Из Рима в Иерусалим. Сочинения графа Николая Адлерберга

Адлерберг Николай Владимирович

Книгу графа Н. Адлерберга о путешествии в Иерусалим в 1845 году можно назвать образцовым сочинением в ряду литературных описаний паломничеств ко Святому Гробу представителей русской аристократии середины XIX века. Написанная легко и свободно, она в то же время передает глубину религиозного чувства паломника, дает подробное описание Палестины и святых мест, а так же многочисленных бытовых и исторических реалий Святой Земли того времени. В новом издании к тексту приложены необходимые комментарии и историко-биографическая статья об авторе книги. Книга предназначена для всех, кто интересуется историей Святой Земли, Иерусалима и русского паломничества.

 

© Издательство «Индрик», 2008

© Е. Румановская, 2008

 

Предисловие

Так решился я назвать заметки на пути моем от начала до главной его цели. Эти беззаветные строки были написаны мною без претензии на литературную известность, без всякого авторского тщеславия, единственно для освежения в памяти того, что я видел, и притом в то время, когда писались они, я не имел и мысли пустить их когда-нибудь в свет. Между тем некоторые снисходительные приятели, прочитав, одобрили этот рассказ о моем странствовании и уговорили меня напечатать мои впечатления, которые имеют лишь одно достоинство: они чужды всяких вымышленных прикрас. По-моему лучше многое даже не досказать, нежели пустыми, ложными добавлениями искажать истину.

Очерки путешествий не должны быть [ни] плодом фантазии, ни вымышленной болтовней. Глубокие, ученые исследования принадлежат историческим сочинениям, а потому здесь они столь же неуместны, как философские и политические рассуждения. Путевые заметки должны быть зеркалом того, что действительно было в путешествии, ибо путешествие не сказка, а быль.

 

Глава I

РИМ – КАТОЛИЧЕСКАЯ ПАСХА В РИМЕ – БЛАГОСЛОВЕНИЕ ПАПЫ – ОТЪЕЗД – АНКОНА – ПАРОХОД «ЛОДОВИКО» – АНЕКДОТ НА МОРЕ – КОРФУ – ПАТРАС – ИНТЕРЕСНАЯ НЕЗНАКОМКА – ВОСТИЦА – ЛУТРАКИ – КАЛАМАКИ – ПИРЕЙ – ПРИЕЗД В АФИНЫ

Проведя зиму 1845 г. в Италии, в марте я спешил из Неаполя на несколько дней в Рим к празднованию католической Пасхи.

Рим мне уже прежде был знаком, а потому, при этом новом посещении, я не заботился осматривать все его достопримечательности, но имел в виду лишь одно – провести в столице Церковной Области святые для всякого христианина дни и получить верное понятие о всех обрядах и о препровождении жителями вечного города времени на страстной неделе и в великолепно празднуемый день светлого Христова Воскресения. Между тем, желая встретить нашу православную Пасху там, где она получила свое святое начало, я предполагал, оставив 17/29 марта Рим, поспешить в Анкону, а оттуда морем предпринять дальнейшее путешествие к святым местам.

Я коснулся Рима лишь мимоходом, как основания, или исходного пункта моего рассказа, но не стану описывать всех обрядов римского богослужения в последовательном порядке: это давно уже сделано пером более опытным и красноречивым. А. Н. М. в 1846 г. подарил нашу духовную литературу своими «Римскими Письмами», изложив в них так же занимательно и поучительно свои впечатления, как верно и подробно переданы им описания замечательных церковных обрядов и богослужения, совершаемого Папою в первый день Пасхи.

Посланник наш в Риме пригласил меня присутствовать на пасхальной литургии. При покровительстве г. Титова я получил место в алтаре главного придела и таким образом был свидетелем всех подробностей церемонии, совершавшейся у меня перед глазами. Но – здесь я должен сознаться – церемония эта показалась мне не столько благоговейной и искренней, сколько великолепной и пышной. Пение и молитвы пролетали мимо ушей моих без отголоска в сердце. Если вас интересует весь ход этого празднества, прочтите в «Римских Письмах» систематическое его описание: там все изложено и беспристрастно и верно; а я перейду к тому, что меня наиболее тронуло и поразило – к тому величественному зрелищу, когда царственный первосвященник, с балкона исполинского храма св. Петра, в минуту всеобщего молчания, осеняет крестным знамением коленопреклоненную толпу народа, и когда эта толпа мгновенно, единодушно отвечает ему громовым, торжественным приветствием.

В то время тиара церковного владычества лежала еще на главе Папы Григория XVI. Убеленный сединами первосвященник доживал последние годы своей жизни. Глубокая, ничем невозмутимая старость его вселяла к себе доверие и почтительную любовь.

Рим, в котором и без того много собственных коренных жителей, был еще вдобавок, как говорится, битком набит съехавшимися туда на Пасху путешественниками со всех концов Европы.

Над древним городом взошел один из тех прелестных весенних дней, в которые южное солнце так ясно светит и так отрадно оживляет всю природу и согревает все чувства.

Уже с самого раннего утра все улицы кипели экипажами и толпами пешеходов; все, что только могло двигаться, стремилось по одному направленно: все бежали на площадь Св. Петра. Толпа шумными потоками стекалась со всех точек обширного города к общему центру движения и торжества.

По окончании литургии Папа воссел на подвижной трон. Свита, состоявшая из высших сановников духовенства, кардиналов и монсиньоров, сопровождала его в торжественном шествии. К трону приклеплены были роскошные носилки, на которых толпа низших служителей вознесла своего властелина, по высокой лестнице, на средний балкон храма. Народ и все присутствовавшие ожидали наместника св. Петра в благоговейном безмолвии. Лишь только он показался на балконе, все пало ниц и еще более стихло. Прошло несколько минут невыразимой, мертвой тишины. Лучезарное солнце пылало, спокойствие воздуха было необыкновенное; казалось, сама природа сообразовалась с благоговейным ожиданием народа – самой торжественной минутой этого дня. До восьмидесяти тысяч поникших голов в смирении, на коленях, испрашивало себе осенения крестным знамением от руки верховного главы католического христианства.

Лишь только Папа, воздев руки к небу, начал благословение, мгновенно неумолчный звон всех колоколов Рима, звуки громкой военной музыки, гром пушечной пальбы, громогласные рукоплескания и радостные клики толпы загремели единодушным приветствием от лица всего народа в ответ первосвященнику за благословение во имя Божие.

Все слилось в один торжественный, потрясающий душу вопль. Мало того, что эта картина действительно великолепна, – она вместе с тем и умилительна: невольно, но глубоко затрагивает она сердце каждого и поражает его священным, благоговейным трепетом.

Двадцать девятого марта, мы оставили Рим. Итальянский веттурино, нечто в роде наших извощиков надолгих, взялся доставить нас в Анкону на третьи сутки. Переезд этот мы совершили удобно и без хлопот. На другой день нашего приезда австрийский пароход «Архидука Лодовико» отходил из Анконы в Грецию. Мы поспешно занялись всеми окончательными приготовлениями, сделали надлежащие распоряжения относительно писем, которые могли быть присланы на наше имя в Анкону и, отправив экипаж со всеми почти вещами морем в Триест, а оттуда в Вену, сами на другой день с легким дорожным багажом взошли на пароход, который, разводя пары, готовился поднять якорь.

В четыре часа пополудни мы отплыли. День был прекрасный. В числе пассажиров находилось несколько американцев, англичан и общество молодых венгерцев, предпринявших, подобно нам, путешествие на Восток. Но так как план их путешествия был расположен совершенно в обратном порядке, нежели наш, то мы доехали с ними только до Афин и потом нигде уже более не встречались.

Постоянными спутниками нашими были англичане, бывавшие в России. Они с восторгом вспоминали о южном береге Крыма и, распространившись о гостеприимстве русских, с особенной благодарностью отзывались о жителях Москвы.

Но что за народ эти англичане! Судя по наружности, они ездят только для удовольствия, а между тем какие дельные и какие обширные приобретают они познания о промышленных силах нашего отечества: они не только знают всю подноготную о великолепных мануфактурах Москвы и Московской и Владимирской губерний, но изучили все, чем только может быть грозна для них Россия в далеких странах Средней Азии. Они так искусно проникают во все тайны нашего коммерческого мира, что лучше самих нас, русских, умеют пользоваться обстоятельствами, клонящимися, казалось бы, только в одну нашу пользу. Говоря с вами гласно, например, о дорогах и провозных ценах, они вам по пальцам рассчитают во что обойдется в Хиве, Бухаре или Кабуле пуд такого-то сорта железа и во что обойдется аршин ситца или мезерицкого сукна, и, уверяя в лицо, что они обладатели всего Востока, вплоть до самого Инда, – сами между тем через Индию отправляют свои товары к Аральскому морю и, что всего лучше, продают киргизам свои ситцы гораздо дешевле нашего.

Я не завистлив от природы, но этому уменью проникать в сущность всего и из всего извлекать пользу поистине завидую. Русское сердце невольно заговорит там, где интересы русской национальной промышленности, а следовательно и народного благосостояния, сойдутся с интересами английских промышленников и купцов.

Поднявшийся к вечеру ветерок несколько встревожил поверхность моря. Каюты были так тесны и нечисты, что я готов был провести ночь лучше на палубе, чем в этом каземате, несмотря на то, что теплый день сменился необыкновенно холодной ночью. К утру море опять стихло; яркое солнышко, точно кружок расплавленного золота, горело над лазурной поверхностью воды. Было около восьми часов утра, когда мы проходили остров Лиссу. После полудня свежий попутный ветер снова разбудил спящую стихию. Мы подняли паруса и плыли по девяти с половиной узлов в час.

Солнце село в густых облаках, обещая нам на другой день бурную погоду. Действительно с самого утра подул противный ветер; час от часу он усиливал свои порывы; море значительно расколыхалось, но мы тем не менее дружно подавались вперед. На высоте Албании два парусные судна, в недальнем от нас расстоянии, также пробивались сквозь клокотавшие густые волны. К вечеру погода начала стихать. Наконец в семь часов пополудни мы бросили якорь у берегов Корфу, главного города республики Ионических Островов. Английское правительство давно уже покровительствует этой республике на общепринятых им основаниях…

Нас доставили в опрятную гостиницу, которую содержали, разумеется, англичане. За 2 ½ шиллинга в день (80 коп. серебром) нам отвели маленькую комнатку, в которой едва можно было повернуться, но зато накормили хорошим ужином, напоили английским пивом и дали для отдыха покойные кровати. На другой день мы отслужили православный молебен в старинной греческой церкви, где на стенах видны еще изображенья российского двуглавого орла – остатки благодетельного нашего покровительства Корфу до заключения Тильзитского мира в 1807 г.

Корфу весьма живописно раскинулся по скату горы к морскому берегу; внутреннее расположение его не обращает на себя особенного внимания. Гостиница «Hôtel du Club» содержится прилично; магазинов вообще мало, да и те бедны. Главное богатство всего острова состоит в оливковом масле. Я слышал, что в предшествовавшем моему пребыванию году здешние жители продали его на 40 000 колонат. Город наполнен английскими войсками; вообще везде заметен порядок и признаки мирного благоденствия. Отправляясь на пароход, я встретил шедшие на смотр войска; выправка их довольно воинственна, но с гордостью сознаюсь, что это далеко не то, что наши русские солдаты: в них нет того грозного, молниеносного величия, которым каждого поражает русское войско, обладающее какой-то особенного рода пылкой, прямодушной энергий, насылающей на врага страх и трепет, и как бы громко свидетельствующей о привычке к бранным подвигам и победам.

В одиннадцать часов пополудни «Архидука Лодовико» приготовился к отплытию. Едва только мы снялись с якоря, как к пароходу подъехала небольшая лодка об одном гребце. В лодке сидел человек с чрезвычайно странной и исторгавшей улыбку физиономией. Это был приземистый толстяк с длинными, обстриженными в кружок и светлыми, точно лен, волосами, которые мохнатыми прядями распадались около его жирного лица с маленьким лбом, и с чертами, чрезвычайно живо напоминавшими барана. Этим бараньим обликом он выделывал разные штуки, а большим мутным, оловянным глазом своим силился придать грозное выражение. Приблизившись к полуподнятому трапу, он прискакнул, ухватился руками за нижнюю часть трапа и, цепляясь ногами и руками за что попало, мгновенно взлез на пароход. Как безумный бегал он по палубе, бормотал что-то непонятное на всех европейских языках и, между прочими несвязными речами, повторял несколько раз чистым великорусским наречием: «пошел работать!». Горячась более и более, он наконец пришел в исступление, вскочил, при ужасе находившихся на палубе женщин, на борт продолжавшего путь судна и, простояв несколько минут в этом положении, вдруг бросился с размаха в море и исчез в пене ярых волн. Сердце у каждого из нас облилось кровью, ужас овладел всеми присутствовавшими при этой страшной картине. Но спасти несчастного мы были не в силах; бывшие в состоянии это сделать только посмеивались, глядя на нас. Пароход полным ходом продолжал удаляться от берегов Корфу, оставляя за собою взволнованную седую борозду, которая, как влажная лента, змеей вилась за кормой судна.

Прошло около четверти часа; вдруг перед изумленными взорами пассажиров, собравшихся на палубе, неожиданно предстал все тот же отчаянный незнакомец, которого мы все считали погибшим. Промокший до костей, он тем же неистово сверкающим взором смотрел на всех и каждому протягивал шапку, прося милостыни. Обойдя всех и получив от пассажиров, в доказательство их сострадания, по нескольку мелких монет, этот чудак вздумал опять повторить свой прежний отважный salto mortale и снова бросился, как утка, в море. Мы опять потеряли его из виду и, уже спустя некоторое время, приметили его далеко позади нас. Он храбро боролся против напора громадных валов и плыл навстречу тому самому ялику, который сначала подвез его к нашему пароходу и который теперь, находясь в довольно далеком от пловца расстоянии, спешил на веслах, чтобы подоспеть к нему на помощь.

Некоторые из матросов считали его полоумным, другие утверждали, что он был не что иное, как здоровый бедняк, которому пришла в голову блажь пооригинальничать даже в попрошайстве, обратившемся у него в ремесло. В самом деле, это преоригинальный способ возбуждать чувствительность и располагать ее к милостыни. Здесь тунеядство искусно соединено с трудом и с бесстрашием. Но тем не менее грустно видеть человека, поставленного в необходимость питаться мирским подаяньем. Любопытно бы знать, какие нравственные причины довели его до такого самоунижения?

Около пятого часа пополудни подул свежий морской ветер, поднялась сильная качка, промучила нас целый вечер и только к ночи стала мало-помалу стихать. В это время мы, приближаясь к Патрасу, вошли в Коринфский залив и плыли мимо берегов поэтической и когда-то, очень давно, самой счастливой страны – страны настоящих аркадских пастушков и таковых же пастушек.

Между прочими пассажирами познакомился я с прусским посланником графом Бассие-де-Сен-Симон, который провел несколько лет в Афинах в качестве полномочного министра своего короля при греческом дворе; ныне же, получив назначение быть посланником в Швеции, [он] отправлялся в Афины, чтобы откланяться королю Оттону.

В пять часов утра мы бросили якорь перед ничтожным городком Патрасом. Пароход остановился на короткое время; мы вышли на берег, обежали весь город, осмотрели церковь и, по случаю воскресения, отслушали в ней литургию. Служба производилась, конечно, на греческом языке. Мы остановились в небольшой гостинице, содержимой совершенно в итальянском вкусе и весьма порядочной для такого малого и ничтожного городка; даже завтрак, за исключением плохого вина, был не слишком дурен.

В полдень мы опять подняли якорь. Между пассажирами показались новые лица. Минут за десять до отплытия парохода подъехал к нему катер, щегольски убранный восточными коврами. Из него вышел красивый мужчина средних лет, хорошо одетый и не лишенный аристократических замашек. Он нес на руках хорошенькую девочку лет шести. По лицу его видно было, что он чистый грек.

За ним шли две женщины: меньшая из них с веселым видом вскочила на палубу, другая всходила на нее медленно, поддерживаемая служанкой и негром. Эта последняя закрывала лицо платком и, казалось, горько плакала. Она была одета с большим вкусом: и роскошно и просто. Высокий рост, величественная поступь и грациозные манеры – все обозначало в ней женщину образованного круга и давало повод предполагать в ней красавицу. На указательном пальце левой ее руки сидел красивый попугай на золотой цепочке; при каждом движении своей госпожи взмахивал он крыльями и щетинил хохолок. Все пассажиры толпились с любопытством около новых приезжих. Главным руководителем этого общества, натурально, был красивый грек, о котором я упомянул. Он много хозяйничал, суетился везде и помыкал негром и служанкой, которые, исполняя беспрестанные и многоразличные его поручения, со всех ног кидались с палубы в каюту и из каюты опять на палубу.

Молоденькая, вертлявая особа, madame S… (мы это узнали потому, что ее поминутно называли по имени), мало заботилась о печали своей подруги. Она не обращала на нее никакого внимания и без умолка тарантила и пересмеивалась с общим им обеим кавалером.

Попугая сняли с руки задумчивой красавицы и посадили на шест. Ребенок, бывший на руках у грека, расположился на разостланном для него турецком ковре и стал играть в куклы; негр разносил кофе и ликеры, а интересная незнакомка все сидела с поникшей головой и с прижатым к лицу платком. В этом положении оставалась она несколько часов и представляла собой олицетворенную статую скорби.

Между тем звон колокола скликал нас к обеду. В это время море было беспокойно, и пароход раскачивало довольно сильно. Я предпочел не сходить с палубы, чувствуя непреодолимое отвращение сидеть во время качки за обедом в смрадном и душном чулане против вытянутых, позеленелых и пожелтелых лиц: вид этих несчастных жертв морской болезни мутит душу хуже всякой качки и морской непогоды. Незнакомка тоже приказала принести себе обед на палубу и, улегшись, велела придвинуть себя к тому же столу, где и я расположился обедать. Она не видала меня и была уверена, что осталась одна на палубе.

Пролежав еще несколько времени в раздумье, она дрожащим голосом сказала негру по-английски:

– Фриман, принеси мне обедать.

Чопорный негр, затянутый в лондонский фрак, гордо высовывал курчавую свою голову из-за огромных белых брызжей и с неподражаемой улыбкой, при которой белые, как перлы, его зубы явились во всем блеске между толстых-претолстых губ широкого до ушей рта, почтительно отвечал:

– Я уже три раза осмеливался докладывать миледи, что суп давно подан и стынет на ветру.

Миледи машинально отвела от глаз руку, не воображая встретить моего взгляда, – но я сидел подле нее! Она вся вспыхнула, хотела было опять закрыться, выскочить из-за стола, как вдруг стоявший на нем графин с водой опрокинулся и от качки покатился прямо ей на платье.

Незнакомка вскочила, но я предложил ей свои услуги, успокоил ее, обтер замокшую ткань ее одежды салфеткой – и таким образом судьбе угодно было сблизить нас самым неожиданным образом.

Против всех ожиданий, она не была хороша собой, глубокая горесть, врезавшаяся в черты ее лица и просвечивавшая в больших карих глазах, внушала мне невольное сочувствие к этой женщине. И можно ли не быть тронутым печалью и слезами нежных существ, особенно когда не знаешь причины их скорби? Воображение всегда преувеличивает чужие страдания.

Не стану описывать нашего разговора, который, в сущности, был очень пуст. Замечу только, что в каждом слове моей страдалицы звучала грусть и слышался ропот на раннюю утрату счастья.

Все это было для меня странной загадкой, которой тайна мгновенно и неожиданно разыгралась под блеском молнии, в ту минуту, когда пароход, подходя к Пирею, бросал якорь.

Афины в расстоянии получаса от главного порта, носящего название Пирей, или Пиреос; там окончательно выгружают пассажиров, которые сухим путем продолжают путешествие до Афинъ, этот переезд совершается в полчаса времени, в экипажах, приготовленных заранее обществом пароходства австрийской компании Ллойд (Lloyd Austriaco).

Но прежде, чем доберется до Пирея, пароход на пути своем бросает якорь на полчаса около местечка Вострицы, для принятия пассажиров из окрестных жителей, собирающихся в Афины. Место это замечательно лишь по значительной торговле жителей изюмом и коринкой: говорят, что отсюда вывозится в год до четырех миллионов пудов этого продукта. Близь взморья издали указали мне на платановое дерево необыкновенного размера: меня уверяли, что оно в окружности почти сорока фут. Это, если хотите, очень похоже на римский огурец Ивана Андреевича Крылова; да и я того же мнения: я сам дерева не мерил, хотя толщина его и показалась мне действительно гигантской. Влево от Вострицы видны были берега города Лепанта. Я не сумею описать восхитительную в этот день прозрачность воды небесно лазурного цвета; не спуская с нее глаз, я при этом случае увидел так называемого морского полипа необыкновенной величины – странное явление подводного царства животных! Это отвратительное существо, белое, полупрозрачное, вовсе непохоже на животное; не имея никакой постоянной формы, оно изменяется беспрестанно: то, свертываясь в полужидкий комок, походит оно на какую-то лепешку, то, распуская множество продолговатых оконечностей, принимает вид огромного паука; нельзя распознать ни головы, ни других частей тела, а потому с первого взгляда я принял это чудовище за кусок плавающего в воде сала или жира, выброшенного за борт. Говорят, опасно дотрагиваться до морского полипа, ибо наружная слизь его причиняет зловредную сыпь на руках.

После шестичасового хода мы остановились у берегов местечка Лутраки. В весьма близком расстоянии отсюда находятся развалины древнего Коринфа. Город выстроен у подошвы горы, на которой, по рассказам, умер Диоген. На вершине горы видны еще развалины древнего укрепления. Здесь мы распростились со своим пароходом «Архидука Лодовико» и в шарабанах, в сообществе англичан и американцев (я был сам-двенадцать), стрелой помчались через Коринфский перешеек до местечка Каламаки, где ожидал нас пришедший из Афин другой, австрийский же, пароход «Граф Коловрат». Погода была превосходная, местоположение очаровательное, и мы совершили этот переезд весело, скоро, без забот и без всяких приключений. Езда греческих почтарей в этом месте очень напоминает обыкновенный способ езды по Финляндии и по северовосточным нашим губерниям: лошади лихо несутся во всю прыть, с размаху взбираются в гору и как бешенные скачут под гору. Тормозить колеса считают здесь излишним.

В Каламаки несколько утомительна проволочка, причиняемая нагрузкой пассажирского багажа на новый пароход; это тем неприятнее, что на берегу моря, посреди чистого поля, под знойным небом, вся проделка происходит в одиноком деревянном доме, удаленном от всякого другого жилья и более похожем на сарай, нежели на дом.

«Граф Коловрат» принял нас на свою палубу, запыхтел, завертел колесами и, выбрасывая грязные облака дыма, направился к столице юного королевства.

Появление новых лиц на пароходе повлекло за собой новые знакомства. Серьезные разговоры сменялись пустой болтовней. Там толковали о волнении в целой Греции и об открытом накануне заговоре в Патрасе; здесь спорили о том, какой цвет более к лицу рыжей блондинке, зеленый или лиловый; в третьем месте какой-то француз нес напыщенный вздор о египетском типе коптов и о коренных обитателях Нубии, из которой он только что возвратился; а тут, рядом со мной, madame S… вступила с маркизом де-Буа-Гильбером, изучавшим Грецию, в ученый диспут о том, на основании каких нравственных, политических и географических данных нынешние греки не могут походить на древних, доблестных и поэтических греков, между тем, как настоящий нынешний грек, кавалер madame S…, стоял тут же и, слушая этот разговор, только похлопывал глазами.

Все были заняты жаркими разговорами, и мы не заметили, как очутились в Пирее. Часовая стрелка показывала восемь часов, когда пароход остановился. В ту же минуту его окружили мелкие суда для перевозки пассажиров на берег. Все засуетились, все торопились скорее съехать с парохода, всякому хотелось быть первым – и первым никто не был, потому что из-за темноты никто не мог ни отыскать, ни распознать своих вещей. Произошла страшная суматоха; поднялся невыразимый шум и гам, и беспорядок сделался общим.

Я стоял посреди палубы, за рядом более хладнокровных пассажиров, облокотившихся на перила борта, и ждал окончания этого хаоса.

Вся даль погружена была в полумрак. В воздухе носилась духота и предвещала грозу; над нами, действительно, нависли грозные тучи и разостлались по небу черными, как смоль, покровами.

Почти рядом со мной стояла моя новая знакомка-страдалица со своим преданным негром, а там, подальше – madame S… с красивым греком, который, как я теперь только узнал, был законным супругом отчаянно влюбившейся в него и теперь так сильно горюющей женщины. Яркая молния неожиданно блеснула сквозь черные тучи и озарила общую картину в ту самую минуту, когда неверный муж поцелуем объяснялся в любви ветренной madame S…, которую держал в своих объятиях. Несчастная, так бессовестно оскорбленная жена залилась слезами.

После этого происшествия, я встречал супругов раза два в Афинах. Ловкий грек по-прежнему разгуливал с madame S…, а покинутая жена по-прежнему безутешно горевала.

Разумеется, семейное горе отразилось и на маленькой дочери охладевших друг к другу родителей: ни отец, ни мать не ласкали ее, даже вовсе не занимались ею; вчуже больно было глядеть на это несчастное дитя, когда оно играло в кухне гостиницы с поваренками – и больно было не оттого, что ребенок окружен был простолюдинами, ибо теплое сердце и христианские чувства можно найти во всех сословиях, а оттого, что, не зная ласк родительской любви, не состоя под попечительным надзором родного отца и родной матери, он был предоставлен совершенно произволу судьбы. Какую же участь готовила слепая судьба этой забытой и забитой девочке?

В Пирее мы выгрузились, разместились по экипажам, заранее бывшим уже наготове, благодаря распорядительности общества пароходства австрийской компании Ллойд (Lloyd Austriaco), полчаса провели в дороге и часов в девять вечера прискакали в Афины.

По необыкновенному стечению путешественников, мы не нашли уже ни одного места в лучшей тамошней гостинице «Hôtel d’Orient» и принуждены были остановиться в «Hôtel d’Europe», содержимой хоть и хорошенькой неаполитанкой, однако же довольно дурно.

 

Глава II

АФИНЫ – СРАВНЕНИЕ ПРОШЕДШЕГО С НАСТОЯЩИМ – ИСТОРИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ – ВЗГЛЯД НА ДРЕВНИЙ ГОРОД – АКРОПОЛИС – ПАРФЕНОН – ПРОПИЛЕИ – ПАНТЕОН – ГЛАВНЕЙШИЕ ПАМЯТНИКИ ДРЕВНОСТИ – ХРАМ ЮПИТЕРА ОЛИМПИЙСКОГО. – АРЕОПАГ – ДРЕВНИЕ И НОВЫЕ АФИНЫ – КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ – КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА – ПАЛАТА ДЕПУТАТОВ

С малых лет знакомое нам громкое имя Афин в воображении нашем неразлучно с понятием о чем-то обширном и величественном, и как бы мы ни были предупреждены касательно ничтожности нынешнего города, однако трудно совершенно покориться этой мысли. Разбросанные без всякой связи остатки древней славы кое-где частями возвышаются вдали от обитаемого города; отдельные памятники эти восхитительны чистотой архитектуры и колоссальностью своих размеров. Величественно увенчанные славою тридцати четырех веков, они действительно единственны в своем роде, но в сущности это не более, как по частям разбросанные мертвые остатки некоторых главнейших строений; собственно следов города, общей связи между строениями нет. Столетия предоставляют воображению путешественника дополнить пустые, голые поля на печальном пространстве между Акрополисом, Ареопагом, Пниксом, остатками храма Юпитера Олимпийского и другими памятниками древности, пощаженными временем.

Новые Афины, можно сказать, существуют в той же степени, как и древняя столица, с той лишь разницей, что там, где была последняя, кое-где возвышаются уцелевшие от времени свидетели древней славы, между тем, как там, где путешественнику указывают новые Афины, удивленный взор его тщетно ищет города и лишь встречает безобразные, ничтожные строения, без всякой связи, без архитектуры, без общей физиономии города.

Итак, тот знаменитый город, та столица древней Аттики, а впоследствии столица республики – город, из среды которого возникло светило высшей образованности, наук и художеств, прошедший сквозь ряды веков до наших времен, – теперь не что иное, как мертвый след прошедшего и попытка стремления к будущему!

В цветущее время Афин одних свободных граждан было в них более 21000 душ, что дает право предполагать всего-навсего более 200000 жителей. Кекропсу приписывают основание Афин в 1550 г. до Р. X. и полагают, что город сначала назывался Кекропией – именем, присвоенным впоследствии лишь центральной его части, или самой цитадели; самый же город, в честь богини Минервы, или Афины, получил наименование Афин.

Чудная судьба была этого города, этого небольшого клочка земли, который время, в продолженье 3400 лет, щадило от забвенья!

Сначала Афинами управляли цари; но со смертью Кодра, пожертвовавшего жизнью для спасенья отечества, правление царей прекратилось, вследствие той мысли, что некому уже было занять место великодушного Кодра – и затем власть перешла в руки архонтов.

Первоначально архонты эти избирались из потомков Кодра пожизненно; потом стали их избирать на десять лет, а впоследствии и ежегодно. Верховная власть сосредоточилась, наконец, в руках ограниченного числа людей, носивших звание граждан и состоявших первоначально из эвпатридов, «благорожденных»; масса же остальных афинян называлась «дэмотами» и была лишена участия в делах государственных.

Скоро дэмоты стали домогаться звания граждан: завязалась борьба между ними и эвпатридами, между началами демократическим и аристократическим. Люди из класса эвпатридов, льстя народным страстям, примыкали к противникам прежней своей партии и делались демагогами, но не из убеждения, а из личных целей, чтобы выиграть расположение толпы. Сражаясь вместе с демократами и ослепляя их своей ложной привязанностью, они достигали важного влияния на дела и, пользуясь обстоятельствами, исторгали всю власть управления, делаясь так называемыми «тиранами».

Таким тираном был Гиппий: народ восстал на него, изгнал его, разрушил Пелазгийский замок, который Гиппий укрепил было для себя, и обратил его в площадь для народных собраний и рассуждения о делах государственных. Афины сделались государством демократическим. Другие государства греческие, управлявшиеся началом аристократическим, как-то: Спарта, Беотия, Фивы, Колхида, Эретрия, – естественно, старались не допустить Афины до демократизма, но Аттика вышла победительницей.

Вслед за тем Греция вступает в войну с персидским государством – и битва при Марафоне возвышает ее над Персами, а афинян ставит во главу остальных греческих государств, передавая отдаленнейшему потомству имена Аристида, Фемистокла, Кимона и Мильтиада, а вместе с ними и Фидия, создавшего несколько статуй в честь богини, покровительницы Афин.

В Афинах, успокоенных от военной тревоги и наслаждающихся миром, является Перикл; науки и преимущественно искусства достигают высшей степени развития; воздвигаются здания, сохранившиеся от разрушительного действия тысячелетий до наших дней, – настает золотой век Афин.

Афиняне стали вводить демократическое начало и в другие греческие государства. Но где в этих началах не было народной потребности, где демократизм не оказался необходимым следствием прожитого прошедшего, там насильственное привитие постороннего элемента не могло не встретить сильного отпора – и вот является долголетняя Пелопоннесская война… Тяжки были для Афин последствия этой войны: стены города были разрушены, флот сожжен, демократия пала, и в Афинах укоренилась олигархия, которой представителями были тридцать тиранов.

Крепкие внутренней силой своих сограждан, Афины скоро сбросили с себя иго тиранов. Демократизм, развившийся уже в крови афинян, не мог быть в столь короткое время подавлен окончательно: он снова является основным началом правления республики. Афины мало-помалу стараются приобрести прежнее значение, но попытка упрочить за собой прежнее величие оказывается тщетной, и город Минервы, а вместе с ним и вся Греция, теряют свою политическую независимость: бедственная битва при Херонее подчиняет Грецию могуществу македонского государя Филиппа.

Война Рима с Македонией возвратила Греции политическую независимость, но Афины потеряли уже свое место в ряду других единоплеменных им государств. В делах Ахейского и Этолийского Союзов город этот принимает только второстепенное участие, и скоро имя Афинской Республики совсем исчезает, когда целая Греция, под именем Ахаии, обращается в римскую провинцию.

Старинной славе Афин сочувствовали правители Рима. Октавий Август щадил Афины и не хотел помнить, что они приняли сперва сторону Помпея, а потом сторону Антония. Императоры времен золотого века Рима принимали на себя титул афинских граждан, а Адриан старался быть новым Периклом: он изучал Афины и украшал их новыми великолепными зданиями, стараясь вместе с тем развить древнегреческую жизнь во всей своей империи.

После Юстиниана память об Афинах пропадает. Юстиниан уничтожил школы, в которых образовались великие проповедники нашей православной церкви: св. Григорий, Кирилл, Василий Великий и Иоанн Златоуст. Со страниц истории исчезло имя города, в котором, задолго до явления Спасителя, Сократ и Платон прозревали душой и умом того неведомого Бога, поклонение которому впоследствии проповедовал, в Афинах же, св. апостол Павел.

В половине двенадцатого столетия снова встречается имя Афин: они были взяты норманнами, вышедшими из Сицилии; часть афинян колонизируется в Палермо.

По завоевании крестоносцами Восточной Империи является в первый раз титул «герцога афинского»: Афины живут до половины пятнадцатого столетия жизнью ленного владения, а с этого времени подпадают владычеству турок и обращаются в рабов поклонников Мухаммеда.

В 1821 г. восстали греки открыто, сознавая в себе порывы к независимости. Жесткие притеснения турок вымучили у греков стремление к самобытности – и, на нашей памяти, в тысяча восемьсот тридцать третьем году в Европе огласилось имя Оттона, первого греческого короля, вместе со знаменитым своей древностью общеизвестным именем Афин, столицы нового Греческого Королевства.

Первоначальный город лежал на возвышенных скалах, посреди окружающих его полей, и лишь мало-помалу, с увеличением числа жителей, распространял свои ветви во все стороны около этого первого, основного обиталища на берегу Сароникского залива; от этой разности местоположения город разделился на две отдельные части, из которых первая получила название Акрополиса, или верхнего города, а вторая – Катополиса, или нижнего [города]. Напротив восточного пелопонесского берега две речки омывали город с двух противоположных сторон: Кефиса с северной и Иллиса с южной.

Пространство около 80 верст удаляло главную часть от морского берега, вдоль которого теснилось множество великолепных зданий; красота их соперничала с внутренними строениями столицы.

Предание говорит, что выстроенные из каменной плиты стены, которыми соединялись морские гавани с удаленными от берега городскими оградами, были такого значительного размера, что катившиеся по их вершинам колесницы могли удобно разъезжаться при встрече.

