Самый черный день

Адрианов Юрий

Честнейшин Алексей

Русаков Валентин

Киреев Андрей

Силкина Мария

Галеев Эдуард

Лизунова Александра

Листуров Виктор

Маркуш Юрий

Фокс Ева

Янг Павел

Бунеев Сергей Николаевич

Котова Ксения Васильевна

Мухина Алена

Симоненко Юрий

Булыгинский Сергей

Нифонтов Семен

Morphine Denis

Маверик Джон

Гущин Евгений

Атякин Денис

Коробейников Иван

Кудрина Евгения

В конце 2015 на портале fan-book.ru прошел конкурс постапокалиптических рассказов, приуроченный к выходу в печать четвертой книги авторского цикла Алексея Доронина «Черный день». В конкурсе участвовало более ста сорока работ, в которых человечество гибло или уничтожалось разнообразнейшими способами, иногда довольно экзотическими.

В этом сборнике вы найдете произведения занявшие первые десять мест согласно оценкам судей, работы получившие призы зрительских симпатий, ну и несколько просто интересных рассказов.

Приятного вам чтения!

 

1-е место

ЧМОКИ

Юрий Адрианов

 

1

Алексей | 02.01.2016, 09:18:45

Вот скажите, девушки, разве это нормально, когда парень платит за вас в кафе на первом свидании, а вы уже сразу знаете, что с этим парнем вы не хотите отношений? У меня масса примеров из личного опыта, когда я не получаю ничего кроме дружеской посиделки или разговоров о работе в кафе, но оплачиваю за двоих, а затем, даже когда девушка мне нравится, она увиливает от второго свидания, говорит, чтобы мы остались друзьями, или вообще пропадает.

milyamay | 02.01.2016, 11:17:39

Скажу грубо, сводя к примитиву. Уж так в природе повелось что выбирает самка. Потому что у самки(в данном случае человека) в месяц вырабатывается 1 яйцеклетка (в отличие от тысяч спермотозойдов самца), и ей просто необходим тщательный отбор кавалера чтоб родить здоровое красивое потомство и чтоб этот кавалер смог ее защитить-прокормить хотя бы в опасный послеродовой период. Есть несколько критериев выбора мужчины. Чтоб был красивый, здоровый и сильный, богатый, властный, умный. В идеале все должно присутствовать на уровне не ниже того что есть у самки (согласитесь, если вы получаете зп меньше девушки что вам нравится, то она сразу осознает что тянуть все возможно придется ей).

MARGO87 | 02.01.2016, 10:29:26

Вообще-то ухаживания на то они и ухаживания, что девушка в этот период выбирает, а мужчины стараются. Может быть ее в последний момент оттолкнуло как вы замешкались перед оплатой счета и это ей стало очень неприятно. Выбираете девушек у которых есть выбор, будьте готовы к конкуренции и к отказу.

«ЧЕРНЬ» — значилось на синем указателе. Прямо под ним разворачивалась маленькая трагикомедия — дородного вида тётка в сером пальто и сером же платке стояла возле УАЗика «буханки» и громко орала сидящему за рулем пожилому мужичку: «Немедленно высади эту проститутку! Ты что оглох?!» — спектакль явно предназначался не только для него, уж больно нарочито и громко исполнялась ария. Потом, подойдя к приоткрытой пассажирской двери, она перешла на пониженный шипящий тон: «Я всё поняла, ты за дуру-то меня не держи — сперва просто подвезти обещал подальше от Тулы, а теперь, глядишь, и прямо в дом ее притащишь. А дом, между прочим, мой. Так что высаживай прямо здесь, или можешь катиться вместе с ней на все четыре стороны». Мужик ничего не сказал. Он молча вылез из кабины, обошел «буханку» и открыл заднюю дверь. На асфальт спрыгнула молодая особа, лет 30-ти в потрёпанном пуховике и беретике. Не сказав ни слова, она закинула за спину мешковатую тряпичную сумку, развернулась и побрела по обочине в сторону заброшенного поста ГАИ. Дородная тетка по-хозяйски залезла на пассажирское сидение, и УАЗик тронулся в сторону Мценска.

Марго — так звали высаженную «проститутку» — сидела на бетонной чушке возле поста и прикидывала план дальнейших действий. Из родного Серпухова, который накрыло облаком, она выбралась практически сразу и теперь медленно, но верно продвигалась на юг. От эпицентра теперь уже было довольно далеко и появилась мысль где-нибудь осесть на зиму. Пока на улице было относительно тепло, но осень уже дышала в загривок и перспектива перебиваться всю зиму ночевками в случайных сараях ей не улыбалась. Нужна была постоянная крыша над головой и хоть какая-нибудь защита. Под защитой подразумевались представители сильного пола, но именно в этом была основная проблема — всех молодых и несильно увечных мобилизовали в первый же месяц, и теперь «защитники» кучковались в отрядах МЧС и в армии. Воевать они не воевали, но были на военном положении — у них была крыша над головой и приличный, по нынешним временам, паёк. Беда в том, что Маргарите от этого было ни жарко ни холодно — кроме периодической кормёжки ей от «защитников» ничего перепасть не могло. Начальство не возражало против эпизодических свиданий бойцов, но чтоб притащить девушку в часть и разместить — об этом не могло быть и речи. Все кратковременные контакты с «защитниками» сводились к простой формуле, рожденной женщинами, тянувшими срока еще в сталинских лагерях: «Давай пайку — делай Ляльку». Так что, навыки начальника отела HR (подбор персонала) ни разу не помогли ей за эти два месяца — «работа с людьми» теперь была специфическая и сильно примитивней того, к чему она привыкла.

Оглядевшись по сторонам, Рита (именоваться Марго она вдруг передумала) убедилась, что в этих краях последние два месяца прошли не так бурно, как в родном Серпухове. Вероятно она сильно опередила толпы беженцев и этим преимуществом ей предстояло воспользоваться. У дороги валялись пара разбитых и ободраннных машин, а вдоль трассы в сторону города неторопливо шла семья из четырех человек, скорей всего местные: пожилой дядька, молодая жещина и пара детей младшего школьного возраста. Это стало нормальным, когда на добычу еды и дров люди ходили целыми семьями — так получалось безопасней (слабые не оставались одни) и продуктивней (дети тоже могли что-то отковыривать, отпиливать или нести). «Прям картинка из учебника истории про первобытных охотников и собирателей» — подумала Рита.

