершин деревьев. Ему показалось, будто оттуда спускается что-то большое, но вдруг все стихло. Они с Плошкой замерли, чутко прислушиваясь к громкому и совершенно никчемному шороху.

Кошку приятели не нашли, но рядом с домом увидели собачью конуру с плоской крышей. Увидели и собаку. Большой и лохматый черный пес спал, положив голову на лапы. Орех поискал глазами цепь, но вместо нее обнаружил тонкую веревку, протянувшуюся от будки к какому-то крюку на крыше. «Почему же он на веревке?» — задумался Орех и вдруг сообразил: это чтобы грохот цепи по ночам не мешал людям спать.

Приятели засновали между сараями. Конечно, они не забыли об осторожности и искали глазами кошек. А кошек все не было, и вскоре кролики осмелели, перестали бояться открытых мест и даже остановились посреди двора пожевать листья одуванчика. Потом Орех двинулся на запах к низенькому сараю. Дверь была полуоткрыта, и он прыгнул внутрь, лишь на секунду помедлив перед кирпичным порогом. Прямо перед дверью, на широкой деревянной полке — или подставке, — стояла клетка. Сквозь проволочную сетку Орех увидел коричневый котелок с водой, немного зелени и кончики ушей двух или трех кроликов. В ту же минуту один из кроликов поднялся, подошел к сетке, выглянул и увидел Ореха.

За подставкой, возле клетки, стояла вязанка соломы. Орех легко вспрыгнул сначала на нее, потом на толстые доски — старые, мягкие, пыльные и усыпанные мякиной — и повернулся к Плошке, который ждал у порога.

— Хлао-ру, — сказал он, — отсюда есть только один выход. Приглядывай за ним, иначе попадемся кошке. Сиди там и, если что заметишь, сразу дай знать.

— Хорошо, Орех-рах, — ответил Плошка. — Пока во дворе никого.

Орех сбоку подошел к клетке. Проволочную сетку внизу прикрывала доска, так что ни пролезть, ни как следует заглянуть внутрь не удалось. Но в одной из досок Орех заметил дырку от сучка и в ней движущийся кончик носа.

— Я Орех-рах, — сказал Орех. — Я пришел с вами поговорить. Ты меня понимаешь?

Кролик отозвался на совершенно правильной лапини, правда, выговор был непривычный.

— Да, мы вас понимаем. Меня зовут Самшит. Вы откуда?

— С холмов. Мы живем сами, без людей, на свободе. Едим траву, греемся на солнце, а спим в норах под землей. Сколько вас тут?

— Четверо. Два кролика и две крольчихи.

— Вы когда-нибудь выходите погулять?

— Иногда. Девочка выносит наш ящик и ставит в траву.

— Я пришел рассказать вам о нашем городке. Нас мало, и нам нужны новые кролики. Мы приглашаем вас жить с нами.

— С другой стороны клетки есть проволочная дверца, — сказал Самшит. — Перейди туда, нам будет легче разговаривать.

Дверцей оказалась легкая деревянная рамка, затянутая сеткой, которая держалась на двух прибитых гвоздями петлях из кожи, а запиралась куском проволоки. К сетке прижались носами четыре кролика. Двое из них — Лаврик и Ромашка — были черные короткошерстные ангорские кролики, а Самшит и его крольчиха Соломка — черно-белые гималайцы.

Орех принялся рассказывать о холмах, о пленительной и свободной жизни диких кроликов. С обычным прямодушием он поведал, почему им пришлось отправиться на поиски крольчих.

— Но мы вовсе не собираемся похищать ваших крольчих. Мы будем рады принять вас всех четверых. В холмах места каждому хватит, — добавил Орех.

Он рассказывал им про силфли на восходе и на закате в густой высокой траве.

Кролики в клетке, казалось, заслушались. Ромашку, ангорскую крольчиху, сильную, энергичную, этот рассказ потряс до глубины души, и она принялась расспрашивать о городке и о холмах. Оказалось, все они считали свою жизнь в клетке тоскливой, но зато безопасной. Они слышали про элилей и думали, что на воле лишь счастливчикам удается протянуть чуть побольше года. А Орех, прекрасно понимая восторг пленников, которым его болтовня скрасила однообразие скуки, видел и то, до какой степени они ни на что не способны. Бедолаги просто не знали, что такое «решать». Орех и его товарищи привыкли думать и действовать, а пленникам никогда не приходилось ни спасать свою жизнь, ни искать еду. Так что если он хочет увести кого-нибудь с собой, придется все сделать самому. Орех немного помолчал, подбирая с дощатого пола отруби, а потом сказал:

— Сейчас я должен вернуться к своим друзьям, но мы придем снова. Мы придем ночью, и тогда — уж поверьте мне — мы откроем вашу клетку с такой же легкостью, что и фермер, а если кто-то из вас захочет жить на свободе, пусть идет с нами.

Самшит собирался что-то ответить, но неожиданно от двери раздался голос Плошки:

— Орех, кошка во дворе!

— Сейчас выскочим на открытое место, — сказал Орех Самшиту, — а там она не страшна.

Стараясь не показать, что торопится, Орех прыгнул опять на вязанку, потом на пол и к выходу. Сторож Плошка не отрывался от щелки в двери. Он боялся.

— Кажется, она уже нас почуяла, — заметил он. — Мне страшно. Она знает, где мы.

— Тогда нечего здесь торчать. Не отставай и делай то же, что я, — велел Орех.

Выглядывать он не стал, а просто вышел из полуоткрытой двери и присел на пороге.

Полосатая кошка, с белой грудкой и белыми лапками, медленно и свободно прогуливалась на другой стороне двора вдоль груды бревен. Стоило Ореху показаться в дверном проеме, как она тотчас же повернулась и замерла, тараща глаза да подергивая хвостом. Орех не торопясь перепрыгнул через порог и снова остановился. Солнце уже осветило двор; в тишине, в нескольких футах от двери, над кучкой навоза громко жужжали мухи. Пахло пылью, соломой и боярышником.

— Да-а, вид у тебя голодный, — сказал кошке Орех. — Что, крысы теперь поумнели?

Кошка не ответила. Орех сидел, мигая от солнца после полумрака сарая. Кошка плотно прижалась к земле, припав головой на лапы. За спиною дрожал Плошка, и Орех, не сводя с кошки глаз, почувствовал вдруг, как его самого затрясло.

— Не бойся, Хлао-ру, — прошептал он. — Я тебя выведу, подожди немного. Спокойно.

Кошка принялась бить хвостом. Кончик его торчал и дергался из стороны в сторону от все нарастающего возбуждения.

— Да ты хоть умеешь бегать? — поинтересовался Орех. — Вряд ли. Ты, пучеглазая дворовая подлиза…

Кошка распласталась в воздухе, и оба кролика, с силой оттолкнувшись, сорвались с места. Прыжок был молниеносный — они не зря держали ухо востро, — и кошка запоздала всего на одно мгновение. От стены большого сарая послышался лай Лабрадора. На него прикрикнул человек. У кустов на краю луга приятели остановились и оглянулись. Кошка тоже остановилась и с притворным равнодушием принялась вылизывать лапу.

— Вот кто терпеть не может оставаться в дураках, — сказал Орех. — Но ее можно больше не бояться. Если бы ей повезло, она так просто от нас не отстала бы и, может быть, позвала бы кого-то на помощь. Хорошо, что мы успели прыгнуть первыми. Молодец, Хлао-ру, до чего вовремя ты ее заметил!

— Рад помочь тебе, Орех. Но зачем мы сюда пришли и о чем ты говорил с ручными кроликами?

— Я все расскажу попозже. А сейчас бежим в поле, пора поесть. Если хочешь, домой побежим помедленней.

 

25

Налет

Вышло так, что в «Улей» Орех с Плошкой попали только к вечеру. Едва они подкрепились в поле, как полил дождь, подул холодный ветер, и приятели приискали себе укрытие — сначала в канаве (но канава была на склоне, и минут через десять ее стало заливать), а потом под крышей сарая, стоявшего на полдороге к дому. Зарывшись в огромную кучу соломы, друзья послушали — нет ли крыс. Но все было тихо, и они задремали, потом крепко уснули, а дождь за стеной стучал и стучал. В полдень Орех с Плошкой проснулись. Еще моросило, и Орех решил не торопиться. Идти по мокрой траве неприятно, а кроме того, ни один уважающий себя кролик не уйдет из сарая, так совсем ничего не попробовав. Отведав и брюквы, и свеклы, они двинулись в путь лишь тогда, когда начало смеркаться. Стараясь наверстать время, друзья припустили по полю и добрались до леса засветло; шкурки у них насквозь промокли, отчего оба страдальчески морщили носы. Только два или три кролика выбрались в этот час из нор в поникшую от дождя траву. Никто не спросил, где они были, и Орех прямиком спустился к себе, настрого наказав Плошке никому не рассказывать о путешествии. В норе никого не оказалось. Орех лег и уснул.

Проснувшись под утро, он, как всегда, почувствовал под боком Пятика. Земляной пол был сухой, уютный, и Орех решил еще немного поспать, но вдруг Пятик сказал:

— Ты промок насквозь.

— Да? Ну и что? Шел дождь.

— Во время силфли так не промокнешь. На тебе же просто все хлюпало. Тебя не было целый день. Ведь так?

— Я бегал поесть внизу.

— И ел брюкву? А ноги пропахли фермой — куриным пометом и мякиной. И чем-то еще — никак не пойму. Что случилось, Орех?

— Ну, немножко схватился с кошкой, чего волноваться?

— Ты что-то скрываешь. И это «что-то» опасно.

— Это Падуб сейчас в опасности, а не я. Чего обо мне беспокоиться?

— Падуб? — с удивлением переспросил Пятик. — Но Падуб и все остальные добрались до южного городка еще вчера вечером. Прилетел Кехаар. Ты что, хочешь сказать, что не знал об этом?

Орех понял, что попался.

— Ну теперь и я все знаю, — ответил он. — И очень рад.

— Значит, так, — сказал Пятик. — Вчера ты ходил на ферму и удрал от кошки. А на уме у тебя было что-то такое, отчего вечером ты забыл даже спросить про Падуба.

— Ладно, Пятик, я все расскажу. Я взял Плошку, и мы сбегали на ферму, про которую говорил Кехаар. Туда, где кролики в клетке. Я их нашел, поговорил, пообещал вернуться и выпустить на свободу.

— Зачем?

— Ну, у них есть две крольчихи.

— Если Падуб выполнит поручение, у нас будет крольчих, сколько хочешь, а судя по тому, что мне приходилось слышать о ручных кроликах, им не так-то просто выжить на воле. По-моему, все дело в том, что ты просто решил отличиться.

— Отличиться? — переспросил Орех. — Посмотрим, что еще скажут Шишак с Черничкой.

— Рисковать жизнью, своей и чужой, просто из удальства? — поинтересовался Пятик. — Эти двое, конечно, пойдут с тобой. Ты ведь теперь старшина. Только ты теперь можешь решать, что всем нам необходимо. В тебя верят. Пусть ты их уговоришь, но ничего это не докажет, а вот несколько мертвецов станут очень веским доказательством твоей глупости. Только будет уже слишком поздно.

— Ну ладно, — сказал Орех. — Я хочу спать.

На следующее утро Орех всем рассказал о походе на ферму и о своей затее, а Плошка почтительно поддакивал. Как и рассчитывал Орех, Шишак при одной только мысли о том, как он двинет на ферму освобождать сородичей, так и подпрыгнул на месте.

— Все будет отлично! — воскликнул он — Блестящая мысль, Орех! Открывать клетки мне не по зубам, но Черничка все может. Плохо только, что ты сбежал от кошки. Кошка — достойный соперник. Однажды моя мать подралась с этой зверюгой, и, скажу я вам, кое-что ей осталось на память — матушка выдрала у нее клок шерсти, будто осеннюю травку! Всех фермерских кошек беру на себя, да в придачу пару приблудных!

Черничка говорил более рассудительно, но и он, как Орех и Шишак, втайне стыдился того, что отсиживается дома, в теплой норе, когда Падуб рискует жизнью, чтобы выполнить их поручение. Услышав, как высоко ценят его за сообразительность, Черничка сразу же согласился.

— Наверное, больше никто и не нужен, — сказал он. — Говоришь, Орех, пес привязан и вряд ли сорвется? Если нас будет слишком много, в темноте мы только начнем мешать друг другу, кто-нибудь непременно отстанет, и потеряем время.

— Тогда возьмем Одуванчика, Плющика и Дубка, — решил Шишак. — Остальные остаются дома. Орех-рах, когда ты хочешь идти — сегодня ночью?

— Чем скорей, тем лучше, — ответил Орех. — Собери этих троих и все расскажи. Жаль, что идти придется в темноте — можно было бы взять Кехаара. Ему понравилось бы.

Но в этот вечер их надеждам не суждено было сбыться: в сумерки снова зарядил дождь, с северо-запада подул ветер и принес из долины, от садовых изгородей, аромат цветущей бирючины. Орех сидел на обрыве до темноты. Наконец, примирившись с мыслью, что дождь до утра не кончится, он вернулся в «Улей» и присоединился к остальным кроликам. Все уговорили Кехаара спуститься к ним, подальше от дождя и ветра. А затем они слушали рассказ Одуванчика об Эль-Ахрайрахе, а потом еще одну историю, удивившую и озадачившую всех до единого, — историю о том, как Фрит отправился путешествовать и за это время дождь затопил всю землю. Тогда человек построил огромную плавучую клетку, посадил в нее всех зверей и всех птиц, а когда Фрит вернулся, выпустил их на волю.

— Но ведь больше никогда ничего подобного не случится, Орех-рах? — спросил Плошка, слушая, как дождь снаружи шелестит в буковых листьях. — У нас-то такой клетки нет.