Акрополь, или Акрополис, вмещал в себя все, что только древняя столица имела превосходнейшего в роскоши своих художественных произведений. Этот холм, застроенный величественными зданиями, свидетельствующими о вкусе и зодческом гении древних греков, стоя посреди голых полей, представляет как бы незыблемый пьедестал, приуготовленный самой природой для поддержания этой связи гениальных памятников в одно общее целое. Главнейшая и замечательнейшая часть Акрополиса – Парфенон, или храм Минервы. Величественные размеры этого несравненного памятника, соединенные с отчетливой простотой украшений, составляют главное его достоинство. Там не встретите вы этого неуместного смешения колонн различных орденов, ни тяжелых украшений у их подножий: там все обдумано, все плавно, просто и величественно; везде один вкус, одна архитектура; можно сказать: повсюду проявляется одно и то же чувство высокого и прекрасного. Необыкновенно восхитителен ярко золотистый цвет, лежащий на афинских памятниках. В других странах, под переменным и дождливым небом, даже чистейшая белизна мрамора от сырости, туманов и других посторонних причин вскоре чернеет или, зарастая мхом, покрывается зеленой, сырой одеждой; но под чистым, знойным небом Греции белый мрамор Паросса и Пентеликии лишь позлащается яркой желтизной от блестящих лучей афинского солнца.

Парфенон, которого остатки и поныне слу жат предметом удивления, имел 217 футов в длину, 98 в ширину и 65 в вышину. Разоренное персами, это необыкновенное здание вновь возросло и еще более украсилось при Перикле, в 444 г. до Р. X. Во внутренности Парфенона стояла некогда статуя Афины, или Минервы, – гениальное творение Фидия, вырезанное из слоновой кости, в 16 футов вышиной, и роскошно убранное золотыми украшениями, оцененными до 44 талантов (около 800 тысяч рублей серебром).

Так называемые Пропилеи служили входом к Парфенону; широкая мраморная лестница вела сквозь Пропилеи к цитадели, или Кекропии. Вокруг было множество других зданий из белого же мрамора, как то: храмы Паллады и Нептуна и так называемый Пандразион; южнее – храм Аполлона; перед главной стороной Акрополиса – театр Бахуса и Одеон; первый предназначался вообще для народных зрелищ, второй – для музыкальных собраний.

На площади, за юго-восточным углом цитадели, возвышался сооруженный императором Адрианом Пантеон, в честь всех языческих богов, и им же заложенный водопровод, оконченный в царствование Антония.

Вне города стояли два из великолепнейших афинских зданий: к северу – храм Тезея, выстроенный наподобие Пантеона, в дорическом вкусе, с изображением подвигов этого полководца; а к югу – ионической архитектуры храм Юпитера Олимпийского, превосходящий почти все здания Афин своей величественной красотой; неисчислимые сокровища были жертвуемы на сооружение и украшение этого памятника, окруженного 120 колоннами, в 60 футов вышиной и имеющими 6 футов в диаметре.

Хорошо сохранился древний Ареопаг, огромное пространство, полукружием врытое в землю, обложенное мраморными плитами, с тщательно высеченными из камня креслами для членов этого знаменитого народного судилища, основание которого иные писатели приписывают также самому Кекропсу, другие же – законодателю древней Греции Солону; но вероятнее, Солон только усовершенствовал состав Ареопага и, присвоив ему более прав, возвел его на высшую степень могущества и славы судебного места. Исторические предания не оставили положительных данных о числе членов Ареопага; известно только, что они избирались пожизненно и состояли из достойнейших архонтов, которые непоколебимой правотой души и любовью к правосудию достигали столь высокой степени доверия граждан; Аристотель называл Ареопаг священным судом Греции.

Умышленное смертоубийство, отравление, грабеж, измена отечеству, безнравственность и своевольные нововведения в образе правления и в религии – были преступления, подлежавшие суду Ареопага, которому в то же время вверялось попечение над сиротами. В опасные и смутные времена Ареопаг владел даже жезлом правления, как например, во время войны греков с персами, когда власть и слава Ареопага достигли высшей степени. Не только Афины, но и все остальные части Греции повергали свои споры и тяжбы на обсуждение Ареопага. Совещания производились ночью под чистым небом; по изложении судьям сущности дела, оно решалось большинством голосов. Перикл первым нарушил беспристрастную совестливость этого верховного судилища: не будучи вовсе архонтом, он успел попасть в число членов его и неоднократно действовал против основных правил совести и чести; впрочем, Ареопаг еще долгое время после Перикла держался в прежней силе и власти, и окончательно пал только с падением Афин.

Кроме этих памятников, остались еще некоторые следы других замечательных зданий, как, например, знаменитая Академия, где преподавал Платон, здание Сената, или Притансион, Пникс, или место народных совещаний, и т. п. Но не стану распространяться в описании каждого из этих замечательных в историческом отношении следов древнего города; описания мои были бы излишним повторением того, что уже многими подробно и удачно изложено в путевых записках, исторических очерках Греции и в описаниях древнего города.

Афины нынешнего времени похожи на наш уездный городок. Центр греческого мира, рассадник европейской образованности, колыбель многих начал политической жизни новейших народов – узнает ли теперь кто вас, Афины, в этой путанице домишек, завладевших вашим славным именем?

Грустные мысли толпятся в душе путника, останавливающегося посреди этой груды обломков прежнего, когда-то бывшего величия, посреди этого хлама, посреди ничтожества и ничтожности всего окружающего, при сравнении мелкого, тщедушного настоящего с великим прошедшим, надолго для Греции утраченным!

Впрочем, вспомнив недавнее начало новой жизни, всякая критика должна остановиться и отдать справедливость тому, что сделано, как бы оно ни было незначительно; положите на весы средства, время, обстоятельства – и вы будете снисходительны. Тем не менее, я продолжаю свой обзор с точки зрения беспристрастного наблюдателя.

В главной части города, на полуизрытой площади, стоит довольно некрасивый дворец короля Оттона. Длинный, низкий дом упирает громоздкую крышу переднего своего фасада на толстых столбах.

Не могу допустить мысли, чтобы дворец этот был выстроен по собственному вкусу короля. Отец его, художник в душе, воздвиг в своем отечестве множество великолепных зданий превосходнейшей архитектуры: при содействии любимого им архитектора, Кленце, он почти всем великолепным строениям в Баварии усвоил вкус, красоту и размеры именно древних афинских памятников. Так, например, известная Валгалла, возвышающаяся на берегу Дуная близ Регенсбурга, – верный снимок с афинского Парфенона. Дворец короля Оттона притом, как будто для бо́льшего усиления и без того уже неприятного впечатления, поставлен в виду чудных произведений древней греческой архитектуры и на таком открытом месте, что нет возможности избежать невольного сравнения некрасивых колонн нового дворца с уцелевшими девятью исполинскими столбами древнего храма Юпитера. Будь королевский дворец выстроен в отдалении от Парфенона и храма Юпитера и вне всего того, что бессознательно наводит на сличение, наружность дворца не так была бы поразительна и даже кое-что выиграла бы.

На другой день по приезде в Афины мы с самого раннего утра посетили величественные остатки древнего города и удивлялись им. Несмотря на нестерпимый жар (28 ° Реомюра в тени), мы, не чувствуя усталости, переезжали с места на место, все рассматривали со всех сторон, любовались и восхищались единственным величием этих колоссальных остатков. Парфенон, храмы Бахуса и Победы, и особенно храмы Минервы и Юпитера – образцы человеческого творчества и трудов, образцы по чистоте стиля.

Было около четырех часов пополудни, когда я, прогуливаясь по городу, проходил мимо королевского дворца. Толпа народа около его подъезда остановила мое внимание. Я примкнул к этой толпе и увидел, как молодая королева поехала кататься. В то же время сошел со ступеней крыльца и король, ему подвели коня, толпы просителей окружили его у подъезда. Сев на лошадь, король принимал просьбы из рук просителей, всем ласково кланялся и потом, в сопровождении нескольких адъютантов, выехал за город. Он был одет в богатый национальный костюм, который привык носить совершенно как коренной житель Аттики. Говорят, будто он владеет языком новоэллинским как природный грек; это тем удивительнее, что германские уроженцы вообще редко говорят на иностранном языке без сильного природного акцента.

Имея в виду цель поспеть в Иерусалим непременно к заутрени Светлого Воскресения, я должен был по возможности сократить пребывание свое в Афинах, а потому и не искал случая быть представленным ко Двору, опасаясь, чтобы для королевской аудиенции мне не назначили дня позже того срока, какой я себе предположил для выезда. Ежедневно во время пребывания своего в Афинах я посещал развалины древнего города.

Неподалеку от знаменитого Ареопага указали нам небольшой пригорок, покрытый мраморной плитой; искони существовавший предрассудок в народе приводил к этому месту бесплодных жен, которые, ложась на плиту обнаженным чревом, скатывались с нее вниз в этом положении, твердо убежденные, что это средство вылечит их от бесплодия. Если верить рассказам, так и поныне еще обычай этот ведется, и катанье с волшебной плиты иногда повторяется женщинами из простонародья. Мраморная плита от частого употребления так отполировалась, что стала гладка и блестяща как зеркало.

Я имел случай осмотреть внутренность королевского дворца; она меня несколько примирила с первым впечатлением, невольно произведенным наружностью здания, но и там я встретил много некрасивого. В особенности неприятно поразили меня весьма слабые художественные произведения – картины и фрески на стенах.

На неровной, ухабистой площади перед дворцом учились войска, приготовляясь к смене королевского почетного караула; греческий батальон, в национальной живописной одежде, в красных скуфейках, в белых пышных юбках (фустанеллах) и роскошно вышитых камзолах, – должен был в тот день сменять батальон баварского войска.

Против левого фасада дворца, за небольшим двором, находится сад королевы; так как он разведен недавно, то деревья еще так малы и ничтожны, что нет ни одного тенистого уголка; стоящие под знойным небом, посреди степи, как сиротки, коротенькие одиночные растения не придают этому месту ни красы, ни запаха, ни тени; не менее прискорбен недостаток дерев и растений в так называемом ботаническом саду, более похожем на огород, чем на сад.

В день отъезда я посетил Палату Депутатов; небольшой дом этого собрания, столь же мало внутри, как и снаружи, соответствует главной его цели – вмещать в себе многочисленное собрание людей, приходящих сюда обсуждать важнейшие вопросы народного благосостояния. Главная зала устройством своим напоминает любой из наших провинциальных театров: такие же ложи, скамейки и стулья.

Я был в Палате во время обыкновенного заседания; комната была наполнена национальными депутатами, из них многие очень горячо толковали, возбуждая всеобщее одобрение слушателей.

Не понимая греческого языка, я не мог судить об их словах, но знаю только, что речь касалась предложенной одним из членов новой финансовой системы.

Здесь не место входить в настоящее положение Афин и всей Греции, ни в нравственном, ни в административном отношениях; это завлекло бы меня в бесконечные политические рассуждения, которых я себе решительно предположил не включать в рамку моих путевых рассказов.

 

Глава III

ПАРОХОД «ЛЕОНИДАС» – КАПИТАНСКАЯ КАЮТА – ОСТРОВ СИРА – ПАРОХОД «МИНОС» – КАРАНТИННЫЕ ПРАВИЛА – ПРЕПРОВОЖДЕНИЕ ВРЕМЕНИ В МОРЕ – АРХИПЕЛАГ – БЕРЕГА АФРИКИ – НАЧАЛО БУРИ – СМЕЛОСТЬ КАПИТАНА – ПРИЕЗД В АЛЕКСАНДРИЮ

Десятого апреля около двух часов пополудни я оставил Афины и в четыре часа на французском военном пароходе «Леонидас» отплыл от берегов Пирея. Погода была тихая и море спокойно; командир судна, капитан Rostaing, старый заслуженный офицер, скоро со мной познакомился, и я нашел в нем приятного спутника; он много пожил на свете, помнит Францию в разные эпохи бурных ее переворотов и много видел замечательного. Добродушным, откровенным и весьма занимательным разговором он незаметно сократил часы пребывания моего на «Леонидасе».

Весьма понравилась мне капитанская каюта на пароходе; она устроена вверху палубы, на корме, или, говоря морским языком, на юте; вдоль одной стены каюты, во всю ее ширину, протянут мягкий турецкий диван, покрытый роскошными коврами; посреди противоположной стены – чугунный камин, окруженный всеми принадлежностями из полированной английской стали, на нем привинчены столовые часы. Богатое оружие, отделанное в восточном вкусе, живописно развешено по сторонам. В одном углу письменный стол и шкаф с дорожной библиотекой; неподалеку висят большие географические карты; низенькие табуреты из сахарного и розового дерева, с резьбой и перламутовыми украшениями; множество трубок с большими цареградскими янтарями, серебряные кофейники и чашки в восточном вкусе и разная мелочь дополняют роскошное украшение каюты. Против письменного стола, с другой стороны, стоит стол, покрытый меркаторскими картами и математическими инструментами; тут же: рупор, телескоп, компас, солнечные часы и прочие необходимые для моряка принадлежности. Возле стола в стену искусно вделан шкафик из пальмового дерева, вмещающий в себе множество хрустальных графинов, наполненных водкой и ликерами всех сортов – другая своего рода необходимая принадлежность моряка. Но мой поседевший в морях капитан был в этом отношении редким исключением из общего правила: хоть он и моряк первой степени, моряк что называется с головы до пяток, однако же сам не пил ни водки, ни вина, а только на убой потчевал всех, кто попадал в его гостеприимные руки.

Часов около десяти вечера мы остановились у острова Сиры.

Другой французский пароход, фрегат «Минос», лежал на якоре, ожидая прибытия «Леонидаса», чтоб с привезенными на нем пассажирами плыть к берегам Африки.

Французское правительство содержит десять военных пароходов одинакового размера, каждый во сто шестьдесят сил, для беспрерывного сообщения с Италией, Алжиром, Грецией, Турцией и Египтом.

Распростившись с командиром «Леонидаса», мы в одиннадцать часов вечера перешли на новый пароход, но лишь на другой день в пять часов подняли якорь. Мы ожидали парохода с французской корреспонденцией из Марселя; сильный ветер и шторм, застигнув его на высоте Мальты, замедлили его плавание, и он только к четырем часам пополудни достиг до Сиры.

Пароход «Минос» лишь накануне прибыл из Египта, а как законом признано за необходимое все суда, прибывающие от африканского берега в Европу, считать в чумном положении, не разбирая, есть ли чума в Египте или нет, то и мы, взойдя на палубу «Миноса», подчинились общему правилу и с той же минуты вошли в число подвергшихся карантинному очищению. Всякое судно, приходящее в европейский порт от берегов Африки или Сирии, состоя на чумном положении, обязано выставлять большой желтый флаг, служащий предупредительным сигналом для всей гавани и для прилежащих судов, чтоб они остерегались всякого с ним сообщения; в противном случае им угрожает опасность подвергнуться немедленно той же участи. Каждому судну выдается, при отправлении его, патент или карантинный лист, в котором записывается медиками и директором карантина число и час отправления судна, с означением притом, сколько именно времени оно должно оставаться в подозрительно чумном положении. Обыкновенно дни, проведенные в море, идут в счет очистительного срока. Дойдя до места своего назначения, судно, все под тем же карантинным флагом, бросает якорь на довольно дальнем расстоянии от прочих судов и продолжает выдерживать определенный термин, не спуская с борта ни одного пассажира и не вступая ни в какие прямые сношения с жителями гавани. Карантинное начальство (la Santé) в лодке подплывает к судну и посредством длинных железных щипцов, осторожно, или лучше сказать боязливо, принимает карантинный лист; держа его на воздухе, перевозит на берег и уже там, проколов бумагу в нескольких местах, бросает ее в особый ящик для окурки и очищения от чумной заразы. Дно этого ящика устроено решеткой, под которой на горячих углях горят можжевельник, хлор и другие вещества, признанные ослабляющими силу заразы. По миновании очистительного срока, карантинный чиновник привозит письменное разрешение освободить судно от чумного положения, и уже тогда оно получает окончательное право свободного сообщения (libre pratique).

По карантинным законам на востоке кто после заката солнца сойдет с борта, хотя бы для отдельной по морю прогулки, подвергается смертной казни. Положительно можно заметить, что все суда и местные карантинные правления с необыкновенною строгостью исполняют лежащие на них обязанности, и если это, с одной стороны, полезно для страны, укрывающейся от заразы, то с другой, когда эта предосторожность не основана на достоверных сведениях о чуме, а только принята неизменным правилом на всякий случай, она служит большим подрывом для торговли, а для путешественников весьма обременительным препятствием.

В продолжение быстрого моего путешествия на восток, я выдержал пять карантинов, из которых один был продолжительнее и тягостнее другого, так что провел почти половину времени своего путешествия в подобных мучениях – действительно мучениях: это слово не слишком сильно для обозначения тех неприятностей, которым подвергается путешественник в восточных карантинах.

Если карантин на самом пароходе весьма скучен, а в дурную погоду крайне томителен от беспрестанной качки судна на якоре, то, по крайней мере, в нем нет тех лишений и неуместных издержек, которым подвергают путешественника на сухом пути. Хоть я и часто бывал в близком соседстве с чумой и другими заразами, но никогда не думал об этом, доверчиво покоряясь воле Провидения, в неизменной готовности жить или умереть как Богу будет угодно; но когда случалось мне быть в карантине на востоке, мне действительно казалось, что я не только приблизился к заразе, но что уже меня считают в числе усопших. Совершенное прекращение всякого сообщения со всем, на что вы рассчитывали, составляя планы своего времяпровождения в таком-то месте вместо свободы – темница; вместо порядочной комнаты – нечистые земляные конурки, сырые, как могила, с голыми стенами, без полов, без стула, даже без скамейки; одним словом, представьте себе могилу, в которую силой ввергают живого путешественника и не дают ему решительно ничего, кроме четырех грязных стен: тут и извольте жить как знаете!

И за такой постой при выпуске путешественника с него требуют еще поденную плату за карантинную квартиру, как за квартиру в хорошей гостинице, да, кроме того, заставят выдать поденное жалованье смотрителю, который во все время вашего очищения, с толстой палкой в руках, следит за страждущим и тоскующим человечеством и не спускает глаз со своего пленника ни на минуту, ни днем, ни ночью.

О продовольствии путешественников, натурально, никому не приходит там и в голову позаботиться. Если при вас есть что-нибудь, то вы сами утоляете свой голод, а если нет, то состоящий на посылках карантинный служитель, за произвольно требуемую им чрезмерную плату, приносит вам откуда попало и что попало; предоставляю каждому вообразить себе вкус подобного обеда или завтрака; сам же прошу позволения скорее перейти к другому предмету, во избежание меланхолических для желудка воспоминаний. Повторю только, что на востоке карантины для путешественника, дорожащего временем и не имеющего излишних денежных средств, – гибель во всех отношениях: гибель времени, гибель здоровья, гибель для расположения духа и, наконец, гибель для кармана.

Само собой разумеется, что я говорю лишь о карантинах на востоке, которым подвергаются путешественники без разбора, свирепствует ли или не свирепствует чума в той стране, откуда он приехал.

Но оставим на время эти неприятности и возвратимся к начатому рассказу о плавании моем на «Миносе». Капитан его составлял прямой контраст с командиром «Леонидаса»: это был человек небольшого роста, толстый, с открытым выражением лица и в полном смысле французского слова bon vivant, по-нашему – нечто среднее между кутилой и таким человеком, который любит пожить. Стол на его фрегате был бесподобный, блюда изящные, десерт роскошный, а о винах и говорить нечего. Общество наше на пароходе, кроме капитана, состояло из двух лейтенантов, доктора, комиссара и штурмана; других пассажиров в первой каюте (следовательно, таких, с которыми бы мы были в постоянных сношениях) не было, хотя кроме нас на пароходе были больной негр, три египтянина и какой-то булочник – разумеется, немец: он ехал к Ибрагиму-паше печь бриоши и франц-броты.

Все мы обедали вместе за общим столом, шумно и весело, после обеда пили кофе на палубе, курили кальяны и трубки с аравийским табаком; капитан потчевал нас разными вареньями, шербетами и, между прочим, плохими турецкими конфектами, известными и у нас под названием «рахат-лукум»; комиссар парохода ни разу не мог утерпеть, чтоб не сказать, при виде их: «Voilà une friandise orientale que ces drôles appelent recatacombes». Старший лейтенант, лихой моряк, но человек довольно суровый и простой, беспрестанно возился с огромным пуделем и напевал ему какие-то старые французские военные песни: собака была приучена, не шевелясь, слушать их до известного момента и потом разом вскакнуть к нему на шею.

Ветер был нам противный; лавируя, мы плыли медленно и неровно. К вечеру погода стихла; под утро свежий попутный ветер подул в корму, и мы, подняв все паруса, шли десять узлов в час. Пароход плыл плавно, и, сидя в каюте, можно было забыться, что лишь несколько досок и бревен отделяют вас от морской бездны: казалось, мы были в доме на сухом пути.

Вечер мы посвятили нашей корреспонденции с Европой.

Бесподобная картина беспредельного моря, испещренного множеством островов, с каждым мгновением изменяла вид свой и действием солнечных лучей рисовала новыми восхитительными оттенками живописные очерки берегов, волшебно отделяя их от светло-лазурного небесного свода: мы переплывали Архипелаг.

Острова: Парос, Наксос, Нио, Сент-Орен, Анафия, План, Кандия, Казо и многие другие – сменялись перед нашими глазами в этой восхитительной панораме.

В ночь на четырнадцатое число ветер переменил направление. Поднялась сильная качка, усилившаяся к утру. Небо предвещало бурную погоду, и порывы ветра час от часу становились сильнее.

Наконец, вскоре после полудня, в наших глазах мелькнули предвестники африканского берега: вдали показались мачты прибрежных судов и крылья мельниц.

Александрия лежит так низменно, что берега ее делаются видны лишь на самом близком расстоянии. Наружный их вид не производит приятного впечатления: голая песчаная степь без всякой обстановки – ни пригорка, ни деревца, ни зелени, одни лишь суда, наполняющие гавань, да здания дворца египетского паши и адмиралтейства издали напоминают вам, что это Александрия. Прочее все – землянки и ничтожные мазанки, кроме, разумеется, европейского квартала, где есть и обширная площадь и порядочные дома представителей разных держав, что ясно видно по развевающимся на их кровлях разноцветным национальным флагам.

По мере того, как мы приближались к берегу, ветер усиливался и грозно воздымал бушующие волны; пристать к городу чрезвычайно трудно в бурную погоду. Мы остановили машину, положили судно в дрейф и двумя пушечными выстрелами вызывали с берега опытного лоцмана, чтоб провести нас в порт между бесчисленных подводных камней и отдельных скал, замытых пенистыми волнами. Никто не отвечал на наш призыв. Мы повторили сигнал, но и тут не нашлось охотников выйти к нам на встречу.

– Теперь, – сказал мне капитан, – нам остается поспешно выбрать из двух одно: либо повернуть пароход назад и выплыть в море, чтоб не разбиться о скалы, потому что буря разыгрывается не на шутку, либо, пока море не достигло еще высшей степени волнения, положившись на мою счастливую звезду и на приобретенную мной опытность и знание этого порта, попробовать без лоцмана пробраться к берегу.

Долго думать было нечего: опасность увеличивалась с каждой минутой. Идти обратно в море, в ту минуту, когда касаешься берега, идти в даль, без цели, может быть надолго, пока буря не усмирится, – досадно.

– Я бы, на вашем месте, благословясь, рискнул, – заметил я капитану.

Француз так самолюбив, что не допустит даже из благоразумной предосторожности принять вид нерешимости, а потому командир наш, едва дал мне выговорить, как с твердостью произнес:

– Ну, если так, я готов!

Сказав это, он схватил рупор, взошел на тамбур парохода, осмотрелся, повернул налево на борт, убрал паруса, скомандовал машине полный ход и, с примерным хладнокровием повертывая руль слева направо и справа налево, настойчиво и храбро пошел наперерез волнам.

Богу было угодно благословить эту смелую, хотя не совсем благоразумную попытку. К удивленно всех зрителей, собравшихся на палубы своих судов, как будто для того, чтобы полюбоваться гибелью нашего парохода, мы бодро вплыли промежду их, и в пять часов по полудни благополучно бросили якорь в александрийском порту.

 

Глава IV

ХАМСИН – СЕРАЛЬ МЕХМЕДА-АЛИ – РОТОНДА – СПАЛЬНЯ – ПОДАРОК ПАПЫ – ПРИСУТСТВЕННЫЕ МЕСТА – ЖИЗНЬ НА УЛИЦЕ – ИЗВОЗ В ЕГИПТ – ВЗГЛЯД НА УГНЕТЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ НАРОДА – ОТНОШЕНИЕ ПАШИ К НАРОДУ – НИЛ – ДЕЛЬТА – КАНАЛ – СЕРАЛЬ СЕИДА-ПАШИ – БАНАНЫ – РОЗОВЫЕ ПОЛЯ – УТОНЧЕННАЯ РОСКОШЬ – ХАРЕМ СЕИДА-ПАШИ – ПОМПЕЕВА КОЛОННА – ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЕ ОБЕЛИСКИ – ИСТОРИЧЕСКИ ОБЗОР АЛЕКСАНДРИИ – КЛЕОПАТРИНЫ ИГЛЫ

Сильный африканский ветер хамсин вздымал облака пыли по песчаной поверхности. Арабское слово хамса значит ‘пять’, а хамсин ‘пятьдесят’, поэтому периодический ветер, продолжающейся обыкновенно пятьдесят дней сряду, и получил название хамсина. Действие его чрезвычайно томительно, веяние порывисто, горячо и удушливо. Пролетая быстро по песчаным степям Африки, обогнув знойную полосу и перешедши море, хамсин ослабевает и, наконец, в измененном виде, более умеренный, иногда достигает южных берегов Европы, но здесь он не имеет положительного периода и проносится от места к месту лишь с той силой, которая не успела еще исчезнуть от перелета через Средиземное море.

Скоро стало смеркаться. Усталые от семидневного морского путешествия, мы легли отдохнуть, на другой день в пять часов утра вышли мы из дому. Проводником у нас был араб по имени Хассан, он немножко говорил по-итальянски и служил нам переводчиком. На приведенных им ослах мы отправились осматривать достопримечательности города. Пробираясь по грязным, но многолюдным улицам, мы остановились перед дворцом, или сералем, египетского паши Мехмеда, или Мухаммеда-Али.

Самого паши в это время не было в Александрии: он путешествовал по Нилу в Верхнем Египте. Казалось бы, без хозяина нам не видать и его хозяйства, но для денег на востоке нет ничего невозможного, и так называемый бахчиш (подарок) служит надежным ключом ко всем дверям дворцов, присутственных мест и тому подобного. Заплатив несколько пиастров, мы вошли в сераль. Он выстроен в европейском вкусе и снаружи некрасив; главный фасад его обращен к взморью, и морские волны омывают ступени мраморной его лестницы.

Внутренность дворца мне очень понравилась; первые комнаты незамечательны до большой залы, или ротонды, находящейся в середине здания, под большим куполом. Зала эта роскошно украшена, в восточном вкусе, позолотой, арабесками и зеркалами. Меня поразила необыкновенная чистота и зеркальный блеск паркета. Самый дорогой предмет искусственной роскоши не мог бы в наших руках сохраняться так бережно и невредимо, как этот паркет под ногами рабов и гостей Мехмеда-Али. Превосходнейшее зеркало не может быть глаже и иметь менее царапин; паркет этот состоит из разного рода драгоценного дерева изящной мозаичной работы, с перламутовыми и другими украшениями. У входа в эту комнату лежало несколько пар туфель на замшевых подошвах: мы принуждены были надеть по одной паре, чтобы пройти по этому чудному полу, не повредив его блестящей красоты.

Харем Мехмеда-Али не имеет внутреннего сообщения с сералем: эти два здания отделяются друг от друга большим двором. Мы не могли проникнуть в харем, потому что в нем обитали жены, оставленные в Александрии, а на востоке видеть жену вельможи – такое нарушение святости обычаев, такое преступление, что надо быть готовым на все последствия, влекущие за собой большие неприятности, нередко и смерть.

У паши две спальни: одна ночная в хареме, другая для полуденного отдыха в серале – на эту-то спальню нам позволено было взглянуть. Посреди большой богато убранной комнаты стояла позолоченная кровать, без ножек, непосредственно на полу, в виде широкой ступени; над изголовьем возвышался роскошный балдахин из зеленого шелкового штофа, украшенного золотым шитьем. По сторонам кровати поставлены покрытые той же материей два золотые табурета; на одном из них лежало огромное опахало из блестящих радужными цветами павлиньих перьев; дорогая ручка его была осыпана самоцветными камнями; на другом табурете было подобное же опахало из мягкого, нежного пуха страусовых перьев.

Подле каждого табурета лежали на полу подушки с золотыми кистями; такие же подушки были и против другого конца кровати. На этих четырех подушках рабы становятся на колени, когда паша после обеда ложится отдыхать, по одному рабу с каждой стороны, и каждый беспрестанно обмахивает своего властелина опахалами, освежая тем воздух для его дыхания и не допуская беспокойных мошек и докучливых комаров тревожить сладкую негу отдыхающего владыки. У оконечности кровати другие два невольника, также стоя на коленях, исполняют особенного рода прихоть избалованной роскоши, без которой паша никогда не засыпает: они слегка трут ему ноги.

Противоположная этой спальне комната – приемная паши. Она украшена золотом и зеркалами, убрана коврами и бархатом и с трех сторон освещена ярким дневным светом, проникающим через ряд смежных окон. Самая замечательная вещь в этой гостиной – подарок Папы Григория XVI, мозаичный стол с изображением церкви Св. Петра в Риме. Странно и невероятно было для меня встретить предмет художественной роскоши у египетского паши, а еще более в серале найти изображение церкви, и наконец слышать, что подарок этот мухаммеданину был сделан верховным главой католической церкви!

В одной из соседних комнат стоял большой биллиард: паша был большой охотник играть на биллиарде.

Из сераля мы пошли осматривать судебные присутственные места. Строение не великолепно и неинтересно. В присутствии члены сидели поджавши ноги на диванах, курили трубки и распивали кофе. О чем шла речь – мне неизвестно.

Идя по улицам Александрия, нельзя забыть, что находишься в Африке: все носит на себе совершенно особенный, анти-европейский отпечаток. Дома низки, грязны, без всякой архитектуры; улицы тесны, немощены и наполнены народом, который, подобно неаполитанским ладзарони, курит, варит, ест и спит на улице, у дверей домов.

Извоз в Египте двоякого рода: для перевозки жителей служат маленькие ослы с довольно покойным и быстрым бегом; подле каждого осла бежит, не переводя дух, полуголый араб, понукающий осла палкой. Для перевоза тяжестей употребляются верблюды, или так называемые дромадеры – отвратительное огромное животное на длинных ногах, с громадным горбом, в виде осыпавшейся пирамиды; на него навьючивают всевозможную кладь – кули с мукой или овсом, огромные ящики, чемоданы и проч. Встречаемые на каждом почти шагу подобные караваны верблюдов производят странное впечатление на путешественника, которому ново это зрелище.

Народ в жалком положении. Вице-король, владея Египтом на правах арендатора, не признает в целой стране ничьей, кроме личной своей собственности. Уплачивая ежегодно дань турецкому султану, паша полный хозяин в своем управлении. Народ изнуряется нищетой и чрезмерно тяжелыми работами. Так, например, однажды вице-король употребил ⅔ народонаселения Нижнего Египта, в том числе и войско, на многотрудную работу – на прорытие в песчаной степи судоходного канала от морского берега Александрии до деревни Атфе, для соединения этой водяной системой Средиземного моря с Нилом, природное устье которого, уклоняясь на довольно значительное расстояние от прямого направления к Александрии, сливается с морем двумя главными рукавами: левым в Розетте и правым в Дамиете. Образуемый этими двумя ветвями благодетельного Нила треугольник, которому основанием служит Средиземное море, считается плодоноснейшей страной в целой Африке. Этот уголок, по сходству с формою греческой буквы Δ, называется Дельтой. Дамиета в особенности славится на всем востоке изобилием отличного риса и сарачинского пшена. Не должно забывать, что рытье канала в степи производилось под знойным небом африканского солнца. Некоторые уверяют, что не только сильные мужчины, но даже старики, дети и беременные женщины принуждены были работать; те, у которых не доставало силы копать землю, употреблялись для переноски и перевоза вырытого песку; за неимением достаточного количества рабочего инструмента, некоторые рыли руками. В несколько лет канал был кончен и теперь служит водяным сообщением с Каиром, Черным морем, Индией, Китаем и проч.

Работы эти производились бесплатно. По окончании канала паша открыл его сам, проплыв по нему из Александрии в Каир, и, в честь царствовавшего в то время султана Махмуда, назвал его Махмудиэ.

Войско отличается воинственной и суровой наружностью; мужчины вообще хорошо сложены, и черты лица их большей частью приятны; о женщинах нельзя сделать общего заключения, потому что лица их всегда закрыты покрывалом, в котором лишь только для глаз прорезаны два маленьких отверстия. Женщины-простолюдинки обыкновенно носят платья из синего холста, покрывало из той же материи, накинутое на голову, спускается спереди до половины туловища; металлическая скобочка в виде продолговатой серьги или пряжки прикрепляет его ко лбу. Довольно трудно привыкнуть к этим завешенным лицам, которые, как тени умерших, двигаются по городу.

Сераль Сеида-Паши, третьего сына Мехмеда-Али, имеющего постоянное пребывание в Александрии в качестве главного адмирала, или капитана-паши, выстроен посреди сада; по обе стороны большой дороги, ведущей к поместью Сеида-Паши, пролегают обширные луга, засеянные бананами; растение это сеется и разводится как рожь, т. е. ежегодно вновь. Ствол его не толст и растение невысоко; плоды же бесподобны; вкус их чрезвычайно нежен и приятен. Наружный вид плода продолговатый и, по зеленому своему цвету, несколько похож на наш огурец. Когда банановый плод созревает, кожа его сама собой растрескивается у оконечностей, и потому весьма легко лупится; внутренность же плода, без косточек и без семян, имеет цвет нежного абрикоса; вкусом банан похож отчасти на ананас, отчасти на персик, но несравненно тоньше и нежнее того и другого; аромат его почти неуловим. Сначала, как со всеми случается, банан мне показался противен, но потом я к нему пристрастился и, казалось, не мог довольно им насытиться.

Кроме полей, усеянных бананами, есть поля, покрытые египетскими розами: их засевают на огромном пространстве для добывания розового масла, составляющего довольно значительную отрасль туземной торговли. Розы эти с виду похожи на наш шиповник, но растительной своей силой и в особенности необыкновенным благоуханием они далеко превосходят наши столиственные оранжерейные розы.

Сад Сеида-Паши не представляет ничего особенно замечательного; деревья низки и почти не дают тени; расположение цветов и растений неживописно; кое-где бьют фонтаны – любимая роскошь восточных народов. В различных частях сада устроены беседки и киоски, с непременным сквозным ветром, отрадным в слишком знойное время. Около стен каждого киоска расставлены турецкие диваны; пол устлан коврами или плетеными пальмовыми рогожами.

Утомленный зноем и усталостью, я обрадовался, услышав журчанье воды, бившей фонтаном посреди луга, походившего на ковер от множества разнообразных цветов. Я бросился к фонтану, чтоб утолить свою жажду, но один из рабов сераля, увидев меня, побежал к киоску, принес с собой золотую чашу, убранную каменьями, поднес ее под игривую струю водомета и наполнил ее чистой, как хрусталь, водой. Горя нетерпением утолить жажду, я уже протянул руку, но невольник удержал меня и, кивнув головою, как бы желая сказать: «подожди, питье твое еще не готово», подошел к цветнику, выбрал из него самую прелестную, пышную розу, осторожно срезал ее и, почтительно поднося мне чашу с водой, взял бережно цветок за стебель, опустил ароматную розу в воду и быстрым движением руки взволновал ею хрустальную влагу.