Неожиданно из-за поста ГАИ вынырнули две сухонькие мужские фигурки в потрепанных куртках. Они шли совершенно молча (потому Рита и не услышала их приближения) и казалось, что довольно целенаправленно — во всяком случае, они не обратили никакого внимания ни на бродячую семью, ни на Риту. Вид они имели двольно замшелый — в былые времена такие типажи находились где-то посередине между нищими пенсионерами-хануриками и натуральными бомжами, раскапывающими мусорные контейнеры. Убедившись, что они прошли мимо, начальник отдела HR быстренько вынула из кармана зеркальце и, послюнявив пальчик, подправила подведенные сажей брови. Лезть в сумку за тенями и помадой не было времени, к тому же косметику надо было экономить, а двое пристарелых бичей — это очень условная защита. В идеале, на зиму она хотела прибиться к более многочисленному или значительному коллективу.

Быстро поправив волосы, она вскочила с места и бросилась догонять удалявшуюся пару. Поравнявшись с бичами и пройдя с ними метров двадцать, Рита сразу взяла быка за рога:

— Мальчики, а вы куда такие серьезные собрались?

— Не твое дело — «мальчики» даже не обернулись. На вид «мальчикам» было сильно за пятьдесят.

— А может я с вами?

— Иди куда хочешь.

— А может я вам пригожусь?

— Мы человечиной не питаемся.

— Я не в этом смысле.

— А я в этом. Жратва у тебя есть?

— Нет — соврала Рита, прижимая рукой сумку, на дне которой болтались банка тушенки и россыпь макарон.

— Тогда отвали.

Рита чуть отстала, но продолжала идти за потенциальными спасителями и охранителями. Так в полном молчании вся троица прошла километра три, пока не поравнялась с микроавтобусом, стоявшим чуть в стороне от дороги.

На первый взгляд его уже давно бросили, но отсутствующие стекла были бережно заменены цветастыми тряпочками — здесь явно кто-то пытался обосноваться. Дядьки остановились и, перекинувшись парой фраз, спустились от шоссе к микроавтобусу, Рита осталась на обочине наблюдать. Тот из ее попутчиков, что был поразговорчивей — именно он снизошёл до отшивания Риты в начале пути — заглянул внутрь и начал что-то говорить. В микроавтобусе явно кто-то был. Потом последовало короткое «совещание» и парочка стала карабкаться обратно на трассу. Судя по тому, что молчаливый презрительно сплюнул, они явно не нашли того, на что рассчитывали. Подождав, пока «мальчики» отойдут от автобуса, Рита решила тоже спуститься и посмотреть, что там.

 

2

MARGO87 | 21.07.2016, 10:10:27

На руках у цыганки увидели спящего ребенка (славянин, года 3+/-). ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО УКРАДЕН/ПРОДАН!!!! Ребенок спал, но сон, неестественный, возможно под воздействием наркотических веществ. Все, что удалось сделатьт — это за деньги сфотографировать малыша. Поведение цыганки было подозрительным. Пожалуйста, если кто-то там будет вдруг и увидит цыганку эту, ребенка, нужно ПРОСТО вызвать полицию!

Aboutledge | 21.07.2016, 11:32:51

Работал таксистом, иногда на вызов к цыганам в деревни, замечал как вместе с цыганятами бегают белые дети, в одном дворе. Может соседские?

Grammophone | 21.07.2016, 11:54:41

По разному бывает. Вон у меня соседи по даче оба чернявые, а ребенок белокурая бестия.

Olla10 | 21.07.2016, 13:21:41

я бы даже внимания не обратила, а в милицию обратиться постеснялась.

MARGO87 | 21.07.2016, 13:44:27

Не понимаю, почему тема вызывает не то, что агрессию, но не находит поддержки. Отсутствие детей? Или равнодушие к другим?

Подойдя к микроавтобусу, Рита заглянула внутрь и сразу поняла, почему ее спутники отказались от попытки найти тут еду. Ей открылась вполне привычная по нынешним временам картина: на разложенном сиденье, замотавшись в тряпки, напоминавшие стираные шторы, лежала женщина, по телосложению несильно отличавшаяся от скелета. Она была жива, но явная доходяга, не жилец в общем. На заднем сиденье было расстелено одеяло и на нем, привалившись к большому плюшевому мишке полулежал ребенок лет двух от роду. Ребенок выглядел сильно крепче своей матери (или бабушки, кто их скелетов разберет), хотя тоже был совсем не крепышом. Ребенок спал. Рита аккуратно откатила дверь и уперлась взглядом в большие глаза женщины. Она плакала и что-то пыталась сказать. Рита наклонилась и услышала едва различимый шёпот: «Девушка, возьмите Мишутку… пожалуйста… там… там под сиденьем коробочка с сухим молоком на донышке… Я вас очень прошу.» Ритина цель — обрести защиту и опору — прям ну никак не вязалась с наличием такой обузы — она вылезла из микроавтобуса и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Посмотрев в сторону дороги, она увидела своих попутчиков, которые о чем-то беседовали на обочине, беспрерывно сплёвывая, и тут Риту осенило — она снова открыла дверь и решительно стала собирать Мишутку в дорогу; напялила на него шапочку, откопала коробочку с сухим молоком и стала завязывать ему ботиночки. Женщина улыбалась и плакала, глядя на эти приготовления, а ребенок вел себя очень тихо и никак не выказывал беспокойства — наверное, после стольких дней на одном месте, ему было просто интересно.

— Мишутка, скажи маме «пока».

— Пока! — Мишутка улыбнулся и начал трясти ручкой.

Рита быстро выбралась наружу и поторопилась к дороге — совещание ее спутников явно закончилось и они уже зашагали прочь.

— Ребята! Постойте!

«Ребята» остановились и обернулись — прямо к ним карабкалась через кювет их настырная преследовательница. Одной рукой она торопливо засовывала в сумку коробку с сухим молоком, а на другой восседал улыбающийся Мишутка. Увиденное настолько не вязалось в головах «ребят» с логикой событий последних недель, что они замерли и недоуменно переглянулись.

— Ребята, это Миша. Миша, скажи дядям «привет»

— Пивет!

— И зачем это тебе? Инстинкт материнский проснулся?

— Нет, вы ведь еду искали? Вот мы с Мишуткой ее и добудем. А вы у нас вместо пап будете. Ну, в смысле, защиты и всё такое…

— И где вы ее добудете?

— А везде, где люди есть. Женщине с ребенком сложнее отказать. Да, Мишенька?

— Не, мать, хреновая затея. В городе уже пусто, а в деревне тебе хрен подадут. Ты сама-то откуда?

— Почти из Москвы.

— Вот именно, с деревенскими дел не имела, а туда же, «еду она добудет».

Рита ликовала. С ней уже всерьез обсуждают перспективы совместной деятельности — если это и не полная победа, то очень значительный шаг вперед. Опыт по работе с кадрами подсказал, что беседу просто обязательно надо продолжить.

— Ребят, а ребят, ну давайте хоть присядем и обсудим, а?

Живописная группа непонятного состава расположилась на бревне, на месте бывшей придорожной шашлычной. Мишутка спокойно спал на досках, бывших когда-то столом. Тот, что говорливый оказался Анатолием Николаевичем, а молчун представился дядей Костей. Впрочем, первый тоже не возражал быть дядей Толей. После краткой беседы выяснилось, что их цели вполне совпадали с Ритными.

