Август выдался на редкость теплым, но и он торопится к своему финалу, и ощущение близкой осени томит сердце безотчетной печалью.
Сегодня с утра зарядил нудный дождь, предвестник осенней слякоти, и показалось, что лето уже не вернется. И вдруг небо очистилось. Белка как-то особенно повеселела; возрадовалась и Стрелкина душа.
Вечер настал теплый и ясный, прохваченный светлым закатывающимся солнцем. Девчонки никуда не пошли. Смотрели вдвоем телевизор, слушали музыку. Скатали ковер и танцевали босиком. Стрелка давно не испытывала такого полного, расслабляющего счастья.
Они не зажигают свет, и комнатой, как и миром за ее пределами, мало-помалу овладевает мерклая синева. За окнами вознесенной под самую крышу квартирки простирается громадное пространство, загроможденное типовыми коробками зданий.
Справа, на горизонте, за темно-зелеными волнами деревьев городского парка, там, где спряталось солнце, еще пламенеет необыкновенной красоты закат. Два облачка над ним горят красно-золотистым огнем. Понемногу закат гаснет; чернея, тухнут облачка. Небо прокалывают иголочки первых звезд.
– Слушай, подруга, – предлагает Стрелка, – мы ведь можем трахаться со спидоносными. Спокойно. У них там навроде клуба.
Белка только машет рукой:
– Скукота. Все равно как зверята в зоопарке.
Только теперь Стрелка замечает, что подруга странно возбуждена, глаза лихорадочно горят, и вся она, широкая и плотная, точно налита неудержимой силой.
– А хочешь, мы можем друг с другом… А что? Будем этими самыми… ну, розовыми?.. Вообще-то, если по правде, я не знаю, как они это делают, – с наивной улыбкой добавляет Стрелка.
– Кто-то мне говорил, есть такие белки-летяги, – не отвечая ей, тяжело усмехается Белка. Ее взгляд неотрывно устремлен на лоджию. – Видала?
– Не-а.
– Сейчас увидишь… Ну, пора.
Белка закуривает, несколько раз жадно, торопливо затягивается, словно боясь не успеть, шумно выпускает из ноздрей дым. Наливает в чашку водку, вмахивает в горло, давясь и морщась. Объясняет онемевшей Стрелке:
– На посошок.
Потом, не оглядываясь, быстрым шагом, грузно топая, идет на лоджию. Стоящая посреди комнаты Стрелка видит, как подруга влезает на колченогий стул. Белка поворачивает к Стрелке смутно белеющее лицо:
– Прощай, Стрелка, скоро встретимся! Белке пора в полет!
От страшного предчувствия у Стрелки немеют ноги. Не шевелясь, точно загипнотизированная, она смотрит, как Белка за окном неуклюже взбирается на парапет лоджии, мгновение балансирует на нем, коротко, истошно кричит: «Мамочка!» – и исчезает.
Стрелка садится на пол, тупо смотрит на то место, где только что была Белка. Проходит целая вечность, прежде чем она заставляет себя дотащиться до лоджии и глянуть вниз, в жуткую пропасть глубиной в пятнадцать этажей.
Она различает едва заметную в темноте, лежащую среди травы и кустов крошечную Белку, хватается за голову и без памяти валится на холодноватый бетон лоджии.
* * *
С наслаждением сделав первый глоток, Королек сообщает подруге:
– А я отыскал гаврика, которому Воланд отдает деньжонки за квартиры задушенных дедуль и бабуль.
Его слова дышат гордостью и довольством.
– Извини, – в глазах Анны боль и беззлобный упрек, – но как ты можешь говорить о мерзавцах, делающих деньги на смерти беспомощных стариков, и при этом смаковать пиво! Если б я не знала тебя, решила бы, что ты просто-напросто толстокожий.
– Премного благодарен. Слава Богу, что не считаешь меня совершенной скотиной. Поверь, мне очень жаль бедолаг. Я не очерствел душой. Но биться башкой о стену и рвать на груди рубаху от ужасов этого безумного мира – не моя профессия. Менты по праву именуются легавыми. Да, я – охотничий пес, натасканный на криминального зверя. И чем больше принесу его в зубах, тем ценнее для общества.