– Так пьет паша, – сказал он по-арабски моему переводчику, который, передав мне значение этих слов, присовокупил, что подобным приветливым сравнением раб Сеида-Паши оказывал мне отменный знак гостеприимного уважения.

Мне чрезвычайно понравилась и эта невинная лесть, чистыми элементами которой были свежая струя воды и распустившаяся роза, и эта утонченная восточная роскошь, в которой я нашел глубокую поэзию чувств и необыкновенных ощущений. Свежий аромат нежной розы как будто растворялся в каждой капле воды, но этот аромат был так тонок, так неуловим, что вода не имела именно вкуса розы, но была необыкновенно упоительна и, мне казалось, я пил какой-то нектар.

Внутренность сераля далеко уступает красотой и роскошью сералю Мехмеда-Али; харем Сеида-Паши, помещенный в том же строении, был занят некоторыми из его женщин; сам паша, с шестью другими женами, поехал на короткое время за город; по этому-то случаю нам и удалось проникнуть в сераль и даже в те из комнат, которые оставались на то время пустыми. Эти комнаты убраны чрезвычайно просто и бедно. Наряды и уборы жен обыкновенно хранятся в особых кладовых. В обыкновенном быту харемных женщин нет ни роскоши, ни удобств: комнаты пусты, без всяких украшений, кроме живых цветов на окнах и кое-где поддельных венков и гирлянд в простенках, или у дверей. Мебели не видать вовсе; даже нет диванов; на полу валяются свернутые плетеные из пальмы ковры, служащие постелью несчастным рабыням во время отдыха.

Пока ходили за ключами от сераля, два негра пронесли мимо меня большую корзину с богатыми женскими нарядами. Дорогие яркие материи, испещренные золотом, жемчугом и каменьями, великолепно горели под яркими лучами полуденного солнца.

Внутренний двор сераля обнесен обширной каменной галереей на сводах; посреди ее бьет фонтан в бассейне из белого мрамора.

Из сераля мы направились к остаткам древности. Вне города, с южной стороны, гордо возвышается посреди степей знаменитая Помпеева Колонна, свидетельница многих столетий, умалчивающая, впрочем, о достоверном своем происхождении; предания, историки и путешественники разногласят в своих описаниях этого древнего памятника; во всяком случае, имя Помпея тут, кажется, напрасно приплетено: его нигде не видно; некоторые приписывают сооружение колонны Птоломею-Эвергету, другие утверждают, что она была поставлена александритами в честь Септимия-Севера; Шатобриан в своих путевых записках замечает, что вернее всего отыскивать ее начало в латинских словах, начертанных на самом памятнике и открытых англичанами Лаком-Скуейром и Гамильтоном в 1801 г., если только надпись эта не подделана позже, ибо исторических для нее данных нет вовсе. Там написано: «Посидий, правитель или губернатор Египта, соорудил сей памятник в честь великодушного императора Диоклитиана, божественного покровителя Александрии». Столб этот коринфского ордена, имеет 80 футов вышины и 9 футов в диаметре. Также посреди песчаной степи нам показали известные Иглы Клеопатры – два колоссальные гранитные обелиска; один из них величественно возвышается на своем основании, другой, низвергнутый, лежит на земле.

Эти два памятника носят название последней отрасли рода Птоломеев, египетской царицы Клеопатры, знаменитой своею необычайной красотой и еще более своими пороками. Оба высеченные из цельного камня, они изрезаны иероглифическими надписями. Плиний, упоминая о них, говорит, что каждая игла имела 42 локтя вышины. Ныне основание сбереженного в целости обелиска от времени занесено песком, другой же изломан. Несколько лет назад Мехмед-Али подарил великобританскому правительству опрокинутую Клеопатрину Иглу, но англичане не воспользовались этим подарком, во избежание огромных издержек, потребных на поднятие и перевоз этого гигантского памятника. Один из путешественников, аббат Жерамб, утверждает, что паша даже вызвался на свой собственный счет поднять и довезти обелиск до Лондона, но что не стало физических сил для исполнения такого трудного дела. При этом случае г. Жерамб прибавляет неуместное рассуждение в следующих словах: «Что же бы они сказали, если б им надобно было поднять привезенный французами из Египта большой люксорский обелиск, приподнятый нами как перо и поставленный без всякого почти труда и усилий на площади Лудовика XV?». Во-первых, люксорский обелиск, как мне кажется, меньше размером, нежели колоссальные Иглы Клеопатры; во-вторых, неужели бы французам удалось одержать верх в силе и трудах над очерствелым, мужественным народом египетского паши? Жаль, что парижане не вызвались вырыть канал Махмуда, чтоб облегчить труды египтян: тогда замечание беспристрастного аббата было бы более кстати.

Александрия основана Александром Великим в 331 г. до Р. X. по собственному его чертежу; план был величественный: гавани, фонтаны, водопроводы, цистерны, великолепные здания, театры, дворцы – все было искусно придумано, чтобы обратить Александрию в первостепенный город всего света, по роскоши, удобству жизни и сообщений с другими странами; две главные перекрестные улицы, шириной во сто футов каждая, разделяли город на четыре равные части; линии их пересечения составляли огромную народную площадь. По смерти Александра Великого Александрия сделалась столицей Египта и местопребыванием Птоломеев-Лагов.

 

Глава V

КУПАЛЬНЯ КЛЕОПАТРЫ – ТОРГОВЛЯ НЕВОЛЬНИЦАМИ – ОБЕД У КОНСУЛА – ВОСПОМИНАНИЕ О ПАССЕКЕ – ВИД ИЗ ДОМА КОНСУЛА – ДВА ПУТИ ИЗ АЛЕКСАНДРИИ В ИЕРУСАЛИМ – ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПРУССКОГО КОНСУЛА – МЕХМЕД-РЕШИД-ПАША – ФРЕГАТ БЕХЕЙРА – КАПИТАН ХАЛИЛЬ – НЕСЧАСТИЕ – ВОЗВРАЩЕНИЕ НА БЕРЕГ – ОБЕЩАНИЕ КАПИТАНА – МУСТИКИ – ПЕРЕМЕНА ВЕТРА – НЕОЖИДАННАЯ ТРЕВОГА И ОПАСЕНИЕ – ПУШЕЧНАЯ ПАЛЬБА В МОРЕ – АРАБСКАЯ ЛОДКА – СПАСЕНИЕ

Остатки Клеопатриной купальни расположены вне города, между грудой скал, прилегающих к морскому берегу. Скалы эти, хотя невелики, но замечательны как редкость на плоском песчаном берегу. По словам преданий, царица, прославившаяся на всем Востоке своей красотой, находила особенное удовольствие любоваться своими прелестями. По ее приказанию, искуснейшие зодчие того времени трудились над сооружением бассейна среди скал – того самого бассейна, который и поныне небольшим извилистым каналом сообщается с морем. Таким образом, Клеопатра могла в тихой воде наслаждаться морским купаньем даже при самой бурной непогоде; бушующие волны, с пеной разбиваясь о скалистый берег, гнали успокоившуюся влагу по изгибам канала и вода тихо втекала в бассейн, где Клеопатра, упиваясь негой, освежала белоснежный стан свой.

Таким образом, сама природа платила дань ее прихотям. Впрочем, из следов этой великолепной купальни одна лишь природная красота – голый камень и лазурная влага – уцелели от всесокрушающего времени; искусственная же роскошь не оставила по себе даже малейших следов, и былые украшения архитектуры, богатства и убранства купальни ныне ожили лишь в некоторых описаниях. Нет сомнения, что украшенная искусственными барельефами, красивыми статуями, вазами из мрамора и порфира, испещренная цветами, убранная золотом, парчой, бусами и каменьями, окруженная толпой прекрасных невольниц, – эта единственная в своем роде купальня имела необыкновенно очаровательный, роскошный и великолепный вид, когда Клеопатра, во всей прелести обнаженной красоты, падала в нежные лобзания моря.

В недальнем расстоянии от купальни находятся катакомбы, или могилы древних египетских царей; это мрачные пещеры, в невыносимой духоте которых плодится неисчисленное множество так называемых ночных бабочек. Катакомбы, ныне заброшенные, служат иногда убежищем для преступников, скрывающихся от преследования.

Я полюбопытствовал видеть продажу невольниц. Этот унизительный для человечества обычай еще сохранился на востоке; грустное чувство овладело мной при виде этих несчастных, которыми до бессовестности невежественные людопромышленники торгуют как обыкновенным товаром.

Обширный двор, обнесенный довольно высокой стеною, служит местом для этой постыдной торговли. Небольшие дурно смазанные хижины укрывают невольниц от дождя и служат им убежищем в ночное время; по многочисленности поступающих в продажу женщин и по недостатку помещения положение несчастных стеснено до невероятия. Внутри этих мазанок, кроме стен и земляного пола, нет ничего. Несчастные невольницы, днем измученные лучами знойного солнца и нравственно убитые унизительной своей участью, ночью, в душной тесноте, ищут покоя на холодной и сырой земле, согреваясь только тем, что жмутся одна к другой. Днем они гуляют, или, лучше сказать, толпятся по двору; при появлении иностранцев-покупателей, чувство стыдливости, более или менее врожденное каждой женщине, разгоняет их по углам. Тогда продавец угрозами и палкой выгоняет их опять на двор: купцу нужно буквально показать товар лицом. Перепуганные и пристыженные невольницы, опустив глаза в землю, робко, в страхе, толкутся одна возле другой. Мне казалось, что даже самое бесчувственное сердце не может не ощутить живейшего сострадания и тоски при виде несчастных. Как мне хотелось в эту минуту быть настолько богатым, чтоб вдруг выкупить всех этих страдалиц, дать им всем свободу и денег, указать им благочестивый путь в жизни, просветить их спасительною для души христианской верой и, прикрыв их крылом человеколюбия, ввести в мир образованности к уразумению Бога истинного! Но всегда ли мы бываем в силах исполнять то, чего желаем?

Женщины эти все были негритянки, следовательно, совершенно черные. Тип физиономии у всех был общий и мало соответствовал европейским понятиям о красоте: у всех толстые губы, плоские носы и выпуклые кости под глазами; но зато у всех зубы необыкновенной белизны, формы чрезвычайно изящные и отменно правильные. Цены на невольниц, естественно, бывают различны, сообразно наружным их достоинствам. Средняя цена от 150 до 250 франков за каждую. Лучшие же по красоте невольницы выходят из общей расценки: попадаются женщины в 300, 500, в тысячу франков и гораздо дороже.

Обедал я в этот день на европейский лад, в пятом часу, у нашего консула, г. Ф…, который живет со всеми удобствами европейца и встречает своих соотечественников со свойственной ему любезностью и гостеприимством. Он сообщил нам сведения не совсем утешительные – о чуме в Сирии и о распространении злокачественных лихорадок в Египте. Но уже нам было не до чумы: главный вопрос состоял в том, как бы поскорее попасть в зачумленную сторону.

Возвращаясь после обеда домой, я встретил двух лезгин в знакомой мне одежде кавказских горских народов; они возвращались из Мекки в свою деревню Чоглы, близ Цудахара, в нагорном Дагестане, где я, за нисколько месяцев пред тем, имел случай сражаться с их дикими товарищами в рядах нашего храброго войска под командой отважного молодого героя Пассека, который предприимчивыми и доблестными подвигами своими оставил по себе завидную славу храброго генерала, а в памяти хищников – грозное для них имя и немало тяжких воспоминаний.

Я уважал Пассека как храброго воина и любил его как благородного человека. Мы сошлись с ним еще в 1841 г., когда я в первый раз был на Кавказе; тогда он был еще в низших чинах. В 1844 г. я нашел его уже генералом, украшенным знаками доблести и отваги; эти знаки заслужил он своей кровью. Он командовал авангардом отряда генерала Лидерса (героя Трансильвании в 1849 г.), посланного для усмирения Акушинского и Цудахаринского обществ, и преследовал бегущего под предводительством самого Шамиля неприятеля до Кородахского моста на Сунже, который хищники успели разрушить за собой, укрепясь в каменьях на скате горы на противоположном берегу. Устроив за незыблемыми преградами батареи, они упорно препятствовали нам исправить мост и далее продолжать преследование. Два дня враждующие стороны перестреливались ядрами по приказанию генерала Лидерса; Пассек ночью с двумя ротами пехоты спустился к самому берегу Сунжи, на подошву отвесной громадной скалы, на вершине которой под неприятельским огнем стоял наш отряд. Молча и ощупью, несмотря на чуткость горцев, мы в одну ночь, пользуясь темнотой и журчанием кипящего быстрого потока, выстроили, так сказать под носом у неприятеля, ретраншамент из тур и фашин, которые были сплетены заранее и перенесены нами на берег. С первым солнечным лучом мулла пронзительным голосом призывал товарищей своих к утренней молитве; все вскочили – и каково было их удивление, когда они увидели выстроенное в несколько часов, как бы мановением волшебного жезла, укрепление. Прежде чем они опомнились, две храбрые роты наши, молча залегшие среди ретраншамента, открыли мгновенно смертоносный огонь по неприятелю; завязалась обоюдная жаркая перестрелка, которая, впрочем, скоро утихла, ибо горцы, спрятавшись в густом каменнике, не терпели уже вреда от наших пуль, а гарнизон ретраншамента безвредно укрывался за своим валом от выстрелов неприятеля. Не менее того, положение наше было не из удобнейших: люди лежали, и никто не мог поднять головы, если не хотел наверное ее лишиться; небольшое количество провианта, который возможно им было принести с собой, и особенно недостаток воды – сделались весьма ощутительны.

Ночью приказано было вывести эти две роты, согласно предположению – не терять долее времени в бесполезном преследовании неприятеля. Пассек вывел людей также ловко и отважно, как повел к постройке ретраншамента, но в этот раз горцы были внимательнее, и хотя в темноте не могли прицеливаться, однако ж сопровождали нас жаркой пальбой.

На другой день русский отряд оставил занятую им позицию, и авангард сделался арьергардом колонны. Пассек прикрывал движение главной колонны, которая тронулась на рассвете и потянулась вдоль глубокого ущелья к д. Салты. С рассветом хищники, заметив наше движение, начали по одиночке бросаться вплавь через Сунжу, и сначала одинокими всадниками, потом партиями, более и более увеличивавшимися, нагие, с кинжалами в зубах и обнаженными шашками, с остервенением преследовали тыл нашего арьергарда. Русские дрались, как всегда и везде – лихой Пассек, везде первый, с рыцарским хладнокровием подавал блестящий пример самоотвержения. С такими данными, натурально, это трудное движение в лощине, обставленной лесистыми горами, из которых град пуль сыпался на наше войско, совершено было как нельзя удачнее – быстро, отчетливо и отважно. Около второго часа сменили нас с бою войска под командой князя Аргутинского-Долгорукого. На другой день мы проходили через Цудахар, вблизи аула Чоглы, родины двух лезгин, с которыми встреча в Александрии дала мне случай приплесть к этим листкам эпизод из кавказских войн, чтобы хотя слабой, но заслуженной похвалой почтить память убитого на поле брани доблестного воина и благородного человека.

Над консульским домом устроен небольшой мезонин с балконом и развевается наш русский флаг. Вид с этого балкона весьма оригинален: картина, представляющаяся непривычному взгляду новоприезжего путешественника, во всех своих подробностях отлична от того, что мы видим в Европе. Пальмовые сады, земляные пещеры египетского простонародья, дома странной архитектуры, вдали с одной стороны песчаная пустыня, с другой – ярко голубое море; по улицам шумные толпы народа в национальной одежде; войско в белых холщевых мундирах с малиновыми колпаками, огромные верблюды и маленькие ослы, служащие вместо экипажей и извозчиков – все это поражает новостью того, кто еще недавно оставил быт европейский, к которому привык со дня своего рождения.

Грунт земли в Александрии полуизвесткового, полупесчаного свойства, следовательно, мягкий и для пешеходов удобный. Но частые ветры, вздымая вредную для глаз пыль, до такой степени несносны, что, право, иной раз невольно приходит на мысль предпочесть этой дороге самую дурную мостовую. Дожди в Египте редки, а потому улицы вообще опрятны, за исключением некоторых тесных закоулков, где несоответственное пространству число жителей, более или менее нищих, представляет самую грустную и смрадную картину. Главная улица Александрии – так называемая улица Франков (под этим именем разумеют здесь европейцев или вообще иностранцев из христиан). Торговые ряды и рынки (по-восточному, базары) в Александрии не замечательны ни наружным устройством, ни особенным богатством и разнообразием предметов туземной торговли. Впрочем, они снабжены всем, что, по тамошним понятиям, потребно для удобства жизни более или менее прихотливой.

В главном базаре общий склад всех предметов промышленности, и большее число лавок наполнено съестными припасами, как-то: зеленью, кореньями, свежими и сухими фруктами, шербетами, вареньем, рыбой с ближайшей морской или озерной ловли и яйцами; тут же ряды москатильных лавок с красками, духами, травами, табаком, трубками и чубуками; другие с коврами, покрывалами, седлами, одеяниями и проч., одним словом, со всем, что в жизни составляет предмет первых потребностей.

Вечером консул прислал мне только что полученный им нумер «Русского инвалида» – можете себе представить, с какой жадностью я на него бросился! В самом деле, вообразите, что вы за тридевять земель, как будто в каком-нибудь тридесятом сказочном царстве, и ничего не знаете о происходящем в матушке-России; вдруг одна из старейших русских газет, почтенный «Русский инвалид», попадает к вам в руки; вы принимаете его как близкого своего родного и читаете с восторгом и любопытством весь лист от первой до последней строки, не пропуская даже ни приехавших в Петербург, ни выехавших из него.

В девятом часу пошел я в театр; какой может быть театр в Египте? – спросите вы; а вот какой: итальянская опера; давали «Figlia del Regimento», по нашему «Дочь полка».

Само собой разумеется, что не только Марио и Гризи, но и второй и третий сорт артистов пропели бы лучше синьора Антонио, который, при вторичном моем посещении Александрии, когда я уже возвращался из Иерусалима, нанялся ко мне на дорогу поваром, и который стряпал хуже, нежели пел; тем не менее, в Египте есть театр и итальянская опера, к тому же примадонна весьма сносна для страны крокодилов и тех напевов, которыми наполняют воздух отвратительный крик верблюдов и порывы удушливого хамсина.

Я пробыл два дня в Александрии. Между тем Пасха приближалась, и я более чем когда-либо горел нетерпением встретить ее в Иерусалиме. Задача была нелегка: все сведения, которые я мог собрать, явно доказывали мне совершенную невозможность достигнуть Иерусалима к желаемому времени. Мне предстояли два различные пути: один морской, для чего надлежало дожидаться еще пять дней в Александрии и потом на срочном пароходе плыть в Бейрут, выдержать там трехнедельный карантин и, наконец, либо верхом, либо морем же на арабской лодке добраться до Яффы, откуда оставалось еще двенадцать часов езды верхом до святого города. Другой путь, посуху, лежал через пустыню Суэцкого перешейка, но на это потребовалось бы едва ли еще не больше времени.

Только через два дня отходил пароход по Нилу в Каир: там надлежало ожидать караванных путешественников (и ожидание могло продлиться неопределенное время), потом дней двенадцать или пятнадцать идти пустыней в Палестину, и наконец через Яффу же ехать верхом до Иерусалима. Таким образом, и тот, и другой путь требовали, по крайней мере, месяца времени – а оставалось только двенадцать дней до Светлого Воскресенья… Я был в отчаянии и почти уж решился предпринять поездку в Каир, чтоб сразу осмотреть эту часть Египта, а потом, посетив Иерусалим, прямо из Палестины возвратиться в Европу. Прусский консул г. Думрейхер, к которому я имел рекомендательное письмо из Италии, дал мне следующий совет: «Недавно, – говорил он, – приехал к нам из Константинополя паша, присланный султаном на пароходе с двумя батальонами турецкой пехоты, отданными в распоряжение Мехмеда-Али, для укомплектования наблюдательных постов на степной границе и для усиления конвоя, сопровождающего поклонников Мухаммеда, которые толпами отправляются в Мекк у. Окончив свое поручение, паша, на данном ему Мехмедом-Али фрегате, сегодня в ночь оставляет Александрию и отправляется в Бейрут. Поищите через вашего консула случая познакомиться с этим пашой: он очень милый и обязательный человек, воспитывался в Париже, услужлив и образован; он непременно предложит вам ехать с ним и даже, в угождение вам, прикажет командиру фрегата, не доходя Бейрута, свернуть вправо и зайти в Яффу, а там высадит вас на берег; тогда, при попутном ветре, у вас будет возможность даже в четверг или пятницу на Страстной неделе поспеть в Иерусалим и встретить Пасху у гроба Господня».

Предложение г. Думрейхера было принято нами с восторгом, тем более, что надежда приехать в Иерусалим вовремя пропала было у нас вовсе, – теперь этот проект вновь ободрил нас; не теряя времени, мы обратились к г. Фоку с просьбой познакомить нас с пашой. Он охотно согласился на это и сейчас же послал справиться, когда паша намерен ехать. Ему отвечали, что паша давно уже собрался ехать и почти целые сутки сидит у моря и ждет погоды. Действительно, не совсем довольный ласковым приемом Мехмеда-Али, паша даже не хотел лишней минутой продлить пребывание свое в Александрии, а потому, окончив свое поручение, сейчас же сел на корабль; но на его беду сильный противный ветер не дозволял фрегату выйти из гавани; судно сильно раскачивало на якоре, а паша упрямо выжидал перемены ветра и настойчиво оставался на корабле. Г. Фок поехал к нему для переговоров насчет нас, и переговоры эти увенчались совершенным успехом.

Паша с полным радушием изъявил желание познакомиться с нами и сам заранее вызвался, в случае хорошей погоды и попутного ветра, высадить нас в Яффе. Как только консул сообщил нам эту приятную весть, мы, уложив поспешно багаж, отправились к фрегату «Бехейра», на котором ожидал нас гостеприимный Мехмед-Решид-Паша, начальник штаба сирийской армии, бывший за пять лет до того Иерусалимским генерал-губернатором.

Он принял нас очень ласково, говорил много и свободно по-французски, даже картавил, как парижанин; но при всем том сидел на диване с поджатыми ногами и никогда не снимал с головы шапки. Фрегат «Бехейра», несмотря на то, что считался одним из лучших судов египетского флота, представлял картину хаотического беспорядка и нечистоты.

Краснощекий капитан, с необъятно толстым брюхом, вместо того, чтобы заниматься исполнением обязанностей командира судна, только и делал, что спал, ел, пил и курил, или, усевшись на ступенях каютного трапа и загородив всем дорогу, флегматически занимался умыванием своих жирных ног, вытирая их потом столовой салфеткой. Капитан Халил – так его звали – был не совсем в ладу с Решид-Пашой, который обращался с ним слишком свысока и не дозволял входить к себе в каюту иначе, как только с рапортом; при этом капитан Халил сперва клал руку на сердце, а потом, закатив глаза под лоб, подымал ее ко лбу, в знак глубокого почтения к особе такого высокого сана.

Решид-Паша, разумеется, занимал главную каюту, расположенную на корме в первом ярусе корабля. Убранство каюты было просто, без малейшей роскоши и, однако же, казалось великолепным в сравнении с остальными частями фрегата, отличавшимися неопрятностью. Два продолговатые дивана, обитые малиновым бараканом, стояли спинкой к кормовым окнам; в середине разделял их стол, на котором стояли два медные рупора и компас. Паша развалился на одном из диванов и курил наргиле; наружность его, хотя, впрочем, благовидная, не выражала ничего особенного; на вид ему можно было дать лет сорок, но он выдавал себя за 23-летнего юношу, чему никто не верил; густая черная борода и темно-голубые очки, может быть, и придавали ему несколько лишних лет, но все-таки он был далеко уже не юноша; классический флегматик, как все турки, он почти никогда не изменял своего положения и даже редко поворачивал голову; правую руку подымал он машинально, чтобы поднести ко рту и отнять от него мундштук наргиле или трубки, а левой рукой медленно повертывал промеж пальцев золотую табакерку. Странные противоречия составляли отличительную черту его характера. Беспрестанное столкновение совершенно разнородных идей и обычаев давали его разговору и манерам нередко весьма оригинальное значение. Почти в каждом его слове, почти в каждом движении его тела проявлялась борьба привычек и мыслей образованного европейца с нравами и понятиями необтесанного азиатца. Даже самая его одежда носила на себе два отдельные оттенка: из-под турецкого казакина, расстегнутого спереди, выглядывала парижская рубашка из тонкого белого полотна с щегольскими пуговками; вместо восточных шальвар, он носил на европейский манер узенькие суконные панталоны, из-под которых, вместо сапог, вылезали турецкие бабуши, или туфли; наконец, само лицо паши – тип азиатской физиономии, принимало странный характер от красной фески и синих очков в золотой оправе. Разговор и все привычки его представляли не менее разительную противоположность. Он говорил только по-турецки и по-французски, от предметов самых занимательных вдруг переходил к самым пустым и вздорным сказкам; судя нередко основательно и умно, внезапно начинал, как говорится, пороть дичь. В манерах своих столь же неуловимо скоро переходил он от привычек образованного мира к варварским обычаям; так, например, рассыпаясь в вежливостях, он самым гостеприимным образом приглашал нас к столу, подавал нам трубки, подносил чашечки с кофе, а между тем за обедом сам ел руками и, разрывая пальцами кусочки мяса, руками же передавал их нам, нисколько не подозревая, что эта операция для нас вовсе не приятна.

Однажды, помнится мне, потеряв терпение в подобном случае, я обратился к нему с таким вопросом:

– Скажите, пожалуйста, каким образом, получив воспитание в Париже, в этом центре образованности и роскоши, и переняв так много от европейцев, вы до сих пор не дошли до положительного заключения, что несравненно опрятнее есть ножом и вилкой, нежели пальцами?

– Все те обычаи, – отвечал паша с большим хладнокровием, – все те обычаи и привычки вашего так называемого образованного мира, которые в моих глазах невинны, я готов применить к своему быту, но ни под каким видом не дозволю себе перенимать того, что для нас неприлично.

– Почему же вы полагаете, – возразил я, – что вам неприлично есть опрятно?

– Я этого не говорю, – отвечал паша, – но ведь еще не доказано, что опрятнее: класть ли в рот кусок хлеба чистыми пальцами, которые мы по закону несколько раз моем в день и еще перед самым обедом, или употреблять при этом в дело ножи и вилки, которых чистота и опрятность подлежат очень сильному сомнению?

– От вас самих зависит, чтоб ножи и вилки были всегда чисты, – заметил я, – но вопрос не в том: наблюдая за чистотой рук, вы можете то же наблюдать и в отношении к вашей посуде, в то время, как я замечаю, что у вас именно эта часть, как, например, ложки, стаканы и т. п., весьма неопрятно содержатся. Скажите-ка мне лучше, как вы кушали в Париже?

– Ну, разумеется, там ел я не пальцами!

– Почему же в Париже вы отдавали преимущество чистоте ваших ножей и вилок перед руками, тогда как здесь делаете совершенно обратное заключение?

– Да вот почему, – отвечал паша, – в Париже я делал то, что делают другие, не будучи ничем к тому обязан, а здесь я должен жить как живут все: я обязан применяться к обычаям своего народа. Если бы, возвратясь из Парижа, я начал в своем доме, в Константинополе, есть так, как едите вы, у меня, наверное, это переняли бы и мои родные и близкие приятели, а в скором времени и мои подчиненные; наконец, переходя мало-помалу от одного к другому, новый обычай вытеснил бы старый, между тем как я твердо убежден, что все народные обычаи должны быть соблюдаемы как святыня: только преданиями старины и предрассудками, исторически, веками до нас дошедшими, только народными привычками и сохраняется национальность в государстве – а нам нужна национальность: она сберегает веру, она поддерживает жизнь нашей родины. Наша вера без народности пропадет.

Тем лучше, подумал я про себя: давай Бог, чтоб она поскорее изменилась и обратилась к спасительной вере в Христа. Но я промолчал – и разговор об обычаях был прерван.

В день первого знакомства с Решид-Пашой, в его каюте, он принял нас весьма ласково, угощал трубками, кофе, вареньем и проч. Между тем волны сильно раскачивали фрегат и противный с моря ветер не предсказывал скорой возможности сняться с якоря. Паша предложил нам провести ночь в городе и обещал за час до выхода в море уведомить нас о времени отплытия. Положившись на его слово, мы оставили на фрегате все свои вещи, белье, платье и даже паспорты и деньги, и таким образом, совершенно налегке, переехали опять на берег, чтоб ночевать в той же самой гостинице. Наш нумер отдан был другим постояльцам (в Александрии ежедневно бывает прилив новых лиц), а отведенная нам теперь комнатка чрезвычайно походила на чулан и была так мала, что мы вдвоем – я и Ч… – с трудом могли в ней поместиться; сверх того, в окно, оставленное открытым в продолжение целого дня, влетело бесчисленное множество комаров и всякого рода мелких мошек, известных вообще на востоке под общим названием «мускитов». Эти несносные насекомые не дали нам покоя ни на минуту.

Наутро, только что мы проснулись, первым моим делом было кинуться к окну и взглянуть на консульский флаг, чтоб узнать, не переменилось ли направление ветра. Я изумился, увидев, что ветер дул самый попутный для выхода фрегата «Бехейра» из порта. Между тем, никто за нами не присылал. Опасаясь, не забыл ли об нас паша и не отплыл ли он от берегов Александрии вместе со всем нашим багажом и паспортами, мы в одну минуту оделись, рассчитались с хозяином гостиницы и как угорелые бросились к консулу справиться, не присылал ли к нему Решид-Паша за нами, или, по крайней мере, не возвратил ли через него наших вещей. Так как было еще очень рано, и консул, разумеется, преспокойно спал, то какой-то комиссионер его, не знаю почему величавший себя капитаном над портом, добрый, но довольно простой человек, выбежал к нам на встречу и, несмотря на то, что ветер явно переменил направление, настойчиво с нами спорил, утверждая, что со вчерашнего дня не последовало ни малейшей перемены в ветре и что фрегат не может выйти из порта. Не мешает заметить, что накануне этот господин обещал нам поставить часового у флага и приказать ему при малейшем изменении ветра немедленно всех нас разбудить. Так как часовой, вероятно, проспал, то великолепный капитан над портом никоим образом не хотел допустить, чтобы ветер изменил направление. Время для нас было слишком дорого, и мы не хотели терять его в пустых спорах, а поторопились скорей нанять ослов и поспешили к гавани. На вопрос нашего переводчика: скоро ли отходит фрегат «Бехейра»? – толпа народа с громким смехом отвечала: «“Бехейра” с первыми лучами солнца вышел из порта, и теперь, пользуясь попутным ветром, уже летит к берегам Сирии».

Мое отчаяние было невыразимо. Оставив, как я уже сказал, на судне Решида-Паши весь наш багаж, деньги, паспорты, одним словом, все наше имущество и все способы существования, мы с отплытием «Бехейры» лишились всего. Такое положение везде неприятно, а тем более в отдаленной дикой стороне. Покуда в глубоком отчаянии и молча взвешивали мы все невыгоды своего положения, отдаленная пушечная пальба со стороны моря неожиданно поразила нас.

– Что это за выстрелы? – спросил я.

– Кажется, это пальба на море, – отвечал народ, прислушиваясь к отдаленному гулу.

– Не сигнал ли это Решида-Паши о том, что он вас ждет в море? – сказали вдруг несколько голосов.

Эта мысль показалась нам спасительной и потому несомненной. В одно мгновение бросились мы в небольшой ялик, который, при усиленных стараниях двух здоровых детин, помчался как стрела по направлению пушечного гула. Море сильно колыхалось от свежего морского ветра; волны хлестали со всех сторон, окидывая нас с головы до ног брызгами, а утлая, крохотная лодочка, как змейка, устремляющаяся на добычу, быстро извивалась посреди валов, с шумом прорезывая острым носом своим бело-пенистые волны и откидывая их от себя вправо и влево игривым фонтаном.

Скоро берег исчез из глаз наших в синеве тумана; выстрелы стали внятнее, и надежда догнать фрегат все более и более возрастала. Вскоре она осуществилась: фрегат показался на горизонте, и густые облака дыма выбивались из отверстий его бортов. Наши гребцы еще дружнее навалились на весла, и, наконец, мы ясно увидели, что этот фрегат был действительно «Бехейра», который, вызывая нас громкими пороховыми восклицаниями, лежал в дрейфе и ожидал нашего прибытия.

Неблаговидный фрегат показался мне отличным кораблем: так я был обрадован, увидев его! Величина его, в сравнении с нашим яликом, показалась мне гигантской. Когда колыхающаяся лодка подплыла к кораблю, подкидываемая волнами, оба судна плясали друг перед другом, подскакивая так высоко и так быстро, что нам не было никакой возможности подойти ближе к «Бехейре», да и с корабля нельзя было спустить к нам трапа. Решились перекинуть нам конец каната. Таким образом, цепляясь за него руками и ногами, мы перекидывались и вертелись в воздухе по непослушной веревке, и уже матросы кое-как вытянули нас на палубу. Лишь только совершилось это перемещение, пронзительный звук свистка привел всю команду в движение: мачты и стеньги заскрипели, паруса наполнились ветром, и когда я оглянулся, чтобы бросить прощальный взгляд ялику, проворно домчавшему нас к драгоценному и спасительному для нас фрегату, – ялик уже скрылся из виду.

Паша встретил нас с извинениями, что не сдержал своего слова.

– Это произошло совершенно против моего ожидания, – говорил он. – Когда вы вчера воротились на берег, я лег спать, а командир фрегата рано поутру воспользовался первым веянием попутного ветра, чтобы выйти из порта и плыть по назначению. Проснувшись, я спросил, здесь ли вы. Вообразите же мое удивление и негодование, когда мне отвечали, что вы остались в Александрии и уже не можете догнать нас. Между тем, узнав, что все ваши вещи остались на фрегате, я приказал капитану Халилю лечь в дрейф и частой пальбой из всех орудий подать вам сигнал.

Впоследствии я узнал, что неожиданный отъезд паши был не что иное, как нарочно придуманная и глупая фарса капитана Халиля, обиженного крутым с ним обращением паши. Ему хотелось отмстить нам за то, что паша с нами был ласковее и внимательнее!

Вследствие той же самой причины, несмотря на обещания Решида-Паши высадить нас в Яффе, капитан Халиль, под разными предлогами, отклонил исполнение этого обещания.