— Не бойся, Кехаар отнесет тебя на луну, Хлао-ру, — сказал Колокольчик, — а ты свалишься оттуда прямо Шишаку на голову, будто березовый сучок на морозе. Но сначала пошли поспим.

Перед сном Пятик еще раз попробовал заговорить о налете.

— Наверное, нет смысла просить тебя отменить поход? — начал он.

— Послушай, — начал Орех, — у тебя что, опять дурное предчувствие? Тогда скажи прямо. И решим, что и как.

— Никакого предчувствия нет, — отозвался Пятик. — Но это не значит, что все в порядке. Предчувствие ведь нахлынет, когда вздумается, — и совсем не всегда. Я ничего не чувствовал ни перед встречей с лендри, ни перед нападением вороны. Если на то пошло, я понятия не имею даже, что там сейчас у Падуба. Может, все хорошо, а может, наоборот, плохо. Но вот ты и впрямь меня беспокоишь — только ты, остальные тут ни при чем. За последние дни ты стал какой-то… далёкий, какой- то четкий и ясный, словно мертвая ветка на фоне неба.

— Ну, если ты думаешь, будто что-то может случиться только со мной, скажи об этом всем. Они решат, остаться мне или нет. Но знаешь, Пятик, лучше ты помолчал бы. Тебе, конечно, поверят, но все равно кто-нибудь да подумает, что я просто струсил.

— Ну, Орех, я просто сказал, что из-за этого не стоит рисковать. Почему бы не дождаться Падуба? Только и всего.

— Я окажусь в неудобном положении, если буду дожидаться Падуба. Неужели ты не понимаешь, что я хочу все сделать до его возвращения? Послушай, Пятик, я тебе вот что скажу. Я доверяю твоему мнению и поэтому приму все меры предосторожности. Я сам даже во двор фермы не сунусь. Останусь ждать у прохода в изгороди. И если это не развеет твои опасения, то уж и не знаю, как быть.

Пятик ничего не ответил, и Орех мысленно вернулся к предстоящему налету, пытаясь предусмотреть все неожиданности, с которыми можно столкнуться во время возни у клетки или на обратном пути.

Следующий день выдался ясным, чистым, безоблачным; свежий ветер подсушил еще влажную траву. Как и в тот майский вечер, когда Орех впервые поднялся по этому склону, из-за перевала плыли облака. Высоко-высоко собирались маленькие барашки и постепенно затягивали все небо, точь-в-точь прилив — береговую отмель. Орех кликнул Шишака с Черничкой и повел к краю обрыва, откуда видны были невысокий холм и ферма «Орешник». Он показал, как туда добираться и как найти клетку. Шишак был в отличнейшем расположении духа. Предвкушение предстоящего дела будоражило его больше, чем ветер, и он довольно долго инструктировал Одуванчика, Дубка и Плющика, стараясь как можно точнее изобразить вполне вероятную встречу с кошкой, — при этом сам он был «кошкой», а остальные старались сбить его с ног. Орех, у которого после разговора с Пятиком все- таки оставался неприятный осадок, глядя на возившихся в траве приятелей, снова повеселел и в конце концов тоже увлекся игрой. Он набросился на Шишака, потом сам попытался изобразить кошку, изо всех сил тараща глаза и потягиваясь — точь-в-точь как серая полосатка, которая встретилась им на ферме.

— Теперь, если нам кошка не попадется, будет просто обидно, — сказал Одуванчик и, дождавшись своей очереди, кинулся на упавшую буковую ветку, дважды царапнул ее когтями и отбросил в сторону — По-моему, я очень страшный зверь.

— Встретишь, встретишь, местер Дуван, — произнес Кехаар, который неподалеку выискивал в траве улиток. — Местер Шишак хочет польшую сабаву. Хочет, чтопы фсе пыли смелые. Но кошка не сабава. Ее не видно, не слышно. Потом — памм! Она уже тут!

— Но и мы идем туда не на обед, Кехаар! — отозвался Шишак. — В этом все дело. Мы же не собираемся там любоваться кошками.

— А почему бы не съесть ее на обед?! — воскликнул Колокольчик. — Или давайте тащите кошку сюда вместо крольчихи, и займемся ее воспитанием! Тогда нашему роду ничто не грозит.

Орех с Шишаком решили забраться на ферму, когда стемнеет и все уснут. Значит, до сараев, которые стояли в полумиле от обрыва, нужно добраться засветло, чтобы никто не сбился с дороги, знакомой только Ореху. Там они хорошенько поужинают, отдохнут и, дождавшись темноты, быстрехонько добегут до фермы, до которой оттуда лапой подать. Тогда — конечно, если все же удастся справиться с кошкой — у них будет целая ночь, и можно возиться с замком, пока не появятся люди. А потом главное — не растерять в темноте ручных кроликов.

— И помните, — сказал Орех, — с ними наверняка придется добираться долго. Запаситесь терпением. Хорошо бы успеть до рассвета. Даже если мы не наткнемся на элилей, днем с такой оравой лучше не рисковать.

Когда они собрались в путь и вышли из «Улья», Пятика нигде не оказалось. Орех облегченно вздохнул. Он боялся, что Пятик все же что-нибудь скажет и испортит всем настроение. Но что было хуже, так это Плошка, огорченный тем, что остается дома. Орех попытался утешить его, сказав, что свою часть работы тот уже выполнил. Плошка, Желудь и Колокольчик проводили друзей до подножия холма, а затем долго смотрели, как те исчезают в зеленой изгороди.

В сумерках, после захода солнца, кролики добрались до сараев. Сов не было, и стояла такая ничем не нарушаемая тишина летней ночи, что из далекого леса до слуха их отчетливо доносилось прерывистое, монотонное «чанг-чанг-чанг» соловьиной трели. Две крысы, возившиеся в брюкве, встретили кроликов не слишком любезно, но в конце концов почли за лучшее унести ноги. Подкрепившись, друзья улеглись на соломе и отдыхали, пока на западе не растаял последний луч.

Кролики не знают названий звезд, но Орех наверняка не раз видел, как поднимается Капелла, и теперь смотрел на нее, пока она не застыла — яркая, золотая — на северо-востоке, чуть правей крыши фермы. Когда звезда достигла намеченной им точки над голой веткой, Орех поднял приятелей и повел по лугу к вязовому кольцу. На вершине холма Орех первым скользнул сквозь изгородь, и все оказались на лужайке.

Орех уже рассказал Шишаку о своем обещании Пятику, и Шишак, очень переменившийся за это время, придираться не стал.

— Если Пятик считает, что так надо, значит, надо, — ответил он. — А нам даже лучше. Ты будешь ждать нас на лужайке и, когда мы приведем ручных кроликов, выведешь нас отсюда.

Орех не сказал Шишаку, что это он сам, а не Пятик решил здесь дожидаться команду и что Пятик согласился на это лишь потому, что не сумел заставить брата бросить свою затею.

Устроившись на краю луга под упавшей зеленой веткой, Орех наблюдал, как вслед за Шишаком все двинулись к дому. Они не спешили — кролики торопиться не любят, — прыжок, шажок, остановка. Ночь стояла темная, и вскоре Орех потерял их из виду, хотя слышал каждое движение даже тогда, когда наши воришки заскакали вдоль длинной стены сарая. Он приготовился ждать.

Мечта Шишака о подвиге сбылась почти сразу. Стоило кроликам добраться до угла сарая, как навстречу им выскочила кошка, но не та, что попалась Ореху с Плошкой, а другая — рыже-черно-белая, ловкая, легкая, верткая (и потому они решили, что это не кот, а кошка), с чутко подрагивающим хвостом, — точь-в-точь такие же кошки сидят в дождливую погоду на подоконнике любого фермерского дома, а в солнечный полдень следят за двором, устроившись повыше где-нибудь на мешках или бревнах. Она выскочила из-за угла сарая и, увидев кроликов, замерла.

Ни секунды не колеблясь, спокойно Шишак скакнул в ее сторону, будто перед ними была самая обыкновенная буковая ветка на склоне холма. Но еще быстрей вперед вырвался Одуванчик, ударил кошку лапой и отскочил. Кошка увернулась, тогда Шишак налетел на нее с другой стороны и сбил, навалившись всем своим весом. Кошка царапалась и кусалась. Друзья услышали только, как взвыл Шишак — похлеще кошки, — пытаясь вцепиться в нее когтями. Потом ему удалось достать задней ногой черно-белый бок, и несколько раз он быстро-быстро ударил.

Всякий, кто знаком с кошками, знает, что решительных противников они не любят. Кошка может расцарапать пса, который решил ей понравиться. Но когда тот же пес примется гонять кошку по двору, драку затеять она не посмеет. Скорость и напор атаки Шишака ошеломили бедную фермерскую киску. Это была сильная, хорошая крысоловка, и ей просто не повезло: на этот раз противник оказался толковым бойцом, да к тому же так и рвался в драку. А стоило ей вырваться от Шишака, как она тотчас же получила от Плющика лапой по морде. Этого раненая кошка уже не вынесла и, метнувшись через двор, исчезла под оградой коровьего загона. У Шишака на задней ноге кровоточили три параллельные царапины. Кролики сгрудились вокруг него и принялись было его хвалить, но Шишак быстро заставил всех замолчать и оглядел темный двор, пытаясь понять, куда двигаться дальше.

— Пошли, — сказал он. — И побыстрее, пока собака не проснулась. Сарай, клетка — где же они?

Задний двор нашел Дубок. Орех очень беспокоился из-за двери — не окажется ли она закрытой. Но дверь стояла нараспашку, и вся пятерка легко проскользнула внутрь. В непроглядной тьме клетки не было видно, но кролики нашли ее по запаху и по звукам.

— Черничка, — быстро проговорил Шишак, — ты пришел сюда для того, чтобы открыть клетку. А вы трое сторожите дверь. Если снова появится какая-нибудь кошка, встретьте ее сами.

— Отлично, — сказал Одуванчик. — Предоставь это нам.

Шишак с Черничкой нашли вязанку соломы, взобрались на доски и сразу же услышали голос Самшита:

— Кто там? Орех-рах, это ты вернулся?

— Орех-рах прислал нас вместо себя, — ответил Черничка. — Мы пришли освободить вас. Вы пойдете с нами?

Наступила тишина, в которой слышен был лишь шорох сена. Потом раздался голос Ромашки:

— Да, выпустите нас.

Черничка нашел по запаху проволочную дверь и сел, исследуя носом крючок и деревянные рейки. Он быстро сообразил, что мягкие кожаные петли можно перегрызть. Но оказалось, что они прилегают к дереву плотно и ровно и зубами их не поддеть. Несколько раз он пробовал подцепить кожу и наконец сел в растерянности.

— Кажется, с дверью не справиться, — сказал он. — Я поищу другой выход.

Именно в это мгновение Самшит встал на задние лапы, а передними оперся на проволочную сетку. Под тяжестью кролика сетка немного провисла, и две верхние петли чуть отошли в том месте, где их держали гвозди. Самшит снова опустился на пол, а Черничка заметил отогнувшиеся петли и оголившуюся деревяшку.

— А ну-ка, попробуй теперь, — сказал он Шишаку.

Шишак подцепил зубом петлю и потянул. Она слегка затрещала.

— Клянусь Фритом, это то, что надо! — воскликнул Черничка, довольный собой ничуть не меньше, чем герцог Веллингтон в битве при Саламанке. — Нужно только немного терпения.

Петли сделаны были добротно и поддались не сразу, так что пришлось приятелям потрудиться. Одуванчик занервничал и несколько раз со страху давал сигнал тревоги. Шишак, сообразив, что у караульных от ожидания и от вынужденного безделья сдают нервы, послал их сменить Черничку. Но потом, когда Плющик с Одуванчиком перегрызли последнюю петлю, Черничка снова вернулся к клетке. Только ничего они не добились. Когда кто-то из кроликов в клетке поднялся на задние лапы и толкнул сетку, та лишь задрожала — ее держал гвоздь в нижней петле. Нижняя петля выдержала. От нетерпения Шишак принялся дуть в усы.

— Что делать-то? — спросил он. — Тут нужно что-нибудь этакое — вроде той доски, которую ты столкнул в реку.

Черничка смотрел, как Самшит изнутри толкает сетку. Нижняя петля была крепко-накрепко прибита к вертикальной планке, оставаясь такой же гладкой и прочной, как прежде, и не собиралась поддаваться.

— Надо по-другому… надо с другой стороны, — шепнул Черничка — Давай ты, Шишак. Ну-ка скажи этим, в клетке, отойти подальше.

Шишак встал на задние лапы, толкнул сетку внутрь, и рамка тотчас сильно качнулась, потому что теперь ничто не поддерживало ее изнутри. Кожаная петля поддалась, и Шишак чуть не потерял равновесие. Если бы не металлический крючок, сдержавший размах сетки, он бы свалился. Вздрогнув, Шишак отскочил назад и ухмыльнулся.

— «Этакое», говоришь? — довольно сказал Черничка. — А ну-ка, еще раз.

Никакая на свете полоска кожи, держащаяся на одном только гвоздике с широкой шляпкой, не выдержит долго такое раскачивание. Вскоре шляпка наполовину скрылась в протершейся дырке.

— А теперь осторожней, — велел Черничка. — Если она вдруг поддастся, ты свалишься в клетку. Потяни-ка зубами на себя.

Минуты через две сетка повисла лишь с одной стороны рамки. Ромашка отодвинула ее в сторону и выбралась наружу. За ней Самшит.