— В городе ловить нечего — сообщил дядя Толя, — всё что хоть как-то было интересно и доступно, уже подмели, а меня больше всего зима волнует — греться в городе особо нечем. Вот мы и решили до дачных поселков сходить, авось домик есть бесхозный. Ну и жрачки по пути не помешало бы.

— Дачи — это вон те?

— Не, это деревня. Там мы были однажды. Грабить себе дороже — народ весь с берданками, а на жалость ты их не разведешь.

— Ну а вдруг?

— Знаешь, мне бабка рассказывала, как во время войны они беженцами были. У бабки был племянник маленький на руках. Они в деревню забрели и еле-еле уговорили одну бабу разместить их в сенях на недельку. А пока они там торчали, племянник от голоду и помер. Он очень слабый был, она уж как просила дать чего питательного — никто ничего не дал. Сама-то она шелуху картофельную варила, а ему этого было мало — вот и помер. Так что ты думаешь? Эти бляди, как узнали, что племянник помёр, так сразу поминки решили устроить, чтоб по-человечески. Ну и тут же яйца у них нашлись и сало, и самогон. Так что, я про деревенских в курсе. Как поминать, так все человеки, а как помочь — хрен по всей роже.

— Не знаю, — вдруг заговорил дядя Костя — я что-то не уверен, что поступил бы по-другому. Вот мне сейчас ребенка умирающего покажи — хрен чего отдам.

— Хорошо. До дач далеко?

— Километров пять еще.

— Тогда, давайте так: деревня — вот она, в двух шагах. Дойдем до деревни и я попробую кого-нибудь на жалость продавить. Получится — хорошо, не получится — дальше пойдем.

— А твой отпрыск потом пять вёрст осилит ножками? Кто его тащить будет?

— Во-первых он не мой. Во-вторых, если не выгорит — в деревне оставим где-нибудь.

— Ладно, пошли.

Победа была у Риты практически в кармане. Просто «обуть» кого-нибудь ради еды дядя Толя с дядей Костей явно опасались. Они не тянули на отморозков и скорей до сих пор питались тем, что плохо лежит. В городе, судя по всему, с этим стало туго, а тут молодая баба с ребенком может чего надыбит — поди плохо? «Если нам с Мишуткой подадут чего-нибудь — вот тогда порядок! Тогда зима в дачном домике под защитой двух каких-никаких, а мужиков практически гарантирована. А в хозяйстве баба всегда нужна, раз уж оседлая жизнь намечается. А там, глядишь, еще кто-нибудь подвернется, посолидней.» — Так рассуждала Рита, сворачивая на просёлочную дорогу, ведущую к деревне. Дядя Толя нёс на руках Мишу, а дядя Костя очень хмуро вглядывался в очертания приближающихся домов.

Деревня представляла из себя довольно унылое зрелище. Но война тут была ни при чём — во всяком случае нынешняя её точно не задела. Её задели скорее коллективизация, раскулачивание и приватизация. Но все-таки, тут жили люди, и им явно не грозило помереть от холода и голода. Зная, что этот общеизвестный факт привлечет посторонних, селяне как умели позаботились о своей безопасности, и, в качестве первого шага, установили с обеих сторон дороги по виселице. На каждой висела табличка «для мародёров», но никаких висельников не наблюдалось.

— Ни хрена мне не улыбается туда идти. Мы же явно выглядим как банда — два мужика и баба с ребенком. У него что, два папы что ли? Пристрелят и всё тут…

— А вам и не надо никуда идти. Вы тут посидите, а мы с Мишенькой сходим, да Мишенька?

— Ладно, но мы долго тут торчать не будем. Через час уйдем. Так что, если вас там повяжут, извини, про нас можешь забыть.

— Не повяжут. Еще и пожрать дадут.

— Ну-ну.

Бичи уселись на лежавшее у дороге колесо от трактора «Беларусь», а Рита слегка размазала сажу с бровей по лицу, взяла Мишеньку на руки и поплелась в деревню.

Первым делом, Рите попалась на глаза тетка, ковырявшаяся в огороде. Заметив движение за забором, она выпрямилась и, мгновенно оценив обстановку, стала голосить: «Эй ты! Тебе чего здесь надо?» Было ясно, что помимо простого интереса, тетка считала своим долгом оповестить всех в округе, что в деревню впёрся чужак. На крыльце соседнего дома появилась бородатая фигура:

— Петровна, гляди, к тебе гости!

— Хуёсти! Слышь, кликни Кузмича, что опять какая-то лярва побираться припёрлась! Эй ты! Проваливай — здесь не подают!

Тут Рита поняла, что рассказы о деревенских нравах времен Великой Отечественной вполне актуальны и сегодня. Она подхватила Мишутку на руки и быстро пошла вперед, вглубь деревни. Время у нее еще было и разворачиваться при первой же неудаче она не собиралась — вдруг повезёт. Примерно через семь домов она крупно пожалела о своем решении. Из-за угла на нее вышла знакомая фигура в сером пальто и сером платке — это была та самая сварливая жена водителя «буханки». Встреча была неожиданной и резкой, они практически столкнулись. Рита постаралась побыстрей отвернуться и её взгляд уперся в знакомый УАЗик, притулившийся во дворе — сомнений не оставалось, это была жена «механика Гаврилова», как про себя Рита обозвала того сердобольного мужичка.

«Вот это удача», — подумала Рита: «Вот уж вляпалась, так вляпалась». Она развернулась и быстро пошла обратно — дело принимало серьезный оборот.

— Люди добрые! Вы посмотрите кто припёрся! Та проститутка, что мой дурак на дороге подобрал. И уже с ребёнком! Ты глянь, что творит сучка малахольная — чужого мальца притащила для жалости! Народ, держите её — она ребенка украла!

Рита начала ускоряться. За спиной послышались пара хлопков калиткой. Если за ней действительно собирались гнаться, то от ребенка надо было избавляться — она свернула в ближайшую улочку и сразу бросилась к ближайшим кустам, густо обрамлявшим чей-то редкий забор из штакетника. Забившись в кусты и прижавшись к забору, она стала соображать, как поаккуратней оставить здесь ребенка и по-тихому свалить. Ребенок, к счастью, совсем не капризничал и только с интересом смотрел по сторонам, но на главной улице уже слышны были чьи-то голоса.

— Тёть, а тёть, а ты чего здесь сидишь?

От неожиданности Рита вздрогнула и, обернувшись, увидела с другой стороны забора маленького мальчика лет шести-семи.

— Устала, отдыхаю. А тебя как зовут, мальчик?

— Пашкой.