 

Глава VI

ОБИДЫ РЕШИДА-ПАШИ – ТРУБКИ – ЧУБУКЧИ – ПРИГОТОВЛЕНИЕ КОФЕ – ПОСТЕЛЬ НА ПАРУСАХ МЕЖДУ ОРУДИЙ – МОРСКОЙ ШТИЛЬ – РАВНОДУШИЕ ПАШИ И ВСЕГО ЭКИПАЖА – БОЛТОВНЯ – НЕУМЕСТНАЯ ЗАТЕЯ – ЗЯТЬ РЕШИДА-ПАШИ – ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПАШИ – ОРИГИНАЛЬНЫЙ РАЗГОВОР – КАРМЕЛЬСКИЙ МОНАСТЫРЬ – ПРОРОК ИЛИЯ – ДЫННЫЙ САД – РАССКАЗ АББАТА ЖЕРАМБА – АКРА, ИЛИ ПТОЛОМАИДА – ДЖЕЗАР-ПАША – ОСАДА АКРЫ – ОТСТУПЛЕНИЕ БОНАПАРТЕ

Итак, мы плыли к Бейруту. Ненадолго однако же ветер одолжил нам свои крылья; стихая мало-помалу, он к вечеру совсем упал, и паруса повисли в совершенном бездействии. Мы пробыли восемь суток на фрегате в обществе Решида-Паши и в тяжких оковах его угощений. Он потчевал нас два раза в день: обедом и ужином, состоявшими из какой-то неудобопроглатываемой похлебки, за которой следовали растерзанные куски несвежей разварной говядины серо-лилового цвета, потом долма – турецкое блюдо, состоящее из сарачинского пшена, завернутого комками в виноградных листьях, вареный рис, в огромном глубоком сосуде, заключал собой этот ряд анти-гастрономических угощений. Все кушанья приготовлялись на испорченном бараньем сале, и легко себе вообразить запах и вкус таких обедов и ужинов! Кислое вино чернильного свойства служило нам питьем; паша пил только воду, мы же принуждены были пить эти чернила из предосторожности, по совету медиков: в этом знойном климате должно согревать желудок вином, ибо туземная вода для европейцев вообще весьма вредна. Появление вареного риса было для нас торжественным событием, ибо это блюдо служит на востоке исключительно у всех жителей, знатных и простых, последним кушаньем; следовательно, мы видели в нем утешительный сигнал окончания обеда. Хотя мы взяли с собой из Александрии несколько съестных припасов, но паша объявил нам, что сочтет для себя явной обидой, если мы не будем разделять его пищи; за столом он сердился не на шутку, когда мы отказывались от какого-либо кушанья. Через день, в виде лакомства, на стол ставили блюдечко, на котором, в испорченном горьком оливковом масле, плавали ломтики огурцов. Паша собственноручно, без вилки, таскал ломтики из блюдечка и пальцами же передавал их нам. Зато после обеда угощение паши принимало другой вид: два невольника вносили дымящиеся наргиле и богатые трубки, превосходно набитые благовонным табаком Стамбула; вслед за тем подносили отличный арабский кофе. Эти два предмета надобно попробовать на востоке, чтобы иметь о них понятие: набить трубку табаком, кажется, вещь препустая и пренатуральная; у нас же, где так много курят, нельзя добиться порядочно набитой трубки, т. е. роскошно набитой, одним словом, набитой и запаленной по-турецки. На востоке трубка – необходимая принадлежность и неизбежная роскошь каждого от мала до велика, от бедного до богатого. Турки и арабы не читают и не пишут; их жизнь, их занятия – трубка и кофе, а потому достаточный человек содержит одного или нескольких слуг исключительно для ухаживания за трубками; эти люди (чубукчи) безотлучно следуют за своим господином, имея при себе все инструменты для беспрестанного очищения трубок и содержания их в неизменном виде и порядке. Бедные люди, не имеющие рабов, сами занимаются чистотой и щегольством своих трубок, как сокровища; после каждого раза, что трубка была в употреблении, ее вычищают, промывают чубук и набивают с какой-то неуловимой ухваткой. Табак всегда, как бы нарядной бахрамой, переваливается через стенку трубки и, распаленный одинаково по всей поверхности душистым трутом, пропускает сквозь чистый ствол чубука белую струю благовонного дыма. Кофе приготовляется также не по-нашему: во-первых, когда его жгут, обращают тщательное внимание на степень потребного для того жара, чтобы зерно достигало лишь коричневого, а не черного цвета и чтобы со всех сторон поверхность зерен была одинаково подожжена. Истолченный кофе кладут в довольно значительном количестве в кофейник, который доливают водой и ставят на горячие уголья; невольники во все это время раздувают уголь махами или ртом; когда вода достаточно вскипятится, то выбрасывают гущу, а вместо нее кладут новую пропорцию кофе; таким образом, кофе варится в кофе; потом наливают его в маленькие чашечки и разносят совершенно горячий, обыкновенно без сахара. Сначала он кажется весьма крепким, горьким и неприятным, но постепенно привыкаешь к нему и находишь в нем приятное возмездие за дурную пищу. Кроме того, нет сомнения, что употребление кофе без сливок и сахара несравненно здоровее для пищеварения.

Паша занимал главную капитанскую каюту и, хотя предложил нам расположиться там же, но мы предпочли помещение хотя более простое, но такое, где бы мы могли быть свободнее и располагать своим временем по собственному нашему усмотрению; мы устроили себе две койки из запасных канатов, которыми переплели пространство между пушками; на них положили несколько парусов и таким образом сделали себе постели, хотя не совсем покойные, но, тем не менее, для такого случая весьма удовлетворительные.

Погода стояла бесподобная: яркое африканское солнце огнем горело над зеркальной пеленой вод. Безжизненные паруса висели над фрегатом, который лежал недвижим на недвижимой воде.

Мной овладевало отчаяние, что погода эта может продлиться две-три недели без изменения; турки не знают цены времени: так как они никогда ничем не заняты и проводят всю жизнь в бездействии, то чувство нетерпения им совершенно чуждо. Решид-Паша и его свита, капитан Халиль и его команда – все принимали эту остановку с большим хладнокровием. Паша курил один наргиле за другим; Халиль усаживался на пороге и мыл себе ноги – а фрегат ни с места. Около 3-го часа пополуночи повеял едва заметный ветерок, который как будто только хотел подразнить нас; медленно, чуть слышно потянул он с собой фрегат, но вскоре уснул. Таким образом мы промучились восемь суток, плывя медленно по нескольку часов во время ночи; под утро же ветер стихал, и около полудня наставал штиль опять на 18 бесконечных часов. Паша был большой болтун, иногда разговор его был занимателен, но нередко болтовня его надоедала. Довольно интересны рассказы его о всех тайных оттенках образа правления в Турции и в странах, подчиненных ей в Азии и Африке. Решид-Паша, как я уже упомянул, был генерал-губернатором Иерусалима, и потому сообщил нам много полезных и достоверных о Палестине сведений – натурально, не в религиозном смысле. Однажды он было затеял толковать о святынях Иерусалимских и разбирать их значение по своим мухаммеданским понятиям, но я скоро положил конец этому неуместному разговору, которого паша более уже никогда и не пробовал возобновлять. Меня поразили отношения паши к его приближенным и адъютантам – между ними был полковник турецкой службы, которого родная сестра была женой Решида-Паши; несмотря на это близкое родство, не только паша никогда не говорил с ним вне службы, но даже не позволял ему с собой обедать и входить в свою каюту. Однажды я решился спросить у паши, за что он держит своего зятя в таком черном теле. Он, казалось, удивился моему вопросу и отвечал, что, напротив, он очень отличает его и любит, и что любил бы еще более, если бы не знал за ним большого порока – неделикатности.

– Вообразите себе, – говорил паша, – зная, что, по нашим обычаям, паша не может отказать своим приближенным курить и пить кофе на его счет, мой зять так неделикатен, что выпивает 80 чашек кофе и выкуривает 120 трубок в сутки!

Это действительно гигантская пропорция; впрочем, надобно заметить, что 10 турецких чашек равняются одной европейской чашке большого размера и что истинный охотник табаку никогда не выкурит всей трубки по-европейски, а лишь вытянет две или три первые струи дыма, имеющие самый тонкий, самый лучший вкус и запах; туземцы называют это каймак (сливки), что по-французски можно было бы выразить так: «la crème de la fumée».

– Впрочем, – говорил паша, – зять мой был прежде моим рабом.

– Почему же, – спросил я, – вы вступили в такое близкое родство с вашим невольником?

Решид-Паша, посмотрев на меня с удивлением, сказал:

– Да ведь и я такой же невольник. Я родился на Кавказе, вывезен оттуда в детстве и продан в рабство одному из знатнейших вельмож наших, Юсуфу-Паше.

Однажды, после обеда, товарищ мой в разностороннем разговоре спросил у Решида-Паши: где живет его супруга. Паша сначала вспыхнул, потом побледнел и наконец сквозь зубы злобно отвечал:

– Какое вам до этого дело? Вы не должны этого знать.

– Мне совершенно все равно, – возразил Ч…, – и если вы не хотите мне на это отвечать, то и не нужно.

Этот хладнокровный ответ успокоил пашу и, смягчившись, он произнес:

– Я вам хочу дать полезный совет на будущее время: знайте, милостивый государь, что нашего брата ничем нельзя более обидеть и рассердить, как вопросами о наших женах. Мы, сударь, женимся для себя, а не для других, и потому никому в мире нет дела до моей жены. Я на вас не сержусь; я знаю, что вы не считали своего вопроса для меня обидным; я помню, как в Париже французы друг у друга осведомляются о здоровье жен и с улыбкой отвечают и благодарят; а по-нашему ответ на такой неприличный вопрос – лезвие кинжала.

9/21 числа, в полдень, мы были на высоте Кармельского Монастыря (Mont Carmel). Расположенный на высокой горе, Монастырь св. Илии выстроен в память пророка, обитавшего на ней долгое время; по сие время еще осталась невредима та пещера, где пророк Илия скрывался от преследований. Предания говорят, что по молитве Бог ниспослал ей благотворительный дождь, воскресивший природу во всех окрестностях, погибавших от трехлетней засухи.

Неподалеку от пещеры св. Илии – часовня Пресвятой Богородицы, которую считают самой первой церковью, посвященной Богоматери.

В окрестности этой часовни находится так называемый Дынный Сад. Это обширное поле, усеянное множеством камней, имеющих необыкновенное сходство с дынным плодом до такой степени, что многие принимают эти камни за окаменелые дыни.

Аббат Жерамо в своих путевых записках рассказывает следующую местную повесть об этих странных камнях, будто бы пророк Илия, проходя однажды по этому полю, засеянному дынями, почувствовал сильную жажду. Обратясь к садовнику, который за ними ухаживал, пророк просил дать ему одну дыню для утоления жажды. Садовник, несмотря на изобилие плодов, по скупости не хотел удовлетворить ближнего, дав пророку ответ, что он принимает за дыни камни странного вида. Пророк проклял засеянное поле, и дыни действительно превратились в камни.

В половине XIII века французский король Людовик IX, прозванный Святым (Saint Luis) приезжал сюда на поклонение.

По словам Решида-Паши, необыкновенное множество хищных зверей наполняют окрестности этого места.

Мы также проходили мимо Акры. Это укрепленный город, в старину известный под названием Птоломаиды (Ptolemais), к берегам его стремились крестоносцы средних веков, плывшие из Европы на освобождение гроба Господня из рук неверных. Будучи главным городом отдельного пашалыка и вмещая в себе до 20 тысяч жителей, Акра составляет один из замечательнейших приморских торговых городов Сирии. Гавань его, засоренная наносным песком, тем не менее считается лучшей на всем протяжении сирийских берегов, поэтому крестоносцы большей частью и предпочитали именно здесь выходить на берег из своих судов.

Французское наименование Saint-Jean d’Acre присвоено этому городу со времени пребывания там рыцарей знаменитого ордена Иоанна Иерусалимского.

В 1799 г. Акра, защищаемая соединенными усилиями столь же храброго, сколько жестокого, даже варварского Джезара-Паши и великобританского коммодора Сидней-Смита (Sidney Smith), выдержала шестидесятидневную осаду французско-египетской армии под предводительством Бонапарте, который, наконец, понеся значительную потерю в войске, принужден был оставить Акру и возвратиться в Египет.

 

Глава VII

БЕЙРУТ – ПРИГОТОВЛЕНИЯ ЭКИПАЖА «БЕХЕЙРЫ» – ПУШЕЧНЫЙ САЛЮТ – КАРАНТИН – СТАРАНИЯ РЕШИДА-ПАШИ – НАРОДОНАСЕЛЕНИЕ – ЛИВАНСКАЯ ГОРА – АНТИ-ЛИВАН – РАЗНОПОЛОСНАЯ ПОЧВА ЗЕМЛИ – КЕДРЫ ЛИВАНСКИЕ – ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОНСУЛ – Г. МОСТРАС – ДОКТОР ПЕСТАЛОЦЦИ – ОБЕДЫ В КАРАНТИНЕ – ВИД НА ВЗМОРЬЕ – ТУРЕЦКИЙ ПАРОХОД – НОВЫЕ УСИЛИЯ – АРАБСКАЯ ЛОДКА – ВПЕЧАТЛЕНИЯ БЕЙРУТСКОГО КАРАНТИНА – БЕЗВЕТРИЕ – НЕУДОБСТВА ПУТЕШЕСТВИЯ НА ЛОДКЕ – ПРЕДВЕСТНИКИ БУРИ – ШТОРМ – ОТЧАЯНИЕ МОРЯКОВ – УБЕЖДЕНИЯ – БЫСТРОЕ ПЛАВАНИЕ ВДОЛЬ БЕРЕГОВ – СПАСИТЕЛЬНОЕ ПРОВИДЕНИЕ – ТИР – КОНСУЛ – ВОСТОЧНЫЙ КЕЙФ – ЗАВТРАК НА ВОСТОЧНЫЙ ЛАД – СЛЕДЫ ДРЕВНЕГО ГОРОДА – ДОЧЬ КОНСУЛА – ОРИГИНАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ – БОГАТСТВО ДЕРЕВЬЕВ – УБИЙСТВЕННЫЕ РАЗГОВОРЫ – АДЪЮТАНТ МЕХМЕДА-АЛИ – БОЯЗЛИВОСТЬ МОРЯКОВ – ОТПЛЫТИЕ – ТЕМНАЯ НОЧЬ И СИЛЬНАЯ КАЧКА В МОРЕ

Двадцать третье апреля в полдень мы бросили якорь перед Бейрутом. Гавань его довольно живописна: свежая, прекрасная зелень разнообразных растений ярко отделяется от широкой, песчаной плоскости. Город укреплен весьма слабо. Уже подходя к Бейруту, экипаж «Бехейры» заменил свои холщевые куртки мундирами из синего сукна; толстый капитан Халиль также принарядился, и сам паша надел суконную синюю венгерку, обшитую черными снурками, затянул руки в парижские лайковые перчатки и в первый раз с отъезда из Александрии вышел на палубу. «Бехейра» отсалютовала порту из всех своих орудий, и Бейрут отвечал на этот салют громом своих пушек. Вслед за тем были исполнены правила установленного карантинного порядка. Досмотрщики госпиталя приплыли к нашему судну, потребовали паспортов, освидетельствовали их, потом на лодках переправили нас на берег к северной оконечности города, где находилось карантинное помещение, состоявшее из одной двухэтажной мазанки на берегу моря. Паша расположился возле этого дома под огромным шатром, присланным ему, как начальнику штаба, из лагеря ближайшего расположения войск сирийской армии. Обещав нам употребить все усилия, чтоб исходатайствовать от карантинных властей позволение выдержать морской карантин на пути следования в Яффу, на том основании, что в Египте не было чумы и что мы уже восемь суток, как оставили Александрию, – Решид-Паша тщетно обращался с просьбами не только к докторам карантина, но даже к зятю султана, Халилю-Паше, бывшему в то время проездом в Бейруте. Халиль, некогда приезжавший в С.-Петербург посланником султана, а впоследствии женившийся на его родной сестре и через то сделавшийся приближенным сановником властелина Оттоманской Порты, имеет ныне титул капитана-паши или генерал-адмирала всего турецкого флота. Он также старался сократить наш бесполезный карантинный арест, но, не успев в этом намерении, уведомил меня весьма вежливым письмом на французском языке.

Бейрут составляет один из важнейших торговых городов Сирии, народонаселение его считают до 10 тысяч душ. Гора Ливанская (le mont Liban), у подошвы которой он выстроен, отделяет Сирию от Палестины. Собственно, под словом Ливан должно разуметь часть горы, обращенную на запад и простирающуюся береговой отраслью от Триполи к окрестностям Дамаска. Восточная же ветвь, называемая Анти-Ливаном, простирается по направлению к Аравии. Глубокая долина, орошаемая множеством ручьев, разделяет эти две отрасли.

К северу от Ливанской Горы простирается Армения, к западу – Сирийское море, к востоку – Месопотамия и часть Пустынной Аравии, а к югу – Палестина.

Покатость горы представляет четыре совершенно различные почвы; первая полоса изобилует зерновыми произведениями и по местам роскошными фруктовыми деревьями; вторая, представляя непрерывную связь голых скал, совершенно лишена растений; третья полоса, хотя весьма возвышенная, покрыта превосходной зеленью густых дерев: изобилие садов, роскошные плоды, прохладительные потоки и бесподобный, здоровый, умеренный воздух приобрели ей во многих описаниях название земного рая; четвертая, возвышеннейшая полоса земли, теряясь в облаках, совершенно необитаема; покрытые вечными снегами вершины ее в некоторые времена года делаются недоступными. На одной из них находятся упоминаемые в Священном Писании кедры ливанские. Народонаселение в этих городах довольно значительное; оно составлено частью из мухаммедан, частью же из христиан (маронитов), имеющих несколько монастырей.

Генеральный консул наш в Сирии и Палестине К. М. Базили, которого я надеялся застать в Бейруте, где он имеет постоянное свое пребывание, за два дня пред тем уехал в Иерусалим, чтобы пробыть там Страстную и Светлую недели. Я очень сожалел об отсутствии г. Базили, ибо советы его во многом были мне нужны. Гостеприимная супруга его беспрестанно оказывала нам благосклонное свое внимание, снабжала нас, со свойственной ей любезностью, некоторыми прихотливыми удобствами жизни, которых мы были лишены в голых карантинных стенах. В отсутствие г. Базили его место заступал г. Мострас, сын несчастного вице-консула, погибшего в Яффе от чумы со всеми остальными членами многочисленного своего семейства.

Главный доктор бейрутского карантина г. Песталоцци навещал нас ежедневно и тщетно сожалел о нашей участи, не имея возможности помочь нашему горю.

Обед нам приносили за несколько верст из городской гостиницы, совершенно холодный и предурной, и брали за него по шести франков с каждого. Настала наша очередь угощать пашу, который всегда приходил с нами обедать.

Вид из наших окон выходил ко взморью. Погода была неизменно прелестная; солнце горело и позлащало море. Вдали виднелись нежные оттенки гор; но как ни был очарователен этот вид, он не мог вознаградить нас за скуку и досаду… Вдруг известили нас о прибытии турецкого парохода, который на другой день отходил в Яффу. Мы употребили новые усилия, чтоб воспользоваться этим последним возможным случаем для достижения Иерусалима перед заутреннею Светлого Воскресения. Но опять попытка была безуспешна.

Наконец, 14/26 получили мы позволение, наняв отдельную арабскую лодку, отправиться в Яффу, с условием – додержать в море остальные три дня карантина, начатого со дня выезда нашего из Александрии. Переплывать море на маленькой лодке хоть и не совсем приятно, но нам не из чего было выбирать, а потому, отыскав какой-то двухмачтовый ботик, в виде баркаса, при трех моряках, мы с восторгом оставили карантин, горя нетерпением отплыть от берегов Бейрута, со внутренностью которого мы даже не успели ознакомиться. Впрочем, он и не представляет ничего особенно замечательного. Наружность же его со стороны моря, несмотря на карантинную неволю и сопряженные с нею лишения, оставила во мне приятное впечатление. Растительность господствует там во всей своей красоте и силе; аромат цветов – благовонный и пронзительный. Ветер, казалось, дул попутный, и мы надеялись на другой день прибыть в Яффу; неопытная команда нашего судна еще долго провозилась над укреплением мачт и поднятием парусов, так что лучшее время было упущено. Скоро после отплытия ветер стал спадать, и около полуночи настал совершенный штиль, возобновивший в нас те мучения, которые испытали мы на фрегате «Бехейра», с той разницей, что там мы были на большом корабле, в тени кают, имея место, где бы прилечь; лодка же не представляла даже и этих удобств. Посреди палубы укреплен был ялик, загромоздивший ее так, что на всем баркасе не было возможности поместиться иначе, как друг подле друга, лежмя вдоль ялика. Днем огненное солнце пылало над нами; ночь была прохладная и сырая; вся наша пища состояла из трех жареных холодных рыбок, взятых нами из Бейрута. Под утро подул ветер; после полудня мы были на высоте Сайды; около шестого часа грозная туча начала облегать небосклон со стороны запада; желтые, прозрачные оттенки ее предвещали сильную грозу. С невыразимой быстротой громоносная масса растянулась над нашими головами; солнце скрылось за облаками, и после нескольких минут томительной, невыносимой духоты, хлынул крупный дождь; разорительный вихрь завизжал в парусах; бурный шквал, как дикое чудовище, пробежал по поверхности моря, и в одно мгновение грозная буря, полный шторм со всеми ужасами и прелестями этой величественной картины, разразились вокруг нас. Мы летали с быстротой стрелы; свирепый ветер накренил баркас совершенно на сторону и с пронзительным визгом рвал паруса. Моряки наши, в страхе, бросив руль, потеряв совершенно присутствие духа и упуская из виду необходимость убавить парусов, бросились на колени, с криком: «Аллах! Аллах!» призывая на себя помощь Божию. Через переводчика нашего я дал им уразуметь смысл русской пословицы: «на Бога надейся, а сам не плошай».

– Убавьте парусов! – кричал я. – Иначе ветер перевернет нашу лодку; возьмитесь за руль, положите его налево на борт, не то мы разобьемся о берег.

После нескольких секунд дикого молчания, наши арабы, предводимые нами, бросились к работе; мы поспешно взяли рифы, но тщетно усиливались отвести руль влево; буйные волны давали упрямый отпор; к счастью, однако же, нам удалось отвести баркас несколько вправо от берега и поплыть вдоль него. Все предметы на нем мгновенно исчезали один за другим, едва успевая мелькнуть в глазах. Таким образом, гонимые волной, мы плыли под свирепыми угрозами бури, когда спасительная судьба вогнала нас сама собой, неожиданно, в гавань древнего города Тира. Войдя в порт, мы бросили якорь. Во время сильного шторма, при угрожавшей опасности, мы бодрствовали и сами работали с матросами; но когда, пришедши в бездействие и став на якорь, лодка колыхалась на взволнованной поверхности, качка мне показалась нестерпимой; спустив ялик на воду, мы поспешили выйти на берег, потому что трехсуточным пребыванием в море, мы, по заключенному в Бейруте условию, сделались свободными от карантина.

Но и здесь ожидали нас новые препятствия: как только мы вступили на берег, карантинные сторожа выбежали к нам навстречу с криком, не дозволяя идти далее. Хассан силился убедить их в законности наших прав на свободу, показывая выданное нам в Бейруте доктором Песталоцци свидетельство, в котором было ясно сказано, что спустя три дня после отбытия нашего из бейрутского карантина, мы должны иметь право свободного со всеми местами сообщения, но упрямые и необразованные сторожа, не понимая смысла этого свидетельства, не обращали никакого внимания на наши уверения.

– Мы пошлем спросить консула, – сказали они наконец. Это предложение нас успокоило, и мы с нетерпением ожидали ответа. Вскоре один из сторожей известил нас, что консул, желая нас видеть, сам идет к нам навстречу. Между тем узнали мы, что за неимением в Тире русского консула, по незначительности торговли этого города с Россией, консул английский занимается в одно и то же время делами русского купечества, входящего в торговые сношения с жителями Тира.

Но каково было мое удивление, когда, вместо ожидаемого оригинального англичанина, явился седобородый старец в чалме и турецком халате! Он также мало, как и карантинные служители, понимал написанное на французском языке свидетельство, и потому долго не решался взять на себя ответственность заразить весь Тир нашим присутствием. К счастью, он несколько понимал по-итальянски, и мне, наконец, удалось убедить его в справедливости и искренности наших слов. Старик был сговорчив и, кроме того, услужлив и гостеприимен. Он пригласил нас в свой дом, где, по обыкновению, угостил неизбежным кофе, трубками и вареньем. Домик его, хотя и небольшой, но весьма мил по конфортабельному своему устройству внутри и снаружи; две широкие террасы его, живописно обнесенные виноградными листьями, придают всему строению какой-то веселый, летний вид и служат приятным местом для наслаждения ленью, которое восточные народы выражают словом кейф. Это наслаждение есть как бы физическое и моральное отдохновение (без сна) всех чувств и членов в сладкой неге, нечто в роде итальянского dolce fare niente, но более поэтическое, нежели материальное. Внутренняя отделка комнат носила на себе отпечаток общий всем восточным обиталищам при одинаковых условиях состояния. После первого угощения завтраком, дети этого мнимого консула, заведывающего мнимыми же английскими и российскими делами, принесли нам на большом круглом жестяном подносе завтрак, окруженный свежими благоухающими цветами. Цветы, скажу мимоходом, были, конечно, лучшим из предметов, составлявших завтрак. Но, как говорится, голод не свой брат, а потому, не разбирая слишком прихотливо, мы с благодарностью воспользовались поднесенным нам угощением. Хозяйка дома – пожилая женщина, которой приятные черты еще свидетельствовали о прежней красоте; она была одета по-восточному, довольно роскошно и со вкусом. Выходя из дому, она, по общему на востоке обычаю, также завешивала лицо покрывалом, в доме же не скрывалась от нескромных взоров. Я узнал позже, что все семейство состоит из христиан, маронитов – какой-то отличительной секты, которой характеристические оттенки мне не было возможности выведать подробно, чтобы нескромными вопросами не оскорбить гостеприимных хозяев. Они все носят на груди большие образа Спасителя. Я посетил их церковь, в устройстве и украшениях которой не нашел почти никакого видимого различия от наших православных церквей.

Следы древнего Тира, или Сура, столицы Финикийского государства, ныне едва сохранились в немногих развалинах, весьма худо сбереженных, что, впрочем, неудивительно, ибо старинный город был разорен еще за 500 лет до Р. X. Теперешний Тир совершенно незначителен, ничтожного объема, нечист и некрасив. Гавань его открыта, следовательно, неудобна, хотя, впрочем, не так опасна, как подступ к берегу Яффы. Дома снаружи весьма просты и без архитектурной правильности и роскошных затей; внутри же многие весьма удобны, или, лучше сказать, уютно отделаны и красиво убраны. Весьма мило живет старшая дочь нашего хозяина – хорошенькая, веселая женщина, в цвете свежей молодости и красоты, наслаждающаяся супружеским счастьем. Хозяин сам повел меня к ней; мы застали ее дома, когда она предавалась послеобеденному кейфу. Предупрежденная о посещении иностранцев, она, из свойственного не одним восточным женщинам самолюбия и естественного желания нравиться, облеклась в лучшие свои наряды, убрала приемную комнату роскошными коврами и множеством цветов и дополнила роскошь этого приема милой наружностью хорошенькой и резвой кокетки. Гостиная эта была без столов и стульев; на полу разостланы пестрые ковры с мягкими подушками; посреди комнаты стояли везде вазы и корзины с благовонными и яркими цветами и большие блюда со спелыми, сочными плодами. Между этими богатствами природы возвышались хрустальные кальяны в блестящих серебряных оправах, с гибкими шелковыми чубуками; золотые и эмалевые чашечки окружали золотой кофейник, из которого струился легкий пар любимого напитка, приготовленного для гостей как первое необходимое приветствие. Муж молодой хозяйки, будучи народным врачом, был в разъездах по своим больным; молодая жена его одна нас принимала; темно-каштановый шелк ее обильных волос, заплетенных в широкие косы, скользнув вдоль нежного румянца лица, упадал расплетенными кольцами на раскрытые груди; ярко-пунцовые шальвары служили ей исподним платьем, и парчовый гладкий камзол с полукороткими рукавами обхватывал верхнюю часть стана; широкий шалевый пояс, обнимая сзади талию, спускался по бедрам на перед, а пышный, свежий розан украшал узел соединенных концов пояса. Ожерелья из бус и золотых монет горели на белоснежных персях красавицы. Два большие образа висели у нее на шее. Голова была убрана шитой шапочкой, наподобие греческой фески. Красавица ожидала нас лежа на ковре и освежаясь гибким пальмовым опахалом. Между ярко алых губ ее полураспустившаяся лилия колыхалась на своем светлозеленом гибком стебельке, которым играли два ряда жемчужин. Пестрые туфли, шитые золотом, с яркими шелковыми кисточками, лежали возле без употребления. Голые ножки играли разбросанными на ковре цветами, как бы вызывая их на состязание в свежести и красоте. Когда мы вошли, молодая женщина, несколько приподнявшись, приветствовала нас рукой и наклонением головы. Разговор наш не мог быть очень оживлен: она говорила лишь по-арабски, и переводчиком служил ее отец, который едва нас понимал, а еще менее давал возможность понимать себя. Я запомнил только из нашей пустой болтовни совет, данный мне молодой женщиной, – избрать себе невесту в Тире!

– Вернее и любезнее жены вы нигде не сыщите, – говорила она. – Вспомните мое слово.

Старик с гордостью и самодовольным видом восхищался своей дочерью, но, переходя от этого восхищения к другим мыслям, он счел приличным сократить свидание ее с иностранцами. Выходя из дому, мы встретили возвращавшегося домой врача, хозяина дома и мужа этой женщины. Подскакав к нам на сером, богато убранном коне, он ловко соскочил с лошади и пробормотал свое арабское приветствие; белая как снег чалма окружала смуглое лицо его, черные усы и брови давали его чертам суровое и воинственное выражение; он просил нас не осудить за беззатейный прием и с глубоким уважением поклонился своему почтенному тестю.

Возвращаясь домой, мы ехали по другой дороге, где поразила меня красота деревьев в некоторых садах, особенно же пышные гранатовые и финиковые деревья, кусты перечного дерева, алоэ, сахарные тростники и густые виноградные ветви; последние служат большей частью убранством для дворов и террас. Мы посетили также развалины старинной церкви, остаток первых времен христианства.

В Тире пробыли мы два дня, ожидая благоприятной погоды для продолжения нашего морского путешествия в Яффу. Перед закатом солнца я делал продолжительные прогулки в окрестностях города. Пейзаж, в котором везде вы находите богатую зелень и соседство моря, очарователен. Воздух был прекрасный, и на наше несчастье, после разразившейся грозы, которая загнала нас в Тир, наступило опять томительное безветрие, не позволявшее нам отплыть от берегов.

Мы жили в самых дружеских сношениях с нашими гостеприимными хозяевами, которые, однако, при всей своей доброте и услужливости, нередко нам надоедали – хозяйка своим беспрестанным угощением, а хозяин жаждой бестолковой болтовни. Не умея выражать своих мыслей и понимая так же мало наши слова, он тем не менее силился вступать в бесконечно глупые разговоры, которые не было возможности прекращать иначе, как только сном и притворным храпением в ответ на его безалаберные слова; тогда, теряя надежду завлечь наше внимание, старик удалялся. Нельзя себе вообразить, до какой степени он был чужд самых необходимых познаний; в целом свете допускал он существование только лишь Тира, хотя и называл себя консульским агентом Великобритании и России, считая этот титул пустым словом, без всякого значения; любимый его разговор был об управлении Сирией Ибрагима-Паши, о справедливой строгости его действий, и при этом упоминал он о страхе и трепете, которые паша умел вселять в умы разбойников, наказываемых им за грабеж и убийство мучительными истязаниями. Губернаторы и паши, начальники городов и селений, говорил он, своими противозаконными требованиями и обременительными налогами не менее грабившие и притеснявшие народ, как и самые разбойники, дрожали пред Ибрагимом, который за малейшее противозаконие или своевольное отступление от правил, им предписанных, подвергал блюстителей порядка жестокой смертной казни без разбора и пощады.

Между прочими разговорами болтливый хозяин спросил у меня однажды: доволен ли я своею службой и умеет ли Мехмед-Али ценить мои труды и награждать заслуги. Я вытаращил глаза, не поняв его вопроса. Каково же было мое удивление, когда я узнал от переводчика, что старик принимал меня за адъютанта египетского паши – за франка, или европейца, вступившего в его службу! Эта оригинальная мысль очень меня позабавила, и я потребовал от сметливого российско-великобританского агента, не знавшего даже, где и что такое эти два государства, некоторого пояснения, почему он записал меня в своем уме в службу Мехмеда-Али. Вот как это разъяснилось: когда мы приехали в Тир, драгоман мой, переводя ему смысл карантинного свидетельства, назвал меня «выехавшим из Египта адъютантом российского властелина», слово «российского» скользнуло мимо ушей старика, который никогда не воображал, что, кроме турецкого султана и египетского паши, есть еще на свете другие власти…

На третий день нашего пребывания в Тире подул ветер, хотя не совсем попутный, но и не противный. Мы хотели немедленно им воспользоваться и лавируя плыть в Яффу, однако неопытный капитан нашего несчастного судна, напуганный последним штормом, всеми силами уговаривал нас пробыть еще некоторое время на сухом пути, до тех пор, пока не подует ветер совершенно попутный, обещаясь с помощью его в 8 или 10 часов времени доставить нас в Яффу. Не было возможности принять это предложение, ибо кто мог ручаться, чтобы природа, из угождения к нам, изменила свои намерения, быть может совершенно противоположные. Тогда мы прожили бы понапрасну, может быть, несколько недель в Тире.

Советами, убеждениями и доказательствами не было возможности уговорить упрямого и трусливого капитана. Оставалось одно средство – объявить, что если он не захочет нам повиноваться, то мы, наняв лошадей, пустимся в дорогу сухим путем, а его оставим бесплатно в Тире. Эта угроза имела успех, и в четыре часа пополудни мы подняли якорь; ветер наполнил паруса нашего баркаса, и мы удалились от сурских берегов. Ночью ветер совершенно стих, и восходящее солнце застало нас на том же самом месте, где мы видели его скрывающимся за влажный горизонт.

Около десяти часов свежий ветер ободрил нас новыми надеждами; изменив свое направление, он дул нам в корму, и мы полным бакштаком, разложив паруса на оба галса, быстро полетели вперед. Около полудня мы были уже на высоте Акры, а в два часа плыли мимо Кармельского монастыря (Mont Carmel). Ветер усиливал порывы, и море расходилось грозными волнами. Весь вечер и во все продолжение ночи мы плыли успешно с тем же ветром; ночь была густая и черная; капитан опасался занестись в темноте далее берегов Яффы, а потому мы решились убавить парусов и шли медленнее; качка была нестерпимая, и сырая холодная ночь придавала мало прелести этому отчаянному плаванию.