Когда несколько человек — или несколько животных — вместе потрудились, изрядно поломав себе при этом голову, то, выполнив наконец задачу, обычно останавливаются, словно отдают тем самым дань умельцу, чей совет помог им справиться с работой. С треском, хрустом, с шорохом листьев падает под последним ударом, сотрясшим ствол, огромное дерево. А лесорубы стоят рядом молча и не сразу садятся передохнуть. После долгих часов тяжелейшего труда люди расчистили снежный занос, и грузовик стоит наготове, чтобы тотчас же увезти их подальше от лютого холода. Но они стоят, оперевшись на свои лопаты, пропуская вперед снегоходы, с которых им благодарно машут, и, без улыбки, серьезно, кивают на прощание. Хитроумная дверь клетки превратилась в обычный кусок проволочной сетки, кое-как державшейся на четырех палочках, а кролики сидели на досках, молча ее обнюхивая и тычась носами. Вскоре и два последних обитателя клетки — Лаврик и Соломка — робко выбрались на подставку и уставились на пришельцев.

— А где Орех-рах? — спросил Лаврик.

— Недалеко отсюда, — ответил Черничка. — Он ждет нас на лугу.

— А что такое луг?

— Луг? — переспросил Черничка. — Вот тебе и раз!

Он замолчал, сообразив, что эти кролики не знают ни что такое луг, ни что такое фермерский двор. Ничего-то они не знают о том, что находится за стенами сарая. Он сидел, пытаясь понять, что же делать, когда подал голос Шишак.

— Ждать больше нечего, — сказал он. — Все за мной!

— Но куда? — спросил Самшит.

— Все равно куда, главное — отсюда, — нетерпеливо перебил Шишак.

Самшит взглянул на него.

— Но я не знаю… — начал было он.

— Зато я знаю, — прервал Шишак. — Просто беги за мной. И ни о чем не думай.

Ручные кролики растерянно переглянулись. Они явно побаивались крупного сердитого кролика со странной шапочкой на макушке, от которого пахло свежей кровью. Они не знали, что делать, и не понимали, что будет. Ореха они запомнили, победа над дверью произвела на них сильное впечатление, а прогулка показалась сначала просто забавной затеей. Но у них не было ни цели, ни надобности искать эту цель. В происходящем они разбирались не лучше ребенка, который решил пойти со взрослыми в горы. Черничка почувствовал, как у него екнуло сердце. Что с ними делать? Если бросить, освобожденные пленники немного попрыгают вокруг сарая и попадутся кошке. Одни до холмов они доберутся с тем же успехом, что и до луны. Неужели нет какого-нибудь простого способа, чтобы заставить их — или хоть кого-то из них — сдвинуться с места? Он повернулся к Ромашке.

— Вряд ли вам приходилось есть траву ночью, — сказал он. — Ночью она намного вкусней, чем днем. Пошли попробуем. Хотите?

— Конечно, — ответила Ромашка. — Очень хочу. Но не опасно ли это? Мы, знаете ли, очень боимся кошек. Они приходили и так смотрели на нас через сетку, что просто в дрожь бросало.

«В ней хоть здравый смысл есть», — подумал Черничка.

— Взрослый кролик справится с любой кошкой, — отозвался он. — Сегодня Шишак одну чуть не убил.

— И на сегодня с Шишака хватит, — сердито сказал Шишак. — Так что, если вы действительно хотите поесть при луне травки, пошли к Ореху.

Выбравшись во двор, Шишак заметил побитую кошку, которая притаилась на груде дров и наблюдала за ними сверху. Вид кроликов взбудоражил маленькую хищницу, и она никак не хотела смириться с мыслью, что их лучше оставить в покое, а силенок на новую драку явно недоставало. И когда вся ватага понеслась через двор, кошка осталась на месте.

Бежали до ужаса медленно. Кажется, Самшит и Ромашка все же сообразили, что надо бы поторапливаться, и старались изо всех сил, но Лаврик с Соломкой во дворе окончательно растерялись: сели и с самым дурацким видом принялись оглядываться по сторонам. Кошка успела спуститься с поленницы, воровато подобралась к углу сарая, и лишь тогда Черничке удалось выгнать замершую парочку из заднего двора. Но, увидев большой двор, еще просторней, они снова остановились в тихой панике, как иногда это случается с неопытным верхолазом, оказавшимся на отвесной скале. Они шевельнуться не могли и только, мигая, таращились в темноте, не обращая внимания ни на уговоры Чернички, ни на приказы Шишака. Вдруг появилась еще одна кошка — полосатая, та, которую видел Орех. Она выглянула из-за дома и направилась прямо к ним. Проходя мимо будки, кошка разбудила Лабрадора. Пес сел, высунул голову и посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую. При виде кроликов пес рванулся на всю длину веревки и залаял.

— Вперед! — крикнул Шишак. — Больше здесь нельзя оставаться. Все на луг, быстро!

Черничка, Плющик и Дубок немедленно кинулись в тень амбара, увлекая за собой Самшита и Ромашку. Одуванчик остался рядом с Соломкой, умоляя ее бежать и каждую секунду ожидая, как в спину вопьются кошачьи когти. Мимо стрелой пронесся Шишак.

— Одуванчик, — бросил он на бегу, — беги отсюда, или тебе конец.

— Но как же… — хотел сказать Одуванчик.

— Делай, что говорят! — рявкнул Шишак.

Пес поднял чудовищный шум, и Шишак сам уже был близок к панике. Одуванчик колебался только одно мгновение. И, оставив Соломку, выскочил на луг быстрей Шишака.

Все уже собрались на склоне вокруг Ореха. Вид у Самшита с Ромашкой был перепуганный, они дрожали. Орех пытался их успокоить, но, как только из темноты показался Шишак, умолк. Собака успокоилась, и воцарилась тишина.

— Все на месте, — сказал Шишак. — Ну что, Орех, идем?

— Кроликов в клетке было четверо, — ответил Орех. — Где еще двое?

— Во дворе, — отозвался Черничка. — Мы ничего не могли с ними поделать, а тут еще и пес залаял.

— Так вы что, их оставили?

— Тогда там еще кто-нибудь остался бы, — проворчал Шишак. — Там кошки.

— Тем более, почему вы и бросили?

— Потому что мы никак не могли заставить их двинуться с места. Это было опасно, даже когда пес спал.

— Он на привязи?

— Да. Но неужто ты думаешь, что у кого-нибудь хватит духу усидеть в двух шагах от разъяренного пса?

— Нет, конечно нет, — ответил Орех. — Ты и так совершил невозможное, Шишак. Мне уже рассказали, что ты отколотил кошку и она даже вернуться не посмела. А теперь скажи, как думаешь, ты с Черничкой, Дубком и Плющиком сможете довести до дома этих двоих? Боюсь, к утру вы и так уже еле-еле успеете. Они быстро бегать не умеют, и надо набраться терпения. Одуванчик, пойдешь со мной?

— Куда это, Орех-рах?

— Забрать тех двоих, — заявил Орех. — Ты из нас самый быстрый, и для тебя это не так опасно. Ну как? А вам, дорогие вы мои, хватит тут болтаться. Увидимся утром.

И прежде чем Шишак успел слово сказать, Орех исчез в тени под вязами. Одуванчик остался стоять на месте, неуверенно глядя на Шишака.

— Собираешься выполнять, что тебе велено, или нет?! — рявкнул Шишак.

— А ты? — отозвался Одуванчик.

Одного мгновения хватило Шишаку, чтобы понять: скажи он «нет», и все развалится. Он не мог повести еще раз всех на ферму, бросить тоже не мог. Шишак что-то пробормотал насчет «чересчур умного, эмблерского Ореха», толкнул Дубка, который уже пристроился закусить возле куста осота, и повел свою пятерку вниз по склону. Одуванчик, оставшись в одиночестве, кинулся догонять Ореха.

Возле амбара он услышал, как посредине двора разговаривают Орех и Соломка. Ручные кролики сидели на том же месте. Собака вернулась в будку. Ее не было видно, но Одуванчик слышал, что она все равно не спит. Осторожно он вышел из тени амбара и приблизился к Ореху.

— А мы тут болтаем с Соломкой, — сказал Орех. — Я ей как раз говорил, что идти совсем недалеко. Ты не мог бы проскочить через двор и сказать это Лаврику?

Говорил он почти весело, но Одуванчик сразу увидел и расширившиеся от страха глаза, и чуть заметно дрожавшие лапки. Он и сам почувствовал, что в воздухе что-то изменилось, словно где- то неподалеку включили свет. И что-то загудело. Одуванчик поискал главами кошек — обе они сидели возле дома, совсем рядом. Наверняка Шишак отбил у них охоту подходить близко, но и уходить они не собирались. Бросив еще один взгляд через двор, Одуванчик затрясся от страха.

— Орех! — прошептал он. — Кошки! Фрит небесный, почему у них светятся глаза? Смотри, какие зеленые!

Орех вскинул голову, и Одуванчик отскочил в неподдельном ужасе, потому что и у Ореха глаза в темноте вдруг замерцали глубоким красным светом. В ту же минуту жужжание стало громче, заглушив шорох ночного ветра в вершинах вязовых крон. И кроликов пригвоздила к месту неожиданная, ослепительная вспышка света, обрушившегося на них подобно грому. Они оцепенели. Собака гавкнула и замолчала. Одуванчик хотел было бежать, но не мог двинуться с места. Ему показалось, что чудовищное сияние пронизывает его насквозь.

С лужайки выкатил автомобиль. Он проехал под вязами и остановился.

— Гляди-ка, кролики Люси сбежали!

— А! Надо поймать их! Фары не выключай!

Звук человеческих голосов, долетевший откуда-то из-за полыхающих огней, привел Ореха в чувство. Глаза ничего не видели, но он все же смекнул, что ничего страшного не произошло. Нос и уши не подвели. Орех прикрыл глаза и тотчас сообразил, где находится.

— Одуванчик! Соломка! Закройте глаза и бегите, — приказал он.

И через мгновение нос уже уловил запах прохладных, влажных, покрытых лишайником подпорок амбара. Он прополз между ними. Рядом пыхтел Одуванчик. Чуть дальше — Соломка. Снаружи прошаркали башмаки и остановились совсем радом.

— Они тут! Обходи кругом!

— Да не уйдут они далеко!

— Держи-держи!

Орех подполз к Соломке.

— Боюсь, Лаврика придется оставить. Давай за мной.

Кролики выползли из-под амбара и бросились врассыпную. За спиной раздавались человеческие голоса. В траве позади машины было темно, но повсюду повис запах выхлопного газа, враждебный, удушливый, страшный. Соломка снова остановилась, и они никак не могли заставить ее двинуться с места.

— Может, бросим ее, Орех-рах? — спросил Одуванчик. — В конце концов, ей-то люди не сделают ничего худого. Просто поймают и вернут в клетку.

— Я согласился бы, если бы это был кролик, — сказал Орех. — Но она крольчиха. Мы за ней и пришли.

В эту секунду они почуяли запах горящих белых палочек и услышали шаги возвращающихся во двор людей. Возле машины шаги замерли, и кролики услышали стук металла о металл. От стука Соломка словно проснулась.

— Я не хочу в клетку, — заявила она.

— Ты уверена? — спросил Одуванчик.

— Да. Я пойду с вами.

Одуванчик стремглав понесся в сторону изгороди. И лишь продравшись сквозь кусты и спрыгнув в канаву, он сообразил, что побежал в противоположную сторону. Канава была здесь какая-то странная. Хотя на первый взгляд ему показалось, что волноваться не с чего — она вела вниз, а значит, к дому. Поджидая Ореха, он потихоньку двинулся вперед.

Орех подождал, пока Одуванчик, а за ним Соломка заберутся в укрытие, и тоже выскочил на лужайку. За спиной он слышал возню людей возле храдада и уже добежал до кустов, когда темноту рассек луч фонаря и ярко осветил его белый хвостик.

— Гляди-ка, дикий!

— А! Наши-то небось далеко не ушли. Дай фонарь. Надо тут еще посмотреть.

В канаве, под кустом куманики, Орех увидел Одуванчика и Соломку.

— Бегите быстрей, — сказал он. — Люди вот-вот будут здесь.

— По канаве не пройти, Орех, — отозвался Одуванчик. — Она засыпана.

Орех принюхался. Дальше, за куманикой, канаву перегородила груда мусора, сорняков и земли. Придется вылезать. А люди уже стоят совсем рядом, и луч фонаря выхватывает из темноты куманичные плети почти над самыми головами. Когда до них оставалось всего несколько ярдов и от шагов посыпалась со стенок земля, Орех обернулся к Одуванчику.

— Слушай, я сейчас выскочу и побегу через поле к следующей канаве, так чтобы они меня заметили. Они направят луч на меня. А вы тем временем бегите по лугу к сараю с брюквой. Там спрячетесь и дождетесь меня. Ну, готовы?

Времени на споры не было. И мгновение спустя Орех выскочил прямо под ноги людям и опрометью бросился в поле.

— Вот он!

— Не потеряй! Да держи ты фонарь!

Одуванчик с Соломкой выбрались наверх и побежали по лугу. Орех, освещенный лучом фонаря, уже почти добежал до второй канавы, как вдруг его что-то сильно ударило в заднюю ногу и весь бок обожгло страшной болью. Через секунду до слуха долетел звук выстрела. Кувыркаясь, рухнул он в заросшую крапивой канаву, и на память пришел запах фасолевого поля и вечернее небо. Это был промах — он не заметил, что люди взяли ружье.

Орех полз в крапиве, волоча заднюю ногу. Через несколько минут он попадет в луч фонаря и его поймают. Орех ковылял вдоль стенки канавы и чувствовал, как из раны льется кровь. Неожиданно нос уловил движение воздуха, запах сырости, гнили, и Орех услышал гулкий, отдающийся в пустоте эхом звук. Он оказался рядом с просевшим после дождей пластом земли. Это был ровный холодный тоннель, поуже кроличьего хода, но все же достаточно широкий, чтобы туда мог пролезть кролик. Прижав уши, втянув живот, Орех забрался внутрь влажного коридора, пропахав носом полоску в грязи, и замер, услышав, как сверху затопали башмаки.