– Я не хотела тебя обидеть, мальчик мой. Так что же ты выяснил?
– Воланд использует для передачи камеру хранения. Способ старинный, появившийся, похоже, с тех самых пор, как эти камеры изобрели. Я убежден – сумка, которую Воланд засунул в ячейку, была под завязку набита баблом. А теперь о том пареньке, который денежки забрал. Трудится он помощником депутата, а депутат этот – хорошо нам с тобой знакомая дамочка…
– Неужели Плакальщица?
Королек усмехается, утвердительно кивает. И словно бы между прочим интересуется:
– Как считаешь, главарь шайки – она?
Анна на несколько секунд уходит в себя и коротко подтверждает:
– Думаю, да.
Королек удовлетворенно потирает руки.
– Оккультными знаниями я не обладаю, но и без них до этого допер. Сам помощник создать банду не мог – кто он, собственно, такой? Всего-навсего смазливый пацан, пристроившийся к богатой и пробивной шефше. Небось по совместительству он и в кроватке ее ублажает: сильно занятым бизнес-леди искать вторую половинку некогда. Еще наивнее предполагать, что служит он двум господам: Плакальщице и какому-то уголовному авторитету, занимаясь преступным промыслом под носом у ничего не подозревающей боссихи. Так что Плакальщица и есть настоящий главарь банды. И я намерен…
Его прерывает трезвон сотового. Выслушав сбивчивые слова жены отца, Королек поднимается из-за стола, дожевывая на ходу.
– У отца марки стянули, – сообщает он, добавив с неприязнью, которую не в силах в себе подавить: – Как же, мировая катастрофа!
– … Вот, последнее отнимают, – напившийся валерьянки отец силится выглядеть спокойным и даже ироничным.
Он стоит посреди комнаты – высокий, костистый, сутулый, потерянный, несчастный.
Отец всегда (или, во всяком случае, столько лет, сколько Королек себя помнит) был помешан на филателии. Когда он уходил от сына и жены, один из его чемоданов распирали альбомы с марками.
– А теперь конкретно и без лишних эмоций. Что, собственно, пропало? – холодно и отстраненно интересуется Королек.
– Коллекция с картинами, – сухие узкие губы отца дрожат.
– Исчез только этот альбом?
– Да, ничего другого не пропало.
– Он что, лежал в стопке сверху?
– Точно не помню, но, кажется, был где-то в середине.
– Когда ты видел его в последний раз?
– Сегодня. У меня как раз собрались товарищи-филателисты. Фамилии назвать?
– Кто кроме них был в квартире?
– Мы трое, – отец протягивает дрожащие руки к своей жене и дочери. – И еще Лизин жених.
– Твои коллеги явились с сумками?
– Ну да, они же принесли альбомы.
– У жениха тоже была тара?
В поле зрения Королька возникает его девятнадцатилетняя сестра Лиза, обычно умудряющаяся оставаться на заднем плане. Ростом и лицом она, как и Королек, в отца.
– У него при себе ничего не было, – твердо заявляет она.
– Верно, – подтверждает жена отца, дородная, с маленькими раскосыми глазками под густыми бровями. – Он еще, когда уходил, засмеялся и сказал, дескать, пришел ни с чем и ухожу без ничего.
– Послушай, Лиза, не прокатиться ли нам к твоему хахалю? Хочу с ним покалякать. Вдруг он что углядел?
– Так ведь можно по телефону.
– Желательно тет на тет. Как-то сподручнее.
На дворе их встречает тускнеющий вечерний мир. Окна в домах еще не горят, но уже есть ощущение надвигающейся ночи. «Вот и лето закончилось, – печалится Королек, – начало сентября, скоро вечера станут темными, как ночи; а там, глядишь, и зима».
Пятнадцатиминутный бросок «жигуля» – и они на месте. Дверь отворяет тощий носатый парень лет двадцати пяти зашкаливающего роста – сожитель Лизы. В скромно обставленной комнате, она же мастерская художника, стоит мольберт с незаконченной работой и слабо пахнет краской. Всюду картины: на стенах, на полу.
Когда Королек вкратце сообщает парню о случившемся, тот удивленно округляет глаза:
– Кому могли понадобиться эти паршивые марки?