 

Глава VIII

ПРИЕЗД В ЯФФУ – ИСТОРИЧЕСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ – ПОДВОДНЫЕ КАМНИ – ДВА СЛОВА О ТУРЕЦКИХ ПАРОХОДАХ – КАРАНТИННЫЕ ЗАТРУДНЕНИЯ. – Г. ЖАБА – ВИЦЕ-КОНСУЛ МАРАБУТТИ – ОТЪЕЗД – ДОРОГА ИЗ ЯФФЫ В ИЕРУСАЛИМ – КАКТУСЫ – СТАДА ДИКИХ ПТИЦ – РАМЛЕ – ГРЕЧЕСКИЙ МОНАСТЫРЬ – ТОЛПА ПОКЛОННИКОВ НА НОЧЛЕГЕ – СТАРИК ИГУМЕН – РАЗГОВОР С РУССКИМ МОНАХОМ – НЕСТЕРПИМАЯ НОЧЬ – ВЫЕЗД ИЗ РАМЛЕ – ПРЕЛЕСТНОЕ УТРО – ИЗМЕНИВШИЙСЯ ХАРАКТЕР МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ – ВСТРЕЧА ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

Двенадцатое (первое) мая на рассвете за пенистыми волнами, в отдаленной синеве морской показались колыхающиеся мачты судов, а за ними темная полоса земли – берег Яффы. Утомленные морской качкой и продолжительной бессонницей, нравственно расстроенные всеми неудачами, которым были обязаны запоздалым достижением цели нашего путешествия, мы с возрастающим час от часу нетерпением пожирали глазами берега Яффы. Между тем противный ветер, переваливая несчастную арабскую лодку с боку на бок, с волны на волну, казалось, удалял нас от берега; потеряв терпение, мы решились сбросить на воду ялик, служивший нам, за неимением на судне кают, во время пятидневного на нем пребывания гостиной, столовой и спальней под бурным небом. Оставив багаж на баркасе, мы с двумя гребцами пустились наперерез волнам по направленно к берегу, разделяя с нашими несчастными гребцами труд борьбы с упрямой стихией; волны заливали ялик и настойчиво теснились нам на встречу. Однако же терпение и труд превозмогли, и мы наконец пристали к берегу. Город невелик, следовательно, помещение в нем тесно и нечисто – недостаток, впрочем, довольно обыкновенный на востоке.

Древний город Яффа замечателен тем, что, по преданиям, на этом месте выстроен был Ноев ковчег; город же был основан третьим сыном Ноя, Иафетом. В новейшее время, при нашествии французской армии в 1799 г., старый греческий монастырь в Яффе был, по повелению генерала Бонапарте, обращен в чумный госпиталь, в котором погибло до 6000 жертв, отравленных ядом. Получив от Директории повеление оставить Палестину и не имея возможности принять никаких мер для спасения больных, Бонапарте собрал военный совет, предложив на обсуждение его отважную мысль об отравлении, чтобы сократить отчаянные страдания одержимых чумой солдат, которые, по единогласному приговору врачей, были признаны неизлечимыми, и тем самым спасти их от варварских истязаний и жестокостей мухаммедан. Мысль была единогласно одобрена: шесть тысяч несчастных сделались жертвой яда и потом, брошенные в одну груду, достались в добычу пламени. Нынче этот госпиталь, бывший свидетелем страшного события, опять вмещает в стенах своих смиренных богомольцев – братий православной веры.

По географическому своему положению Яффа замечательна затруднительным и опасным приступом для мореходцев, которые вообще подходят к этому городу весьма неохотно, а в бурную погоду никогда не подходят к нему. Открытая со всех сторон гавань подвержена сильным порывам морских ветров, так что суда могут легко разбиться о скалистые прибрежные утесы и подводные камни. Нет никакого сомнения, что поклонники европейские, отправляющиеся в Иерусалим, выигрывали бы много времени, избегали бы многих затруднений и издержек, если бы суда, отправляющиеся из Европы к берегам Палестины, могли всегда приставать к Яффе. Один раз в год, около апреля и мая месяцев, при непременном условии благоприятной, тихой погоды, турецкое правительство разрешает компании пароходства везти пассажиров прямо в Яффу и при таком же условии посылаются туда пароходы ко времени возвращения путешественников-христиан из Иерусалима и поклонников Мухаммеда, прибывающих около того же времени из Мекки. Обыкновенно же все пароходы, корабли и баркасы доходят лишь до Бейрута, где выгружают своих пассажиров, предоставляя им собственными средствами продолжать путешествие сухим путем.

Турецкие пароходы вообще находятся в весьма жалком положении, неопрятны, неудобопоместительны и, при беспокойном и медленном ходе, сравнительно до́роги.

Наружный вид Яффы со стороны моря живописен и весьма оригинален. От первого яруса домов, нанизанных по всему протяжению морского рубежа, строения, постепенно возвышаясь, выглядывают одно над другим и как бы вытесняют передними рядами последующие и образуют на довольно крутом утесе общий скат домов с плоскими крышами.

По обычаю, присвоенному на востоке консулам европейских держав, над домом каждого из них развевается яркий флаг, служащий как бы официальной вывеской для консульского дома.

Итак, достигнув берега, мы как осенние мухи на слабых крылышках, махая веслами, доплывали до чумного карантина – места общей пристани морских путешественников: здесь каждый приезжающий из одержимых чумой стран немедленно засаживается в карантин и на известное время лишается всякого сообщения с жителями города.

Оставив Бейрут прежде окончания полного карантинного срока, мы, как я уже заметил, оканчивали его в море, и потому не имели при себе чистого карантинного свидетельства (patente nette); при нас было только условное свидетельство, и нас так же, как и в Тире, не хотели пустить в город. К счастью, случился тут директор карантина, г. Жаба́, к которому мы имели рекомендательное письмо от г. Мостроса. Он оказал нам покровительство и, дав проводника к дому вице-консула, сделал все нужные распоряжения для выгрузки и доставления нашего багажа из баркаса, который в свою очередь также достиг берега. Мы рассчитались с нашими искусными моряками и поспешили в дом вице-консула. Человек г. Марабутти, предупрежденный уже о нашем приезде, прибежал к нам навстречу и повел нас вверх по тесным, неопрятным закоулкам на самую возвышенную часть города, к жилищу своего барина. День был жаркий, и мы с трудом взбирались по крутым подъемам улиц. Небольшой, но оригинальный дом г. Марабутти мне понравился по беззатейной, но, тем не менее, опрятной своей наружности. Главная комната, как во всех восточных домах, обнесена большим турецким диваном и множеством окон, назначенных как для освещения, так в особенности для освежения комнат перекрестным сквозным ветром, что, при нестерпимом зное на востоке, считается первым условием удобной квартиры. Г. Марабутти не было дома: по случаю праздновавшегося в тот день тезоименитства бывшего короля французов Людовика Филиппа (1 мая нов. стиля) он из вежливости пошел навестить и поздравить французского консула, но скоро воротился и мы нашли в нем доброго, услужливого, гостеприимного хозяина.

С отплытием от берегов Италии, мы были отрезаны от всех сообщений с родиной, из которой я уже давно не получал никаких известий. Надежды мои найти письма в Яффе оказались тщетными. Г. Базили, проведя первые два дня Пасхи в Иерусалиме, накануне моего приезда оставил Яффу и поехал обратно в Бейрут; однако же, со свойственным ему радушием и услужливостью, он позаботился о доставлении нам по возможности всех средств к скорейшему достижению Иерусалима и для прожития в Св. городе.

Изломанные пятидневной качкой в море, мы хотя и жаждали отдыха, но когда после стольких препятствий уже почти достигли главной цели путешествия, нетерпение увидеть Иерусалим было так велико, что мы предпочли, не отдыхая, в тот же день ехать далее. Отобедав наскоро, уложили мы опять свои чемоданы, занялись необходимыми для отъезда распоряжениями, купили себе седла, навьючили лошадей, написали письма для отправления на другой день в Европу, и сами, несмотря на настоятельные убеждения г. Марабутти переночевать в Яффе, в четыре часа пополудни собрались в дорогу… Быстро проехали мы на добрых арабских конях по извилистым улицам, через многолюдные, шумные базары, к иерусалимскому выезду.

Дневной жар только что начинал спадать; дорога шла сперва плодовыми садами, славящимися на всем востоке роскошью и разнообразием своих произведений. Бесчисленное множество масличных, лимонных, гранатовых и апельсинных деревьев, унизанных плодами, под яркою игрой закатывавшегося солнца, роскошно разнообразило живописную картину. Воздух был чрезвычайно чист и благовонен; сады и самая дорога обнесены, вместо забора, непроницаемой оградой густых диких кактусов, переплетающих между собой сочные и колючие свои корни и игловатые листья. Этот натуральный зеленый забор был осыпан мильонами плодов в полном цвету. Их называют дикими фигами; это то же, что в Алжире французы называют Gigues de Barbarie, в Италии же они носят название Figues des Indes.

Бесчисленное множество больших белых длинноносых птиц, похожих на журавлей с бесконечными лапами, тянулось по лугам в близком от нас расстоянии, покрывая луга как бы огромной белой пеленой. Туземцы называют эту птицу абусаар. Несмотря на величину свою, она так легка, что, сидя на гибкой ветке дерева, не клонит ее к земле. Такая же порода птиц, но несравненно меньшего размера, довольно обыкновенна на юге России.

Восхищаясь прекрасным вечером, изобилием окружавших нас растений, мы, несмотря на усталость, наслаждались этим путешествием и почти незаметным образом достигли Рамле, или Рамы. Это та самая деревня, о которой упоминается в Евангелии, именно в повествовании об избиении младенцев в Иерусалиме и его окрестностях по повелению царя Ирода: «Глас в Раме слышан бысть, Рахиль, плачущася чад своих и не можаше утешитися». Это место служит всем как бы станцией на пути между Яффой и Иерусалимом. В недальнем расстоянии от Рамы находится так называемая Башня Сорока́ Мучеников. С вершины ее представляется прекрасный вид на окрестности. День уже подходил к концу и начинало смеркаться, когда небольшой караван наш, состоявший из пяти человек, молча, гуськом пробирался сквозь мрачные улицы селения к греческому монастырю. Двор этой обители и самая соседняя улица были усеяны народом. Настала ночь. Христиане, возвращавшиеся после Пасхи из Иерусалима, многолюдной толпой пришли сюда искать ночлега, располагаясь на другой день продолжать путь в Яффу.

Трудно описать дикое разнообразие, шум и беспорядок этого необыкновенного скопища. Вьюки задевались за вьюки, лошади спотыкались и ржали; неуклюжие верблюды с воем пробирались сквозь толпу и давили лежавших на земли усталых путешественников; дети кричали, взрослые бранились и с криком рассуждали между собой. Прибавьте, что все это происходило в глубокой темноте ночи, при свете мерцающих кое-где бумажных турецких фонарей.

Оставив Хассана внизу с лошадьми и вьюками, мы пошли к настоятелю монастыря. Этот почтенный шестидесятилетний старец безвыездно живет в своей келье. Так как он не знает другого языка, кроме греческого, то разговор его с нами не мог быть жив. Через посредство консула мы сказали ему несколько приветливых слов, на которые он отвечал с радушием, не подымая головы и медленно перебирая бусы своих четок. Из немногих слов игумена запомнил я только рассказ его о нашествии французов и о том, как он чудесно спасся от насильственной смерти: его хотели сжечь по повелению Наполеона.

Старик, по восточному обыкновению, угостил нас ужином.

Между возвращавшимися из Иерусалима поклонниками, которых мы встретили в Раме, был русский монах Московского Троицкого монастыря. Мне было особенно приятно найти в нем кроткого, набожного и благочестивого служителя Божия. Он истинно понял цель своего путешествия, ибо исполнил его с христианской любовью к Богу, следовательно, с существенной пользой как для самого себя, так и для всех тех, кому будет от чистого сердца передавать благочестивые и глубокие свои впечатления.

После ужина мы пошли отдохнуть в отведенную для нас келью, где неисчислимое множество комаров и мошек, впившись с жадностью в новую для них кровь, не дали нам ни минуты покоя. Итак, измучившись, вместо того, чтобы оправиться, мы в два часа пополуночи уже опять сидели на конях. Кругом все еще дремало, природа утопала в ночном мраке; едва-едва мы могли разбирать направление дороги; но мало-помалу бледный свет, предвестник первых солнечных лучей, разливаясь от востока к западу, начал раскрывать перед нами окружающую нас панораму. Вся природа, как бы выходя из глубокого сна, улыбнулась нам прелестным утром. Ярко-голубое небо, прозрачность воздуха, блестящие, светлые лучи солнца, обливающие все предметы золотым отливом, аромат дышащих под влажной росой растений, веселое лепетание птичек – все это вместе составляло какую-то невыразимо сладкую гармонию для глаз и для души. Лошади, отдохнув в Раме, бодрым шагом подавались вперед… Словом, эта поездка была так хороша, так пришлась мне по сердцу, что, казалось, при таких условиях, можно бы всю жизнь провести в дороге на коне без отдыха. Мы проходили известную по Священному Писанию Саронскую Долину. Издали виднелись кое-где дряхлые избы, по сторонам их паслось множество овец и рогатого скота, в особенности черных коз. Действительно, при виде этого изобилия, воображение невольно переносится ко временам Авраама, Лота и Иакова. В этой же самой долине Саронской Самсон сжег запасы хлеба филистимлян… Однако вдали небо мало-помалу становилось мрачно; густые тучи предвещали сильную грозу. Над нами же день был знойный, светлый, и небо безоблачное. В полдень усиленный жар умерил пыл коней, а природа с каждым шагом изменяла свой характер; зеленые, свежие равнины сменились крутыми перевалами голых скалистых гор. Роскошные сады, обильно наполняющие окрестности Яффы, исчезли, и только изредка встречались нам одинокие, мало привлекательные для глаз масличные деревья. Мы встречали множество странников, возвращавшихся из Иерусалима; между ними было много женщин в живописных восточных одеяниях; некоторые из них сидели верхом, другие в особо устроенных по обе стороны седла плетеных корзинках, по две на каждой лошади. Иногда, для предохранения от зноя, корзины эти покрываются широким зонтиком, в виде балдахина, из белого холста на деревянных подпорках, но этим средством хотя и ослабляется действие солнечных лучей, однако же воздух спирается и делается невыразимо душен.

 

Глава IX

НАСТАВЛЕНИЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКАМ – СЕДЛА – ВОДА – ЧЕРТА НАРОДНОЙ ГОРДОСТИ ВОСТОЧНЫХ ПЛЕМЕН – МЕСТО УБИЕНИЯ ЯФФСКОГО ПАШИ – РАЗБОЙНИК АБУГОЖ – УСЛОВИЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ С РАЗБОЙНИКАМИ – ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД НА ИЕРУСАЛИМ – КРАТКАЯ МОЛИТВА – НЕГОДОВАНИЕ ПРОХОДЯЩИХ – НЕУДОБОПРОХОДИМАЯ ДОРОГА – ДОБРОТА АРАБСКИХ КОНЕЙ – ИЕРУСАЛИМ

Дорога от Яффы к Иерусалиму вообще небезопасна, в особенности за Рамой, и потому неизлишне обеспечивать себя хотя бы малым конвоем, на пути же стараться идти всем вместе, не растягиваясь от каравана на большом протяжении. Впрочем, частые сообщения по этой дороге делают ее менее опасной для путешественников в сравнении с другими местами Палестины, где конвой совершенно необходим. Вообще полезно принять за правило останавливаться по пути сколь возможно реже, тем более, что частые и продолжительные привалы ставят путешественника в совершенную невозможность вовремя поспеть в Иерусалим, ибо ворота св. города запираются до заката солнца, и таким образом усталые странники подвергают себя неприятности провести весь вечер и ночь на большой дороге.

Ровным шагом доброго коня потребно не менее десяти часов хода от Рамы до Иерусалима; сверх того опытом дознано, что при большой усталости, особенно в знойное время, частые остановки, как отдых обманчивый, только утомляют как самих путешественников, так и лошадей. Совет мой преимущественно относится к женщинам, которым подобного рода поход под пылающим небом покажется утомительным, и они, чувствуя усталость, захотят отдыхать дорогой. Мужчины могут без особой усталости легко перенести этот переезд; при этом случае предупреждаю не испытавших азиатского седла, что оно сначала кажется очень беспокойным, а потому непривычные к продолжительной верховой езде должны предпочтительно запастись европейским, которое иногда можно купить по случаю в Яффе, но лучше привозить седло с собой, тем более, что все последующие разъезды по Святой Земле производятся верхом. Для удовлетворения непомерной жажды по дороге встречаются колодцы и фонтаны со свежей, легкой водой. Употребление воды в жарких климатах вообще должно быть умеренно; особенно же вредно пить воду без примеси вина или лимонного сока, рома или даже нескольких капель водки; при этом смешении желудок легче переносит вредное влияние воды, причиняющей изнурительные лихорадки. Когда много бывает поклонников в Святой Земле, тогда кроме многочисленных родников, представляемых природой для освежения странников, беспрестанно встречаются туземцы, промышляющие водой; большей частью женщины и дети с кувшинами в руках, останавливая лошадей за поводья, с громкими восклицаниями «Хаджи! хаджи! сють!…» (поклонник, вот вода!), наперерыв суют проезжающим в руки и на колени кружки с водой. При этом случае не должно показываться излишне щедрым, потому что щедрость эта сейчас же обращается во зло, и не будет возможности оторваться от нахальных требований просителей.

Впрочем, нельзя не заметить, что в крови восточных народов есть какая-то гордая самостоятельность, которая лишь отчаянно бедных, угнетенных нищетой понуждает просить милостыню. Справедливость этого замечания поразит каждого, кто, незадолго перед путешествием на восток, посетил Италию, где народ на каждом шагу выпрашивает деньги с унизительным нахальством. Есть, без сомнения, и на востоке просители и много нищих, но их меньше, нежели в Италии. Турки и арабы вообще корыстолюбивы и не упускают случая обмануть христианина, стянув с него сколь возможно более денег; но этим они промышляют, следовательно, очень часто требуют лишнее, но редко что-нибудь выпрашивают.

Идя ровным конским шагом шесть часов безостановочно, мы приостановились на полчаса под тенью ветвистых масличных деревьев, где, дав вздохнуть лошадям и перекусив наскоро, что было с собой, снова продолжали путь к Иерусалиму. Дорога в особенности затруднительна при подъеме на Иудейские Горы. Тут указали нам место, где за несколько дней пред тем был убит губернатор Яффы, ехавший с братом своим из Иерусалима в Яффу.

Главный предводитель разбойнических шаек, Ибрагим-Абугож, известный во всей Палестине своей хищнической ловкостью и отвагой, жил в лежащей по этому пути Иеремиевой деревне и собирал со всех проезжающих подать. Паша, любимый народом за его добросовестность и правосудие, хотел силой воспретить разбойнику налагать своевольную подать на путешественников, но вместо того сам сделался жертвой мести Абугожа, которого имя громко и грозно в Горах Иудейских и прилегающих к ним странах. Этот хитрый и отважный хищник, распространив повсюду своей необыкновенной смелостью, ловкостью соображений и успехами дерзких подвигов страх и трепет, в то же время пользуется некоторым уважением и доверием народа. Для него священна верность данного им обещания, а потому весьма нередко мирные путешественники входят с ним в дружелюбные сношения, делают уговор совершить переезд под прикрытием его слова, и таким образом, уплачивая Абугожу выгодную для него дань, отправляются в дорогу и невредимо достигают цели своего странствия. Разбойник, при совершении подобного контракта, тайно предупреждает всех остальных частных грабителей и, уделив каждому часть полученной им страховой платы, снабжает путешественника верными провожатыми, которые безотлучно сопровождают его до условленного места.

Абугож, несмотря на свой разбойничий промысел, имеет между туземцами странное название «доброго малого», на том основании, что в производимых им нападениях не ищет смерти своих жертв, но предпочтительно лишь грабит странников, щадя их жизнь, если они не обороняются, и только за кровь мстит кровью.

После довольно крутого подъема на гору, уже в двадцати минутах ходу от св. города, нетерпеливому взгляду нашему предстал наконец, с его святыми окрестностями, Иерусалим – древний свидетель страшных и великих для человечества тайн милосердия Божия. Далее виднеется Вифлеем – колыбель христианства; вправо за Иерусалимом таинственный Сион, залог спасения христиан, где на последней вечери Богочеловек, преломив хлеб и прияв чашу с вином, даде святым своим ученикам и апостолам, рек: «Приимите, ядите, сие есть тело мое, яже за вы ломимое, и пийте от нея вси, сия есть кровь моя Нового Завета, яже за вы и за многие изливаемая во оставление грехов». Там, на вершине горы, Спаситель, произнося эти святые слова чистейшей любви к людям, передал этот залог спасения души и жизни вечной после временной жизни нашей на земле.

Тут же в общем плане вокруг Иерусалима с одной стороны иссякнувший Кедронский поток в желобе Иосафатовой Долины, Галилея, Гора Елеонская, где Богочеловек вознесся от земли на небо.

Пространство, отделявшее меня от Иерусалима, было неровное; его пересекали подъемы, горные спуски, рвы, лощины. Пыл знойного солнца налагал сквозь нежную пелену воздуха на всю окрестность какой-то невыразимый оттенок, и эта единственная для души панорама представилась мне как бы в солнечном, радужном тумане.

– Вот Иерусалим, – сказал ехавший возле меня переводчик. – Вот Сион, вот Вифлеем, Гефсимания… Я слушал, пожирая глазами все мне указываемое, но не верил ни собственному слуху, ни собственному взору. Я не мог свыкнуться с мыслью, что это точно те места, где родился, жил и страдал Искупитель мира! Я не постигал, чтобы я своими глазами мог видеть те святые места, именами которых наполнено Евангелие, те страны, которые мы с младенчества привыкли воображать себе чем-то недосягаемым, те места, наконец, где совершились тайны искупления мира Сыном Божиим. Когда я мог распознать вершину Храма Воскресения Господня, скрывающего под обширными сводами своими Святой Гроб и страшную Голгофу, я, повинуясь безотчетному побуждению души, соскочил с лошади и с верой и страхом приник головой к земле перед бесценным памятником святыни. В это время проходило мимо нас несколько женщин из простонародья; увидев меня с обнаженной головой, на коленях, молитвенно обращенного к Иерусалиму, они начали ругаться над моим поклонением и как бы хотели отмстить мне за то, что я благоговел перед не признаваемой ими святыней. Вице-консул, говорящий по-арабски, предупредил эту неуместную дерзость угрозами и, замахнувшись на одну из женщин палкой, положил конец их богохульным речам.

Начиная от спуска главной горы, дорога делается еще затруднительнее, а в некоторых местах, заваленная каменьями, изрытая конскими копытами, запущенная, она, можно сказать, почти не существует вовсе, и я полагаю, что на обыкновенных лошадях, не привычных к подобным переходам, эта дорога была бы непроходима; но арабские добрые кони, отдаваемые туземными подрядчиками в наем исключительно для этого переезда, выдерживают его по привычке как нельзя лучше, и даже по самым трудным местам редко скользят и спотыкаются.

Мало-помалу Иерусалим опять исчезал у нас из виду, и лишь в самом близком расстоянии от ограды города мы увидели его вновь. Итак, 20 апреля 1845 г., в 11 ч. и 22 м., я остановился под стенами Иерусалима.

Описывать ли то, что происходило в душе моей и какого рода мысли в то время занимали ум мой? Лучше вообразите себя на моем месте, и если вы христианин, то без сомнения в глубине сердца вашего пробудятся глубокие, благоговейные чувства при одном имени Святого Града!

 

Глава X

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ – ТУРЕЦКИЙ ОБЫЧАЙ – РАССУЖДЕНИЕ – УНИЖЕНИЕ ВЕРЫ ХРИСТИАНСКОЙ – ВХОД В ХРАМ ВОСКРЕСЕНИЯ – ДВА СЛОВА О БОГОБОЯЗНИ И ПРАВОСЛАВИИ В РУССКОМ СЕРДЦЕ – ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ КРЕСТНОГО ПУТИ: МЫСЛИ О СПОСОБЕ УСТРАНИТЬ ОСКВЕРНЕНИЕ ЕГО – ВОРОТА ВОЗЛЮБЛЕННОГО – СОЛНЕЧНЫЙ ЗНОЙ – ТОЛПА НАРОДА – ПРЕДАНИЕ МУХАММЕДАН – ВСТРЕЧА ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ – ЛЕГКОМЫСЛИЕ МОЛОДОГО АМЕРИКАНЦА – УКРЕПЛЕНИЕ ИЕРУСАЛИМА – НЕЧИСТОТА ЗА ОГРАДОЙ ГОРОДА – ОТПИРАНИЕ ВОРОТ – БЕСПОРЯДОК И ДРАКА – ГРУСТНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ – КАВАС – МИТРОПОЛИТ МЕЛЕТИЙ – КВАРТИРА КОНСУЛА – ПРЕПЯТСТВИЕ, ВСТРЕЧЕННОЕ ПРИ ПОКЛОНЕНИИ ГРОБУ ГОСПОДНЮ

Лишь только достигли мы Иерусалима, как нетерпение поклониться заключенным в его стенах святыням возрастало в нас с каждым мгновением. Между тем непреодолимое препятствие представилось нам у самых ворот св. города неожиданно, как бы для того, чтобы подвергнуть наше терпение еще последнему искушению.

Кто, умственно следя за движением моего слабого пера, достиг со мной цели моего странствования, преодолел все препятствия, представлявшиеся карантинами и трудностями морского путешествия, и, разделяя все мои ощущения, теперь остановился со мной под стенами Иерусалима; кто не читал, может быть, других описаний святых мест более удачных и красноречивых, и с нетерпением стремится увидеть, хотя моими глазами, ту землю, где исполнилось предопределение Божие о спасении мира – тот легко поймет, до какой степени мы были огорчены невозможностью проникнуть в город, которого ворота, за несколько минут до нашего прибытия, были заперты, ради пятницы – дня, в который мухаммедане иерусалимские около полудня толпами стекаются для общей молитвы в бывший храм Соломона, преобразованный в их главную мечеть; на это время в городе все выезды запираются, и даже привратники отходят от своих мест. Таким образом, не было никакой возможности, даже посредством просьб и денег, войти в город. Мы стучались в ворота, вызывали сторожей, но голос наш терялся в воздухе, и мы тщетно ждали. Вот первое тяжкое ощущение и как бы некоторый заслуженный упрек христианам, посещающим землю, которая, без сомнения, принадлежала бы им, если бы они были того достойны. Власть над нею неверных ясно изображает заслуженный гнев Божий; мухаммедане, владея этими святынями, не понимают того, чем владеют; следовательно, для них это не душевное сокровище, не награда веры. Их неверие не уменьшает славы Божией, ни святости Иерусалима, но, конечно, недостаток веры в самих христианах лишает их благодати иметь эти памятники святыни в своих руках и воздавать им от глубины души то почитание, какое им подобает.

На каждом шагу я более и более испытывал это ощущение, ибо душа моя скорбела, когда, войдя уже в Иерусалим, я для посещения Гроба Господня должен был униженно просить, чтоб мусульмане удостоили побеспокоиться открыть мне двери храма не в определенное, по их усмотрению, время.

Пора жает вас та кже неприличие при самом входе в Храм Воскресения: в нескольких шагах от Гроба Господня, в таком же почти расстоянии от Голгофы, внутри самой церкви, вы видите сторожей храма, которые, владея ключами входа, сидят на диванах и в самой церкви пьют кофе, курят трубки, разговаривают и считают деньги, платимые христианами за вход, в то время как эти святые стены должны бы были лишь оглашаться молитвой и наполняться благовонием кадил.

Но, к несчастью, устранить эти богохульства и исторгнуть ныне Иерусалим из рук неверных еще не во власти христиан.

Не менее прямым упреком для христианина служит настоящее положение Крестного Пути. Так называется дорога, ведущая через город от дома Пилата на Голгофу. Этот последний «путь», по которому проведена была жертва нашего искупления от места судилища к месту казни, таинственный путь, по которому Спаситель мира, обреченный на распятие, нес на изнуренных раменах древо своей смерти, древо жизни для людей, святой путь, который бы должно, отделив как особый храм, сберегать в страхе веры и любви, – ныне представляет простую неопрятную улицу, служащую наравне с другими публичными улицами сообщением в этой части города. По ней, без внимания к святым воспоминаниям, которых она была немая свидетельница, народ бродит шумно и, оскверняя эти следы беззаботным криком и нечистотой, проводит по ней своих лошадей, верблюдов и ослов…

Возвратимся теперь к той точке, где я прервал нить своего рассказа. Итак, городские выезды были заперты. Подойдя к Иерусалиму со стороны Яффы, мы остановились перед Воротами Возлюбленного (Баб-эль-Кзхалиль), они также носят название Яффских. Зной был жесточайший! Я соскочил с усталого коня и, прислонясь к воротам, старался отыскать хоть маленький уголок тени, чтоб свободнее перевести дух на этой раскаленной песчаной поверхности. Мало-помалу стекалось из разных окрестностей множество людей, которые, подобно нам, желая проникнуть в город, ожидали возвращения сторожей от молитвы. При этом случае узнал я, что в Иерусалиме еще строже, нежели в других восточных городах, соблюдается предосторожность запирать ворота в день пятницы. Между жителями существует старинное предание, что когда-нибудь в пятницу, во время всеобщей молитвы народной, неожиданно подойдут к стенам Иерусалима многочисленные толпы вооруженных гяуров (неверных, как называют они христиан), которые, нахлынув со всех сторон, завладеют городом и, устремясь на главную мечеть, древний храм Соломона, наполненную погруженными в молитву жителями, огнем и мечом уничтожат поклонников Мухаммеда. Между прочими теснились сквозь толпу три путешественника, американец и два немца, которые, заметя в нас европейцев, вступили с нами в разговор. Все трое, обвешанные оружием, имели на себе самые смешные одеяния. Немцы говорили мало и нехотя, и, по скупости отпускаемых ими слов, я не мог судить ни о цели их прибытия в Иерусалим, ни о их будущих предположениях; американец же, веселого и довольно опрометчивого нрава, находил принужденную нашу остановку у ворот более смешной и неприятной в физическом отношении, нежели унизительной в умственном и религиозном смысле. Он сам начал нам рассказывать свои оригинальные впечатления и описывал планы предстоящего ему путешествия.

– Теперь я из Америки, – говорил он. – Взгляну на Иерусалим, пробуду здесь часов двенадцать, а потом потороплюсь через пустыню пробраться в Египет, полюбоваться пирамидами; проживу несколько времени в знаменитом Каире, и оттуда через Суэз отправлюсь в Индию.

Иерусалим обнесен довольно плохими зубчатыми каменными стенами, за которыми в главных пунктах, на углах и городских выездах, поставлены чугунные орудия разных калибров. Вдоль стен пролегают рвы, некогда глубокие, ныне же полузасыпавшиеся, за исключением тех мест, где природные овраги служат им дном. По настоящим понятиям военного искусства укрепление Иерусалима не только весьма слабо, но почти ничтожно.

Сохранившаяся в некоторых описаниях важность оборонительного положения Иерусалима совершенно неосновательна, и разве только может быть допущена в самом тесном, относительном смысле; оборона эта могла бы считаться значительной и сильной, если бы военное искусство, подавшееся столь быстрыми шагами к усовершенствованию, не изменило древних осадных правил; поэтому те самые преграды, которые стоили стольких трудов и столько крови во времена Тита и при последовавших затем осадах, когда воины сражались только холодным оружием, составляют лишь слабую, кратковременную преграду правильной осаде новейших времен.

Нечистота рвов и подошвы стен представляет образец беспечности мусульман: груды мусора, тряпок, сору, выброшенные остатки яств, палые собаки, кошки и другие нечистоты окружают городские стены и наполняют облегающие их рвы.

Очищая внутренность города от подобных нечистот, жители выбрасывают их за ограду, нимало не заботясь о чистоте наружной или о последствиях столь отвратительного соседства. Между тем, гния под влиянием знойного солнца, этот отвратительный сор распространяет зловредный запах и миазмы, которые, без сомнения, служат нередко зарождению прилипчивых болезней в народе.

Полтора часа – полтора века – простояли мы в этом нетерпении. Наконец сторожа, подойдя изнутри к воротам, стали медленно отпирать несколько затворов; при отстранении последнего затвора стоявшая снаружи толпа с криком хлынула в ворота. Между тем другая толпа, выходившая из города, с одинаковым стремлением бросилась ей навстречу; тут произошли такое столкновение, такая теснота, такой крик и беспорядок от нетерпения и упрямства уступить друг другу место, что несколько минут ни одна сторона не могла преодолеть другую. Наконец, хотя и не без труда, мало-помалу все уладилось. Натурально, не обошлось без ссор и драки между мусульманами. Мы сели на коней и быстрым шагом потянулись по извилистым и тесным улицам в средину города.

Невыразимо-грустное, тяжелое чувство производит первое впечатление Иерусалима. В опустошенных улицах, отдаленных от главного, обитаемого центра, кроме наружного беспорядка и нечистоты, преобладает какая-то мертвая, скорбная тишина и уныние. Главный проводник наш, так называемый кавас, привыкший к тесноте и драке туземцов, скорее, нежели мы, преодолев напор толпы, один из первых ворвался в ворота и ускакал вперед по направленно к греческому монастырю, чтобы приготовить нам помещение; приезд иностранцев, особенно в сопровождении консула, – происшествие замечательное в тихой, однообразной жизни иерусалимского духовенства. Мгновенно весть о нашем прибытии разнеслась в монастыре. Около дверей патриаршей обители, в которой предназначена особая квартира для российского консула и для некоторых приезжих по его усмотрению, достойнейшей наместник патриарха Иерусалимского, преосвященный митрополит Мелетий, в сопровождении некоторых духовных лиц, удостоил выйти к нам навстречу, чтобы на самой улице, осенив нас святым крестом, благословить приезд, или так сказать первый шаг наш христолюбивым приветствием. Соскочив поспешно с коней, мы подошли к благочестивому старцу и с благоговением приложились к кресту. Митрополит ввел нас в предназначенное для нас помещение, которое мне показалось великолепным дворцом после всех лишений, которые мы претерпели в дороге, и в сравнении с той бедностью и нечистотой, которая со всех сторон поражала нас при въезде в Иерусалим. Преосвященный Мелетий, кроме звания наместника патриаршего, заведует еще Петрасской, или Петрской, Епархией; в Иерусалиме его обыкновенно называют произвольно составившимся наименованием «Святый Петрас». Наружность этого почтенного старца, отличающегося доброй, благочестивой душой и строгой монашеской жизнью, вполне соответствует всем его добродетельным качествам. Несколько зная русский язык, он, при помощи г. Маробутти, который дополнял нам греческие его выражения переводом, довольно много беседовал с нами. В каждом слове его мы нашли приветливость, благочестие, кротость, радушие – все качества христианской души.

По восточному обыкновению нас подчивали кофе, трубками и холодным шербетом, который, при томительной жажде и усталости, казался нам благодетельным напитком. Предполагая в нас усталость, митрополит, спустя полчаса, благословив нас еще раз, удалился в свою келью.

Ревностнейшее мое желание было немедленно проникнуть в храм, чтобы поклониться Святому Гробу, но митрополит и г. Маробутти отказали мне в этом, потому что ключи от храма находятся в руках мухаммедан и христиане лишены возможности посещать его когда им вздумается. Г. Маробутти присовокупил даже, что немалого труда будет стоить уговорить привратников отпереть храм исключительно для нас вечером, не в обыкновенное время. Надлежало просить этой милости по крайней мере за несколько часов вперед. Прискорбно и унизительно для христианина знать, что самые святые наши воспоминания находятся во власти людей неверующих, которые сберегают их не как сокровища веры, а как предмет промысла.

Повинуясь силе обстоятельств, мы решились ожидать вечера, а покамест, усталые от дороги, легли отдохнуть.