— Пашка, послушай, а можно я тут посижу, а ты никому про это говорить не будешь, а? Я недолго — только передохну маленько и мы дальше пойдем. Договорились?

Пашка кивнул в ответ с очень серьезным видом и остался стоять на месте. Он внимательно рассматривал чужую тётю и наверное думал, что будет лучше без присмотра её не оставлять. Так в полной тишине они провели минут пять. Голоса на улице стихли и Рита осмелела:

— Пашка, скажи, а у вас есть пожрать чего-нибудь, а то вон смотри, мы с Мишенькой не ели уже два дня. Да Мишенька? Ты хочешь кушать?

Мишутка улыбнутся и сказал чётко и ясно: «хатю!» Пашка не сдвинулся с места и молча продолжал разглядывать непрошеных гостей, что-то интенсивно соображая. Потом он молча развернулся и ушёл. Рита поняла, что нужно сваливать, так как малец мог запросто позвать взрослых, а с другой стороны, может и вправду принесет чего? Рисковать не хотелось, но и голодать до вечера тоже. Примерно через десять минут, когда Рита уже стала потихоньку выкарабкиваться из кустов, она услышала за спиной: «На.»

По ту сторону забора стоял Пашка и держал в вытянутой руке белый целлофановый пакет, на дне которого просматривались какие-то круглые предметы. «Картошка» — подумала Рита и, не веря своему счастью, протянула руку.

 

3

А что у вас сегодня на ужин?

ЕВа | 19.09.2016, 22:24:06

Ух ты, даже не знаю, у кого бы вперед угоститься! У всех очень вкусно, девочки!)) А у нас все просто: сегодня приготовила пюре и потушила в мульте мясо, очень вкусно получилось, такое нежное мяско получилось… И открыли баночку соленых зеленых помидоров. Вчера позволили себе расслабиться с друзьями, попили пива, на закуску были бутерброды со шпротами, окорок, сервелат, чипсы и тортильи с курицей, овощами и сыром. Re: А что у вас сегодня на ужин?

Милочка | 20.09.2016, 17:02:34

Давненько я сюда не заходила, столько вкусненького. Девочки у всех понемножку угостилась. Я сегодня эчпочмаки на ужин приготовила. Фото немного не удачное, фотоаппарат уже старенький. Re: А что у вас сегодня на ужин?

MARGO87 | 20.09.2016, 21:28:12

Ух, какие эчпочмаки аппетитные! Лена, а что за тефтели «минор»? А то, может, все давно готовят и наслаждаются, а я, как обычно, не видела?(я с Евиным салатом из помидоров и хлеба тааак опростоволосилась— большую часть помидорного сезона упустила-поздно заметила рецепт)). У меня сегодня тыквенный день. Суп-пюре у меня не едят,(одна бы я еще как ела!!!!), поэтому тыква с курятиной, тушеная в МВ, и салат из тыквы и прочего «Зимнее солнце»

Рита шла к выходу из деревни, хоронясь вдоль заборов. Она торопилась — если бичи слышали шум, то могли и смотаться раньше времени. Но опасения ее были напрасными — дядя Толя с дядей Костей сидели на том же колесе и что-то лениво обсуждали.

— О! Явилась, не запылилась. Ну как?

— Порядок, только пошли отсюда быстрей…

Все четверо двинулись к шоссе. Дядя Толя принял Мишутку на руки, а Рита стала рассказывать, как отлично сработала её идея с ребенком, и как во втором же дворе их одарили мешком картошки. Дядя Костя принял из её рук пакет и недоверчиво заглянул внутрь — там действительно лежала дюжина прошлогодних картофелен, которые в иные времена годились разве что на откорм свиней, но привередничать не приходилось. Согласно уже усвоенным всеми новым правилам, всё добытое полагалось как можно скорее употребить, посему, не доходя до шоссе компания присмотрела небольшую группку чахлых березок и расположилась на поздний обед.

Дядя Толя извлек из заплечного мешка маленькую кастрюльку без одной ручки и Рита, ополоснув картошку в проточной канаве вознамерилась сварить ее целиком. Понимая, что на троих этого будет маловато, она запустила руку на дно сумки и достала пригоршню поломанных макарон — в грядущие отношения нужно было инвестировать, хотя банку тушенки она пока доставать не собиралась. «Слишком жирно» — решила она.

Пока кастрюля нагревалась на чахлом костерке из наломаных веток, Рита смогла подробней изучить своих спутников. Тот, который поразговорчивей — дядя Толя — был на вид чуть моложе, ему было не больше пятидесяти. У молчаливого пожилого дяди Кости не хватало зубов, зато была «утешающая» декорация — вполне приличные очки. То ли он и вправду до войны был зажиточным мужиком, то ли снял с кого. «На бесптичьи и жопа соловей» — подумала Рита и загрустила. Мишутка начал капризничать и ей пришлось проверить, не описался ли он — догадка подтвердилась и ей пришлось снять с него колготки и замотать ему ноги найденной на дне сумки наволочкой. «Да, это обуза, и от нее надо избавляться», но пока она делала вид, что именно её идея с ребенком принесла им еду и решила повременить — пусть думают, что от Миши была польза. В конце-концов, до дачных участков недалеко и там станет понятней, как жить дальше.

Картошка была омерзительно горькой на вкус и хуже всего, что горечь впитали в себя и макароны. А еще Рита вспомнила, что проросшей прошлогодней картошкой можно даже отравиться, и в ту же минуту у нее начала болеть голова. Непонятно, было ли это элементом самовнушения или и вправду от такой еды могла случиться мигрень. Справедливости ради надо сказать, что Костя с Толей вообще никак не комментировали трапезу, а просто молча таскали из кастрюльки грязными руками картофелины, снимали с них в некоторых местах шкурку и жадно обжигаясь ели. Остатки макарон она решила сохранить на ужин, и, слив воду, завернула их в самую компактную и чистую тару из всего что у них было — в тот самый промытый пакет из-под картошки. Добраться до дачного поселка очень хотелось до наступления темноты, поэтому послеобеденный отдых был проигнорирован. Дядя Костя взял на руки Мишутку, и компания пошла в сторону шоссе.

Они дошли до дачного посёлка без приключений, но было уже почти совсем темно. Они не стали обследовать местность и просто залезли в бытовку, которая стояла на самом крайнем участке. Дом на участке тоже был, но он был недостроен — одни стены и стропила, так что, бытовка на его фоне выглядела обжитой квартирой. Посёлок был скорей садово-дачным кооперативом и домики в зоне видимости имели очень хлипкий для зимовки вид, но оставалась надежда, что нечто более капитальное они найдут, когда рассветёт. В бытовке стоял раскладной алюминиевый столик, верстак для столярных работ и пара разнокалиберных табуреток. Рита вынула пакет со слипшимися макаронами и со словами «будем ужинать» развернула его на верстаке.