— Да не видать, Джон, тут он или нет.

— Должен быть. Вот она, кровь-то, гляди.

— Ну и что. Он, может, уже удрал. Потерял ты его.

— В крапиве он.

— Ну и гляди в крапиве.

— Да нет, нету.

— Не гоняться же за этим паршивцем всю ночь. Надо было своих ловить. И стрелял ты зря. Распугал небось, а теперь поди поймай. Этого утром подберешь, если не сбежал.

Голоса стихли, но Орех лежал неподвижно в шелестящей прохладе тоннеля. Ему стало все безразлично, и он погрузился в сонное, тупое оцепенение, в котором оставалась лишь судорожная боль. Через некоторое время струйка крови вытекла из тоннеля и закапала по твердой стенке глухой канавы.

***

В сарае на соломе Шишак прижался к боку Чернички и, услышав в двухстах ярдах от себя звук выстрела, подпрыгнул на месте. С трудом удержавшись, чтобы не кинуться куда глаза глядят, он обернулся к остальным.

— Стоять! — тотчас крикнул он. — И куда это вы собрались, хотел бы я знать? Здесь нор нет.

— Подальше от выстрелов, — откликнулся Черничка, с побелевшими от ужаса глазами.

— Ждать! — приказал, прислушиваясь, Шишак. — Они бегут вниз. Вы что, не слышите?

— Я слышу только двоих, — после короткого молчания отозвался Черничка. — И один из них, кажется, очень устал.

Кролики переглянулись и затаились. Вскоре Шишак вновь поднялся.

— Всем оставаться здесь, — прошипел он. — А я за ними.

Неподалеку от сарая он нашел Одуванчика, который подталкивал выбившуюся из сил и хромавшую Соломку.

— Быстро в сарай, — велел Шишак. — И ради Фрита, где Орех?

— Его убил человек, — ответил Одуванчик.

Зарывшись в солому, их ждали пятеро кроликов. Одуванчик опередил все расспросы.

— Ореха убили, — сказал он. — Сначала они поймали Лаврика и сунули в клетку. Потом пошли к нам. Мы сидели втроем в перекрытой канаве. И Орех сам выскочил им навстречу, чтобы отвлечь внимание и дать нам время удрать. А мы не заметили у них ружья.

— Ты уверен, что его убили? — спросил Плющик.

— Этого я не видел, но они были почти совсем рядом.

— Надо подождать, — сказал Шишак.

Они ждали долго. Потом Шишак с Одуванчиком осторожно выбрались из сарая. Они отыскали канаву, где были следы башмаков и крови, и вернулись назад.

С тремя усталыми ручными кроликами назад они добирались два долгих часа. Все были подавлены и измотаны. Достигнув наконец подножия холма, Шишак приказал Черничке, Плющику и Дубку бежать вперед. Они подошли к лесу с первыми лучами солнца и увидели, как кто-то торопится им навстречу. Это был Пятик. Черничка остановился, поджидая Плющика и Дубка.

— Пятик, — сказал он. — Плохо дело. Орех…

— Знаю, — ответил Пятик. — Уже знаю.

— Откуда тебе знать? — поразился Черничка.

— Я видел, как вы выскочили из травы, — тихо отозвался Пятик. — Позади вас появился четвертый кролик — он был в крови и сильно хромал. Я подбежал поближе, чтобы узнать, кто это, но встретил только вас троих. — Он замолчал, посмотрел вниз, словно все искал глазами окровавленного кролика, исчезнувшего в предрассветных сумерках. Черничка тоже молчал, и Пятик наконец спросил:

— Ты знаешь, как это случилось?

Черничка рассказал, что знал, и Пятик отвернулся и ушел в опустевшую нору. Через некоторое время Шишак привел новичков и велел всем собраться в «Улье». Пятик не вышел.

Новичков приняли мрачно. Даже Колокольчик не нашел ни единого ободряющего словечка. Безутешный Одуванчик думал только о том, что мог бы остановить Ореха, не позволить ему выскочить из канавы. Встреча закончилась в мертвой тишине, и все с тяжелым сердцем отправились на силфли.

Тем же утром, позднее, вернулся Падуб. Из трех его спутников целым и невредимым пришел только Серебряный. У Алтейки была ранена мордочка, а Земляничка дрожал и, кажется, заболел от переутомления. Никого они не привели.

 

26

Сон Пятика

Весь день Пятик пролежал в норе. Снаружи ярко и горячо пылал полдень. Солнце быстро высушило легкий туман и росу на траве, и зяблики замолчали еще рано утром. Воздух дрожал над зелеными далями. На дорожке, которая шла мимо нор, яркие лучи света — бледного, будто ненастоящего — дробились на искорки в невысокой ровной траве. Издалека под слепящим солнцем буковые деревья на обрыве казались огромной, густой, непроницаемой тенью. Из всех звуков сюда доносился лишь треск кузнечиков, а из запахов — аромат чабреца.

Пятик в норе спал тяжелым сном и вдруг проснулся, когда испарилась последняя капля влаги.

С потолка на него упала горстка пыли, и он, стряхнув ее вместе с остатками сна, еще ничего не соображая, кинулся вон, но тут же вернулся обратно. Ночью он вскакивал, даже во сне не забывая о своем горе, и перед глазами его все маячила тень хромого кролика, исчезнувшего на холме при первых лучах утреннего солнца. Где этот кролик? Куда подевался? Пятик брел вслед за ним по извилистым тропкам собственного воображения, по холодному, влажному от росы склону, по укрытым утренним туманом полям долины.

Туман опустился на Пятика, когда он добрался до кустов крапивы и чертополоха. Тень хромого кролика исчезла. Испуганный, Пятик остался один-одинешенек среди звуков и запахов поля, на котором родился. Летние сорняки исчезли. Пятик сидел под голым мартовским ясенем и цветущим терновником. Он перескочил через ручей и побежал вверх по зеленому лугу туда, где они с Орехом наткнулись на доску с объявлением. На месте ли доска? Пятик боязливо посмотрел вверх. Ничего он толком не разобрал, но стоило подняться повыше — неожиданно из тумана показался человек, хлопотавший над ящиком с инструментами, где лежали лопата, веревка и какие-то штучки поменьше, названия которых Пятик нё знал. Доска валялась на земле. Она была меньше, чем показалось ему в первый раз, и прибита к длинному оструганному шесту, заостренному с одного конца так, чтобы воткнуть в землю. Доска, испещренная острыми черными, похожими на палки черточками, была белой, как и тогда. Пятик нерешительно подошел поближе и остановился рядом с человеком, который заглядывал в глубокую, узкую дырку, открывшуюся у самых его ног. Человек едва ли не дружелюбно посмотрел на Пятика — точь-в-точь великан-людоед на свою жертву, прежде чем ее съесть, и (оба знают это прекрасно) съесть как можно скорей.

— Нда-а, и чего это я тут делаю? — спросил человек.

— Вот именно, что ты тут делаешь? — повторил Пятик, дрожа от страха и не сводя с него глаз.

— Да я просто тут ставлю на место старую доску, — сказал человек. — А ты небось хочешь знать, на кой?

— Хочу, — прошептал Пятик.

— Для старика нашего, для Ореха, — произнес человек. — Вот так, мы тут ее поставим и напишем на ней. И как ты думаешь — о чем пойдет речь?

— Не знаю, — отвечал Пятик. — Как это… как это на доске может «пойти речь»?

— Зато я знаю, понял? — ответил человек. — Мы так и узнаем обо всем, а вам и невдомек. Потому мы и убиваем вас, когда нам надо. А пока рассмотри-ка ты эту доску получше, и тогда, очень может быть, узнаешь кой-чего, о чем еще только догадываешься.

В лиловатых туманных сумерках Пятик уставился на доску. И пока он смотрел, на белой поверхности дерева заплясали черные буквы. Они поднимали острые, клиновидные мордочки и болтали друг с другом, как молодые ласки в норе. Голоса их, насмешливые и безжалостные, дошли до слуха маленького ушастика приглушенно, будто из-под мешков с песком. «В память Ореха! В память Ореха! В память Ореха! Орех-рах! Ах-ах! Ха-ха-ха!»

— Ну что, видал? — спросил человек. — Я вздерну его прямо на этой палке. И сделаю это — вот только вкопаю ее получше. Вздерну, как крысу или, если хочешь, как дохлого горностая. Ага! Вот тут и вздерну.

— Нет! — крикнул Пятик. — Ты не сделаешь этого!

— Ну разве что найти не удастся, — сказал человек. — Потому я и не сделал этого до сих пор. Я еще не вздернул его, потому что он забился в эту паршивую дыру — вот он куда подевался. Забился в эту паршивую дыру, как раз когда я его подстрелил, да упустил.

Пятик вскарабкался ему на башмак и заглянул в дыру. Она была круглая, как обожженная глиняная груба, и уходила глубоко в землю. Он позвал:

— Орех! Орех!

Где-то далеко, на дне, что-то шевельнулось, и Пятик хотел крикнуть еще раз. Но человек нагнулся и ударил его по голове.

Пятик метался в густой туче мягкой земляной пыли. Чей-то голос твердил: «Спокойно, Пятик, спокойно!» Он сел. Пыль запорошила глаза, уши, ноздри. Запаха Пятик не чувствовал. Он заставил себя успокоиться и спросил:

— Кто тут?

— Черничка. Вот заглянул посмотреть, как ты тут. Не бойся, это кусок потолка обвалился, и все. Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, тебе просто приснился ужасный сон, а теперь ты проснулся. Ты молотил ногами и звал Ореха. Бедный Пятик! Какое несчастье! Но ты изо всех сил должен постараться его пережить. Ты же знаешь, никто не может бегать по травке вечно. И говорят ведь, погибшего кролика встречает сам Фрит, каждого- каждого.

— Сейчас вечер? — спросил Пятик.

— Нет еще, нет. На-Фрита. Падуб вернулся. Земляничка тяжело заболел, и никого им не удалось привести, ни единой крольчихи. Все плохо. Падуб пока спит — он совершенно обессилел. Он обещал все рассказать сегодня вечером. А когда мы сообщили ему про Ореха, он ответил… Пятик, да ты не слушаешь! Наверное, лучше тебя пока не трогать.

— Черничка, ты знаешь то место, где подстрелили Ореха? — поинтересовался Пятик.

— Знаю, мы с Шишаком не ушли бы, пока не нашли эту канаву. Но тебе лучше…

— Ты не мог бы отвести меня туда сейчас?

— Опять туда? Нет, Пятик, это далеко, да и не нужно. Опасно, ужасно жарко, а ты только расстроишься.

— Орех не умер, — сказал Пятик.

— Умер. Пятик, его унес человек. Я видел кровь.

— Вы не нашли Ореха именно потому, что он жив. И ты должен выполнить мою просьбу.

— Ты просишь слишком многого.

— Я могу пойти и один. Но я прошу тебя помочь мне спасти жизнь Ореху.

Наконец, хоть и нехотя, Черничка сдался. Они двинулись вниз по склону, и Пятик летел так, будто спасался от хищника. Не раз он даже подгонял Черничку. Поля, сверкающие под ослепительным солнцем, стояли неподвижно. Все живое, кроме синей мухи, попряталось от жары. Добежав до сараев на краю луга, Черничка начал было рассказывать, как они с Шишаком отправились на поиски Ореха, но Пятик его перебил:

— Я знаю, нужно подняться по склону, но покажи мне канаву.

Вязы стояли неподвижно. С верхушек не доносилось ни малейшего шороха. Канава густо заросла бугаем, болиголовом и переступнем, длинные плети которого были усыпаны зеленоватыми цветочками. Черничка привел Пятика к помятой крапиве, и тот сел, замер, молча принюхиваясь и оглядываясь. Черничка печально следил за ним взглядом.

Дохнул легкий ветерок, и где-то на дереве запел черный дрозд. Неожиданно Пятик полез в канаву. Над головой закружили мошки, а с торчащего каменного выступа взвилась потревоженная стайка мух. Нет, нужно искать не камень. Надо смотреть, где тут круглая, ровная дырка, похожая на горлышко глиняного сосуда. И Пятик нашел коричневое отверстие, где снизу налипли капли засохшей черной крови — крови кролика.

— Запачканное кровью, — шептал Пятик. — Запачканное кровью.

Он заглянул в темноту дыры. Там кто-то был. Этот «кто-то» был кролик. Пятик слышал по запаху. А еще он услышал пульс — слабый пульс, отдававшийся гулко в тесном тоннеле.

— Орех? — позвал Пятик.

В ту же секунду Черничка кубарем слетел вниз.

— Пятик, что тут?

— Орех, — сказал Пятик. — Он жив.

 

27

Кто не был там, тот не поймет

Во второй раз после гибели Ореха Шишак — а с ним и Падуб — собирал всех в «Улье». Едва посвежел воздух, кролики проснулись и потянулись один за другим из переходов, ведущих в «Улей» из малых нор. У всех было тяжело и неспокойно на душе. Душевные раны, как раненые лапы, заживают не сразу — им нужно время. Когда ребенку впервые в жизни говорят, что человек, которого он знал, умер, ребенок верит, хотя, может, попросту и не понимает — как же это, и потом спрашивает — и даже не один раз, — куда ушел или уехал этот человек и когда он вернется. Словно черное дерево, качнулась в сознании Плошки весть о гибели Ореха, и недоумение было сильнее горя. А теперь, сидя среди друзей, он видел по их глазам, что и они чувствуют то же самое. Стояла тишина, никто и ничто не грозило, как прежде, их жизням, и все же кролики знали, что удача от них отвернулась. Орех погиб, поход капитана Падуба окончился провалом.