 

Глава XI

НОЧНОЕ ШЕСТВИЕ С ФАКЕЛАМИ – НЕВЫРАЗИМОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ – ВХОД В ХРАМ ВОСКРЕСЕНИЯ ГОСПОДНЯ – КАМЕНЬ МИРОПОМАЗАНИЯ – ГЛУБОКОЕ БЛАГОГОВЕНИЕ – ЛЕСТНИЦА НА ГОЛГОФУ – ОПИСАНИЕ ГОЛГОФЫ – ПРОИСХОЖДЕНИЕ СВЯТОГО ГРОБА – ОБЫЧАЙ ПОГРЕБЕНИЯ ИУДЕЕВ – ПЛАН ХРАМА – ПЛАТА ЗА ВХОД – НАСЛЕДСТВЕННОЕ ВЛАДЕНИЕ КЛЮЧАМИ ХРАМА – ОТВЕРСТИЕ ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ ПИЩИ – ПЯТЬ ИСПОВЕДАНИЙ, ОТПРАВЛЯЮЩИХ БОГОСЛУЖЕНИЕ – ГЛАВНАЯ ЧАСТЬ ХРАМА; КУПОЛ; ЧАСОВНЯ СВЯТОГО ГРОБА; ПЕЩЕРА АНГЕЛА; КАМЕНЬ, СЛУЖАЩИЙ ЖЕРТВЕННИКОМ – ВХОД КО ГРОБУ ГОСПОДНЮ И ЕГО ВНУТРЕННОСТЬ – НОЧЬ; ЯРКИЙ СВЕТ ПАНИКАДИЛ – ВРЕМЯ ОБЕДНИ – ВПЕЧАТЛЕНИЕ, ПРОИЗВОДИМОЕ СЛОВАМИ СВ. ЕВАНГЕЛИЯ

Восемь часов пополудни нам сказали, что храм отперт. Перекрестившись, мы последовали за проводниками-монахами по крутым темным улицам по направлению к Храму Воскресения Господня. Никогда не забуду я этого таинственного шествия. Весь город, покрытый непроницаемой темнотой ночи, уже дремал в глубокой тишине, все улицы были пусты, мы шли медленно, как бы ощупью, по неровным, размощенным закоулкам.

Монахи в черных длинных рясах сопровождали нас с зажженными факелами; они шли молча, с поникшими головами; легкий ветерок развевал длинные концы покрывал с их черных клобуков. Нетерпение наше росло с каждым шагом; казалось, мы проходили бесконечное пространство. Наконец, выходя из узкого переулка, мы остановились на небольшой площадке, обрамленной высокими строениями разнообразной древней наружности.

– Вот храм, где заключены гроб Господень и Голгофа! – сказал, указывая вправо на возвышающиеся строения, шедший возле меня монах Дионисий, который по приказанию митрополита состоял безотлучно при нас в качестве проводника, или чичероне…

«Голгофа!.. Гроб Господень!» – повторял я за ним машинально. Как громовым ударом поразили меня эти слова. Скажите, не то ли же самое почувствовали бы вы? Вообразите, что вы стоите в темноте ночи посреди Иерусалима, окруженные факелами и монахами; вдруг незнакомый голос шопотом доводит до вашего слуха эти многознаменательные слова: здесь Гроб Господень и Голгофа!

Слова эти внятно отозвались моему слуху; я повторил вслед за монахом: «Здесь гроб Господень и Голгофа!», – но в то же время спрашивал самого себя: где я? не игра ли это нетерпеливого моего воображения? не сон ли?.. Между тем мы подошли к дверям храма, тяжелый замок загремел на звонких пружинах; старинные петли завизжали, и дверь отворилась…

Величественная темнота наполняла храм; лишь несколько мерцающих лампад сосредоточивали в средине бледный свет. Возвышающаяся на несколько вершков от пола продолговатая плита красно-желтого мрамора, находясь против дверей в нескольких шагах от входа, прежде всего остановила на себе мое напряженное, благоговейное внимание; освещенная сверху рядом теплящихся лампад, эта плита находится почти на половине расстояния от Гроба Господня к престолу св. Голгофы.

Какое-то безотчетное, сверхъестественное чувство глубокой веры и страха Божия мгновенно овладело мной, и невыразимый трепет пробежал по моим членам, когда я приблизился к этому первому памятнику, свидетельствовавшему мне о Господе.

Под влиянием этого необыкновенного чувства глубокого благоговения и живого, откровенного сознания собственной ничтожности, я подошел к святыне… Язык мой онемел; я не спрашивал у сопровождавшего нас монаха, что значит этот камень, эти горящие над ним лампады; безотчетный, душевный трепет говорил мне ясно, что здесь один из памятников Богочеловека. Не требуя дальнейших пояснений, я стоял в немом восторге, как бы чувствуя невидимое присутствие Духа Божия; колени мои сами собой подогнулись, и в этом непонятном мне дотоле молитвенном чувстве я приник устами к поверхности священной плиты… Это был так называемый камень миропомазания: на нем пострадавшей Искупитель, снятый со креста, покоил пречистое свое тело, окровавленное крестным истязанием, пока благочестивый Иосиф и другие ученики, снявшие Иисуса с древа, омыв следы крови и обложив его ароматами, смирной и ливаном, обвивали в плащаницу для положения во гроб.

Камень этот имеет около 8 футов длины и 2 фута ширины. В прежние годы многие из поклонников, желая увозить с собой на память частицу камня, мало-помалу сокрушали его, а потому ныне самый камень, на котором покоилось тело Христово, скрыт от взоров посетителей мраморной полированной плитой. По сторонам стоят огромные светильники, которые составляют общую собственность греков, армян и латинского духовенства, ибо все три вероисповедания, владея вместе этой частью св. храма, попеременно воскуряют там свои кадила.

В 12 шагах оттуда, вправо, лестница двумя всходами, каждый в 21 ступень, ведет на вершину Голгофы. Не воображайте себе Голгофы высокой горой: она всего лишь на 19 футов выше горизонта земли! Правильнее назвать это небольшим скалистым пригорком, который во время оно находился за стенами города. Большое пустое пространство отделяло Лобное Место от стен Иерусалима; там собирался народ во время казни преступников; остальную часть Голгофы окружали сады, из которых один принадлежал тайному ученику Спасителя Иосифу Аримафейскому, устроившему там, собственно для себя, могилу в природной скале, и в этой то могиле впоследствии почило пречистое тело Спасителя.

Иудеи не имели обыкновения погребать усопших по нашему обычаю: каждый, сообразно средствам своим, заранее приготовлял себе могилу, выделывая в скале небольшое отверстие; тело усопшего полагалось на природной плите, и вход в эту пещеру наглухо запирался приваливаемым к нему камнем, который обыкновенно имел около 4 футов в квадрате.

Вид Храма Воскресения нерегулярный: сосредоточенные под его крышами памятники начертали произвольный план этому строению, без всякой симметрии. Над ним возвышаются три купола, и первоначально он имел три входа; ныне же два из них заделаны турками, из опасения, чтобы христиане не могли проникнуть в церковь, не заплатив пошлины 9 секинов за вход. С христиан, турецких подданных, взимается лишь половинная плата. Ключи храма составляют наследственное достояние одного из богатейших мухаммеданских семейств Иерусалима, которое в свою очередь уплачивает значительную подать правительству и губернатору. От них зависит отпирать церковные двери по их усмотрению; когда в Иерусалиме бывает мало поклонников, то в продолжение нескольких дней храм вовсе не отпирается. Но так как некоторые монахи в нем обитают безвыходно два-три месяца, не имея никакого сообщения со своими монастырями, то, для передачи им пищи и воды, в одной из стен проделано окно с железными решетками, сквозь которые их снабжают жизненными припасами.

Пять следующих христианских исповеданий беспрерывно служат обедни на Гробе Господнем, на Голгофе и на прочих священных местах, заключенных в общем храме: греки, духовенство римско-католическое, или латинское, армяне, копты, или христиане Египта, и марониты, обитающие на Горе Ливанской. Последние признают над собой верховное владычество Папы Римского.

Шагах в тридцати, влево от камня миропомазания, открывается взгляду обширный храм, имеющий вид круга; 18 массивных столбов поддерживают высокий купол, которого вершина кругообразно разомкнута, т. е. в самом центре свода проделано наружу большое круглое отверстие, сквозь которое дневной свет и воздух проникают внутрь этой обширной ротонды, не имеющей боковых окон. Посреди ее, под самым отверстием, возвышается мраморный мавзолей, или часовня желто-красноватого цвета.

В этой-то часовне заключен Гроб Господень. Вход в нее со стороны востока; внутренность же состоит из двух малых храмин: первая, носящая наименование Пещеры Ангела, была впоследствии пристроена к природной скале, составляющей вторую храмину Святого Гроба: в ней-то положено было пречистое тело Спасителя.

Посреди Пещеры Ангела находится небольшой четвероугольный столбик, поддерживающий камень в 18 вершков в квадрате. Это часть того самого камня, который, по погребении тела Спасителя, был привален к гробу и прикреплен печатями – того камня, на котором Мария Магдалина, приидя на гроб еще сущей тъмы, увидела сидящего в белом одеянии ангела, возвестившего ей о воскресении Христовом. Во время служения литургии в Гробе Господнем этот камень служит жертвенником для святых даров.

Природная скала пещеры, как с наружной, так и со внутренней стороны, ныне скрыта изящной мраморной обшивкой с различными архитектурными украшениями. Вышина входа в самую Пещеру Гроба Господня оставлена в первобытном состоянии, а потому должно значительно сгибаться, чтоб проникнуть в нее из первой храмины. Внутренность Пещеры Гроба Господня так мала, что более трех человек не могут в ней поместиться. Вправо у самого входа и вплоть до противоположной стены возвышается продолговатый престол; на этом месте положено было почившее тело Иисусово. Скала и здесь покрыта двумя мраморными плитами; множество теплящихся над ними лампад ярко освещают внутренность пещеры.

Необыкновенное чувство овладевает душой при посещении этого святого места. Сначала самое назначение его, неразлучное с мыслью о смерти, наполняет душу благоговейным трепетом; но в то же время проникает в сердце невыразимое чувство сверхъестественного торжества веры, при мысли о чудесном на том же самом месте воскресении погребенного Христа.

Голая плита – гробница Бога!… Эта земная нищета невольно возбуждает какое-то внутреннее ощущение стыда и негодования в сравнении с великолепием и роскошью наших гробниц. Но столь же мгновенно блеск неугасаемых лампад, благоухание кадил и постоянное богослужение свидетельствуют о сверхъестественном значении этой бедной, по земным понятиям, могилы. Нельзя описать всех чувств, так обильно наполняющих душу блаженными ощущениями при посещении Святого Гроба. Молитву у Гроба Господня и на Голгофе почти нельзя назвать молитвой, ибо под словом «молиться» мы обыкновенно разумеем: словами выражать какое-либо прошение к Богу; но там нельзя произносить слов: там можно только благоговеть. Под влиянием неизъяснимых, благоговейных чувств я переносился в какой-то неизвестный мне дотоле мир душевного блаженства, не выразимого словами. Я назвал бы это восторгом молитвенным.

Была уже глубокая ночь, когда я в первый раз вошел в Пещеру Гроба. Этот блестящий угол, наполненный благоуханием ладана и чистой воды восточных роз, которой беспрестанно окропляют престол, светлел как яркое солнце; казалось, никакие земные сокровища – ни золото, ни каменья, – не могут изобразить величия этой могилы так ясно, как ясно говорит о нем простота природного камня. Священная тишина царствовала в недрах святилища; казалось, легионы ангелов стерегут святость и тишину его. Если бы меня не вывели оттуда насильно, я не знаю, что могло бы пробудить меня от этого таинственного самозабвения, в которое совершенно погружена была душа моя.

Непрерывное служение литургии всеми вероисповеданиями попеременно оглашает Пещеру Святого Гроба. Я поклонился ему в свободный промежуток перед начатием православной литургии. Священнослужители, видя меня погруженного в молитву, даже нисколько отсрочили обедню, но, наконец, один из иеромонахов, взяв меня за руку, принудил выйти из пещеры, ибо надлежало начать службу.

Можете представить, какое чувство производит на душу литургия, совершаемая на престоле Гроба Господня! Я стоял во время литургии в Пещере Ангела. Вообразите себя там же и попытайтесь дать себе отчет в том, что произошло бы в вашем сердце, когда из этой смиренной могилы Царя Царей доходили бы до вашего слуха эти слова св. Евангелия: «Научитеся от мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим. Иго бо мое благо, и бремя мое легко есть»…

 

Глава XII

ЦЕРКОВЬ НА ГОЛГОФЕ; ПРИДЕЛ СВ. ГОЛГОФЫ; МЕСТО РАСПЯТИЯ СПАСИТЕЛЯ – СЕРЕБРЯНАЯ ОПРАВА – КАЗНЬ ДВУХ РАЗБОЙНИКОВ – РАССЕЛИНА В СКАЛЕ – КРОВЬ ХРИСТОВА – ЧЕРЕП ПЕРВОГО ЧЕЛОВЕКА – ПРЕДАНИЕ – ГРОБНИЦЫ ГОТФРИДА БУИЛЬОНСКОГО И БАЛДУИНА; ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ХРАМА НА ГОЛГОФЕ; МЕСТО ПРИГВОЖДЕНИЯ ИИСУСА ХРИСТА К ДРЕВУ – ЧАСОВНЯ БОГОМАТЕРИ; СТРАДАНИЕ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ; СРАВНЕНИЕ НЕСРАВНИМОГО; СТОЛБ ПОРУГАНИЯ; ПЕЩЕРА СВ. ЕЛЕНЫ; БОГОУГОДНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЦАРИЦЫ – КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ – СВ. МАКАРИЙ – ПОИСКИ ЧЕСТНОГО КРЕСТА ГОСПОДНЯ – ИДОЛЫ – ОТКРЫТИЕ ПЕЩЕРЫ СВЯТОГО ГРОБА – ОБРЕТЕНИЕ ЧЕСТНОГО ДРЕВА – ЧУДЕСНОЕ ЗНАМЕНИЕ СИЛЫ И СЛАВЫ БОЖИЕЙ – ЗАПРЕЩЕНИЕ КАЗНИТЬ ПРОПЯТИЕМ

Церковь Голгофы, выстроенная на самом пригорке и составляющая как бы второй этаж храма со стороны лестницы, разделена каменными столбами на две равные половины, из которых левая принадлежит греческому духовенству и называется Приделом св. Голгофы, ибо на том месте, где ныне престол, был утвержден в землю священный крест распятия; мраморная плита, прикрепленная на двух боковых устоях, составляет как бы крышу над отверстием, доселе еще видным, где было утверждено животворящее древо. Отверстие это обнесено серебряной оправой наподобие блюда, к которому, припадая с коленопреклонением, верующие в теплой, искренней молитве славословят Всевьшнего.

По преданиям христиан известно, что распятый Спаситель был обращен взорами на запад, так что Иерусалим оставался позади его. По обеим сторонам этого отверстия каменные возвышения означают места, где были распяты два разбойника – единый одесную и единый ошую. Они не были распяты на одной линии с крестом Спасителя, но таким образом, что Иисусу Христу в одно время были видны страдания обоих разбойников. Неподалеку от места водружения животворящего древа виднеется сквозь серебряную решетку необычайной величины расселина, образовавшаяся в скале в то страшное мгновение, когда Спаситель мира «возопив гласом велиим, предаде дух».

Вспомните слова Евангелия: «камение распадеся»… Действительно неру котворная скала, разорванна я сверх у донизу непостижимой силой, распалась надвое. В этом месте, как гласят предания, полилась священная струя божественной крови, омывшей грехи человечества, и, проникнув скалистую громаду, оросила погребенный в этом месте, по преданию, череп первого человека… И почему не допустить возможности такого стечения отдаленных обстоятельств, что голова Адама, погрузившего род человеческий в бездну падения, волей промысла Божия находилась на том самом месте, где Богочеловек, принеся себя в жертву за людей, омыл своей кровью первородный грех Адама и его потомков?…

Там, где, по преданиям, в небольшой сумрачной пещере был найден этот череп, также устроен особый престол.

Кстати упомяну мимоходом, что в нескольких шагах от этой часовни две мраморные плиты покрывают могилы Готфрида Буильонского и Балдуина, двух благочестивых государей средних веков Королевства Иерусалимского.

Вторая половина храма на Голгофе принадлежит латинскому духовенству, где оно имеет два придела, из которых главный сооружен в воспоминание святых страданий Христовых на том месте, где Спаситель, прежде утверждения креста в землю, был пригвожден к положенному на земле древу. Пол украшен мраморной мозаикой. Вправо от престола видно окно с решеткой; оно проведено из так называемой Часовни Богоматери всех скорбящих. На этом месте стояла Пресвятая Дева во время распинания Божественного ее Сына. Глубоким чувством проникается душа при мысли о страданиях и тяжкой скорби Матери, присутствовавшей при истязании на кресте ее Сына и Господа! Эта часовня находится так близко от места распятия Спасителя, что Пресвятой Деве должен был внятно слышаться звук молота, вбивавшего гвозди в тело Спасителя.

Не здесь ли премудрая наука о земной жизни нашей? Господь, благоволивший принять на себя человеческое естество, продан, осужден, поруган и в мучительных страданиях умирает на кресте. Матерь Божия, чистейшая между людей, видит Начальника жизни на кресте и слышит Его страдания… После таких примеров можем ли мы, начиная и оканчивая день грехами, роптать на скорби и печали, посылаемые нам свыше? Страдания, претерпенные Господом! и Его Пречистой Матерью, – не говорят ли нам внятно, что жизнь земная дана нам для испытаний, и что лишь перенося их с кротостью, смирением, любовью и верой, мы получим жизнь вечную, без скорби и без слез, «в месте тихом, в месте злачнем, в месте покойнем, идеже праведнии упокоеваются»?..

Спустившись с Голгофы, я вошел в другую небольшую православную часовню, или молельню, где виден обрубок так называемого столба поругания, на котором Спаситель, облеченный в багряную ризу, с терновым венцом на голове, был посажен иудеями на поругание. Столб этот из серого тусклого камня с черными пятнами; на нем устроен особый престол.

Неподалеку оттуда, влево, лестница пересекает стену храма и ведет как бы в обширное подземелье, высеченное в самой скале: это Пещера св. Елены. Внутренность ее обширна и покрыта куполом, лежащим на четырех разнообразных столбах. Несколько левее от входа показывают то место, где боголюбивая царица слезно молилась, пока производились по ее приказанию поиски животворящего древа; оттуда вправо и одиннадцатью ступенями ниже указывают место обретения честного и спасительного знамения нашего искупления.

Благочестивая царица, обретя верой и любовью к Богу вечный покой и блаженство святой души своей, оставила на земли высокое и громкое по себе имя; пятнадцать столетий благоговейно свидетельствуют о деяниях праведницы и христолюбивого ее сына, который, после трехвекового угнетения христианства, возвел его с собой на престол земного величия и всемирной славы.

Водворя мир и тишину в своих пределах, Константин Великий возымел намерение выстроить во славу Бога истинного великолепный храм на том самом месте, где пролилась за спасение людей божественная кровь Христова.

В 326 г. он поручил это предприятие св. Макарию, епископу Иерусалимскому; сделав лично все распоряжения для доставления из Византии потребного числа мастеровых и рабочих, царь занялся тщательным выбором различных сортов редких мраморов, драгоценных камней и других украшений, которые отправлял в Иерусалим к епископу, для великолепного храма. Между тем осьмидесятилетняя бодрая царица, воодушевленная тем же благочестивым чувством, отправилась в Палестину для личного содействия этому предприятию, не только щедрыми приношениями, но и советами и личными своими распоряжениями.

Вид Голгофы, в то время пренебреженной, оскверненной, глубоко тронул ее боголюбивую душу и породил в ней непреодолимое желание обрести честное древо. Твердая воля царицы и теплые молитвы восторжествовали над трудностями почти сверхъестественными. Предания безмолвствовали, и нельзя было верно найти истинное место креста. Одни уверяли, что крест зарыт был тайно апостолами далеко и глубоко, дабы священное сие сокровище не могло когда-либо быть отыскано и подвергнуться поруганию неверных; другие утверждали, что, по иудейскому обыкновенно, крест должен отыскаться в земле около гроба; между тем самое место погребения Спасителя также еще не было известно.

Для отвращения поисков, язычники всеми силами старались изменять и, так сказать, безобразить окрестности города, в которых можно было бы с некоторой достоверностью предполагать то, чего искали христиане.

При императоре Адриане даже поставлены были статуи Юпитера и Венеры, с тем, чтобы удалить христиан от тех мест, в которых совершились великие тайны христианства.

По приказанию св. Елены идолы были свергнуты, земляные и каменные насыпи разрыты и расчищены, и усиленные работы производились одновременно на различных пунктах; наконец, после продолжительных, тщетных поисков, рабочие коснулись Пещеры Гроба Господня, а неподалеку оттуда найдены глубоко зарытые в земле три большие креста; несколько далее обретены отдельно скрытые три священные гвоздя, которыми пробиты были руки и ноги Спасителя, а вслед за ними отыскалась и самая надкрестная надпись (Иисус Назарянин, Царь Иудейский), выраженная «еврейски, еллински и римски», как повествуют евангелисты.

Всем известно, каким чудесным знамением по воле Всевышнего, внявшего молитве праведницы, обнаружилось между тремя однообразными с виду крестами животворящее древо: воскресение двух усопших тел на одном из трех крестов явно указало, которое из древ было страшным орудием смерти Христовой.

Царица Елена уделила своему сыну значительную часть этой святыни. Константин, приняв с верой и восторгом священный дар, воспретил впредь казнить преступников распятием, и обычай этот с тех пор прекратился.

 

Глава XIII

МЕСТО МЕТАНИЯ ЖРЕБИЯ О РИЗАХ СПАСИТЕЛЯ – ВСТРЕЧА МАРИИ МАГДАЛИНЫ СО СПАСИТЕЛЕМ ПО ЕГО ВОСКРЕСЕНИИ – МЕСТО ЯВЛЕНИЯ ИИСУСА ХРИСТА ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЕ – ТЕМНИЦА СПАСИТЕЛЯ – ГРЕЧЕСКИЙ ХРАМ – ЖИВОТВОРЯЩЕЕ ДРЕВО – ВЕРА – ВЫХОД ИЗ ХРАМА – КРЕСТНЫЙ ПУТЬ – ДОМ ПИЛАТА – ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТЕРНОВОГО ВЕНЦА – ЗАМЕЧАНИЕ ШАТОБРИАНА; МЕСТО ВСТРЕЧИ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ – СИЛА ВЕРЫ – СИМОН КИРЕНЕЙСКИЙ – ЛАЗАРЬ – ДОМ БОГАЧА – СВЯТЫЕ ЖЕНЫ – СЛОВА СПАСИТЕЛЯ – НЕРУКОТВОРЕННЫЙ ОБРАЗ – СУДНЫЕ ВОРОТА; МЫСЛИ О КРЕСТНОМ ПУТИ – СВ. ГОСТИНИЦА В РИМЕ – ЗНОЙ – ТЕМНИЦА СВ. ПЕТРА – ДОМ ЗАВЕДЕОВ; ДОМ СИМОНА ФАРИСЕЯ; ДОМ СВ. АННЫ – МЕСТО ВСТРЕЧИ СПАСИТЕЛЯ – ДОМ АРХИЕРЕЯ АННЫ – КУПОЛА ЦЕРКВЕЙ, КРЕСТЫ И КОЛОКОЛА – ПАТРИАРХ КИРИЛЛ – ПАНАГИЯ – НИШАМ – РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ВРЕМЕНИ – ВОПРОС ПАТРИАРХА – ПОСТ

В недальнем расстоянии от Часовни Обретения Креста сооружен престол на том месте, где сребролюбивые воины Пилата метали жребий о ризе Иисусовой. Пока от рук человека Бог страдал на кресте, умирая за спасение мира, пред глазами рыдающей Матери, которой сердце обливалось кровью при виде страданий Сына; пока страх, ужас и скорбь покрывали грозной пеленою всю природу – на этом самом месте, в недальнем расстоянии от божественного жертвоприношения, одеяние священной жертвы разделялось жадными руками корыстолюбия.

Несколько дальше вделанный в поле серый камень обозначает место, где Спаситель по воскресении своем явился Марии Магдалине, принявшей его за вертоградаря.

Прямо против этого престола сооружена молельня на месте явления Спасителя Богоматери, по восстании Его от гроба.

Огибая далее кругообразную внутренность храма, вы доходите до небольшой часовни, обнесенной сводами: это темница Спасителя, в которой он был заключен, пока на Голгофе пробивали отверстие для утверждения креста. Часовня эта, обращенная к северу, составляет в отношении к Голгофе противоположную оконечность храма.

Против входа в Пещеру Гроба Господня находится обширный православный храм греческого духовенства, в котором алтарь отделен старинным иконостасом, и вся вообще внутренность, изукрашенная резным деревом и образами, представляет величественный вид.

Нас водили от одного места к другому, объясняя значение каждого памятника; мы молитвенно прикладывались к каждому из них, и с душой, полной благоговения, разведывали все подробности святых преданий.

В ризнице греческого храма, в числе многих образов, мощей св. угодников и прочих редкостей церковных, архимандрит показал нам частицу честного и животворящего Древа Господня в золотой крестообразной оправе. Чувство истинной, глубокой веры, которым исполнилось мое сердце при приближении к этому кресту, удвоило мое убеждение, что это была действительно частица того креста, на котором распят был Христос.

Яркое солнце уже взошло над Иерусалимом, когда мы вышли из храма. Усталость от дороги и от бессонной деятельной ночи, проведенной отчасти в молитве на коленях, отчасти же в движении для обзора храма, изнурила наши силы, но ум и душа бодрствовали, сердце и воображение, полные любовью к Богу и силой благоговения, не позволяли нам искать отдыха. Возвратясь в дом, мы только успели умыться и вслед за тем пошли искать по городу других воспоминаний о Том, Кем полон Иерусалим, вся Палестина, весь свет, вся наша жизнь и небо… Мы посетили Крестный Путь (La voie douloureuse), простирающийся от развалин дома Пилата до Голгофы. Развалина эта состоит из одной отдельной стены, где еще видно отверстие окна, сквозь которое Пилат, обращаясь к собранному перед домом народу, показывал ему Христа, облеченного в багряную ризу, покрытого терновым венцом, и произнес слова: «Се человек!»…

Шатобриан, говоря о терновом венце Спасителя, замечает, что нельзя утвердительно сказать, из какого он дерева был сплетен. Одни называют это растение латинским наименованием: «Lycium spinosum», другие же, и между прочим знаменитый ботаник Гасельквист, иолагаютъ, что венец был сплетен из так называемого «арабского нобка» (Nobca des Arabes). «По всем вероятностям, – говорит автор, – венец Спасителя был сплетен из этого растения, потому что оно, во-первых, весьма обыкновенно на востоке, а во-вторых, нельзя приискать для предположенной жестокой цели растения более колючего и гибкого». Цвет его листьев темно-зеленый и походит на плющ, а потому весьма быть может, что враги Иисуса Христа, желая соединить казнь с поруганием, избрали для тернового венца нарочно дерево, походившее своим наружным видом на растение, из которого сплетали торжественные венки царям и знаменитым полководцам.

С вышины этой развалины видно обширное место, где некогда возвышался великолепный храм Соломона, а ныне стоит мечеть Омара.

В ста шагах оттуда, на том месте, где Пресвятая Дева, прогнанная воинами Пилата, встретила веденного на казнь Спасителя, изнемогавшего под тяжестью креста, видны развалившиеся остатки небольшой часовни, некогда посвященной Богоматери.

Хотя мы не находим об этом свидетельства в Евангелии, но нельзя усомниться в правдоподобии этого преданья. Вот слова Шатобриана, которые каждый благомыслящий христианин должен разделить с ним: «Это предание св. отцов более чем правдоподобно; оно доказывает, до какой степени дивная история страстей Господних глубоко врезалась в уме человеческом. Восемнадцать протекших столетий, беспрестанные притеснения, губительное пламя войн и возмущений не могли изгладить или скрыть следов Матери, оплакивавшей Сына!».

В пятидесяти шагах оттуда указывают место, где Симон Киренейский, видя Иисуса, изнемогающего под тяжестью древа, понес крест Господень на своих плечах. От этого пункта дорога почти под прямым углом поворачивает к северу; вправо показывают то место, где нищий по имени Лазарь искал насытиться крохами, падавшими от трапезы жестокосердого богача, пока псы лизали язвы, покрывавшие его тело.

Оконечность этой небольшой улицы упирается в дом богача, которого имя Набал сбереглось в летописях иудейских.

Не доходя до этой развалины, улица опять коленом поворачивает вправо, по направлению к западу. При самом ее начале вам указывают место, где Спаситель был встречен святыми женами, рыдавшими от ужаса и сострадания. Здесь Иисус, увидев их слезы, произнес с кротостью эти глубоко знаменательные слова: «Дщери Иерусалима, не плачьте обо мне, рыдайте о самих себе и о чадах ваших!».

Сто десятью шагами далее дом св. Вероники (S-te Veronique), и тут же, по особому преданию, место происхождения нерукотворенного образа, когда эта праведница, видя Иисуса изнеможенного, в поте лица и обагренного кровью, отерла лицо его платком; тогда священный лик Его изобразился на полотне одним лишь прикосновением к нему божественного лика.

Еще сто шагов далее вы подходите к так называемым Судным Воротам, которыми проводили преступников, присужденных к казни на Голгофе. От этих ворот считают еще двести шагов до вершины Голгофы, где оканчивается протяжение Крестного Пути.

Не справедливо ли мое замечание, что эти места вдоль Крестного Пути должно бы освятить престолом для богослужений, а самый путь, обложив крышей, как особый храм, обратить в церковную галерею, по которой бы христиане с молитвой проходили не иначе, как на коленях. Так в Риме в особом строении около церкви св. Иоанна Латеранского (St. Jovanni Laterano) находится лестница (Scala Sancta) из дома Пилата, которую Спаситель, веденный на суд, освятил святыми стопами своими: самая лестница покрыта деревянной обшивкой, чтобы никто не прикасался до священного памятника; но и по этим деревянным ступеням не позволено входить иначе, как на коленях. Я помню, каким глубоким чувством преисполнилась душа моя, когда я с благоговением в молитве передвигал колено за коленом по этой священной лестнице.

Жестокий зной распалял песчаный грунт иерусалимских улиц, но тем не менее, проходя по Крестному Пути, мы шли с обнаженными головами, бросаясь ниц перед вышеописанными местами, наиболее прославленными святостью воспоминаний, и в душевном благоговении прикладывали уста к поверхности земли.

Неподалеку от Голгофы еще видны стены темницы, в которой был заключен апостол Петр, дом Зеведеев, куда удалился Петр, когда ангел вывел его из темницы, развалины дома Симона Фарисея, где Спаситель простил грехи Марии Магдалине; неподалеку от него бывший монастырь св. Анны, матери Пресвятой Девы, и под ним Пещера Зачатья Богородицы – ныне это здание обращено в мечеть; здесь же место мучений св. Иакова: на нем сооружен армянский монастырь с церковью. Далее – место явления Иисуса Христа Марии Магдалине, Марии матери Иаковлевой и Марии Саломии.

У подошвы горы Сиона, около Ворот Царя Давида, находятся остатки дома архиерея Анны, тестя Кайаффы, на развалинах которого построена армянская церковь.

Вот замечательнейшие места, заключенные в стенах города.

Церкви в Иерусалиме и вообще на всем востоке имеют каменные неуклюжие купола и все без крестов и колоколен; то и другое воспрещено турецким правительством, а потому, когда по правилам христианских церковных обрядов надлежит звонить в колокола, то вместо того в самом храме один из монахов колотит палкой в доску; звук этот имеет в себе что-то мрачное и неприятно поражает слух и чувство.

Осмотрев таким образом главнейшие достопримечательности св. города, мы воротились домой около часу пополудни; жар был нестерпимый; в два часа консул повел нас к патриарху, верховному владыке духовенства православного всей Палестины, с принадлежащими к ней пограничными епархиями. Патриарх Кирилл принял нас очень милостиво, и хотя не знал русского языка, однако же говорил с нами очень много через своего переводчика. Наружность его самая приятная и величественная: взгляд кроткий, голос звучный, манеры привлекательные. Обыкновенная одежда его ничем не отличается от прочих греческих митрополитов и архиереев, кроме возложенной на груди панагии, которая несравненно богаче, и кроме того ярко блестят на черной рясе алмазы турецкого ордена «нишам». Странно видеть на груди первосвященника греческого православного духовенства столь противоположные своими значениями знаки! Между тем патриарх, состоя в беспрестанных сношениях с турецким правительством и находясь от него в зависимости, поставлен в необходимость носить на себе этот мухаммеданский орден.

Даже в патриаршей келье мы не избежали угощения трубками и кофе. Мы испросили разрешения владыки говеть в Храме Воскресения, где все богослужение, т. е. утреннее, вечернее и самая обедня совершались по ночам. Прочее же время дня мы посвящали разъездам по окрестностям Иерусалима и ближайшему знакомству с местами, упоминаемыми в Евангелии.

– Как желаете вы поститься? – спросил меня между прочим патриарх, – то есть намерены ли вы соблюдать во время говения обыкновенный или строгий пост? – Патриарх сделал нам этот вопрос потому, что православные посетители Иерусалима продовольствуются от греческого монастыря.

Сознание, что присутствование в местах, освященных стопами Спасителя, и исповедание в грехах своих там, где все наглядно напоминало нам Его страдания, подъятые для искупления человечества, сподобит нас благодати вкусить тела и крови Христовой при самом Гробе за нас пострадавшего Сына Божия, – направило углубленные в священные предметы мысли наши к ответу, что совесть наша повелевает нам предаться всеми силами души Господу и строгим постом, молитвой и умерщвлением плоти приготовиться к таинству святого причащения.

Святейший патриарх, благословив нас на этот подвиг, отпустил нас с миром, и за тем пища наша состояла лишь из сухого миндаля, нескольких оливов и свежей воды.

 

Глава XIV

ГУБЕРНАТОР ИЕРУСАЛИМСКИЙ – НОЧНОЕ ГОВЕНИЕ – МЕЧЕТЬ ОМАРА – ЗАПРЕЩЕНИЕ ХРИСТИАНАМ – ИОСАФАТОВА ДОЛИНА – КЕДРОНСКИЙ ПОТОК – МЕСТО УБИЕНИЯ СВ. СТЕФАНА – ГЕФСИМАНИЯ – ВЕРТЕП ПРЕСВ. БОГОРОДИЦЫ – ГРОБНИЦЫ ИОАКИМА И АННЫ – МАСЛИЧНЫЙ САД – ВОСЕМЬ ДЕРЕВ – ОЩУЩЕНИЕ – ХОЛОД – РАССКАЗ О. ДИОНИСИЯ – МЕСТО МОЛИТВЫ ГОСПОДНЕЙ – МЕСТО ОТДОХНОВЕНИЯ ПРЕСВ. БОГОРОДИЦЫ – ЯВЛЕНИЕ ПРЕСВ. ДЕВЫ АПОСТОЛУ ФОМЕ – ОМОФОР – ГРОБНИЦЫ ИОСАФАТА И АВЕССАЛОМА – ПРИВРАТНИКИ – НЕДОСТАТОК МЕСТНЫХ ПОЗНАНИЙ ГРЕЧЕСКИХ МОНАХОВ – ВОЗВРАЩЕНИЕ В ХРАМ ВОСКРЕСЕНИЯ

Нам оставалось еще исполнить долг светского приличия – именно посетить Али-Пашу, губернатора Иерусалима, к которому я имел из Бейрута рекомендательное письмо от его предместника, путевого товарища нашего, Решида-Паши.