 

4

Егор патриот | 16 февраля 2016, 23:13

ребят вы же сами понимаете что американцы соими жопными спутниками нифига не сделают а про ядерные подлодки бред у нас их не 2 будет а 20 и будут наводится они со всех точек планеты и американцы даже не узнают откуда был удар к тому же у американцев система про Патриот ничего не сделает даже против нашего тополя)))

Толян Исаев | 17 февраля 2016, 16:05

Если и будет эта самая война, то в ней победит Россия, это 100 % а наш тополь им ещё на жопу глаза натянет у них нет такого мощного оружия как тополь-м да и против России затевать войну-это всё равно что идти на верную смерть да ещё и мир под удар подставлять

СВОЙ | 17 февраля 2016, 17:46

мы америку в рот ебём всю жизнь и Умничка тоже там у буша подсосала правильно?)) эти уебаны всему миру должны? а теперь все кто за америку подумайте: американцы в Ираке помните?? так вот если они с такой маленькой страной не справились то куда им на РОССИЮ нападать??? а? тем более Вовану респект и американ мен мудаебище)) америка сосет яйца всю жизнь))

Вечерняя трапеза оказалась более скудной, но куда более размеренной. Все-таки крыша над головой — великая вещь. Даже Мишутке перепал маленький сгусточек макарон, чтобы спал спокойней. Единственным неприятным открытием стало то, что дядя Костя с дядей Толей довольно скверно пахли. На улице это было незаметно, а в тесной бытовке запах был очень ощутимым. В добавок ко всему, оба решили немного расслабиться и, развалившись на каких-то пиломатериалах, стянули с себя носки, штаны и разложили их тут же сушиться. Их видавшие виды кроссовки стояли в углу и воздуха тоже не озонировали. Рита вышла на улицу подышать.

Вернувшись, она застала мужчин за неторопливой беседой. Мишутка спал на обеденном столе и она решила разместиться на верстаке — все-таки не на полу… Отвернувшись к стене, Рита очень хотела поскорей уснуть, но дяди периодически повышали друг на друга голос, и заснуть она так и не смогла.

— Слышь, красавица, а с «отпрыском» что делать будем? — обратился к ней вдруг дядя Толя.

— А что с ним делать? Картошки-то нам подкинули из жалости.

— Не, ну это ясно, а если мы вдруг тут обоснуемся? Нам он зимой не нужен.

— Ну оставим где-нибудь…

— Не, мать, это жестоко. В такое время никто его не подберёт, будет орать, мучиться…

— А что мне ему, голову топором отрубить?

— Ну, не знаю, хотя на мой вкус так даже гуманней.

— Надо будет — отрублю, а сейчас дайте уже поспать.

— Слыхал, Костян, какая баба к нам прибилась боевая! А вот ты, к примеру, знаешь, кто довёл до такого, что бабы детей извести готовы? А я тебе скажу — выродок этот черномазый! Вот попался бы он мне — вот этими самыми руками бы придушил.

— Ты о ком? — отозвался нехотя дядя Костя.

— Об обезьяне этой, об Обамке. Но, слава Богу, теперь то им там кирдык пришёл. Будут знать, как задираться. А то, ишь, все им должны, видите-ли, всеми командуют. Ну? И где те командиры теперь? Ась?

Рита пыталась заснуть и уже почти привыкла к их голосам, но ситуацию осложняло то, что дядя Толя после каждой значительной, на его взгляд, фразы, истово чесался. Как только до Риты долетал звук поскрипывающих досок и характерные звуки расчесывания — ее накрывала очередная волна «чудных» запахов из под Толиной майки.

— А я, например, уверен, что наши уже в Вашингтоне. Или на Аляске, на худой конец. А чё? Пусть отдают в качестве компенсации.

Костя лежал тихо и только негромко одобрительно покряхтывал, своеобразно поддерживая разговор.

— Ты, Костян, что думаешь, зря мы тогда тактическим оружием по этим уродам вмазали? Нет, Костян, не зря. Там наши ребята гибли, между прочим, и Обамку это касаться вообще не должно было. Наши соседи — мы тут сами разберёмся! Нет ведь, полез, сучий потрох, лекции нам читать, как нехорошо ядерным оружием хуячить. А сами что? Забыли Хиросиму? То есть, им можно, а нам нельзя? Ультиматум предъявил… Вот ему, блять, ультиматум! Понял?

Дядя Костя всё понимал и поддакивал. Рита стала потихонечку засыпать, так как изрядно устала за день, да и дядя Толя говорил всё тише и тише.

Она не знала сколько проспала, а проснулась она от того, что кто-то лез руками за пояс её джинсовых брюк. Она повернулась и увидела дядю Костю. «Седина в бороду — бес в ребро» — подумала Рита. А вроде тихий был. Рита приподнялась на верстаке и стала помогать дяде Косте стащить с себя штаны. С самого начала было понятно, что без интима ей с ними не ужиться, просто она не очень планировала это дело в первую же ночь. Рита решила сделать себе поблажку и развернулась к дяде Косте филейной частью, улёгшись животом на верстак — всё таки изо рта у него пахло не очень… Примерно через десять минут ритмичных поскрипываний верстака, активизировался Мишутка и Рита забеспокоилась, что он может отвлечь ухажера. Растягивать «удовольствие» ей не хотелось, но её опасения оказались напрасными — дядя Костя засопел чаще и деловито закончил дело. В тот же момент с улицы раздался негромкий голос дяди Толи:

— Эй, молодёжь, выходите — покажу чего.

«Видать, тактично удалился» — подумала Рита и стала натягивать джинсы. Когда они вышли на улицу, дядя Толя посмотрел на них торжествующим взглядом и сказал: «Глядите!» По направлению его пальца над рядами дачных крыш виднелась труба, и на фоне ночного неба был отчётливо виден поднимавшийся из неё дым.

— Вот куда нам надо на зиму — заключил Толя.

* * *

Выйдя утром из бытовки, они сразу нашли на небосклоне ту самую трубу. Труба возвышалась над добротной железной крышей и было ясно, что этот дом идеально подходит для зимовки. План действий Рита предложила незамедлительно:

— Значит так, ребята. Я беру куклу и иду прямо к ним в гости. Если там серьезная компания или меня не пустят, то я вернусь до вечера, если же просто пара хилых сердобольных дачников, то я попрошусь к ним на одну ночку. Дождитесь темноты и спрячьтесь поближе к их дому — как все улягутся я вам дверь открою. Ну а там сами смотрите — вы же у нас сильный пол…

— И чего? Предлагаешь их замочит что ли?

— Ну, не знаю, но брать придется силой. Сами видите, в посёлке похоже никого, а этот дом единственный приличный.

— Ладно, мать, только смотри, чтоб без подстав…

— Не ссыте. — Рита не без удовольствия отметила, что её роль мозгового центра уже почти не вызывает сомнений.