– И действительно, кому? Начнем с филателистов. Это ребята особые. У отца, например, есть «лениниана» и «сталиниана», но это вовсе не означает, что он – убежденный коммуняка. Да он всех вождей мирового пролетариата чохом отдаст за марку какого-нибудь острова Фиджи! Он Саврасова от Ван Гога не отличит, а набрал полный альбом шедевров мировой живописи – тот, что сперли. Филателиста волнуют редкие экземпляры. За них он готов душу свою бессмертную дьяволу продать. А ворюга позарился на вполне рядовую продукцию, хотя и красочную… Лизонька, нам бы кофеечку. Небось, каждый день кофейком балуетесь? – и Королек подмигивает парню.
Метнув на Королька мгновенный взгляд зеленоватых глаз, сестра молча удаляется на кухню.
– А теперь самая пора заводить мужской разговор, – заявляет Королек. – Альбом сам отдашь или помочь?
– Ты что, – таращится парень, – с дуба рухнул? Какой альбом?
– Не скажу, что обожаю человека, который оставил семью и подался за новыми ощущениями. Но он – мой отец. И к тому же он не слишком молод. Добром прошу: отдай, не греши.
– Ладно, тогда объясни, как я сумел альбом незаметно вынести? На мне вот – рубашка да джинсы. Послушай, если я умудрился спрятать под рубахой толстенный альбом, и при этом никто его не заметил, то мне только в цирке выступать… Конечно, обидеть художника всякий может, – зло насмешничает парень.
– Стырил альбом ты и никто другой. Филателисты взяли бы уникальные марки, а ты как художник – с картинками. Или не так?
– Ой, куда нас понесло. Да мне на эти сусальные поделки, на всяких там да винчи недовинченных да шишкиных с тремя мишками, которых только на конфетках изображать, – тьфу, начхать. Пускай ими старушки любуются да вздыхают: ах, как раньше рисовали! Гляди – разве это похоже на мишек?
Длинной худой рукой художник обводит покрытые мощными мазками полотна, на которых невозможно что-либо разобрать.
– Истинное искусство – это взлет души, безумие, экстаз. А вы молитесь на слюнявых лакировщиков, которых называете гениями. Представляю, как они вылизывали свои кастрированные картинки, высунув от усердия язык!..
– А ты и не уносил альбом, – усмехнувшись, говорит Королек. – Выбрал день, когда престарелые собиратели марок притащились к отцу обмениваться сокровищами. Естественно, при них портфели и пакеты с альбомами. То есть тара, в которой – при желании – можно запросто что-нибудь уволочь. И если пропадет отцовский альбом, ясное дело, заподозрят кого-то из этих кротких сумасшедших. Кого же еще? Ведь ты «пришел ни с чем». И, главное, «ушел без ничего».
А между тем, когда стариканы увлеклись своими игрушками и позабыли обо всем на свете, именно ты вытащил альбом и спрятал. Скорее всего, в той же комнате. Чтобы потом, когда страсти улягутся, преспокойненько утащить. Что, не так было?
– Воображение у тебя – позавидовать можно, – криво усмехается парень. – А доказательства где?.. – И осекается – в комнате появляется Лиза, неся на подносе дымящийся кофейник, сахарницу и три чашечки.
– Какой роскошный кофе, вах! – хвалит Королек сестру. – Я, конечно, не кофеман, но способен по достоинству оценить качественный продукт. Давай-ка вернемся в дом нашего с тобой родителя. Собираюсь провести небольшой следственный эксперимент. После чего сообщу, кто марки спер.
И в упор глядит на парня, читая в застывших глазах мольбу: не выдавай! Когда Лиза уходит на кухню, унося посуду, быстро спрашивает:
– Куда альбом заховал?
– За сервант, – жарким шепотом отвечает Лизин хахаль. – Мужик, тоже художник, хорошие башли за марки обещал. Ремесленник, маляр, а зашибает столько, сколько мне не снилось. Старый хрыч твой папашка. Сидит на своих альбомах, как собака на сене, а дочь почти нищая. Я ведь о Лизе думаю, мне самому ничего не надо…
Отец сгорбился у телевизора, уткнув в экран невидящий взгляд. «Теперь тебе действительно плохо, – с гадливой неприязнью и неожиданной жалостью думает Королек. – Не четырнадцать лет назад, когда оставил семью, а сейчас, при потере махоньких цветных бумажек».