Он принял нас очень вежливо и просил во всем, в чем бы мы ни встретили надобность или затруднение, обращаться прямо к нему, обещая сделать все нам угодное. Он человек весьма красивой наружности, с приятными манерами.

Дом Али-Паши хотя и губернаторский, но невелик и без всякой роскоши, что, впрочем, произвело на меня приятное впечатление, ибо сердце ноет при виде великолепия и роскоши там, где могила Царя Царей является в скудной простоте, а тем более возбуждает в вас негодование великолепие мусульман, торжествующих над унижением христианства.

Мы начали говеть с вечера и пошли в церковь около шести часов, где нас заперли на всю ночь, в продолжение которой отправлены были последовательно и вечерняя и утренняя службы, перед рассветом часы, и наконец с восходом солнца самая литургия. В промежутках мы могли отдыхать в отведенной для нас келии, но впечатления всего виденного мною были так глубоки, что и думать об отдыхе было некогда; я переходил с места на место, от одного престола к другому – и везде находил трогательные воспоминания, везде обильную пищу для ума и сердца, везде мог молиться с глубоким чувством веры и благоговения, так что ночь прошла неожиданно скоро. Не берусь описывать впечатления самой литургии, таинственности совершения ее на самом Гробе Господнем и ощущений, которые производят на христианина слова св. Евангелии: это надобно самому прочувствовать – никакие слова, никакое красноречие не передаст таинственной беседы души с небом…

После обедни так называемый эконом, или смотритель ризницы, почтенный инок греческого монастыря, который уже 44 года служит Гробу Господню, пригласил нас в свою келью.

В три часа утра мы вышли из храма и после кратковременного отдыха, отправившись пешком через весь город, прошли мимо ограды, окружающей мечеть Омара, или древний храм Соломона. У входа стояли вооруженные привратники, не дозволившие нам даже остановиться перед ним: христианину под смертной казнью воспрещен вход в эту мечеть, если он не согласится для спасения настоящей своей жизни погубить будущую отречением от Христа и принятием мухаммеданского закона. Пройдя так скоро мимо полурастворенных дверей в каменной стене, скрывающей за собой великолепную мечеть, я едва успел обнять ее торопливым взглядом, и после уже рассмотрел общий ее очерк с возвышения вне города, откуда она представляется величественной, превышая своей громадностью все строения Иерусалима. Но подробный, верный отчет об архитектурных ее достоинствах дать трудно на таком значительном расстоянии.

Мы вышли за город, к Иосафатовой Долине. Сотни тысяч могил еврейских теснятся в этой долине, где каждый израильтянин считает высшим для себя счастьем похоронить свои и своего семейства кости. Долина эта не представляет собой ничего очаровательного для взгляда: тощий ручеек, слабый преемник некогда бурного потока Кедронского, протекает по бледному каменистому руслу. По дороге указали нам место мученической смерти св. Стефана, побиенного камением Христа ради.

В Гефсимании за небольшой каменной оградой находится пещера, в которой погребена была Пресвятая Дева. Большая лестница ведет в подземный вертеп, где временно почило пресвятое тело Богородицы и откуда чудным действием промысла Божия, как гласит благочестивое предание, перенесена она в вечные обители мира и небесного блаженства.

Почти на половине ската лестницы есть площадка; на ней по обе стороны – могилы святых Богоотец Иоакима и Анны. Я остановился у их подножия и также отдал молитвенную дань святым угодникам Божиим, призывая покровительство праведницы над сестрой моей, носящею ее св. имя.

Гроб Богородицы, находящийся в правой оконечности обширного подземелья, еще теснее Гроба Господня. Какой-то дух чистой девственности, тишина невинности и святости преобладают в этом светлом уголку, где Богоизбранная Дева, открывшая дверь милосердия роду христианскому, почив кратковременно блаженным тихим сном, покоила неискусомужное чистое тело свое.

Молитвы, благовоние кадил и беспрестанное окропление престола-гроба благоухающей из восточных ароматных роз водой и здесь свидетельствуют о глубоком искреннем благоговении к памятнику по Невесте Неневестной; но здесь душа как бы погружается в благодатные чувства без ужаса и скорби, которые поражают душу при Гробе Господнем. Мы приникли к священному престолу, славословя честнейшую херувим, призывая над собой и над близкими нашему сердцу покровительство Пречистой и повторяя слова утешительной молитвы: «много бо может пред Господом молитва Матери».

Не войду в подробное описание объема и устройства вертепа, который уже многократно и отчетливо описан: потому и избегаю по возможности этих словесных чертежей по масштабам.

Неподалеку от этой пещеры находится Масличный Сад, куда Спаситель удалялся для молитвы. Из растительности, во время оно наполнявшей его, остались невредимы от все истребляющего времени лишь восемь дряхлых оливковых дерев, бывших свидетелями той ужасной ночи, когда Иуда с людьми, вооруженными дрекольями, вышел навстречу Иисусу и лукавым лобзанием предал невинную жертву несправедливым судиям. Как осиротелые, несчастные дети многочисленного семейства, погибшего в скорби и печали, эти старые, полуиссохшие деревья стоят посреди ничем не заросшей пустынной поверхности.

Я отломил себе на память несколько ветвей и, долго глядя на них и держа их в руках, углублялся в размышления о том ужасном событии, которое происходило на этом самом месте за 1845 лет. Тогда, может быть, эти деревья, как ни очевидна их ветхость, едва заметно только разве пробивались из корней, а может быть их в то время и вовсе не было, но все равно: они потомки тех дерев, они взросли из той земли, на которой совершилось ужасное событие, и когда вы глядите на них, вас невольно волнуют глубокие впечатления. Свежий ветерок колыхал ветви и только в этом месте, посреди мертвой тишины, шелестел странными звуками, которые доходили до моего слуха то гулом невнятных слов, то отдаленным, едва слышным напевом; словом, мне казалось, что по временам слышится то тихая молитва, то стон и вздохи, то песнь ангелов, то приговор проклятия; но все это происходило невнятно и переменчиво; я старался прислушиваться и почти боялся, чтобы не нарушить этой непостижимой гармонии.

Довольно замечательно, что в этот знойный день, когда в окрестностях все пылало от жара, промежду осиротелых восьми дерев веял холодный ветер, освежавший воздух до такой степени, что нас прохватил озноб. Я приписал было это лихорадочному влиянию нравственных ощущений на нервы, но спутник наш, о. Дионисий, уверял, что в этом месте всегда бывает свежо, и что, несмотря на спокойствие атмосферы, окружающей это малое пространство, здесь всегда бывает ветерок, запрещающий даже самому воздуху быть в спокойствии.

При стечении большого числа поклонников в Иерусалиме к этим деревьям приставляют сторожей, чтобы не допускать ревностных христиан разрушать последние остатки сада обрыванием ветвей на память.

Любимое место молитвы Спасителя обозначено большим камнем, который, по всем вероятиям, – тот самый, возле которого Сын Божий проводил часы в последней молитве, пока три ученика его, лежа вблизи на скате горы, были объяты неодолимым сном. Здесь небесный Сын молил небесного Отца… таинственная беседа двух лиц нераздельного Божества, святое, чистое откровение божественной души Бога-Сына перед божественным престолом Бога-Отца, и со Отцем и Сыном – Дух Святый!

Я пал на колени и с верой приложил уста к поверхности этой земли, припоминая, как Безгрешный, обрекший Себя на смерть, молился за недостойных, молился с напряженными чувствами сердца, исполненного любви, и капли пота и крови от напряжения чувств и искренней молитвы орошали эту землю. Со стыдом спрашивал я самого себя, почему я даже на этом месте не в состоянии так молиться, как молился Тот, Кому были чужды грехи, Тот, Кто молился не за себя, а за других, которых пришел спасти и которые, не познавши Его, предали казни. Но Он же, увидя учеников дремлющих, произнес именно здесь эти многозначительные слова: «Дух бодр, плоть же немощна». Божественный дух превозмогал в нем плоть человека. Нам остается подражать ему, повторяя слова мытаря: «верую, Господи, помози моему неверию».

Отломив себе и здесь на память частицу камня, я взял с собой немного и земли, освященной стопами и кровью Господа.

На возвратном пути нам показали камень, на котором Пресвятая Дева обыкновенно отдыхала на пути из Иерусалима к Горе Елеонской. Тут даже показывают в камне следы ее святых девственных рук.

Неподалеку оттуда находится другой камень, обозначающий место, где Богоматерь явилась апостолу Фоме, оставив ему пояс, которым была препоясана.

Нам указали так называемые Грязные Ворота, через которые вели Спасителя на суд, и вдали гробницы Иосафата и Авессалома.

При входе в Иерусалим, привратники потчевали нас кофе и трубками, и вслед за тем, разумеется, выпрашивали денег.

Монах Дионисий добрый и хороший человек, но хладнокровный к изучению окружающих его святынь; а потому, если бы, положившись только на его ограниченные сведения, я не принял предосторожности взять с собою разных описаний, то решительно ничего не видел бы и ничего не узнал бы. Каковы же должны быть познания других братий, спрашивал я сам себя, если Дионисий считается у них одним из ученейших? Это значительный недостаток, влекущий за собою важные последствия! Слава Богу, благодаря мощному влиянию России на дела Востока, православие там держится твердо и неизменно. Но во сколько раз собственная моральная сила греческого духовенства могла бы увеличиться и противоборствовать влиянию латинского духовенства, если бы наши православные были более образованы и более принимали к сердцу изучение того, что их окружает. К сожалению, я должен сознаться, что не раз был поставлен в необходимость обращаться с вопросами к римско-католическим священникам, не получая никаких объяснений от доброго отца Дионисия. Вечером мы пошли опять на всю ночь в храм ко Гробу Господню.

 

Глава XV

НОЧИ, ПРОВЕДЕННЫЕ В ХРАМЕ – РИЗНИЦА – МОЩИ СВ. ВАСИЛИЯ ВЕЛИКОГО – АРХИЕРЕЙСКОЕ СЛУЖЕНИЕ В ГРЕЧЕСКОМ ХРАМЕ – СРАВНЕНИЕ – МОЛИТВА У ГРОБА ГОСПОДНЯ – ЧТЕНИЕ ЕВАНГЕЛИЯ НА ГОЛГОФЕ – ИСПОВЕДЬ ТАМ ЖЕ – ПРИНЯТИЕ СВ. ТАИНСТВ В ПЕЩЕРЕ СВ. ГРОБА – ГЛУБОКИЕ, НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ – ОТДЫХ; ПОСЕЩЕНИЕ ПАТРИАРХА – УСЛОВИЕ С РАЗБОЙНИКАМИ; ИХ НАРУЖНОСТЬ – ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ДОРОГЕ

В продолжение этой второй молитвенной ночи, проведенной между Голгофой, Гробом Господним и другими драгоценными памятниками христианства, мы еще более с ними ознакомились, и, казалось, благоговейные впечатления еще глубже проникли в душу.

К рассвету монахи стали колотить в доску, призывая православных братий к слушанию часов и литургии. В этот промежуток времени хранитель, или ключарь святогробной ризницы, пригласил нас осмотреть вверенные его попечению священные предметы. Между прочим, мы приложились к мощам св. Василия Великого, которого рука, в целом ее составе, свидетельствует о нетленности праведного тела. Литургию, как и накануне этого дня, мы отслушали в самой Пещере Гроба Господня.

Точно так же провели мы и третью ночь, после которой, по случаю воскресного дня, в обширном отделе греческой церкви, расположенной входом прямо против Гроба Господня, один из архиереев служил с многочисленным причтом в восьмом часу утра позднюю, по тамошним обычаям, обедню.

Первыми строками моими я обязался передавать читателям впечатления свои откровенно, а потому не могу скрыть, что после глубоких, ни с чем не сравненных чувств во время тихой молитвы и смиренного богослужения предшествовавших ночей, впечатление великолепного служения архиерейского было уже не так сильно и глубоко. Великолепие это, которое само по себе уместно во внешнем порядке священнослужения и которое придает торжественную величественность нашим церковным обрядам, – в настоящем случае поразило меня противоположным этому чувством. Воспоминания ли безмолвных молитвенных ощущений, которыми я был так преисполнен при первом посещении иерусалимской святыни; близкое ли соседство этого великолепия со скромной гробницей Царя Царей; вид ли пышного облачения архиерея, в блестящей митре, с богатым посохом, на великолепном Седалище под балдахином, при преклоняющихся ему до земли священнослужителях, в нескольких шагах от того места, где Спаситель мира, облеченный в багряную ризу, с тростью в руке, со сплетенным из терний на главе венцом был привязан к столбу и там бит, поруган и оплеван; соседство ли самой Голгофы, где Он, подверженный истязаниям пропятия, распростер длани свои на кресте; громкие ли греческие напевы, вместо прекрасных звуков, отрадных русскому сердцу, славянского языка; шумная ли толпа народа, наполнявшая храм и состоявшая не только из любопытных зрителей, буйных мусульман, шумливых ребят, непрестанными криками и беготней возбуждавших мое негодование и отвлекавших от благоговения, или же – и всего вероятнее – все это вместе оставило у меня в душе неблагоприятные, на этот раз, впечатления. Не дождавшись конца литургии, я вышел из церкви и, прямо из дверей ее вошедши в Пещеру Святого Гроба, я с умилением проник в тихий уголок святыни, и там опять нашел прежние благодатные чувства.

Предположив в следующую ночь приступить к исповеди и к принятию св. таин, я не мог найти лучше места для приготовления к раскаянию и принятию благодати Божией, как на самых тех местах, где «смерть умертвися и мы ожихом». С неизъяснимым чувством углублялся я в чтение Евангелия, став коленопреклоненно перед престолом св. Голгофы, положив священную книгу на самое отверстие скалы, где во время оно стоял крест, с которого Спаситель мира молил Отца Небесного отпустить грехи обрекшим Его на смерть. Возможно ли при столь трогательных впечатлениях не быть до глубины души проникнутым особенным чувством умиления и раскаяния? Нет выражений, чтобы описать эти необыкновенные ощущения.

В полночь митрополит Мелетий подозвал меня к себе для исповеди. В нескольких шагах от описанного мною места, сидя на старинных архиерейских возвышенных креслах, он снисходительно принял слова моего раскаяния, удостоил меня архипастырского наставления, и, возложив на меня епитрахиль и руки, подал разрешение.

Вслед за тем началась обедня в Пещере Святого Гроба. Каким неземным ощущением наполнилось сердце мое в эту ночь, когда, после трогательной исповеди, на лобном месте казни Спасителя, готовясь приступить у самого Гроба Господня к святым тайнам, я повторял за священником молитву приступающих к св. причащению: «верую, Господи, и проч.». Это чувство превосходит всякое описание, и одна подобная минута стоит того, чтобы исключительно для нее прибрести в Иерусалим с конца вселенной. Что я чувствовал в ту минуту, когда с произношением, сквозь отрадные слезы раскаяния, из глубины души, последних слов молитвы: «Вечери Твоея тайныя, днесь Сыне Божий причастника мя приими, не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзание Ти дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедую Тя: помяни мя, Господи, во царствии Твоем», приступил к божественной трапезе и причастился тела и крови Господа – в этом я не могу даже самому себе дать теперь отчета, ибо душе, отделившейся на мгновение от всего земного, при возвращении в мир существенный не дано удерживать того духовного, мгновенного восторга…

Возвратясь домой с сердцем полным благодатных ощущений, мы после полуторачасового отдыха пошли принять благословенье патриарха, отправляясь вслед за тем в путь.

Странствования по Сирии и Палестине в то время были весьма опасны: междоусобная борьба туземцев поставляла путешественников в необходимость избирать одно из двух средств для обеспечения себя от нападений и грабежа: либо нанимать многочисленный конвой, требующий значительных издержек, либо доверить судьбу свою по контракту нескольким разбойникам, которые, выговорив себе за эту услугу известную плату, дают знать всем окрестным товарищам буйного своего ремесла, чтобы путешественники взяты были под их личную ответственность. Этот последний способ самый верный и безопасный, а потому и мы его избрали. Дав заранее поручение войти за нас в сношение с благонадежными грабителями и таким образом заключив с ними заочно условие, мы в назначенный час нашли их у себя на дворе, в полном вооружении и готовности нам служить. Лица этих бродяг, впрочем, в своей сфере весьма благонадежных, изображали немало кровожадных наклонностей и крутых выходок. При виде этих злодеев мысль, что мы избираем их себе в телохранители, доверяясь их бесчестной чести, была, признаюсь, в своем роде не без особенно оригинальных ощущений. Тем не менее мы покорились этому странному условию спокойствия и безопасности, и пока Хассан, войдя с ними в дружелюбные сношения, вместе занялся укладкою и навьючиванием наших чемоданов, я пошел проститься с митрополитом Мелетием.

 

Глава XVI

СОВЕТ МИТРОПОЛИТА МЕЛЕТИЯ – ПЕТРА АРАВИЙСКАЯ – СЕЛЕНИЕ КЕРАК – ОТЧЕТ ПО СБОРУ ДОБРОХОТНЫХ ПРИНОШЕНИЙ НА ПОСТРОЕНИЕ ХРАМА – ОСВЯЩЕНИЕ ЦЕРКВИ – ПУТЕШЕСТВИЕ МИТРОПОЛИТА В КЕРАК; ЕГО СОДЕЙСТВИЕ К УСПЕШНОМУ ХОДУ ПРЕДПРИЯТИЯ – УПОТРЕБЛЕНИЕ СОБРАННЫХ ДЕНЕГ – УПРОЧЕНИЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ ХРАМА НА БУДУЩИЕ ВРЕМЕНА – СЛОВО БЛАГОДАРНОСТИ УЧАСТНИКАМ ЭТОГО ПРЕДПРИЯТИЯ

Не довольствуясь теми священными воспоминаниями Иерусалима, которые начертаны в глубине души моей, и желая ознаменовать чем-нибудь полезным для христианства пребывание мое в Святой Земле – так сказать упрочить выражение благодарности моей к Богу, сподобившему меня посетить святые места земной жизни и смерти Спасителя, я просил духовного отца, преосвященного Мелетия, указать мне, каким истинно полезным христианским делом мог бы я достигнуть своей цели. Достойный митрополит, обращая внимание мое на бедственное положение своей паствы, указал на селение Керак, за Иорданом. Петра Аравийская составляет одну из четырнадцати епархий Иерусалимского патриаршего престола и состоит в ведении наместника Иерусалимского, патриарха. Простираясь от северной части Мертвого моря до восточных пределов Аравийской пустыни, она граничит на юге Горами Моавитскими до Черного моря, заключая в себе и Гору Синайскую; далее обращается к южному краю Мертвого моря, где и оканчивается пределами Вифлеема. В этой обширнейшей епархии осталось одно бедное христианское селение – Керак, некогда большой город и столица царей моавитских, разоренная временем и междоусобными раздорами. Керак был взят и опустошен евреями при Моисее, потом царем иудейским Амасией, идумеями, измаелитами и, наконец, во время крестовых походов взят крестоносцами. Балдуин возобновил его, окружил крепостью и назвал Кириакополем, от греческих слов κύριος, ‘Господь’, и πόλις, ‘город’, потому что покорил его в воскресный день. Через 40 лет аравитяне, взяв город, истребили мечом всех жителей, кроме православных, которые пользовались там большой свободой и постепенно размножились; они имели церковь во имя св. Георгия Победоносца и при ней двух священников.

В 1834 г. местные аравитяне возмутились против паши Мехмеда-Али. Ибрагим-Паша взял город, разрушил крепость и убил всех восставших против его власти, а православных перевел в окрестности Иерусалима. Спустя два года им было позволено возвратиться в Керак, но война и переселение уменьшили число их до двухсот семейств, и у них не было доселе ни церкви, ни священника. Впоследствии число христиан увеличилось, неимение церкви стало ощутительнее, и сооружение нового храма в этой полудикой и скудной стране оказалось необходимым для поддержания православия; это посвященное Богу место могло поддерживать, питать тлеющую там искру христианства.

Расположенный против Мертвого моря, на высоких Горах Моавитских, Кириакополь – или, как ныне его называют, Керак, – именуется в Св. Писании «камнем пустыни» и «градом Моава». Он был родиной Руфи, праматери царя Давида. В Кераке считается оседлых жителей христиан около 300 семейств и столько же мусульман. Они составляют племя независимое, патриархально управляемое своими шейхами, подобно кочующим близ него бедуинам. Сообщение с Иерусалимом производится не иначе, как через этих бедуинов, под покровительством кочевых племен пустыни.

Сознавая и вполне разделяя мысль преосвященного Мелетия, я дал обет послужить церкви Христовой во вверенной его попечению епархии – в том месте, где на дивной горе Бог даровал закон человекам.

При ближайшем обсуждении этого предприятия, помня участь прежней церкви, я легко взвесил все неудобства, которые произошли бы от сооружения в дикой и бедной стороне большого роскошного храма; постройка его, даже при самом значительном сборе, с самого начала истощила бы все средства, а неуместная и слабо защищаемая роскошь и великолепие приманили бы грабителей, которые вновь наложили бы на дом Господень хищническую свою руку. Поэтому, войдя в подробные сношения с генеральным консулом нашим, которому известны все подробности подобных обстоятельств и вопросов, я, по обоюдному с ним соглашению, решился устроить это предприятие по следующему плану: 1) соорудить храм в самых ограниченных размерах, предполагая содержать при церкви трех священников и столько же церковнослужителей, предназначая всех трех для ежедневного богослужения, одного же из них исключительно для отправления всех треб церковных, второго для преподавания юношеству догматов православной веры как в принадлежащей к церкви школе, так и в народе, а третьего для проповедания слова Божия в духовных разговорах и толкованиях, имеющих на разум и воображение восточных народов особенную силу. 2) для всего этого причта выстроить помещение, а для приходящих из дальних стран поклонников какое-нибудь убежище; ибо Керак, расположенный в пустыне заиорданской, находится в семи днях пути от Иерусалима.

Испросив соизволение Государя Императора на открытие повсеместной подписки для добровольных приношений на дело, упрочивающее православие в одной из древнейших епархий христианского мира – колыбели письменного закона, я был так счастлив, что слабыми усилиями своими, с помощью Божией, подвигнул доброхотных дателей, любящих благолепие дома Божия, к приношениям, которые составили сумму слишком в 24619 руб. Имена жертвователей будут поминаемы при проскомидии во вновь сооруженном их усердием в Кераке храме.

Здесь же считаю долгом засвидетельствовать примерное христианское усердие известной мне лишь по неутомимым стараниям в пользу этого дела девицы Надежды Бекетовой; руководимая искренним христианским усердием, она со своей стороны в то же время собрала в С.-Петербургской, Московской, Новгородской, Тверской, Нижегородской, Пензенской, Тамбовской и Симбирской губерниях 3943 руб. 13 ¾ коп. серебром, а духовенство Пензенской Епархии, соревнуя усердно своей соотечественнице, представило в Святейший Синод 2519 руб. Всего же общими стараниями было собрано слишком 31081 руб. серебром.

Несмотря на все трудности и препятствия при сооружении христианского храма в отдаленной пустыне, стараниями Иерусалимского патриарха Кирилла, и в особенности попечениями достойного наместника его, высокопреосвященного митрополита Мелетия, при означенных выше денежных пожертвованиях, дело началось благополучно: окрестные жители не препятствовали благому начинанию, а бедуины допускали христианам сообщение с пустынным оазисом Петрской Епархии, представляющим как бы духовный оазис в стране заиорданской. Хотя сообщения эти медленны, неверны и обходятся чрезмерно дорого, однако же после продолжительных переговоров с керакскими мусульманами и с бедуинами туда были отправлены мастеровые и потребные для них жизненные припасы, с такой платой за провоз и конвой, которая обошлась дороже самой их стоимости в Иерусалиме; причем на случай погибели этих людей участь семейств их должна была быть заранее обеспечена. Наконец, по соглашению с нашим консулом, г. Базили, избрано было удобнейшее место для сооружения церковного здания, которому в 1847 г. положено основание в 26 арш. длины, при 17 арш. ширины. Таким образом, предприятие, требовавшее необыкновенных предосторожностей, чтобы не навлечь гонений со стороны мусульман и не дать пищи жадности бедуинов, увенчалось полным успехом, во славу Бога, нам покровительствовавшего, и 17 июля 1849 г., в воскресный день, одинокая церковь христианская, сооруженная на земле неверных, освящена во имя св. великомученика и победоносца Георгия.

Предприняв многотрудное обозрение одичалой епархии своей, где некогда процветало православие, обретающее ныне единственный приют в Кераке, митрополит Мелетий желал сам освятить сооруженную по его мысли православную церковь, и совершил туда сопряженное с большими опасностями и значительными расходами путешествие. С незапамятных времен страна эта, подверженная всем политическим волнениям окружающей ее пустыни и буйству кочевых бедуинов, не видала пастыря своего, постоянно пребывающего в самом Иерусалиме. Сорокадневное присутствие митрополита в Кераке было истинным праздником для тамошнего христианского племени; и самые мусульмане, как туземные жители, так и шейхи кочевых племен пустыни, задобренные приличными подарками и внимательным обхождением, усугубили ласковость в сношениях своих с христианами Керака.

Между тем учреждена уже арабская школа при керакской церкви; временно определены в нее два пустыннослужителя от монастыря св. Саввы, знакомые с нравами и жизнью арабов того края. Обязанность их воспитывать юношество и руководить местное духовенство.

На все это, равно как и на подобающее украшение церкви, уже сделаны пожертвования из казны святогробной, по усердию патриарха и достойного его наместника к благому начинанию, которым одна из древнейших епархий православного мира, среди тысячелетних треволнений Востока осиротевшая и отрешившаяся от Иерусалимского духовного попечительства, по причине безначалия, господствовавшего во всей окрестной стране, но чудесно сберегавшая в себе животворящий свет откровения, ознаменована теперь заботами стольких боголюбивых сердец православного севера.

Кроме сооружения храма и основания училища для детей арабов, согласно первоначальному плану устроено и убежище для богомольцев и даны средства все это содержать приличным образом. Желая навсегда упрочить это предприятие, за отделением 7943 руб. 13 ¾ коп. серебром, употребленных на сооружение здания, с утверждения Св. Синода, внес из собранных приношений 20619 руб. 71 коп. серебром в кредитные учреждения на бессрочное время, с тем, чтобы одной частью непрерывного дохода могла поддерживаться церковь с училищем в Кераке, а другая часть составляла запасный капитал на могущие встретиться в последствии непредвидимые и экстренные расходы. Билеты в 20619 руб. 71 коп. серебром хранятся в Св. Синоде, удостоившем взять на себя попечение отпускать на нужды керакской церкви часть процентов с неприкосновенного вечного капитала, обращающегося в российских государственных кредитных учреждениях.

Вот отчет в лептах, так благодушно принесенных русским народом на поддержание света православия в его восточных единоверцах.

Мне отрадно заключить последние строки этой части дневника своего выражением душевной признательности всем, кто содействовал мне в этом христианском подвиге. Полагаю, никому из них не неприятно будет удостовериться в полезном и Богу приятном развитии плода, ими посеянного, – узнать, что в дальней стране, в одинокой, скромной церкви, ежедневно, при прославлении Бога истинного, молятся за них и в продолжении будущих столетий не престанут воссылать за них молитвы. А молитва собратий открывает двери милосердия Божия, и, наконец, когда ударит час расставания с земной жизнью, каждый из вас, основателей храма Божия в пустыне, вспомнив, что он не без пользы совершил свое земное поприще, утешит совесть свою отрадной мыслью, что эта строка в жизни его прочтется в вечности и, может быть, определит возмездие там, где всякое доброе дело сторицею вознаграждается.

Поблагодарив достойного пастыря за христианское наставление, я обещал ему употребить деятельное усердие свое к осуществлению прекрасной его мысли, и, приняв святое его благословение, как на благое начинание предположенного, так и на предстоящий путь, простился с ним.

Возвратясь домой, я нашел походный караван свой уже вполне готовым двинуться по первому моему слову. Лихие арабские кони весело ржали от нетерпения; разбойники, увешанные с головы до ног оружием, готовые на всякий бой, уже сидели на лошадях своих. Хассан подвел приготовленного для меня кровного гнедого жеребца, и мы, перекрестясь, двинулись за город к Иосафатовой Долине

КОНЕЦ.

 

Комментарии

А Н. М. в 1846-м г. подарил нашу духовную литературу своими «Римскими Письмами»… – «Римские письма» А. Н. Муравьева были напечатаны в Москве в 1846 г.

Посланник наш в Риме пригласил меня присутствовать на пасхальной литургии. При покровительстве г. Титова… – Русским посланником в Риме в 1843–1855 гг. был Аполлинарий Петрович Бутенев (1787–1866), русский дипломат.

Вероятно, имеется в виду Титов Владимир Петрович (1805–1891), русский дипломат, писатель. С 1840 г. – поверенный в делах, в 1843–1852 гг. чрезвычайный посланник и полномочный министр в Турции, в 1855–1856 и 1858–1865 гг. чрезвычайный посланник и полномочный министр в Вюртемберге. С 1865 г. член Государственного совета.

…тиара церковного владычества лежала еще на голове Папы Григория XVI. – Григорий XVI (1765–1846), Папа Римский с 1831 по 1846 г.

…взялся доставить нас в Анкону… – Город Анкона был основан около 390 г. до н. э. Его название – слегка измененное греческое Αγκων, что означает ‘лук’ – гавань к востоку от города сначала была защищена только мысом, по форме напоминающим лук. Анкона была занята римским флотом в Иллирийской войне (178 г. до н. э.); Юлий Цезарь завладел ею сразу после того, как перешел Рубикон. Гавань Анконы имела огромное значение во времена империи, т. к. была ближайшей к Далмации, расширена Траяном. В настоящее время Анкона – столица области Марке (Италия), крупный порт на берегу Адриатического моря.

Я путешествовал с приятелем моим В. И. Чарыковым. – Вероятно, имеется в виду Валерий Иванович Чарыков (1817–1884), который после окончания курса в Павловском кадетском корпусе служил на Кавказе, был полевым почт-директором Крымской армии, затем губернатором в Вятке (1869–1875) и Минске (1875–1879). Автор трудов «Заметки о торговых путях в Восточной Сибири» (1851), «О торфяном производстве» (1860).

…когда мы проходили остров Лиссу. – Лисса (современное название Вис, хорв. Vis, итал. Lissa, греч. Issa) – остров в Адриатическом море, в южной части Хорватии, возле побережья Далмации, очень важный в стратегическом отношении. Здесь существовала греческая, затем римская колонии. Остров принадлежал Венецианской республике, Франции, Австрии, Италии, Югославии. Около острова произошло два крупных морских сражения: в 1811 г. английский флот одержал победу над французским, в 1866 г. австрийская эскадра победила итальянскую. Площадь острова 90,3 км2, он самый далеко расположенный от материка среди населенных островов Адриатики.

…мы бросили якорь у берегов Корфу, …до заключения Тильзитского мира в 1807 г. – Корфу (Керкира) – самый большой из Ионических островов, известный еще со времен Древней Греции, описание его есть в гомеровской «Одиссее». Название Керкира происходит от имени нимфы Коркира, которую принес на этот остров Посейдон. Второе имя острова появляется в византийские времена от слова Корифи – вершина, из-за возвышающегося над городом акрополя. В античные времена Керкира известна как сильное морское государство, принимавшее участие в греко-персидских войнах и Пелопонесской войне. Из-за войн остров беднел и слабел, что повлекло за собой разорение от пиратов и завоевание римлянами. В византийский период на острове распространяется христианство, но тогда же Керкира постояно подвергается набегам готтов и норманнов. В 1147 г. византийский император вместе с венецианским флотом освобождают Керкиру от правления норманнов, но за этим следует период венецианской оккупации острова (1386–1797). Венецианское правление защитило остров от турецкого владычества, которому подверглась остальная Греция. Конец венецианскому правлению положил Наполеон, завоевав в 1797 г. Ионические острова. Жители островов направили императору Павлу I просьбу взять их под покровительство России. После переговоров между Россией и Турцией было принято решение объединить усилия. Руководил русско-турецким флотом адмирал Ушаков, под его командованием в 1799 г. был осуществлен штурм острова Корфу и его освобождение. В 1800 г. Россия и Турция подписали соглашение о создании на Ионических островах «Государства Семи Островов». Одним из авторов конституции государства был адмирал Ушаков; по единодушному признанию современников, эта конституция была самой либеральной в Европе. Независимым государство Семи Осторов просуществовало всего семь лет, после подписания Тильзитского договора (1807) остров вернулся под власть французов, которые развивали экономику и образование, создали Ионическую Академию и Институт Наук, разрешили официальное использование греческого языка и выпуск прессы. После падения Наполеона в 1815 г. в Париже было подписано соглашение о создании «Республики Союза Ионических Островов» под исключительным контролем Великобритании. Местное население протестовало против английских губернаторов, хотя в этот период продолжалось развитие острова. В 1864 г. англичане покинули Ионические острова, и они объединились с Грецией.

…мы, приближаясь к Патрасу, вошли в Коринфский залив… – Патрас (Патре, Патры, греч. Πάτρα) – древний город на северном берегу Пелопоннеса; был одним из 12 самостоятельных городов Ахейской области; императором Августом обращен в римскую колонию под именем Colonia Augusta Aroe Patrensis и наделен обширной территорией. В 1205–1408 гг. был главным городом франкского герцогства Ахейского; в 1463 г. достался туркам; в настоящее время город в Греции, на берегу Патрасского залива, на юго-западе от так называемых Малых Дарданелл, образующих вход в Лепантский (Коринфский) залив. Патрас был значительным торговым городом и имел более 22000 жителей (до 1821 г.).

Как важный стратегический пункт во время греческой войны за независимость часто был театром военных действий между турками и греками и в апреле 1821 г. был обращен турками в развалины. Со времени основания греческого королевства Патрас как один из самых важных торговых городов Греции быстро возвысился (в 1879 г. число жителей возросло до 25494), сейчас это третий по численности населения город Греции, административный центр нома Ахея и области Западная Греция. Население – 161,1 тыс. жителей (2001).

Коринфский залив – глубокий узкий залив Ионического моря между полуостровом Пелопоннес и материковой частью Греции. На востоке ограничен Истмийским перешейком, через который прорыт канал в Эгейское море, а на западе отделен от Патрасского залива мысами Рион и Антирион, соединенными мостом. Длина 130 км, ширина 8,4–32 км.