 

5

СергейКа | 14.09.2016, 14:32:15

Народ, вам еще политика не надоела?? Может быть хватит???И так много сейчас всякого говна, так зачем себе еще лишний раз нервы-то портить??может стоит переключиться на какой-нибудь позитив??ведь не зря один умный человек говорил — не читайте до еды советских газет, это можно отнести и к политике.

Мадама | 14.09.2016, 14:40:23 У меня нет телевизора и я не знаю и знать не хочу ничего про политику, экономику и т. п. Меня НИКОГДА не интересовала ни политика (мне 27, ни разу даже на выборах не была), ни экономика (скукота…) некоторые говорят, мол надо интересоваться, ведь это мир где мы живем… а мне пофиг… мы с мужем путешествовать любим…. у нас полно занятий. А в эту грязь лезть абсолютно не охота.

Гость | 14.09.2016, 14:56:16 У меня тоже нет телевизора. Вообще))) Живу нормально, вечерами читаю, вышивать вот начала.

MARGO87 | 14.09.2016, 21:03:49 Автор, вы с мужем просто Чудо, не смотрите телевизор, любите путешествовать и у Вас сотни хобби! Правильно, телевизор — это зло. Хочешь поглупеть, смотри телевизор. Вы же избавились от этого и сохраняете свое психологические и вообще, Здоровье! Поздравляю и одобряю. Вы молодцы. Так держать.

Рита стояла на аккуратном крыльце, держа за руку Мишутку. На стук открыла довольно просто одетая девушка, примерно одного с ней возраста:

— Папа! Тут какая-то женщина с ребенком.

Из дома вышел мужчина лет шестидесяти и довольно дружелюбно взглянул на Риту. По всему было видно, что это городские.

— Кто к нам пришёл? — наклонился мужчина к Мишутке, — Ну, проходи…

Всё указывало на то, что Рите и её спутникам невероятно повезло. В доме жили Антон Иванович (так представился хозяин) и его дочь Полина с пятилетним сыном Васей. Люди они были городские, то есть сильно наивней и добрей деревенских. «Никаких проблем с ними возникнуть не должно. Мои хоть и не богатыри, но их двое и они сильно злые» — рассуждала Рита. Хозяева сказали, что на пару ночей Рита с сыном могут рассчитывать вполне. «Больше и не потребуется» — ответила Рита и улыбнулась чему-то своему.

Им с Мишуткой выделили таз горячей воды и полотенца. Воспользовавшись ситуацией, Рита даже достала со дна сумки косметику и, насколько могла, навела красоту. Сидя за столом и угощаясь чаем с тушенкой и сгущенкой, она лениво переваривала в голове варианты своего дальнейшего существования.

— А вы сами-то откуда будете, Антон Иванович?

— Из Москвы мы.

— А чего ж так далеко себе дачу устроили?

— Я специально подальше спланировал. Да и поселились мы ту уже год как, всё ведь к тому шло…

— Что шло? — не поняла Рита.

— Ну давно ясно было, что добром оно не кончится. Вы телевизор смотрели?

— Не-а. Я вообще грузиться не люблю.

— Вот-вот, — погрустнел Антон Иванович — И никто не любил. Вот результат.

— Ой, ладно. Только не говорите, что вы заранее всё знали.

— Ну, всё не всё, а предполагал, что без пожара на складе не обойдётся.

— На каком складе?

— А Вы, Рита, никогда не задумывались, от чего пожары на складах бывают?

— Не-а.

— А я Вам скажу, вот когда кто-то проворовался крупно, тогда и поджигают, чтоб недостачу скрыть. И чем больше свистнули, тем крупнее нужен пожар. Понимаете?

— Ну да, но не мы ж сами на себя бомбу уронили?

— Я, честно говоря, про бомбу особо не думал. Точнее, надеялся, что до такого не дойдёт, но то, что при таком объёме украденного нужен прям совсем большой пожар — сомнений у меня не вызывало.

— Послушайте, все воровали всю дорогу. И что, ради этого такой, прошу прощения, трындец устраивать? А даже если и так, от нас-то что зависит?

— Чем больше народу «не любит грузиться», тем проще такие номера проходят. А «трындец» мог быть любым, не только ядерным. И гражданская война бы сгодилась. А в такие времена городов и городской жизни лучше избегать.

«Ну и чего ты избёг?» — подумала не без злорадства Рита, — «Умник московский! Готовился, небось и провизии натащил, а кому всё достанется?» Рита лучезарно улыбнулась:

— Антон Иванович, Вы очень-очень умный. Я если честно вам завидую: и дочь у Вас, и внук такой хороший. А ещё, им повезло с дедушкой.

Рита отметила про себя, что Антон Иванович смотрит не неё не без интереса — косметика делала своё дело. Она даже на минутку подумала, что охмурить Антона Ивановича — затея куда более перспективная, чем с этими бичами тусоваться. А что? Доверительно рассказать, что её преследуют два урода и он её запросто защитит, когда те припрутся. Но этот план разрушила Полина:

— Маргарита, скажите, а Миша Ваш сын?

По тону и по ударению на слово «ваш» Рита поняла, что Полина может ей и не поверить, но ответила спокойно: «Конечно, мой, чей же ещё?» Усугублялось всё еще и тем, что Полина уловила игривые нотки в голосе и поведении Риты и теперь смотрела на неё очень изучающе и подозрительно. «Мда, похоже, что этот план отменяется — не даст она мне тут закрепиться, а папа дочь с внуком не выгонит.» Руководитель отдела HR решила придерживаться плана первоначального.

* * *

Антон Иванович проснулся от скрипа входной двери и сразу услышал тихие мужские голоса. Спал он на первом этаже и потому сразу выскочил в предбанник. На фоне окошка он увидел чью-то тень, которая сразу прыгнула на него. Это был дядя Толя, вооруженный топором, захваченным из бытовки. Антон Иванович схватил его за руку и они вместе рухнули на пол. Дядя Костя явился с голыми руками, а потому замешкался, нащупывая в темноте что-нибудь увесистое для нанесения удара. Когда же он наконец нащупал табуретку и стал примериваться к голове Антона Ивановича, раздался оглушительный треск и звон разбитого стекла. Пронзительно завизжала Рита, а на втором этаже захныкал кто-то из детей. На пороге гостиной стояла Полина с двустволкой. У неё тряслись руки:

— Папа! Папа!

— Я здесь, всё в порядке — раздался снизу голос Антона Ивановича, — Принеси свечку и верёвку.

Рита вжалась в угол и при свете принесённой свечи увидела следующее: У самого входа в лужи крови лежал её давешний ухажер, дядя Костя. Он был жив и только хрипло всасывал воздух и таращил глаза. Антон Иванович с топором в руках поднимался с пола, у него кровоточило левое предплечье (очевидно топор его всё-таки достал). А вот верёвка, которой он собирался вязать дядю Толю была явно ни к чему. Дядя Толя лежал возле обувной тумбочки с очевидно свёрнутой шеей. Падение было неудачным и вязать было некого.