Падуб, исхудавший, весь в колючках репейника, как умел утешал трех новичков. Никто не посмел бы сказать, что Орех отдал свою жизнь озорства и безрассудства ради. Единственная радость, единственная надежда племени — вот эти две ручные крольчихи, которых нашел он. Но крольчихам было так неуютно в своем новом доме, что Падуб невольно засомневался, стоит ли на них рассчитывать. После таких потрясений они могут навсегда остаться без потомства. Падуб вновь повторил, что скоро все наладится, и вдруг почувствовал, как сам в это поверил.

Шишак послал Желудя посмотреть, не опоздал ли кто. Вернувшись, Желудь сказал, что Земляничка пока плох и не придет, а Пятика и Черничку он нигде не нашел.

— Пятика оставьте в покое, — сказал Шишак. — Вот ведь бедняга. Надеюсь, он быстро придет в себя.

— Но его нет в норе, — сообщил Желудь.

— Неважно, — ответил Шишак.

А сам подумал: «Ни Пятика, ни Чернички. Не сбежали ли они потихоньку? Если это так, что же будет, когда об этом узнают остальные? Может, попросить Кехаара их разыскать, пока светло? Но даже если он их найдет, что тогда? Силой он их не вернет, а если и вернет, какой в этом прок, раз они решили уйти?» Но тут капитан Падуб начал свой рассказ, и все замолчали.

— Понятно, сейчас у нас все разладилось, — начал Падуб, — и, наверное, нам нужно будет потом обсудить, что делать. А сначала я расскажу, как случилось, что наша четверка — Серебряный, Алтейка, Земляничка и я — вернулась ни с чем. Нечего и говорить, как вначале все были уверены в успехе. Но вот мы вернулись — один больной, другой раненый, — и все напрасно. Вы, конечно, хотите знать почему.

— Никто вас не винит, капитан, — произнес Шишак.

— Мне судить, виноват я или нет, — ответил Падуб. — А вы думайте, как хотите. А теперь слушайте. Погода в тот день была в самый раз для похода, и мы решили не торопиться. Насколько я помню, утро было серенькое и прохладное, и по-настоящему рассвело, только когда ветер разогнал тучи. За лесом недалеко отсюда мы увидели ферму, и хотя люди обычно встают позже нас, я решил ее обойти, так что мы пробежали выше по западному склону. Мы хотели спуститься, но с севера пологих спусков не оказалось. Мы и бежали все поверху да поверху, по пустынным желтым полям. Кроликам там есть где укрыться — высокая пшеница, зеленые изгороди, обрывы, — а леса нет. Только огромные открытые поля и огромные белые камни. Я-то думал, что там будет как у нас — луга и рощи, — но ничего подобного. Наконец мы нашли дорогу, которая шла вниз и вдоль которой росли густые кусты, и решили спускаться там. Я боялся наткнуться на элиля, и мы часто останавливались. По-моему, ни лисы, ни горностаи в тех местах не водятся, но я понятия не имел, как быть, если мы все же на них наткнемся.

— Я почти уверен, что там есть ласки, — вставил Серебряный. — Я чую их запах. Но вы же знаете элилей. Если они не охотятся на нас, то часто нас просто не замечают. Мы почти не пахнем и зарываем наши храка, как кошки.

— Еще до на-Фрита, — продолжал Падуб, — мы подошли к редкому, узкому лесу. Эти леса на холмах очень странные. Тот лесок был не гуще нашего, но тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз, по какой-то просто убийственной прямой. Я вообще не люблю прямые — обычно это дело рук человека. Я не ошибся — за деревьями оказалась дорога. Пустая дорога — ни души кругом, — но все равно мне не хотелось по ней идти, и мы побежали дальше, прошли лес насквозь и вышли с другой стороны. В поле нас нашел Кехаар и велел чуть сменить направление. Я спросил, сколько еще осталось, и он ответил, что мы прошли примерно с полпути, а потому можно было подумать и о ночлеге. Оставаться на виду нам не хотелось, и в конце концов мы наткнулись на какую-то яму и выцарапали в ней подобие норы. Потом хорошенько подкрепились. Ночь прошла спокойно.

Наверное, не стоит рассказывать обо всех мелочах. Утром, не успели мы поесть, пошел дождь, подул резкий холодный ветер, и мы просидели в своем укрытии до самого на-Фрита. Потом небо прояснилось, и мы снова двинулись в путь. Бежать по сырой траве не очень приятно, но я прикинул, что тогда к вечеру мы доберемся до места. Вдруг я заметил зайца, который выскочил из травы, и спросил его, далеко ли до кроличьего городка.

«До Эфрафы? — переспросил он. — Вы что, идете в Эфрафу?»

«Если он называется так, то да», — ответил я.

«А вы там уже бывали?»

«Нет, — сказал я. — Не бывали* Мы здесь впервые».

«Тогда мой вам совет: бегите прочь, да поскорее».

Я все еще пытался сообразить, как это понимать, но вдруг на обрыв выскочили три крупных кролика — точь-в-точь как я с гвардейцами, когда приходил арестовывать Шишака. Один из них сказал:

«Покажите-ка ваши метки».

«Метки? — удивился я. — Какие метки? Не понимаю».

«Так вы не из Эфрафы?»

«Нет, — ответил я, — но идем мы именно туда. Мы не здешние».

«Тогда следуйте за мной».

Никакого тебе «Откуда вы?» или там «Не промокли ли вы?» — ничего подобного. Так что пришлось нам вслед за этой троицей спуститься с обрыва, а там мы сразу оказались в Эфрафе — это они так называют свой городок. Я постараюсь рассказать о нем как можно лучше, чтобы вам стало ясно: по сравнению с ними мы просто кучка грязных, сопливых подзаборников.

Эфрафа — очень большой городок, намного больше нашего, я имею в виду Сэндлфорд. Единственное, чего боятся тамошние жители, — это людей и куриную слепоту. Городок вырыт очень хитро. Нор не видно, везде стоят на посту гвардейцы ауслы. Ваша жизнь там вам не принадлежит, зато каждый чувствует себя в безопасности — что ж, ради этого можно и впрямь от многого отказаться!

Кроме ауслы в Эфрафе есть Совет, и каждый кролик в этом Совете следит за тем, что ему поручено. Одни отвечают за снабжение, другие — за тайные тропы, третьи следят за воспитанием молодняка. Рядовым кроликам разрешается выходить на поверхность только в определенное время, причем их число тоже ограниченно. Каждого кролика метят еще при рождении. Ему выгрызают метку под подбородком, или на бедре, или на передней лапе. А потом всю жизнь его узнают по этой метке. И вы имеете право появляться на поверхности только в отведенное для вашей метки время.

— А кто же вас остановил? — поинтересовался Шишак.

— Жутковатая это история. Нас остановила аусла… Но кто не был там, тот не поймет. Старшиной у них кролик по имени Дурман — они называют его генерал Дурман. О нем я расскажу подробней. Ему подчиняются капитаны — у них метки особенные. У каждого капитана — свои офицеры и своя охрана. И в любое время, и днем и ночью, стоит этот меченый капитан на посту со своей оравой. Если случится — правда, это бывает нечасто — человеку подойти к Эфрафе поближе, охрана предупреждает о его приближении задолго до того, как тот успеет что-нибудь заметить. Если появится элиль — то же самое. Храку там можно оставлять только в специальных канавах, где ее тотчас же и закапывают. А если они обнаружат наверху кролика, который, по их мнению, не имел права находиться там, то требуют у него показать свою метку. И только Фриту известно, хотя, в общем, можно предположить, что произойдет с этим кроликом, если он не сумеет оправдаться. Кролики в Эфрафе зачастую днями не видят солнца — Фрита. Если твой знак предполагает выход на силфли ночью, то ты можешь есть только по ночам, и не важно, ясно или сыро, тепло или холодно. Там давно привыкли играть, беседовать, заводить друзей под землей, прямо в норах. Когда в положенное время почему-либо выход отменят — например, если появится человек и начнет работать неподалеку, — тогда плохо дело. Придется сидеть голодным до следующего раза.

— Но у них от такой жизни, наверное, и все привычки изменились? — спросил Одуванчик.

— Да, — ответил Падуб. — Большинство способно лишь выполнять приказы. Из Эфрафы они никогда не выходят и не знают запаха элиля. У них всех в жизни есть только одна мечта: попасть в ауслу, потому что гвардейцам многое разрешено; а мечта гвардейцев — попасть в Совет. Быть членом Совета — лучше всего. Но в гвардию отбирают лишь самых сильных и закаленных, поскольку в обязанности ауслы входит внешнее патрулирование. Как они говорят, внешний патруль. Патруль заглядывает повсюду — под каждый кустик — и иногда целые дни напролет проводит под открытым небом. Чтобы знать все окрестности и еще чтобы быть в форме и не терять ни силы, ни хватки. Если патруль наткнется на хлессиля, то приведет его с собой в Эфрафу. Если же бродяга идти отказывается, его убивают. Эфрафцы говорят, что хлессили опасны, потому что могут привлечь к ним внимание человека. Вернувшись, патрульные отчитываются перед генералом, и если они доложат о чем-нибудь новом или необычном, Совет решает, что делать.

— Вы удрали от них по дороге? — спросил Колокольчик.

— Нет-нет! Потом, уже в городке, мы узнали, что нас привел капитан Дрема и что он сразу отправил связного доложить о трех кроликах, которые шли в Эфрафу с севера, и узнать, какие будут приказания. Ему велели просто отконвоировать нас в город.

Как бы то ни было, капитан Дрема привел нас к канаве, где и был вход в Эфрафу. Этим входом оказался кусок старой керамической трубы, так что, если бы человеку вздумалось ее вытащить, ход завалился бы и человек ничего не понял бы. В Эфрафе нас передали еще одному капитану, а Дрема вернулся наверх и торчал там, как вы понимаете, до конца смены. Нас привели в большую нору и велели устраиваться надолго.

В норе были еще кролики, и именно там, то слушая их разговоры, то задавая вопросы, я и узнал почти все, что вы здесь слышали. Я разговорился с крольчихами и особенно с одной, которую звали Хизентли. Я рассказал ей, зачем и почему мы там оказались, а она мне — про Эфрафу. Когда она замолчала, я заметил:

«Послушать тебя — здесь просто ужасно. Неужели так было всегда?»

И она ответила — нет, ее мать рассказывала, что несколько лет назад городок их лежал южнее и был намного меньше. А потом появился генерал Дурман и заставил всех переселиться в Эфрафу. Это именно он придумал всю систему укрытий, а затем совершенствовал ее до тех пор, пока жизнь в кроличьем городке не стала такой безопасной, как у звезд на небе.

«Если кролика не убьет гвардеец, он умирает от старости, — сказала Хизентли. — Беда в том, что нас стало больше, чем нужно. Новую нору можно вырыть только по разрешению и под присмотром ауслы, а они до ужаса осторожничают и тянут. Каждый вход нужно хорошенько спрятать — да вы и сами видели. У нас стало слишком тесно, а многие выходят на воздух гораздо реже, чем это нужно. Крольчих у нас больше, чем кроликов. Из-за тесноты у многих нет детей, но еще никому ни разу не позволили переселиться в другое место. Несколько дней назад я и еще несколько крольчих отправились на Совет с просьбой, чтобы нам разрешили покинуть Эфрафу и основать где-нибудь новый город. Мы обещали уйти далеко-далеко — как они только скажут. Но никто и слушать не захотел! Мол, если каждый пойдет куда захочет, система рухнет. Но говорить об этом вслух запрещено».

Я было сначала решил, что нам это как раз и надо, — продолжал Падуб. — С чего бы им отказать? Нам крольчихи нужны, а не кролики. В Эфрафе крольчих много и им не хватает места, а мы уведем лишних, да так далеко, куда ни один из них не заходил. Немного погодя пришел капитан и сообщил, что нас ждет Совет. Совет у них собирается в большущей норе. Длинной, узкой — намного хуже, чем наш «Улей», потому что деревьев там нет, а без опор широкий свод не соорудить. Нам, пока обсуждались другие дела, ждать пришлось снаружи. Мы для них были просто пунктом повестки дня: «Подозрительные бродяги». Кроме нас там сидел еще один кролик, но он был под конвоем ауслафы — так они называют специальный отряд полиции Совета. В жизни не видел, чтобы кто-нибудь до такой степени боялся. Казалось, он сойдет с ума от страха. Я спросил парня из этой ауслафы, что натворил бедняга, и тот ответил: «Кролик по имени Блэкавар арестован за попытку сбежать из города». Потом его провели внутрь, и мы услышали, как бедолага сначала пытался что-то объяснить, потом заплакал, закричал, запросил пощады, а когда вышел, уши у него были изодраны в такие клочья, что куда моим! Все мы просто обомлели от ужаса, только носы задергались, а один из ауслафы сказал: «Подумаешь! Пусть радуется, что в живых оставили».

И пока мы соображали, что к чему, кто-то вышел и крикнул нам, что Совет ждет.

Нас сразу подвели к генералу Дурману — вот уж действительно мрачная личность. С ним бы, наверное, и ты, Шишак, не справился. Ростом он почти с зайца, и есть в нем нечто такое, отчего… ну оторопь берет. Будто кровь, драки, убийства для него плевое дело. Я думал, он начнет спрашивать, кто мы да что нам нужно, но — ничего подобного! Он сказал:

«Я намерен разъяснить вам правила поведения кроликов в нашем городке и условия вашего пребывания здесь. Вы должны слушать очень внимательно, ибо правила необходимо соблюдать, а любое нарушение карается законом». Тогда я подал голос и сказал, что тут какая-то ошибка.