– Поужинали? – спрашивает он жену отца.
– Какое там, – машет она рукой. – Разве сейчас до еды.
– Тогда идите на кухню, перекусите. А я побуду здесь. Покумекать надо.
Отца уводят. Оставшись один, Королек просовывает руку между стеной и сервантом, нашаривает и вытаскивает альбом. После чего отправляется на кухню, где застает троих, в сущности, чужих ему людей.
Поначалу он собирается подшутить над отцом: скроить кислую мину, а затем внезапно показать альбом и полюбоваться реакцией. Но передумывает.
– Пап, – он с удивлением чувствует, что дрожит горло. – Пожалуйста, не волнуйся, нашел я твою пропажу.
Отец поднимается, трясущимися руками берет альбом, судорожно ищет очки.
– Ты сам засунул его на полку между книгами, а потом забыл. Напрасно только людей подозревал.
Но отец не слушает Королька, он плачет. Потом наливает пиво в стакан, ненасытно пьет, давясь и отдуваясь. Обтирает ладонью рот.
– Все равно не понимаю, как ты обнаружил альбом.
– По методу Шерлока Холмса. В одном из рассказов он говорит так: «Я убежден, что пропавшее письмо не покидало пределы этого дома». А ему не поверили. И, как оказалось, зря. Письмо-то отыскалось… Ну, мне пора…
На улице Королек обводит взглядом небо с проклюнувшимися звездами, насупившиеся дома, в которых уже горит свет. Когда-то июльским вечером его, одиннадцатилетнего пацана, бросил отец. Но сегодня это воспоминание не вызывает в нем привычной боли.
«Может быть, отец никогда по-настоящему меня не любил, и марки ему дороже, чем сорок тысяч сыновей, но отныне я принимаю его таким, какой есть, и прощаю раз и навсегда…»
Когда Королек стаскивает перед сном рубашку, раздается пиликанье его сотового. В трубке голос сестры:
– Скажи честно, это мой украл у отца марки?
– С чего ты взяла?
– Мы уже подрались. Не жалей меня, ответь, как было на самом деле. От твоего слова наша судьба зависит.
– Повторяю для непонятливых. Отец сам засунул альбом и запамятовал. И закроем тему, сестренка.
– Спасибо, Королечек, – всхлипывая, глухо говорит Лиза. – А то мы уже разбежаться надумали.
– Ну и дураки. Лучше ответь на такой вопрос: не надоело в блуде жить? Я вам советую, ребятки: женитесь, нарожайте кучу голопузов. Отцу, небось, не терпится внучка потетешкать.
– Ты сначала со своей жизнью разберись, а уж потом другим советуй, – огрызается Лиза и прекращает разговор.
Королек кладет телефончик на прикроватную тумбочку. Вытянувшись под одеялом, Анна смотрит на него с ласковой усмешкой. Обнаженные руки закинуты за голову. Видны темные подмышки с вьющимися волосками. Он ложится рядом, целует ее, сходя с ума от желания, и пропадает, расплавляясь в горячем солнечном вихре…
Какое-то время они лежат обессиленные; потом, повернувшись на бок, Королек легонько дует в лицо Анны и улыбается, видя, как трепещут ее веки.
– Помнится, ты как-то сказала, что нынешняя супружница приворожила моего отца. Так, может, восстановить справедливость, вернуть его домой? В конце концов, почему бы ему не провести остаток дней с моей матерью?
– Извини, милый, но твоя мать… она не та женщина, что предназначена ему космосом. С ней он был так же одинок, как и сейчас. Пусть все остается по-прежнему. Он тешится своими марками. Оставь его. Не мешай.
Приподнявшись на локте, он вглядывается в ее кофейные глаза.
– Давай поженимся, родная моя.
– Милый мальчик мой, – тихо и нежно отвечает она, – не надо об этом. Будем жить, пока живется…
Засыпая, она кладет голову на плечо Королька, и от этой мягкой тяжести у него блаженно замирает сердце. Они уходят в сон почти одновременно.
* * *