— Кто они?

— Дядя Костя и дядя Толя. Я с ними только вчера познакомилась, — Рита беспомощно всхлипывала в углу.

— Кто еще с тобой?

— Ни… ни… никого…

— Говори! — это Антон Иванович уже обращался к дяде Косте.

— Д… д… двое н… н… нас. — выдавил из себя тот.

— Мишутка твой сын? — вступила Полина.

— Да, мой.

— Врёт она, — вмешался дядя Костя, — она его вчера подобрала попрошайничать.

— Ясно.

— Так, Полин, иди наверх к детям, а завтра утром спустишься, я посторожу. И валерьянки выпей.

Полина на полусогнутых ногах побрела наверх, а Антон Иванович связал по рукам и ногам Риту. Та не сопротивлялась, а только жалобно скулила в углу топчана при входе.

 

6

Вузя | 20 августа 2015 в 19:08:30

Девушка, на мой взгляд, работать не должна… Объясню: Мужчина, в отношениях с девушкой должен вести её в перёд и рано или поздно женица на ней. С этого момента, обязанности распределяются на двоих. Женщина-уход за детьми, на ней держится всё домашнее хозяйство. Мужчина-работает… Обеспечивает обоих, Ну кормилец одним словом.

36 | 20 августа 2015 в 19:38:13

Не должна женщина(девушка) работать! Не должна и все тут… Мужчина просто обязан создать для нее максимальную зону комфорта, при которой ей просто не было бы смысла работать… ответить

stalker71625 | 21 августа 2015 в 00:05:20

Женщина не вкалывающая на работе, не измотанная транспортом по дороге с работы, не жрёт много, чтобы востановить силы. Поэтому она стройная, полная сил, у неё не измотанное не убитое настроение, она рада милому, и полна сил в постеле, чаще получает оргазм, довольна своим мужиком, не бухтит на него потому как не злиться от неудовлетворения. Не отупевает от недосыпа — пора бежать на работу, голова ясная и свежая. А если нереальный мэн жаден. так пусть не женится. не влюбляется. а купит себе надувное изделие.:)>

К утру дядя Костя помер. Полина спустилась бледная и тихая — она явно спала от силы час, но уже не дёргалась, а светилась какой-то потусторонней решимостью. Она отправила отца отдыхать наверх к детям и решительно вытряхнула на стол Ритину сумку. Кроме тряпья, на столе и под столом оказались: старые косметические наборы, бижутерия, банка тушенки, какая-то заламинированная бумажка, документы и россыпь макарон. Полина сходила за ружьём и развязала Риту:

— Ты их сюда навела — теперь убирай.

Под её присмотром Рита провела весь день. Стащила трупы подельников с крыльца и укрыла их у стены рубероидом, долго и нудно скребла деревянный пол предбанника, стены и вешалку, пытаясь извести пятна крови, а потом еще долго намывала всё, на что ей указывала Полина. К середине дня она валилась с ног от усталости и ей был дан час на отдых плюс её собственная банка тушенки для пополнения сил, которую она проглотила целиком. После обеда спустился Антон Иванович:

— Да, я предполагал, что нечто подобное будет происходить, но никогда не думал, что меня совсем не будет терзать совесть.

— Пап, ну ты же не себя защищал, а нас с Васькой. Да и я из-за ребёнка переволновалась. Такая теперь жизнь, я понимаю, — сказала Полина потухшим голосом. — Как там ребята?

— Нормально, железную дорогу курочат совместными усилиями.

Далее Риту отвели в самый дальний конец участка, где персональный огород плавно переходил в колхозное поле, и заставили рыть могилу для подельников. Это было очень непривычно и тяжело — Рита уже практически не стояла на ногах, а её руки покрылись кровоточащими волдырями, когда яма обрела более-менее сносный вид и размер.

— Тащи сюда своих приятелей — скомандовала Полина.

Пока Рита из последних сил тащила дядю Толю с дядей Костей к яме, солнце уже садилось за горизонт.

— Полинк, а наколи чуть-чуть дров, пожалуйста, — сказал Антон Иванович. Мне с моей рукой это пока сложно, а банька мне бы сейчас ой как не повредила. Очень всё это смыть хочется.

— Хорошо, папа.

* * *

На краю ямы сидела окончательно выдохшаяся Рита и обдумывала дальнейший план действий. В первую очередь ей ужасно хотелось убраться отсюда подальше. По-хорошему говоря, она как умела искупила вину перед хозяевами и вряд ли они будут её удерживать. Мишутку и так было ясно, что хозяева возьмут к себе, а надвигающуюся зиму никто не отменял. Вероятно ей придется пилить в сторону Мценска, еще дальше, на юг. Может там повезёт.

— Скажи, а если Миша не твой сын, то чей он? — Полина решила передохнуть и перестала колоть дрова.

— Не знаю я. Там на трассе микроавтобус стоял, в нём женщина голодная умирала, очень просила ребёнка взять — вот я и взяла.

— Чтоб побираться?

— Ну да.

— А дальше что?

— Ну, не знаю. Оставила бы где-нибудь. Сказать по правде, особой пользы от ребёнка нет — всё равно не подают. Уж лучше с вояками договариваться.

Неожиданно перед Полиной возникла сцена из кинохроники времен Великой Отечественной, которую она видела в детстве и запомнила на всю жизнь: Маленький ребёнок, лет трёх, неуверенно стоит на своих маленьких ножках и страшно плачет. Он озирается по сторонам и ищет маму, а вокруг только мертвые тела вповалку. Каждый раз, когда она вспоминала эту сцену, её сердце сжималось и ей очень-очень хотелось верить, что бесстрастный оператор, отсняв плёнку, возьмёт мальчика на руки, утешит и отнесёт к себе домой…

Полина молча встала и с размаху ударила Риту топором по затылку. Та как-то странно квакнула и повалилась в яму. Полина очень хотела просто убить её одним ударом, но получилось иначе: на дне ямы Рита, лёжа поверх дяди Кости, хрипела и загребала руками и ногами, как будто пыталась плыть. Из головы очень обильно вытекала кровь. Полина выронила топор и в ужасе закрыла рот руками — минутная ярость обернулась полным отчаянием от содеянного. Она понимала, что Рита умрёт, но она даже помыслить не могла спуститься в яму и добить её. Она просто развернулась и побежала в дом. Там она стала судорожно собирать Ритины вещи и заталкивать их в сумку, руки дрожали и не слушались. Кое-как всё собрав, она выбежала во двор, швырнула сумку в яму и стала не глядя её закапывать. Ей хотелось скорей избавиться от этого жуткого зрелища. Антон Иванович стоял на крыльце и молча наблюдал происходящее.