«Мы послы, — произнес я, — и пришли из другого городка просить помощи и поддержки».

Я принялся втолковывать, что единственное, чего мы хотим, — это заручиться его согласием и уговорить нескольких крольчих уйти вместе с нами. Но когда я замолчал, генерал Дурман заявил, что об этом не может быть и речи и нечего спорить. Я же добавил, что нам хотелось бы провести в Эфрафе день-другой. Тогда, может быть, за это время генерал успеет переменить свое решение.

«Вот именно, — отозвался он, — вы останетесь. Но другого случая попасть на Совет вам не представится, по крайней мере в ближайшие дни».

Я заявил, что мне все это странно. В нашей просьбе нет ничего дурного. И уже собрался сказать, что неплохо бы им попытаться взглянуть на это дело по-новому, как другой член Совета — очень старый — произнес:

«Вы, кажется, решили, что вас привели сюда поспорить и поторговаться. Но здесь говорим только мы, а вам положено подчиняться».

Я опять сказал, что мы посланники другого племени, пусть даже оно меньше, чем у них. Мы думали, будто нас примут как гостей. И, сказав это, я с ужасом понял: они-то считают нас пленниками или кем-то вроде того, не важно, как это у них называется. Это почти все. Земляничка попытался помочь мне. Он произнес замечательную речь о дружбе и взаимопомощи, которые так естественны для животных.

«Животные, — говорил он, — не ведут себя так, как люди. Они дерутся, когда надо драться, и убивают, когда надо убить. Но они никогда не обернут всю свою природную находчивость и сметливость лишь на то, чтобы изобрести новый способ искалечить жизнь другого живого существа. Они никогда не теряют чувства собственного достоинства и животности».

Но все было впустую. Мы наконец замолчали, и генерал Дурман объявил:

«Совет и так потратил на вас слишком много времени, мне придется приказать нашему капитану самому разъяснить вам все правила. Вас определят в подразделение с меткой на правом боку в подчинение капитана Анхуза. Мы еще не раз встретимся, и вы увидите, как мы внимательны и благосклонны к тем, кто понимает, что от них требуется».

Потом ребята из ауслы отвели нас в это подразделение. Капитан Анхуз, видимо, был слишком занят, чтобы нас встретить, а я старался не попадаться ему на глаза — боялся, вдруг он решит сразу поставить нам свои метки. Но я очень скоро по- настоящему понял смысл слов Хизентли о том, что теперь вся система стала работать хуже. В норах было тесно, по крайней мере по нашим понятиям. И провести кого-нибудь там не так уж и трудно. Даже кролики одного подразделения не знают в лицо всех. Мы устроились в одной из нор и попытались выспаться, но, как только наступила ночь, нас разбудили и велели идти на силфли. Я думал, что, может быть, ночью нам удастся улизнуть, но повсюду стояли часовые. Кроме часовых капитан держал подле себя двух скороходов, готовых кинуться по тревоге со всех ног.

Мы поели и сразу вернулись обратно. Кролики слушались и подчинялись почти мгновенно. Мы, конечно, решили удрать при первой же возможности и потому избегали всех, чтобы никто ни о чем не догадался. Но как я ни старался, план побега придумать никак не удавалось.

В следующий раз нас вывели на силфли утром, ближе к на-Фрита. Время тянулось невыносимо. Наконец — день, наверное, шел уже к вечеру — я пристроился к кучке кроликов, которые слушали сказку. И знаете, это была сказка «О королевском салате». Рассказчик оказался не хуже нашего Одуванчика, но я слушал, просто чтобы хоть чем-то занять себя. Когда же он дошел до места, где Эль-Ахрайрах занялся маскарадом, а потом прикинулся доктором и попал во дворец, меня осенило. План был рискованный, но я решил, что он может удаться уже потому, что в Эфрафе все привыкли выполнять приказы беспрекословно. Я отыскал капитана Анхуза, и меня поразило, до чего он обыкновенный, симпатичный парень, добросовестный и задерганный приказами, которых намного больше, чем сил у этого горемыки.

В ту ночь нас вывели на силфли, и пошел дождь; стояла кромешная тьма, но в Эфрафе на такие пустяки просто не обращают внимания и рады уже просто выйти на свежий воздух да поесть. Мы подождали, пока не прошло все подразделение, и поднялись наверх последними. Капитан Анхуз сидел на обрыве, а рядом с ним двое часовых. Серебряный и другие закрыли меня от него, а потом я вылетел вперед и подскочил, как будто задыхаясь от быстрого бега.

«Капитан Анхуз?»

«Да, — сказал он. — В чем дело?»

«Вас вызывают на Совет, сейчас же».

«Как, почему? — спросил он. — За что?»

«Вам непременно объяснят, зачем вас хотят видеть, — отвечал я. — Но на вашем месте я не заставлял бы их ждать».

«А ты-то кто? — поинтересовался он. — Ты не вестовой Совета. Я всех их знаю. Покажи свою метку».

«Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши расспросы, — заявил я. — Может быть, мне лучше вернуться и доложить, что вы отказываетесь идти?»

При этих словах он заколебался, а я сделал вид, будто собираюсь уходить. Тут он вдруг решился.

«Ладно. — Бедняга страшно перепугался. — А кто здесь будет дежурить вместо меня?»

«Я. Это приказ генерала Дурмана, — ответил я. — Но не задерживайтесь. Не желаю болтаться тут полночи».

Он ускакал. А я обернулся к оставшейся парочке и сказал:

«Оставайтесь тут, да не дремать у меня. Я обойду посты».

Наша четверка кинулась в темноту, но, конечно, не успели мы отбежать подальше, как наткнулись на двух часовых, которые попытались нас остановить. Мы ринулись прямо на них. Я думал, они побегут, но не тут-то было. Они дрались как сумасшедшие, и один разодрал Алтейке нос сверху донизу. Но все-таки нас было четверо, и в конце концов мы прорвались и понеслись прямо в чистое поле. Мы понятия не имели, куда бежать в этой тьме, под дождем. Бежали — и все тут. Погоня запоздала, конечно же, потому что бедняги капитана не оказалось на месте и некому было отдать приказ. Во всяком случае, поначалу нас никто не преследовал. Но вскоре мы услышали топот, и, что хуже всего, он приближался.

С эфрафской ауслой шутки плохи, можете мне поверить. Там все как на подбор — сильные, рослые, — им пробежаться в потемках по мокрой траве раз плюнуть. И они так боятся своего Совета, что на все остальное им просто начхать. Я не сразу понял, в какую переделку мы попали. Патруль, который шел по нашему следу, догонял нас быстрей, чем мы удирали, и вскоре они оказались совсем рядом. Я уже собирался сказать, что теперь ничего не остается, как только остановиться и принять бой, но тут мы выскочили на высокий крутой склон — мне даже сначала показалось, что он уходит куда- то в небо. Склон был круче нашего обрыва и такой правильный, словно его сделали люди.

Но тогда у нас не было времени размышлять, и мы просто кинулись вверх. Склон порос кустами и жесткой травой. Я не знаю точно, какой он высоты, — по-моему, с самую большую рябину, но, может быть, и выше. Наверху были насыпаны маленькие светлые камешки, и они зашуршали у нас под ногами. Это нас совсем доконало. Потом пошли какие-то плоские, широкие деревянные бруски и две длиннющие неподвижные металлические палки, которые издавали в темноте звук, похожий на жужжание. Я только успел сказать самому себе: «Это все-таки дело рук человека», как тотчас покатился на другую сторону. Я не заметил, что вершина этого склона — ровная узенькая полоска, а за ней такой же крутой спуск. Я кувырком полетел вниз и зацепился за куст бузины. — Падуб остановился, замолчал, словно обдумывая свои слова, наконец он произнес: — Мне трудно описать, что произошло потом. Мы и сами ничего не поняли. Я скажу только чистую правду. Лорд Фрит послал одного из своих великих помощников, чтобы спасти нас от эфрафской ауслы. Со склона скатились все — кто где. Алтейка, полуослепший от собственной крови, прокувыркался дальше всех. Я кое-как поднялся и посмотрел наверх. Света было достаточно — и я увидел гвардейцев. А потом… потом случилось нечто невероятное — я понятия не имею, что это было: что-то огромное, словно тысяча храдада, — да нет же, еще больше! — вдруг выскочило из темноты. В нем были огонь, дым, свет, оно ревело и колотилось о металл так, что земля заходила ходуном. И оно разделило нас и гвардейцев, как сто тысяч громов и молний. Клянусь, я даже не испугался. Я просто прирос к месту. Рев и вспышки словно раскололи ночь. Я не знаю, что сталось с гвардейцами: либо они убежали, либо погибли. Но вдруг все прекратилось, мы услышали, как оно стучит уже где-то далеко-далеко: стук-бамм, стук-бамм. Мы остались совсем одни.

Долго я еще не мог двинуться с места. Наконец поднялся и в темноте, одного за другим, отыскал своих. Никто не сказал ни слова. У подножия мы нашли что-то похожее на тоннель, который вел на другую сторону. По нему мы и вернулись обратно. Потом долго бежали по полям, прежде чем я решил, что мы все же вышли за пределы Эфрафы. По пути нам попалась канава, мы забрались в нее и проспали — все четверо — до утра. Почему на нас никто тогда не напал, не знаю, но мы чувствовали себя в полной безопасности. Поразительно, но нас спас своей властью сам лорд Фрит. Хотел бы я знать, случалось ли еще с кем-нибудь такое? И скажу я вам: это было пострашнее погони гвардейцев. Ни один из нас никогда не забудет, как лежали мы под дождем на том странном склоне, а над головами неслось огненное чудовище. Почему оно нам помогло? Этого мы никогда не узнаем.

На следующее утро я немного пробежался и быстро сообразил, в какой стороне дом. Вы же знаете, как это бывает. Дождь прекратился, и мы двинулись в путь. Но идти назад было куда труднее. Мы выбились из сил в первый жё день — все, кроме Серебряного. Не знаю, что бы мы без него делали. В первый день и первую ночь пути мы почти не отдыхали. Единственное, чего нам хотелось, — добраться до дома, и как можно быстрее. Сегодня утром, пока мы не увидели лес, я уже ковылял, как в дурном сне. Боюсь, я выглядел не намного лучше бедного Землянички. Он ни разу не пожаловался, но отдыхать ему теперь, по-моему, долго, да и мне тоже. А Алтейка второй раз серьезно ранен. Сейчас, правда, ему получше. Но то, что случилось здесь, всего страшнее — мы потеряли Ореха. Кто-то меня уже спрашивал, не хочу ли я стать старшиной. Я рад, что вы мне доверяете, но сейчас я настолько измотан, что не могу принять этой чести. Я сейчас как осенний дождевичок — пустой, пересохший, который вот-вот разлетится от малейшего ветерка.

 

28

У подножия холма

— Ты сможешь пойти с нами на силфли? — спросил Одуванчик. — Сейчас самое время сменить обстановку. Если мой нос не ошибается, вечер замечательный. И если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, когда нельзя помочь — лучше не вспоминать.

— Но прежде, чем мы разойдемся, — начал Шишак, — я хочу сказать тебе, Падуб, что не знаю, кто еще сумел бы выбраться из такого ада живым и вывести своих.

— На все воля Фрита, — ответил Падуб. — Потому нам и удалось возвратиться.

Он повернулся, чтобы вслед за Плющиком подняться в лес, и увидел рядом Ромашку.

— Вам, должно быть, в новинку выходить из дому, чтобы подкормиться, — начал он. — Но вы привыкнете. Я твердо верю, Орех-рах был прав, когда говорил, что на воле лучше, чем в клетке. Пошли со мной, я покажу, где растет замечательная молодая острохвостая травка, если, конечно, Шишак не слопал ее всю, пока меня не было.

И Падуб увел Ромашку. Она показалась ему сильнее, смелей, чем Самшит и Соломка, и изо всех сил сама стремилась привыкнуть к вольной жизни. Будут ли у нее дети, Падуб, конечно, не знал, но вид у крольчихи был неплохой.

— Нора мне понравилась, — сказала Ромашка, когда они вышли на свежий воздух. — Она очень похожа на клетку, только еще темнее. А вот есть на открытом месте мне пока страшно. Мы ведь не привыкли к свободе, не умеем быстро бегать, да к тому же не знаем, что делать. Вы делаете все так быстро, что я даже понять не успеваю, что к чему. Так что, если вы не возражаете, я далеко не пойду.

Они медленно двигались в лучах закатного солнца, на ходу обгрызая траву. Вскоре Ромашка целиком ушла в это занятие, а Падуб время от времени останавливался, принюхиваясь к тишине пустынного склона. Заметив Шишака, который уставился на какую-то точку на севере, он немедленно повернулся в ту же сторону.

— Кто это? — спросил он.

— Это Черничка, — с облегчением ответил Шишак.

Высоко подскакивая в траве, Черничка довольно медленно спускался по северному крутому склону.

Он, кажется, устал, но, едва завидев своих, припустил вовсю и скоро уже стоял перед Шишаком.

— Где ты был? И где Пятик? Разве он ушел не с тобой? — поинтересовался Шишак.

— Пятик с Орехом, — ответил Черничка. — Орех жив. Он ранен. Трудно сказать, насколько серьезно, но жить будет.

Три кролика попросту потеряли дар речи. Наслаждаясь произведенным впечатлением, Черничка ждал.

— Орех жив? — переспросил Шишак. — Ты уверен?

— Еще бы! — воскликнул Черничка. — Сейчас он у подножия холма, в той самой канаве, где сидел ты, когда пришли Падуб и Колокольчик.