…чтобы откланяться королю Оттону… – Оттон I (1815–1867) – первый король независимой Греции, принц Фридрих-Людовик из Баварской династии Виттельсбахов, сын короля Людовика I Пфальского. В 1832 г., с подачи Франции, Лондонская конференция европейских держав с участием Турции избрала его королем Греции под именем Оттона I, греческое народное собрание единогласно подтвердило это избрание. 6(19) февраля 1833 г. 18-летний король торжественно вступил на греческий престол, в 1834 г. он перенес свою резиденцию в Афины, которые стали бурно развиваться. 1(14) июля 1835 г. король Оттон I официально принял правление Греческим королевством. Поначалу он пытался проводить независимую внешнюю политику, вызвав недовольство великих держав. Король Оттон I покровительствовал открытию Афинского у ниверситета и других учебных заведений, но не обнаружил ни самостоятельности убеждений, ни способностей государственного человека, он попеременно поддавался влиянию боровшихся партий – баварской, русской, французской и английской. При поддержке послов Великобритании и России был совершен в 1843 г. государственный переворот, созвано Национальное собрание и обнародована конституция. Свергнутый с престола очередной революцией в 1862 г., король Оттон I без борьбы покинул Грецию, но прямо не отрекся от короны и впоследствии дважды заявлял притязания на престол, однако европейские державы не поддержали его. Год спустя на греческом престоле появился новый король Георг I, сын наследника датского престола, правивший страной 50 лет (1863–1913). Первый король Греции вернулся на родину и жил в Бамберге, где и скончался на 53-м году жизни.

…около местечка Вострицы… – Вострица расположена на берегу Коринфского залива, в 40 км от Патраса. Это древний Эгион (Άϊγιον), один из 12 городов Ахайи, составлявших Ахейский союз; обладал хорошей гаванью; был главным городом страны, местопребыванием царя и средоточием религиозной жизни. Здесь находился храм Зевса – главного бога ахейцев, по преданию, Зевс родился в этой местности и был вскормлен козой (αϊς), отсюда и название. В настоящее время называется Эгион и представляет собой туристский центр.

…очень похоже на римский огурец Ивана Андреевича Крылова… – Имеется в виду басня И. А. Крылова «Лжец» (1812), в которой есть следующие строки:

А если б посмотрел, что там растет и зреет!

Вот в Риме, например, я видел огурец:

Ах, мой творец!

И по сию не вспомнюсь пору!

Поверишь ли? Ну, право, был он с гору.

Влево от Вострицы видны были берега города Лепанта. – Лепант (Лепанто) – городок на континентальном побережье Греции. У Лепанто произошло в 1571 г. знаменитое морское сражение между испано-итальянским и турецким флотами, в котором победили европейцы.

…мы остановились у берегов местечка Лутраки. В весьма близком расстоянии отсюда находятся развалины древнего Коринфа. Город выстроен у подошвы горы, на которой, по рассказам, умер Диоген. – Лутраки – в настоящее время город-курорт, расположенный на берегу Коринфского залива в 80 км от Афин и в 4 км от Пелопоннеса.

Коринф (др. – греч. Κόρινθος) – древнегреческий полис с богатой историей и современный город на Истмийском перешейке, соединяющем Среднюю Грецию и Пелопоннес. Коринф находится в 78 км к юго-западу от Афин. Поселение появилось здесь около 6000 г. до н. э. Согласно мифу, город основал Коринф, потомок бога Гелиоса, по другим мифам – Эфира, дочь титана Океана; в древности город носил и ее имя. Название города происходит из догреческого пеласгийского языка, вероятно, в бронзовом веке здесь находился один из городов микенской цивилизации. Мифическим основателем династии древних царей Коринфа (а иногда и города) считается Сизиф; здесь предводитель аргонавтов Ясон бросил Медею; коринфяне участвовали под предводительством Агамемнона в Троянской войне. В классический период город состязался с Афинами и Фивами в благосостоянии, основанном на торговле. Коринф оставался крупнейшим поставщиком чернофигурной керамики в другие города всего греческого мира до середины VI в. до н. э., в Коринфе проходили Истмийские игры, сложился коринфский ордер, третий ордер классической древнегреческой архитектуры. Город принимал участие в греко-персидских войнах. Римский военачальник Люций Муммий Ахейский уничтожил город после осады в 146 г. до н. э., но и позднее здесь существовало небольшое поселение, до тех пор, пока в 44 г. до н. э. Юлий Цезарь не воссоздал город под именем Colonia laus Iulia Corinthiensis. Город выделялся богатством, население было смешанным и состояло из римлян, греков и евреев. Аларих I во время вторжения в Грецию 395–396 гг. разграбил город, а многих жителей продал в рабство. В XII в. город разбогател на торговле шелком со странами Западной Европы, богатство города привлекло Рожера Сицилийского, разорившего его в 1147 г. В 1204 г. Жоффруа I Виллардэун после падения Константинопля получил титул князя Ахейского, и Коринф отошел ему во владение, однако коринфяне продолжали борьбу с рыцарями до 1210 г. В 1458 г. город с его мощным замком был завоеван Османской империей. Во время Греческой войны за независимость (1821–1830) город полностью разрушили турецкие войска. В 1832 г. Коринф, согласно Лондонскому соглашению, вышел из состава Османской империи. В 1833 г. город рассматривался как один из кандидатов на статус столицы Греческого королевства, чему был обязан своему историческому значению и выгодному стратегическому положению.

Диоген Синопский (ок. 412 до н. э., Синоп – 323 до н. э., Коринф) – древнегреческий философ, ученик Антисфена, являвшегося в свою очередь учеником Сократа. Диоген развил сократовскую идею самосозерцания до идеи внутреннего аскетизма, отвергающего всякие излишества в образе жизни и считающего своим долгом сведение потребностей к крайнему минимуму. Независимость человека от внешнего мира он считал условием абсолютного блага, кроме того, требовал общности жен и детей и не признавал господствующей морали, отрицал функциональность культуры и науки, пытаясь убедить современников в необходимости самопознания. Путешествуя по Греции, Диоген называл себя не гражданином полиса-государства, но космоса, то есть первым космополитом. Умер, согласно Диогену Лаэртскому, в один день с Александром Македонским (что, вероятно, является легендой). На его могиле был воздвигнут мраморный памятник в виде собаки с надписью: «Даже бронза ветшает со временем, но слава твоя, Диоген, во веки не прейдет, ибо лишь ты сумел убедить смертных, что жизнь сама по себе достаточна, и указать наипростейший путь жизни».

…стрелой помчались через Коринфский перешеек до местечка Каламаки… – Коринфский перешеек (Истм) соединяет центральные районы Греции и полуостров Пелопоннес. Длина 42 км, ширина 6,3–16 км. В древности через узкий перешеек суда перетаскивали волоком, путь назывался Диолком. Пересечен Коринфским каналом (1881–1893).

…о египетском типе коптов… – Копты – египетские христиане, потомки доарабского населения страны, составляют около 8–9 % населения Египта. Большинство коптов исповедует христианство монофизитского толка, часть коптов (около 100000 чел.) в унии с римско-католической церковью. Коптская Православная церковь основана, по преданию, св. Евангелистом Марком в Александрии, образована в период с 536 по 580 г. Позже принудительная исламизация привела к значительному упадку, вследствие этого коптский патриарх Кирилл IV (ум. в 1860 г.) начал переговоры о воссоединении с православием, но был отравлен, а его противники вошли в унию с Римом (1898 г.). В настоящее время Коптская церковь фактически соединилась с Александрийской Православной церковью, состоит она из 400 общин, богослужение проводится на арабском и коптском языках. Копты сохранили некоторые иудейские (раннехристианские) обряды, такие как обрезание. Как церковный у них сохранился коптский язык, созданный во II–III вв. н. э.

…голые поля на печальном пространстве между Акрополисом, Ареопагом, Пниксом, остатками храма Юпитера Олимпийского… – Акрополь (др. – греч. Άκρόπολις ‘верхний город’) – возвышенная и укрепленная часть древнегреческого города, крепость. Афинский Акрополь представляет собой 156-метровый скалистый холм с пологой вершиной (ок. 300 м в длину и 170 м в ширину), украшенный храмами.

Ареопаг (др. – греч. ’Άρειος πάγος, буквально ‘холм Ареса’) – орган власти в Древних Афинах, назван по месту заседаний на холме Ареса возле Акрополя. Согласно древнегреческой мифологии, учредительницей ареопага является Афина. Изначально Ареопаг был аристократическим совещательным органом при царе, однако с распадом монархии (ок. 900 г. до н. э.) он стал верховным органом в судебной и религиозной области, а также в сфере контроля за магистратами.

Пникс – один из холмов у подножия Акрополя. На холме Пникс в V–IV вв. до н. э. проходи ли народные собрания, кворум был пять-шесть тысяч граждан, но в особо важных случаях собиралось до 15000 человек. Слово «пникс», собственно, означает «давка, давилка, душилка» и говорит о том, что испытывали афинские граждане. С трибуны, остатки которой возвышаются над местом собрания, вы ступали политики. Именно отсюда Акрополь лучше всего предстает как единый комплекс.

Храм Зевса Олимпийского – самый большой во всей Греции и один из самых крупных античных храмов в мире. Строительство храма началось при Писистрате Младшем в VI в. до н. э. (в дорическом ордере) на месте древнейшего религиозного центра Афин и длилось 650 лет: достраивали его, уже в коринфском ордере, в 174–163 гг. до н. э. при царе эллинистической Сирии Антиохе IV Эпифане, а заканчивали при римском императоре Адриане в 132 г. В 84 г. до н. э. римский диктатор Сулла снял с колонн храма Зевса несколько роскошных резных капителей и употребил их для строительства его римского аналога – храма Юпитера Капитолийского. Несмотря на это ограбление, историк Тит Ливий почти столетие спустя называет афинский храм Зевса «единственным на свете, достойным этого божества». Длина основания храма Зевса – примерно 108 м, а ширина – 41. Пятнадцать из ста четырех 17-метровых колонн храма стоят до сих пор (одну из них повалил ураган в 1852 г.).

Кекропсу приписывают основание Афин в 1550 г. до Р. X. и полагают, что город сначала назывался Кекропией – именем, присвоенным впоследствии лишь центральной его части, или самой цитадели; самый же город, в честь богини Минервы, или Афины, получил наименование Афин. – Кекропс (Кекроп) – древнеаттическое божество земли, впоследствии считался сыном общегреческой богини земли Геи, основателем 12 городов в Аттике, отчего вся страна называлась Кекропией. Кекропией назывался также афинский Акрополь, а афинян называли кекропидами, потомками Кекропа. Легенда считает Кекропа первым царем Аттики, при нем произошел спор Афины и Посейдона за обладание этой страной (по одной из версий мифа, Кекроп был судьей в этом споре, по другой – зрителем, свидетельство которого решило спор на суде богов в пользу Афины). Кекропса изображали могучим мужчиной со змеиным хвостом вместо ног, он сидит на его кольцах, опираясь на них рукой (этим подчеркивалась его автохтонность – связь с землей). Скульптурное изображение Кекропса с дочерьми находилось на западном фронтоне Парфенона (V в. до н. э., сейчас в Британском музее в Лондоне). Возникновение Афин относят к XVI–XIII вв. до н. э.

…но со смертью Кодра, пожертвовавшего жизнью для спасенья отечества, правление царей прекратилось, вследствие той мысли, что некому уже было занять место великодушного Кодра – и затем власть перешла в руки архонтов. – Кодр – по преданию, последний царь Аттики (XII–XI вв. до н. э.), добровольно отправившийся в лагерь неприятелей-дорийцев, чтобы быть убитым и таким образом спасти, в соответствии с предсказанием оракула, Аттику от дорийского завоевания.

Архонт – высшее должностное лицо в древнегреческих полисах. В Афинах ок. сер. VII в. до н. э. коллегия архонтов состояла из 9 лиц. В V в. до н. э. архонты утратили свое значение.

…носивших звание граждан и состоявших первоначально из эвпатридов, «благорожденных»; масса же остальных афинян называлась «дэмотами»… – Эвпатриды (евпатриды) – родовая земледельческая знать в Афинах.

Демос – в Древней Греции свободное население, обладавшее гражданскими правами. С конца V в. до н. э. демосом называли бедные слои населения, преимущественно городского.

Таким тираном был Гиппий: народ восстал на него, изгнал его, разрушил Пелазгийский замок… – Гиппий (570-е–490 до н. э.), сын Писистрата, тиран Афин в 527–510 гг. до н. э. Продолжал отцовскую политику: ввел косвенные налоги, но зато вдвое понизил прямой налог; продолжалось утверждение Афин на черноморских проливах, продолжал также строительство, покровительство поэтам. Против Гиппия боролись спартанцы и афинские противники тирании, в 510 г. до н. э. Гиппий был осажден на акрополе. Как утверждает Геродот, он имел все возможности выдержать осаду, однако опасаясь за судьбу детей, попытался ночью незаметно удалить их из Афин; дети были перехвачены спартанцами, и в результате Гиппию пришлось сдаться и покинуть Афины. В 508 до н. э. произошло восстание афинян против олигархии и спартанской интервенции, и спартанцы хотели восстановить тиранию Гиппия, однако потерпели неудачу. Гиппий возвратился в Азию и начал интриговать при дворе персидских сатрапов Лидии и царя Дария I, стремясь вернуться в Афины с персидской помощью. В 490 до н. э. Гиппий, уже глубокий старик, участвовал в персидской экспедиции против Афин; именно он вел персов и указал им в качестве места лагеря Марафонскую равнину, где персы и потерпели поражение. В том же году Гиппий умер.

Пелазги (пеласги) (Πελασγοί) – доисторический народ, населявший эллинскую территорию. Старейшие сведения о пелазгах – отрывочные упоминания в «Илиаде». Гекатей (ок. 500 г. до н. э.) привел имя пелазгов в связь с названием древней афинской стены вокруг акрополя (Πελασγικόν) и утверждал, что пелазги пришли в Афины и выстроили эту стену. По преданию, они сравняли вершину холма, окружили ее стенами и достроили на западной стороне, для защиты входа, сильное наружное укрепление с 9 воротами, расположенными одни за другими (отсюда и название Эннеапилон, т. е. 9 ворот, или Пеласгикон, т. е. крепость пеласгов). Она и имеется в виду.

…битва при Марафоне… передавая отдаленнейшему потомству имена Аристида, Фемистокла, Кимона и Мильтиада, а вместе с ними и Фидия… – Битва при Марафоне – знаменитая битва около селения Марафон в Аттике (40 км северо-восточнее Афин), которая состоялась 13 сентября 490 г. до н. э. В ней греческие войска под предводительством Мильтиада разбили персидское войско.

Аристид (ок. 540–ок. 467 г. до н. э.) – афинский полководец, политический противник Фемистокла, один из организаторов Делосского союза (морского союза древнегреческих приморских городов и островов Эгейского моря в 478–404 гг. до н. э. под гегемонией Афин).

Фемистокл (ок. 525–ок. 460 г. до н. э.) – афинский полководец, бывший неоднократно архонтом и стратегом (главнокомандующим), вождь демократической группировки, добился создания Делосского союза и превращения Афин в морскую державу.

Кимон (ок. 504–449 г. до н. э.) – афинский полководец, одержавший крупные победы во время греко-персидских войн, вождь олигархической группировки, соперник Фемистокла и Перикла.

Мильтиад (ок. 550–489 г. до н. э.) – афинский полководец, одержавший победу над персами при Марафоне.

Фидий (нач. V в. до н. э. – ок. 432–431 гг. до н. э.) – древнегреческий скульптор периода высокой классики, главный помощник Перикла при реконструкции Акрополя в Афинах, создатель статуй Афины Промахос, Зевса Олимпийского, Афины Парфенос (не сохранились). Под руководством Фидия исполнено скульптурное убранство Парфенона.

…является Перикл… – Перикл (ок. 490–429 г. до н. э.) – афинский стратег в 444–429 гг. до н. э. (кроме 430), вождь демократической группировки, его законодательные меры способствовали расцвету афинской демократии. Инициатор строительства Парфенона, Пропилей, стремился к усилению Делосского союза, руководил рядом кампаний во время Пелопонесской войны.

…и вот является долголетняя Пелопоннесская война… в Афинах укоренилась олигархия, которой представителями были 30 тираннов… – Пелопонесская война (431–404 гг. до н. э.) – крупнейшая в истории Древней Греции война между союзами греческих полисов: Делосским во главе с Афинами и Пелопонесским во главе со Спартой, охватила Грецию и греческие города Южной Италии и Сицилии.

Пелопонесская война закончилась тем, что в 404 г. до н. э. Афины, осажденные с суши и с моря, капитулировали. По условиям мира Делосский союз распускался, Спарте передавался флот (кроме 12 сторожевых кораблей), укрепления Афин и Пирея ликвидировались, признавалась гегемония Спарты в греческом мире. После поражения в Афинах при поддержки Спарты был установлен олигархический режим «тридцати тиранов» (тирания – форма гос. власти, установленной насильственным путем) – коллегии из 30 человек, возглавлявшейся Критием.

…бедственная битва при Херонее подчиняет Грецию могуществу македонского государя Филиппа. – Сражение при Херонее (август 338 г. до н. э.) – сражение в Греции под селением Херонея в Беотии, в ходе которого македонский царь Филипп II разгромил объединенную армию греческих городов-государств.

Филипп II (382–336 гг. до н. э.) – македонский царь, правивший в 359–336 гг. до н. э., отец Александра Великого.

…целая Греция, под именем Ахаии, обращается в римскую провинцию. – Ахайя – область, населенная ахейцами на севере Пелопоннеса. После победы над Македонией римляне подразумевали под Ахайей всю Грецию (как часть македонской провинции; с 27 г. до н. э. – сенатская провинция с центром в Коринфе). В 67 г. н. э., в период правления Нерона, греки получили освобождение от налогов. С 395 г. Ахайя являлась частью Восточной Римской империи.

Октавий Август щадил Афины и не хотел помнить, что они приняли сперва сторону Помпея, а потом сторону Антония. – Август (63 г. до н. э.–14 г. н. э.) – римский император с 27 г. до н. э., внучатый племянник Цезаря, усыновленный им в завещании. Победой при Акции (31 г. до н. э.) над Клеопатрой и Антонием завершил гражданские войны (43–31 гг. до н. э.), начавшиеся после смерти Цезаря. Август (лат. ‘Возвеличенный богами’) сосредоточил в своих руках власть, сохранив, однако, традиционные республиканские учреждения, – этот режим получил название принципат.

Помпей Великий Гней (106–48 гг. до н. э.) – римский полководец, участвовал в подавлении восстания Спартака, в войне против Митридата VI. Участник первого триумвирата с Крассом и Цезарем, после распада триумвирата (53 г. до н. э.) воевал против Цезаря, в 48 г. победил его при Диррахии (Эпир), затем сам был разбит Цезарем при Фарсале (Фессалия).

Антоний Марк (ок. 83–30 до н. э.) – римский полководец, сторонник Цезаря. В 43 г. до н. э. с Октавианом и Лепидом образовал второй триумвират, разбив войска Брута и Кассия (42 г. до н. э.) В 42 г. до н. э. получил в управление восточные области римской империи, сблизился с египетской царицей Клеопатрой, после поражения египетского флота у мыса Акций покончил жизнь самоубийством.

…Адриан старался быть новым Периклом… – Адриан (76–138) – римский император с 117 г. из династии Антонинов, при нем усилилась императорская власть и централизация. На границах империи Адриан создал систему мощных укреплений и оборонительных валов. Известен образованностью, любовью к греческой культуре и к путешествиям, был также архитектором-любителем. Ему принадлежат идеи окончания строительства храма Зевса Олимпийского в Афинах, восстановления Пантеона в Риме, виллы в Тиволи с копиями известных архитектурных сооружений и т. д.

После Юстиниана память об Афинах пропадает. – Юстиниан I (482 или 483–565) – император Византии (Восточной Римской империи) с 527 по 565 гг. При нем была произведена знаменитая кодификация римского права и отвоевана у остготов Италия. Юстиниан связывал благосостояние государства с благосостоянием церкви и считал себя носителем высшей церковной власти, так же как и светской. Он узаконил церковные порядки и ортодоксальную доктрину, в частности, позицию Халкидонского собора. Построил в 537 г. храм Святой Софии в Константинополе.

…великие проповедники нашей православной церкви: св. Григорий, Кирилл, Василий Великий и Иоанн Златоуст. – Григорий Назианзин (Григорий Богослов; 329–389) – епископ Назианза и Сасимы, патриарх Константинополя (380–381), выдающийся церковный деятель и мыслитель. Григорий получил образование у лучших учителей Каппадокии и Афин, преподавал красноречие в Афинах, но в 358 г. тайно покинул город и вернулся на родину. Находился в дружеских отношениях с Василием Великим. Стремился к уединению и аскетической жизни, но под влиянием Василия и обстоятельств активно занимался пастырской деятельностью и оказался втянутым в религиозную борьбу. Был председателем Второго Вселенского собора в 381 г., но интриги церковных деятелей заставили его покинуть собор, а с ним и пост патриарха Константинополя. Последние годы жизни Григорий посвятил литературным трудам и оставил после себя богатое наследие. Погребен в Назианзе, в 950 г. мощи были перенесены в Константинополь, в церковь Святых Апостолов.

Вероятно, имеется в виду Кирилл Александрийский (376–444) – архиепископ, один из Отцов Церкви, богослов и толкователь Св. Писания, создатель ортодоксального учения о Богочеловеке. Представитель александрийской богословной школы; племянник и преемник (с 412 г.) по кафедре Феофила (архиепископа Александрийского в 380–412; известен разрушением храма Сераписа и ожесточенной борьбой с Иоанном Златоустом), под его руководством получил отличное образование в богословии и в науках светских, особенно в литературе. В 403 г. вместе с Феофилом был на соборе в Константинополе, осудившем Златоуста, с 412 г. архиепископ Александрийский, с 428 г. боролся против ереси Нестория, тогдашнего архиепископа Константинопольского. Участник III Вселенского (Эфесского) собора, автор многочисленных полемических сочинений против Нестория. Кириллу Александрийскому принадлежат также толкования на ряд ветхозаветных книг, собрание трактатов о Троице – «Тезаврос» и сочинение, осуждавшее «Речи против христиан» Юлиана Отступника. Известен также борьбой, которую он вел против гражданских властей Александрии, зачастую приводившей к кровопролитию.

Василий Великий (Василий Кесарийский; ок. 330–379) – церковный деятель, теолог, философ-платоник, епископ г. Кесария (Малая Азия). Выступал против арианства, в «Шестодневе» изложил принципы христианской космологии. Василий родился в Кесарии Каппадокийской в христианской семье, отец его был адвокатом и преподавателем риторики. В семье было десять детей, пять из которых причислены к лику святых. Василий обучался у лучших учителей в Кесарии (где познакомился с Григорием Богословом), позже в школах Константинополя, завершил обучение в Афинах – центре классического образования, где учился риторике, философии, астрономии, математике, физике и медицине. Ок. 357 г. Василий возвратился в Кесарию, крестился, в 362 г. был рукоположен в сан диакона, в 364 г. в сан пресвитера. При императоре Валенте (334–378), стороннике ариан, к Василию перешло управление церковными делами. В это время он составил чин Литургии, «Беседы на Шестоднев», а также книги против ариан. В 370 г. Василий был возведен епископом на Кесарийскую кафедру.

Иоанн Златоуст (ок. 347–407) – архиепископ Константинопольский, почитается как один из трех Вселенских святителей и учителей, вместе с Василием Великим и Григорием Богословом. Родился в Антиохии в семье военачальника, учился у лучших философов и риторов, рано обратился к изучению Священного Писания, в 367 г. крестился. После смерти матери принял иночество, четыре года провел в пустыне, два года соблюдал полное безмолвие. В 381 г. посвящен в диакона, в 386 г. рукоположен в сан пресвитера. Св. Иоанн оказался блестящим проповедником, и за редкий дар слова получил от паствы наименование Златоуст. Двенадцать лет он дважды в неделю, а иногда ежедневно, проповедовал в храме. Написал толкования на многие книги Священного Писания и множество бесед на отдельные библейские тексты, а также поучения на праздники, в похвалу святых и слова апологетические. В 397 г. Иоанн Златоуст был поставлен на Константинопольскую кафедру в качестве патриарха, обличал распущенность знати и императорского двора. Суд, составленный из иерархов, обличаемых ранее Златоустом, постановил низложить святого Иоанна и за оскорбление императрицы предать казни. Император Аркадий заменил казнь изгнанием, в 404 г. состоялся собор, постановивший изгнать святого Иоанна в Армению, в 406 г. он был переведен в глухой Питнус (Пицунду, в Абхазии). В 407 г. св. Иоанн умер, в 438 г. мощи его были перенесены в Константинополь.

В ранневизантийское время, когда афинская философская школа еще считалась эталоном образования, здесь учились знаменитые христианские богословы и Отцы Церкви: Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, Иоанн Златоуст. В период догматических споров, разделявших Церковь в V в., мнение этих отцов считалось наиболее авторитетным, а их голос оказался во многом определяющим для развития христианского вероучения. Так случилось не только потому, что они были выразителями церковного сознания, но и в силу того, что они были одними из наиболее образованных людей своего времени, в совершенстве знавших античную культуру и тонко ее понимавших, мысливших и говоривших ее категориями. Василия его современники за неотразимость аргументации и красоту речи называли «божественным», Григорий Богослов знал классическую литературу и сам писал прекрасные стихи на греческом, а Иоанна его учитель-язычник, будучи сам знаменитым ритором и главой школы, прочил в свои преемники.

…Сократ и Платон прозревали душою и умом того неведомого Бога… – Сократ (ок. 470–399 до н. э.) – древнегреческий философ, один из родоначальников диалектики как метода отыскания истины. Платон (428 или 427–348 или 347 до н. э.) – древнегреческий философ, ученик Сократа. Оба афиняне. Их, особенно Платона, начиная со средних веков, считали предтечами христианского мировоззрения: Сократа на основании упоминания им бога в единственном числе (а не языческих богов) перед смертью, а Платона на основании его учения о бессмертии души и телесном воскресении.

…проповедовал, в Афинах же, св. апостол Павел… – Деян. 17:16–34.

В половине двенадцатого столетия снова встречается имя Афин: они были взяты норманнами, вышедшими из Сицилии; часть афинян колонизируется в Палермо. – Потомки норманнов («северных людей»), выходцы из Нормандии, подчинили Англию (1066), а также Южную Италию и Сицилию (1061), основав здесь сначала графство (в 1072 г. Роджер де Отвиль получил титул графа), затем королевство (в 1130 г. был коронован Роджер II; 1112–1154). У норманнов были враждебные отношения с Византией, которая платила им тем же, Роджер II послал в 1147 г. свой флот к берегам Греции, входившей в состав Византийской империи. Норманны захватили Корфу, потом опустошили берега Коринфского залива, взяли Фивы, Коринф, Негропонт и Афины. Множество евреев, занимавшихся шелководством, были вывезены в Палермо, были вывезены также тысячи греков, которых Роджер II поселил в тех местах Сицилии, где был недостаток жителей.

По завоевании крестоносцами Восточной Империи является в первый раз титул «герцога афинского»: Афины живут до половины пятнадцатого столетия жизнью ленного владения, а с этого времени подпадают владычеству турок… – Четвертый крестовый поход закончился завоеванием Константинополя крестоносцами, они взяли его штурмом 13 апреля 1204 г. и подвергли беспощадному разорению. Из владений византийской империи было образовано феодальное государство (Латинская империя), предводителям крестоносцев были розданы различные города и области. Многие из этих земель предстояло еще покорить, и крестоносцы лишь постепенно утвердились в них, вводя феодальные порядки, отчасти раздавая земли в лен западным рыцарям, отчасти сохраняя их, как лен, за их прежними владельцами. В Морее, как стал называться Пелопоннес после завоевания, Гильом де Шамплитт и Вильгардуэн с 1205 г. сильно расширили свои владения и основали франкское княжество Ахайю. Отто, или Одо де ла Рош, бургундский рыцарь-крестоносец, был правителем Афин в 1205–1225 гг. с титулом герцога афинского, герцогство принадлежало его потомкам, последний герцог Вальтер де Бриенн был убит в 1311 г. каталонскими наемниками, отдавшими герцогство под власть королей Сицилии, управлявших через наместников. Герцоги афинские, с 1312 г. из дома Анжу, с 1385 г. из дома флорентийца Нерио (Райнерио I) Аяччуоли (Аччиажуоли), существовали до 1456 г., когда Афины были взяты турками.

В 1456 г. (по др. данным в 1458 или 1460 г.) Афины были захвачены армией Омара Турахана, полководца Мухаммеда II Завоевателя. Войдя в город, султан был настолько поражен его красотой, что издал специальный указ, запрещающий под страхом смерти трогать руины. Парфенон стал главной мечетью города, Эрехтейон (храм Афины и Посейдона на месте их спора за обладание Аттикой) – гаремом турецкого паши-коменданта города, храм Ники Аптерос был разобран и из его блоков сложена стена бастиона.

В 1821 г. восстали греки… – Греческое восстание (революция) – вооруженная борьба греческого народа за независимость от Османской империи (1821–1832). Восстание началось 6 марта 1821 г., когда А. Ипсиланти (грек, бывший на русской службе) с небольшим отрядом пересек р. Прут в Румынии. Он был скоро разбит турецкими войсками, но восстание вспыхнуло в Южном Пелопоннесе и в течение 3 месяцев охватило весь Пелопоннес, часть континентальной Греции, острова Крит, Кипр и другие. Повстанцы захватили значительную территорию, 22 января 1822 г. первое Национальное собрание провозгласило независимость Греции и приняло конституцию. Военные действия против турецких войск протекали относительно успешно, однако вожди повстанцев конфликтовали между собой и не могли установить регулярное управление, что привело к гражданской войне (конец 1823–1825). В 1825 г. турецкий султан обратился за помощью к правителю Египта Мухаммеду Али, египетские силы под командованием сына Али Ибрагима быстро завладели Эгейским морем и возвратили Триполис. Однако в европейских странах, особенно в России, Англии и Франции, росло сочувствие к греческим патриотам среди населения и желание ослабить Османскую империю – среди политиков. В 1827 г. в Лондоне была принята конвенция, поддерживающая независимость Греции. 20 октября 1827 г. союзники в Наваринской бухте Пелопоннеса встретились с турецко-египетским флотом, в ходе 4-часового Наваринского сражения турецко-египетский флот был разбит, вслед за этим французский десант высадился на сушу. Затем среди союзников начались разногласия по поводу раздела бывших владений Османской империи. Воспользовавшись этим, Турция в декабре 1827 г. объявила России войну, началась русско-турецкая война 1828–1829 гг., в которой Турция потерпела поражение. По Адрианопольскому мирному договору от 1829 г., Турция признала автономию Греции. 3 февраля 1830 г. Лондонский протокол официально признал независимость Греции, к середине 1832 г. были окончательно проведены границы нового европейского государства.

…на берегу Сароникского залива… – Саронический залив (Сароникос, Сароническое море, Эгинский залив) – залив Эгейского моря в Греции, отделяет Аттику от Пелопоннеса. Площадь акватории залива 740 км2. Обилие островов в заливе стало одной из причин развития мореходства в древнейшие времена. Залив получил свое название по имени царя Сарона, который правил в древнем городе Трезена и погиб в морской пучине.

Напротив восточного пелопонесского берега две речки омывали город с двух противоположных сторон: Кефиса с северной и Иллиса с южной. – Кефис (Кифисос) и Иллис (Илисос, Илис) – мелководные реки, протекающие в Афинах и их окрестностях, летом пересыхают. Божества рек Илис и Кефис изображены в виде юношей на западном фронтоне Парфенона (V в. до н. э., сейчас находится в Британском музее в Лондоне).

белый мрамор Паросса и Пентеликии лишь позлащается яркой желтизной от блестящих лучей афинского солнца. – Парос – остров из группы 56 Кикладских островов в южной части Эгейского моря, на нем добывали знаменитый мрамор, который доставляли во все уголки Греции. Из паросского мрамора сделаны, например, статуи Венеры Милосской и Ники Самофракийской (II в. до н. э., обе в Лувре, Париж). Гора Пентеликон (1109 м) на севере от Афин до сих пор обеспечивает город белым мрамором.

Парфенон… имел 217 футов в длину, 98 в ширину и 65 в вышину. Разоренное персами, это необыкновенное здание вновь возросло и еще более украсилось при Перикле, в 444 г. до Р. X. Во внутренности Парфенона стояла некогда статуя Афины, или Минервы, – гениальное творение Фидия, вырезанное из слоновой кости, в 16 футов вышиной… – Парфенон – главный храм древних Афин, посвященный покровительнице города и всей Аттики богине Афине-Деве (Парфенос). Находится на высочайшей точке акрополя, где стоял ранее недостроенный храм, вероятно, заложенный при Пизистрате (560–527 до н. э.), и разрушенный персами (480 г. до н. э.). В правление Перикла было начато сооружение храма архитекторами Иктином и Калликратом; скульптор Фидий (ок. 490–ок. 430 до н. э.) и сам Перикл наблюдали за постройкой, продолжавшейся с 448 по 438 г. до н. э. (отделочные работы до 432 г.). На прямоугольной платформе (68,4 м длины и 30,38 м ширины), сложенной из пирейского камня, высился построенный из пентелийского мрамора величественный периптер дорического стиля с 8 колоннами в каждом коротком фасаде и с 17 в каждом длинном. Высота колонн 11 м, диаметр в нижнем конце 1,8 м. В восточном портике был вход в святилище, в глубине которого находилась колоссальная статуя Афины Парфенос работы Фидия. Богиня была представлена стоящей в величественной позе, в панцире, с эгидой на груди, у ног ее находился щит, на нем покоилась левая рука богини, придерживавшая копье, на ладони правой руки стояла фигура Победы, величиной в человеческий рост, державшая лавровый венок. Высокий шлем Афины был украшен в середине изваянием сфинкса, а по бокам фигурами грифов, вокруг копья, внизу, обвивалась змея, эмблема мудрости. На внутренней стороне щита была рельефно изображена гигантомахия (битва богов с гигантами), а на внешней – битва амазонок, даже края одежды и сандалии богини были украшены изображениями битвы кентавров с лапифами. Статуя была вышиной в 26 локтей (12 м), выполнена из дерева и покрыта чистым золотом и слоновой костью. Из золота были также одежда и шлем богини, волосы и щит – из золотых пластин, а в глазницы были вставлены сапфиры. В конце III в. до н. э. тиран Лахарий похитил часть украшений, но статуя продолжала находиться в храме до конца IV в. н. э.; последнее имеющееся известие о ней относится к 375 г.; вероятно, вскоре после того она была уничтожена. Изображения статуи Фидия сохранились на монетах. Другая, бронзовая, 7-метровая статуя Афины Промахос (Воительницы; 465–455 гг. до н. э.), также работы Фидия, стояла на высоком постаменте перед Парфеноном, и блеск копья и шлема, покрытых золотом, был издалека виден приближавшимся мореходам. Парфенон является одним из высочайших достижений мирового зодчества. С V в. был превращен в церковь Св. Софии, с 1205 г. – в кафедральный собор Notre Dame d’Athenes, с 1456 г. – в мечеть. Осада акрополя венецианцами в 1687 г. изувечила Парфенон: бомба, попав в здание, которое использовалось как арсенал, разорвала его по длине на две части. В 1801 г. английский посланник вывез большую часть сохранившихся скульптур в Лондон.

Размеры Парфенона, которые называет Адлерберг, несколько отличаются от других источников: в метрической системе это 68,14 м в длину, 29,8 в