— Ушам не верю! — обрадовался Падуб. — Если ты не шутишь, то это лучшая новость, какую мне только приходилось когда-нибудь слышать. Ты серьезно, Черничка?

— Его нашел Пятик, — ответил Черничка. — Он заставил меня вернуться почти к самой ферме, а потом прошелся вдоль канавы и нашел в дыре Ореха. Там почва просела. Орех очень ослаб от потери крови и сам оттуда не выбрался бы. Нам пришлось вытащить его за здоровую ногу. Он даже развернуться не мог.

— Но, силы небесные, Пятик-то откуда узнал, где он?

— А кто может сказать, откуда он что узнаёт? Спроси его сам. Когда мы вытащили Ореха, Пятик осмотрел ему заднюю ногу. Рана скверная — рваная, но кость не задета. Мы все вычистили как могли и потащили Ореха домой. Весь день на это ушел. Можете себе представить: день, мертвая тишина и хромой кролик, от которого за версту несет свежей кровью. Счастье, что сегодня был самый жаркий день за все лето — даже мыши попрятались. Время от времени мы останавливались в зарослях бутня, чтобы спокойно передохнуть. Я вертелся, как на угольях, а Пятик — ну просто как мотылек на камешке. Останавливался, поднимал уши и говорил: «Не огорчайся. Нечего волноваться. Время у нас есть». После того что я увидел, я пошел бы за ним, даже если бы он позвал охотиться на лис. Но когда мы добрались до подножия холма, Орех окончательно выдохся и не смог подняться. Они с Пятаком спрятались в заросшей канаве, а я пошел рассказать обо всем вам. И вот он я.

Падуб и Шишак молчали, переваривая новость. Наконец Шишак спросил:

— Они проведут там всю ночь?

— По-моему, да, — ответил Черничка. — Орех наверняка не сможет взобраться по склону, пока не окрепнет.

— Тогда я пошел вниз, — заявил Шишак. — Помогу им устроиться поудобнее, да и Пятику в компании, наверное, будет веселей присматривать за Орехом.

— На твоем месте я поторопился бы, — сказал Черничка. — Солнце уже скоро сядет.

— Ха! — фыркнул Шишак. — Если мне попадется горностай, пусть поостережется, вот так-то! Принесу вам на завтрак. — С этими словами он сорвался с места и исчез за склоном.

— Пошли, надо собрать всех, — решил Падуб. — Давай-давай, Черничка, тебе нужно рассказать им все с самого начала.

Пройти под палящим солнцем три четверти мили от «Орешника» до подножия холма стоило Ореху стольких страданий и сил, что не передать. Если бы не Пятик, он так и умер бы в дыре. Когда в его потемневшее, угасающее сознание ворвался голос брата, Орех поначалу не захотел даже отзываться. Остаться там, по другую сторону мук, казалось намного легче. Потом, уже очнувшись в зеленом сумраке канавы, увидев Пятика, который осматривал раны и твердил, что Орех в состоянии встать и двигаться, он и тогда никак не хотел поверить в свое возвращение. Разодранная нога горела, боль поднялась такая, что Орех едва не терял сознание. Голова кружилась. Ни звуков, ни запахов он толком не различал. Наконец до него дошло, что Пятик и Черничка рискнули среди бела дня вернуться на ферму только лишь для того, чтобы найти его и спасти ему жизнь. И Орех заставил себя подняться, заковылял вниз по склону к дороге. Перед глазами все плыло, и он то и дело останавливался. Если бы не Пятик, который подбадривал его всю дорогу, он плюнул бы на все и лег. У дороги Орех не смог перелезть через бортик, и пришлось тащиться по обочине до ворот. Там, стоя у столба, Орех вспомнил о заросшей канаве под склоном холма и дал себе слою дойти до нее. В канаве он сразу лег и, измученный, вновь провалился в сон.

Когда Шишак сбежал вниз, то сразу увидел Пятика, который торопливо обгрызал стебельки высокой травы. И речи не могло идти о том, чтобы рыть Ореху норку, еще раз его потревожив, а потому всю ночь приятели провели рядом с ним в тесной канаве.

Перед рассветом в сереньком сумраке Шишак выбрался наверх, и первым, кого он увидел, был Кехаар, который клевал что-то в кустах бузины. Шишак забарабанил, чтобы привлечь его внимание. Кехаар, сделав один лишь взмах, плавно опустился рядом.

— Местер Шишак, ты нашел местера Ореха?

— Да, — ответил Шишак, — он здесь, в канаве.

— Не умер?

— Нет, но он ранен и очень ослаб. Ты же слышал, его подстрелили фермеры.

— Вы досталь черные камешки?

— Что ты имеешь в виду?

— От рушья всегга летят черные камешки. Никогта не фидел?

— Нет, я ничего не знаю о ружьях.

— Надо вынуть черные камешки, станет легше. Дафай сейшас, а?

— Посмотрим, — ответил Шишак.

Он спустился в канаву и увидел, что Орех проснулся и разговаривает с Пятиком. Шишак сказал, что прилетел Кехаар, и Орех кое-как выбрался наверх.

— Эти паршивые рушья, — сказал Кехаар. — Они ранят маленькими камешками. Тай, я посмотрю?

— Хорошо бы, — отозвался Орех. — Боюсь, мне еще очень плохо.

Он лег, а клюв Кехаара засновал над ним туда-сюда, словно поморник в бурой шерстке Ореха искал своих слизняков. Кехаар внимательно оглядел рваную рану на боку.

— Тут камешков нет, — сказал он. — Так-так, не останавливаться. Посмотрим твою ногу. Мошет быть польно, но недолго.

Две дробины застряли в мышце бедра. Кехаар нашел их на ощупь и выдернул, как пауков из щели. Орех и вздрогнуть не успел, а Шишак уже обнюхивал на траве дробины.

— Будет опять крофь, — заявил Кехаар. — Сиди и ищи, мошет, день, мошет, два. Потом — карошо, как раньше. Фон те кролики наферху, фсе штать местера Ореха. Я скашу им спуститься. — И прежде чем они успели что-то сказать, он улетел.

Орех просидел под холмом еще три дня. Жара не спадала, и большей частью он дремал в кустах бузины, как одинокий хлессиль, чувствуя, что к нему возвращаются силы. Пятик оставался с ним, чистил раны и следил за выздоровлением. Иногда они целыми часами не произносили ни слова, лежа рядышком в теплой жесткой траве, пока тени не начинали вытягиваться, пока последний здешний дрозд, распушив хвостик — скок-скок, — не прятался в гнездо. Ни слова не сказали они и о ферме, но Орех дал понять, что больше он никогда не заставит брата тратить много времени на уговоры.

— Храйр-ру, — однажды вечером сказал Орех, — что было бы с нами без тебя? Ни один из нас не дошел бы сюда.

— А ты уверен, что мы дошли до места? — спросил Пятик.

— Слишком загадочно для меня, — ответил Орех. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, ведь есть другое место — другая страна, так? Мы попадаем туда, когда спим, а иногда и наяву, мы уходим туда, когда умираем. Эль-Ахрайрах, я думаю, может путешествовать по этим странам, когда захочет, но как он это делает, из историй о нем я никак не могу понять. Некоторые кролики скажут, что в том мире все идет как по маслу по сравнению с опасностями мира, в котором они бодрствуют и который понимают. Но это лишь показывает, что они не очень много знают о том мире. Это жуткое, небезопасное место. И можем ли мы сказать наверняка, где мы находимся: здесь или там?

— Наши тела находятся здесь. Я знаю это почти наверняка. А тебе лучше поговорить об этом с Дубравкой. Он, можёт, знает об этом больше меня.

— Такты тоже запомнил его? Я был уверен, что, когда мы слушали его, ты получил о нем полное представление. Он ужаснул меня, и все же я понял, что знаю его лучше, чем все присутствующие. Я знал, откуда он, знал, что он не из этого мира. Бедняга! Я уверен, что он мертвый, он принадлежит им, жителям той страны. Они никогда не раскрыли бы свои тайны просто так. Но погляди-ка. Вот и Черничка с Падубом, поэтому мы сейчас наверняка в нашем мире.

Падуб, еще вчера спустившийся с холма, опять начал повествование о своем бегстве из Эфрафы. Когда он вел рассказ о своем освобождении гигантским призраком, внимательно слушавший его Пятик задал всего один вопрос: «Шумело ли привидение?»

Позже, когда Падуб ушел, Пятик сказал Ореху, что всему этому есть какое-то обычное объяснение, правда, он не знает какое. Но Орех почти не проявил интереса к словам Пятика. Для него важнее было, почему они испытали такое разочарование. Падуб потерпел поражение, и все потому, что кролики Эфрафы повели себя недружелюбно. Этим же вечером, как только они принялись за еду, Орех вернулся к этому вопросу.

— Ну, Падуб, — начал Орех, — мы, похоже, вернулись к тому, с чего начали? Вы совершили подвиг и вернулись ни с чем, а налет на ферму, боюсь, оказался дурацкой забавой, которая мне обошлась недешево. Настоящего дома у нас как не было, так и нет.

— Говоришь — забава? — ответил Падуб. — Но, Орех, у нас теперь две крольчихи, и они единственное, что у нас есть.

— Да будет ли от них толк?

Мысли, обычно приходящие в голову человеческим существам мужского пола, когда они думают о женщинах, — мысли о заботе, верности, романтической любви, — конечно, неизвестны кроликам. Однако кролики создают устойчивые союзы чаще, чем об этом подозревают люди. Правда, в этих союзах нет ничего романтического. И Орех с Падубом просто хотели, чтобы две крольчихи с фермы «Орешник» принесли приплод. Ради этого они рисковали жизнью.

— Пока трудно сказать, — отозвался Падуб. — Они так стараются здесь обжиться, особенно Ромашка. Похоже, она очень способная. Но как же они беспомощны — никогда такого не видел! — и, боюсь, в холода им придется туго. Может, им удастся пережить эту зиму, а может, и нет. Но когда вы собирались на ферму, вы ведь не знали, что так получится.

— Если нам повезет, дети могут родиться и до зимы, — заметил Орех. — Я знаю, что так не должно быть, но у нас пока все наперекосяк, и никогда ничего не угадаешь.

— Ну, если тебя интересует, что я думаю по этому поводу, — начал Падуб, — то я скажу тебе так: они для нас маленькие драгоценности. Пока это все, чего мы достигли. Думаю, что почти наверняка какое-то время у них не будет потомства, отчасти из-за того, что сейчас для этого не сезон, отчасти из-за того, что они попали в непривычные для них условия. А когда они принесут потомство, крольчата наверняка будут напоминать родившихся в неволе. Но мы должны наилучшим образом воспользоваться тем, что имеем.

— Еще никто не попытался обзавестись парой?

— Нет, крольчихам не до того. Но могу себе представить, какая потом начнется драка.

— Вот тебе и еще одна забота. Нужно искать новых подружек.

— Откуда же их взять?

— Откуда? Я знаю откуда, — ответил Орех. — Не знаю только как. Надо вернуться в Эфрафу и вывести крольчих.

— С тем же успехом ты можешь решить увести их с Инле, Орех-рах. Боюсь, я не сумел объяснить тебе толком, что это за племя.

— Нет-нет, я все понял. У меня кровь стыла в жилах от твоего рассказа. Но это необходимо.

— Это невозможно.

— Невозможно, если рассчитывать увести крольчих либо честно, либо силой. Значит, нужно придумать какую-нибудь хитрость.

— Поверь, никакие хитрости не помогут. Эфрафцев намного больше, чем нас, они прекрасно организованы. Я не преувеличиваю: каждый из них умеет драться, бегать, брать след не только не хуже — намного лучше нас.

— Эта хитрость, — сказал Орех, оборачиваясь к Черничке, который во время их разговора лишь молча жевал и слушал, — эта хитрость должна помочь нам решить три задачи. Во-первых, выманить крольчих из Эфрафы, во-вторых, уйти от погони, потому что погоню они пошлют непременно, а второго чуда ждать не приходится. Но это не все. Надо так замести следы, чтобы их не нашел никакой внешний патруль.

— Да, — с сомнением в голосе произнес Черничка. — Да, согласен. Чтобы дело закончилось успешно, мы должны как-то со всем этим справиться.

— Вот-вот. Вот ты как раз и придумаешь такую хитрость.

Сладкий запах гниющих бузинных ягод заливал воздух, и над густыми белыми зонтиками, низко нависшими над травой, в лучах вечернего солнца жужжали насекомые. Два оранжево-коричневых жучка, потревоженных кроликами, поднялись с травинки и улетели вдвоем куда-то вдаль.

— Даже у жуков есть пары, только у нас нет, — наблюдая за их полетом, сказал Орех. — Хитрость! Придумай эту хитрость, Черничка. Чтобы дела наши уладились раз и навсегда.

— Я еще мог бы попробовать выманить крольчих, — отозвался Черничка. — В конце концов, тут я и сам справился бы. Хотя риск большой. Но вот что делать дальше, представления не имею. Мне нужно сначала потолковать с Пятиком.

— Чем скорее мы с ним вернемся домой, тем лучше, — сказал Орех. — Рана уже почти зажила, но до завтра, по-моему, лучше еще посидеть. Падуб, старина, скажи всем, пожалуйста, чтобы ждали нас рано утром. Мне очень не хочется досидеть здесь до тех пор, пока Шишак и Серебряный передерутся из-за Ромашки.

— Послушай, Орех, мне совершенно не по душе, что ты задумал. Я в Эфрафе был, а ты нет. Ты совершаешь серьезную ошибку, и она может стоить жизни всем нам, — стоял на своем капитан.

Вместо Ореха ответил Пятик.

— Вполне возможно, — произнес он, — но почему-то мне так не кажется. А кажется наоборот, что все будет хорошо. Bо всяком случае, Орех прав, и другого выхода нет. Лучше давайте все обсудим.

— Не сейчас, — отозвался Орех. — Сейчас мне нужно отдохнуть, пошли спать, Пятик. А вы, если подниметесь наверх, может, еще застанете солнышко. Спокойной ночи.

 

29

Встреча и проводы

На следующее утро перед рассветом кролики выбежали на силфли и с волнением поджидали Ореха. За прошедшие дни Черничке несколько раз приходилось повторять, как они с Пятиком вернулись на ферму и нашли в канаве Ореха. Кто-то предположил, что Ореха, наверное, на самом деле заметил Кехаар, а потом потихоньку шепнул Пятику. Но Кехаар сказал «нет», а когда на него чересчур насели, сердито проворчал, что вообще никогда не залетал в ту сторону. Что же до самого Ореха, то вся команда решила, будто в нем есть нечто сверхъестественное. Один Одуванчик не оценил по достоинству всей этой истории. Намного больше он восхищался отвагой, с какой Орех выскочил из канавы, чтобы спасти друзей от фермеров. Никому и в голову не пришло назвать этот налет пустым безрассудством. Орех привел в городок двух крольчих, теперь он и сам вернется, а вместе с ним вернется удача.

Перед самым рассветом Плошка и Плющик первыми заметили, как внизу по сырой траве скачет Пятик. Они кинулись навстречу и с ним вместе вдали Ореха. Орех хромал, поднимаясь на холм явно с трудом, но наверху немного передохнул, подкрепился и помчался в сторону «Улья» ничуть не хуже других. Его окружили со всех сторон. Каждый хотел потрогать живого Ореха. Его нюхали, толкали, катали по траве, пока Ореху не стало казаться, что он отбивается от врагов. Люди в таких случаях обычно задают множество вопросов, а кролики просто скачут от восторга. Нашим друзьям хотелось убедиться — потрогать, понюхать, — что это и в самом деле Орех-рах. Ореху же ничего не оставалось, кроме как перетерпеть эти грубоватые игры.

«Интересно, что было бы, если бы я не выздоровел, — подумал он. — Выгнали бы меня, наверное. Старшина-калека не нужен никому. И встреча эта тоже проверка, даже если они сами этого не понимают. Но и я вам, паршивцы, устрою!»

Он стряхнул со спины Алтейку и Плющика и помчался к деревьям. На обрыве сидели рядышком Земляничка и Самшит, и Орех, пристроившись сбоку, принялся умываться, а потом залюбовался восходом.

— Хорошо, что здесь есть хоть несколько воспитанных кроликов вроде тебя, — сказал он Самшиту, — Посмотри на этих грубиянов, они едва меня не доконали! Как тебе у нас, нравится?

— Нам, конечно, все тут в новинку, — ответил Самшит, — но мы учимся понемножку. Земляничка мне здорово помог. Мы как раз сейчас проверяли, сколько запахов я уже могу различить в воздухе. Это, оказывается, самое трудное. На ферме, знаете ли, запахов очень много, но, когда живешь за проволочной сеткой, на них просто внимания не обращаешь. А на воле, насколько я понял, запахи — самое главное.

— Ты поначалу будь поосторожней, — сказал Орех. — Держись поближе к норам, не уходи один далеко. А ты как, Земляничка? Тебе лучше?

— Более-менее, — отозвался Земляничка. — Я почти все время сплю или греюсь на солнце, Орех-рах. Я от страха чуть не лишился рассудка. Меня несколько дней трясло. Все казалось, что я в Эфрафе.

— А как там, в этой Эфрафе? — спросил Орех.

— Я скорей умер бы, чем вернулся туда, — ответил Земляничка. — Я и близко к ней не подойду. Не знаю, чего там больше — тоски или страха. — Он помолчал немного, потом добавил: — И все же даже в Эфрафе есть кролики, которые ничем от нас не отличались бы, если бы им позволили жить обыкновенной жизнью, как наша. Они сбежали бы, если бы смогли.

Прежде чем спуститься в нору, Орех успел поговорить с каждым. Он не ошибся: все тяжело переживали провал Падуба и возмущались неслыханным обращением с послами. И почти все боялись, что из-за двух ручных крольчих может случиться немало неприятностей.

— Нам их нужно не две, а намного больше, — сказал Шишак — Мы же глотки друг другу перегрызем. Но я не знаю, что делать.

Позднее, после полудня, Орех собрал всех в «Улье».

— Я все обдумал, — начал он. — Знаю, вы горюете оттого, что несколько дней назад на ферме вам так и не удалось от меня избавиться. Поэтому я решил отправиться чуть подальше.

— Куда это? — спросил Колокольчик.

— В Эфрафу, — отозвался Орех, — если, конечно, кто-нибудь из вас захочет составить мне компанию. Мы уведем оттуда столько крольчих, сколько душе угодно.

Раздался изумленный ропот, а потом Плющик спросил:

— Но как?

— У нас с Черничкой есть план, — ответил Орех. — Правда, я не стану рассказывать о нем сейчас, и вот почему. Вы знаете, как опасно туда идти. И если кого-то поймают и отведут к генералу, его могут заставить все разболтать. Ничего не скажет лишь тот, кто и сам ничего не знает. Потом, когда придет время, я все объясню.

— Сколько кроликов тебе нужно, Орех-рах? — задал вопрос Одуванчик. — После того, что рассказал Падуб, я решил, что всей нашей команды не хватит, чтобы справиться с эфрафцами.

— Я хочу обстряпать все потихоньку, — произнес Орех. — Но кто знает, как обернется. Ясно одно: с крольчихами быстро домой не вернешься, и если вдруг нас заметит внешний патруль, сил на драку должно хватить.

— Нам нужно будет пробраться в Эфрафу? — робко спросил Плошка.

— Нет, — сказал Орех, — мы…

— Никогда не думал, Орех, — прервал его Падуб, — что наступит такой день, когда я стану с тобой спорить. Но хочу сказать одно — это будет полный разгром. Я знаю, на что ты рассчитываешь: генерал Дурман никогда не сталкивался с умными кроликами вроде Пятика или Чернички. В этом ты, наверное, прав. Так оно и есть. Но беда в том, что никто — ни крольчиха, ни кролик — не сумеет покинуть Эфрафу. Вы ведь знаете — я всю свою жизнь провел в таких вот внешних патрулях. Но с эфрафскими гвардейцами мне не тягаться, и я не стыжусь в этом признаться. Они догонят и вас, и крольчих и убьют всех. Фрит небесный! Рано или поздно каждый все равно найдет себе подругу! Я понимаю, хочется как лучше, но будьте благоразумны, выбросьте это из головы. Поверьте, самое лучшее, что тут можно придумать, — это держаться от Эфрафы как можно дальше.

В «Улье» заговорили все разом.

— Наверное, он прав! Кому хочется, чтобы его разодрали в клочья?

— А тому-то бедняге как уши разодрали!

— Да, но Орех-рах знает, что делает.

— Это слишком далеко.

— Я не хочу идти.

Орех терпеливо ждал, пока все угомонятся. Наконец он сказал:

— Ну вот что. Можно остаться и радоваться тому, что у нас есть. Но можно и попытаться устроить свои дела раз и навсегда. Конечно, поход будет опасный — это понимает каждый, кто слышал, что произошло с Падубом. Но разве нам не пришлось рисковать каждый день, каждую минуту с тех пор, как мы ушли от Треараха? Чего же вы хотите? Сидеть тут и грызться из-за двух крольчих, когда в той самой Эфрафе, которой вы так испугались, их полным-полно и они только рады будут сбежать оттуда?

— А что скажет Пятик? — спросил кто-то.

— Я-то уж точно пойду, — спокойно ответил Пятик — Орех совершенно прав, и план у него что надо. Но обещаю, если потом я почую неладное, молчать не стану.

— А я, если такое случится, буду его слушаться, — подхватил Орех.

Наступила тишина. Потом заговорил Шишак:

— Вот вам мое слово: я иду, и, к вашему сведению, Кехаар тоже будет с нами.

Раздался гул удивления.

— Но кому-то нужно и здесь остаться, — напомнил Орех. — Кроликов с фермы нечего и думать брать на такое дело, а тех, кто уже побывал в Эфрафе, я и просить не стану рисковать головой еще раз.

— Но я все же пойду, — заявил Серебряный. — Я так успел возненавидеть генерала Дурмана с его Советом, что мне до смерти хочется оставить их в дураках. Если, конечно, для этого не придется идти в саму Эфрафу — это уже слишком. Но нужно же, чтобы кто-то знал дорогу.

— Я тоже пойду, — пискнул Плошка. — Орех-рах спас мне… Я хочу сказать… Я уверен, он понял, что я имею в виду… — Он смешался — В любом случае я пойду с вами, — закончил Плошка дрожащим голосом.

В тоннеле, который выходил в лес, послышался шорох, и Орех крикнул:

— Кто там?

— Это я, Орех-рах, Черничка.

— Черничка? — удивился Орех. — Я думал, ты здесь. Где же ты был?

— Прошу прощения, что опоздал, — ответил Черничка. — Собственно говоря, мы обсуждали наш план с Кехааром. Он мне здорово помог. Не знаю, выберемся мы оттуда или нет, но, похоже, генерал Дурман останется с длиннющим носом. Поначалу я думал, что это невозможно, но теперь точно знаю: у нас получится.

— «Туда, туда, где трава зеленее, — начал Колокольчик. — Туда, где рядами салат подрос, где бегает кролик, что всех сильнее. Все знают его расцарапанный нос». Я, кажется, тоже пойду — просто из любопытства. Я, как птенец, все открывал, закрывал рот, чтобы спросить, что же это за план такой, но никто ничего не говорит. Наверное, Шишак изобразит храдада и вывезет из Эфрафы всех крольчих до единой.

Орех сердито глянул в его сторону. А Колокольчик сел на задние лапы и пропищал:

— «Генерал Дурман, сэр, ну прошу вас, пожалуйста, я всего лишь маленький храдада, у которого вылился весь бензин, так что если вы не побрезгуете попорченной травкой, то Я, сэр, пожалуй, отвезу этих дам…»

— Колокольчик, заткнись! — закричал Орех.

— Прошу прощения, Орех-рах, — произнес удивленный Колокольчик. — Я не хотел никого обидеть. Я только хотел вас немного развеселить. В конце концов, ведь при мысли о том, что придется идти в это жуткое место, всем становится не по себе. Ты ведь не станешь за это сердиться, не станешь? Похоже, дело это ужасно опасное.

— Ну ладно, — бросил Орех. — Давайте сейчас закончим обсуждение. Подождем, посмотрим, решим. Это будет по-кроличьи. Кто хочет, пусть остается, но кому-то идти придется. А сейчас мне надо потолковать с Кехааром.

Кехаар сидел на дереве и отдирал с каких-то костей громадным своим клювом куски жесткого вонючего коричневого мяса. Орех сморщил нос, содрогнувшись от запаха, который ворвался в лесной воздух и уже привлек внимание муравьев и синих мух.

— Силы небесные! Что это, Кехаар? — спросил он. — Что это так воняет?

— А ты не снаешь? Это рыпа, рыпа из Польшой Фоды. Это хороший рыпа.

— Из Большой Воды? Ты сам ее поймал?

— Нет-нет. Ее поймал люди. Фнису на ферме есть много таких грясных мест. Она там лешала. Я полетал, нашел рыпу — она пахнет Полыной Фодой, — фсял и принес. Я вспомнил Польшую Фоду. — И Кехаар снова принялся терзать наполовину объеденного лосося.

Орех сел, стараясь сдержать отвращение и тошноту, а Кехаар подцепил рыбину клювом и заколотил ею по ветке так, что кусочки полетели во все стороны. Орех собрался с духом.

— Кехаар! — позвал он. — Шишак говорит, что ты полетишь с нами в большой городок и поможешь привести крольчих.

— Та-та, пойду с фами. Я нушен местеру Шишаку. Он гофорит, там пудет важно, что я не кролик. Это хорошо, а?

— Да, очень. Это наш единственный шанс. Ты хороший друг, Кехаар.

— Та-та, я помогу прифести фам подрушек. А сейчас вот что, местер Орех. Я очень хочу к Польшой Фоде — фсегда-фсегда хочу. Я слышу Польшую Фоду, я лечу туда. Сначала пойтем за подрушками, я помогу фам, сколько надо. Потом, когда есть подрушки, я улечу далеко-далеко и уше не вернусь. Я вернусь потом, в тругой раз. Осенью или симой я прилечу к фам шить, хорошо?

— Мы будем скучать по тебе, Кехаар. Но когда ты прилетишь снова, у нас будет большой-большой городок и много-много крольчих. Ты будешь гордиться, что помог нам, Кехаар.

— Та, наферно. Но, местер Орех, когда мы пойдем? Я хочу помочь, но не хочу долго шдать, я хочу к Польшой Фоде. Мне тяшело шдать. Поторопитесь.

Из норы выглянул Шишак и в ужасе отпрянул.

— Фрит небесный! — воскликнул он. — Что за гадостью тут несет! Ты сам убил этого зверя, Кехаар, или он сдох под камнем?

— Нрафится, местер Шишак? Я оставлю тебе маленький кусочек, хочешь?

— Шишак, пойди, пожалуйста, скажи остальным, что мы выступаем на рассвете. До нашего возвращения старшим будет Падуб. Алтейка, Земляничка и кролики с фермы останутся с ним. Если еще кто откажется идти, не заставляй, — добавил Орех.

— Не беспокойся! — крикнул Шишак уже из норы. — Я пришлю их сюда, пусть поедят рядышком с Кехааром. И тогда они ринутся за тобой, куда захочешь, не успеет и утка нырнуть.