Более-менее прикопав яму, Полина на ватных ногах побрела в дом. Дойдя до крыльца и уперевшись в папу, обняла его и заплакала.

— Что ж поделать, Полинк… Такая теперь у нас у всех жизнь — успокаивающе говорил он ей, гладя дочь по голове.

Вдруг из дома аккуратно ступая босыми ножками вышел Мишаня и, подойдя к обнявшейся паре, стал настойчиво повторять: «Ня… ня… ня…» А когда на него обратили внимание, то увидели, что он протягивает им аккуратно заламинированный кусочек бумаги, который выпал из Ритиной сумки. Вероятно, в спешке Полина не заметила его на полу. На красивом цветастом фоне, обрамленном бабочками и цветочками, витиеватым шрифтом было выведено:

«ПОВТОРЯТЬ КАЖДОЕ УТРО И КАЖДЫЙ ВЕЧЕР:

Я такая Лапочка! Я такая Цаца!

На меня, Красавицу Не налюбоваться!

Я такая Умница! Я такая Краля! Вы такой Красавицы Сроду не видали!

Я себя, любимую Холю и лелею! Ах, какие плечики! Ах, какая шея!

Талия осиная, Бархатная кожа — С каждым днем красивее, С каждым днем моложе!

Зубки, как жемчужинки — С каждым днем прочнее!

Ножки — загляденье —

С каждым днем стройнее!

Волосы шикарные —

Вам и не мечталось!

На троих готовили —

Мне одной досталось!

Никого не слушаю,

Коль стыдят и хают!

ПОТОМУ ЧТО ЛУЧШАЯ! ПОТОМУ ЧТО ЗНАЮ!»

:)> ЧМОКИ:)>

 

2-е место

Семь последних дней

Алексей Честнейшин

 

25 ноября

В низинах удушливый серый туман. Глаза слезятся от гари, сегодня, впрочем, ее меньше. Ночью было два толчка. Сегодня 25 ноября, понедельник. Вообще не хочется вылезать из-под пледа. Сыро и тепло. Даже жарко.

В детстве, помню, был обескуражен отсутствием конкретики в понятиях температурного режима. Однажды с родителями (это мне было лет восемь) собирались куда-то, мать сказала: «глянь термометр, холодно на улице?» Термометр показал плюс четырнадцать. «Плюс четырнадцать», — ответил я, — «а это прохладно или холодно?» И тут с недоумением узнал, что во взрослом мире у слов «мороз», «тепло», «жара» вообще отсутствует привязка к температуре. Весь мир взрослых людей мне тогда показался в высшей степени несерьезным. Нас, детей, чему-то учат, воспитывают, а сами (ужас! вы только вдумайтесь!) — пользуются неконкретизированной терминологией. После этого я взял альбомный лист, расчертил его в виде таблицы, и после некоторых размышлений заполнил: ниже 0 — мороз, от 0 до 12 — холодно, от 12 до 17 — прохладно, от 17 до 25 — тепло, от 25 и выше — жарко. Гордый тем, что, наконец-то, навел порядок в этой сфере, показал таблицу родителям. Папа с мамой переглянулись, но в целом, согласились с этой градацией. Отец, впрочем, не мог не возразить, что кроме температуры на понятия «тепло» и «холодно» влияют влажность воздуха и скорость ветра, но это уже были, конечно, мелочи. Я предложил послать таблицу на телевидение, чтобы показать всей стране: «Пусть все увидят и пользуются правильно словами». Но родители не согласились. Таблица пригодилась. «Набрось курточку, на улице прохладно», — говорила, допустим, мама. Я шел к термометру, +19. Извини мама, никакой курточки, — сами же согласились с моей системой.

После привычной возни с непросохшими дровами и разбухшей гречневой крупой — завтрак. Три минуты без респиратора, стараюсь меньше дышать.

Времена суток — такая же картина. Во сколько кончается утро и наступает день, никто из взрослых, оказывается, не знает. Разложить здесь все по полочкам мне было несложно (утро — с пяти до одиннадцати, день — с одиннадцати до семнадцати, вечер — с семнадцати до двадцати трех, ночь — с двадцати трех до пяти, по шесть часов на каждое время суток), трудность возникла в другом. Утро и вечер связаны с восходом и заходом солнца, а у нас в северных широтах они сдвигаются от зимы к лету. Возможен был другой вариант: утро и вечер это сумерки плюс-минус два часа, но и здесь возникла закавыка. Во время белых ночей вечерние сумерки плавно переходят в утренние, получается, что ночь вообще выпадает. Решение вышло неуклюжее: почасовое распределение справедливо для экватора и тропиков (до сорок пятого градуса северной/южной широты), в остальных широтах с оговорками.

После завтрака обход. Сначала смотришь, нет ли рухнувших за ночь деревьев. Вроде, все на месте. На прошлой неделе в корнях упавшей ели нашел раздавленного ежа. Деликатес. А вот интересно, сколько на Земле народу погибло? Вернее, сколько осталось? Хотя бы миллионов триста осталось?

Вдоль кромки высокого обрывистого берега (такие крутые обрывы у нас на севере называют слудами) спускаешься к речке проверить сеть и небольшую плетенную из проволоки морду. Оперативность здесь самое главное, с метаном шутки плохи. Природа вообще не прощает беспечности. Расскажу один банальный случай.

В позапрошлом году пришлось идти по лесу километров двадцать. Было это осенним вечером, и замечу, что я был плохо одет. Дороги не знал и шел по карте и навигатору. Так вот, пройдя немного, я спустился к пойменному лугу, поросшему осокой по грудь высотой. Надо было идти сквозь траву, а здесь, как оказалось, недавно прошел дождь. И тут я допустил идиотскую оплошность, мне надо было выпустить штаны из сапог, найти какую-нибудь палку и сбивать воду с травы, а я ничего этого не сделал. И половины луга не прошел, а у меня уже были полные сапоги воды. Воду потом я, конечно, вылил и носки со штанами выжал, но ногам теплей не стало. А идти еще надо часа четыре. Вечер холодный, через какое-то время простыло горло, потом начался озноб. Пришел на место я кое-как весь больной с жуткой температурой и заложенным носом, а главное, стыдно и противно было, что сглупил как малое дитя. Вот так. Мы, наивные, неподготовленные городские люди, можем сколько угодно любить природу, стремиться к ней, любоваться ее красотой, но если мы не готовы, то природа просто и хладнокровно без малейшего колебания раздавит нас с изощренной жестокостью, навалившись на нас ночным холодом, сыростью, зверьем, гнусом и т. п. И с ее стороны это не будет каким-то намеренным издевательством над привыкшим к комфорту человеком, для нее это будет еще одна заурядная гибель еще одного обреченного существа. Любимая нами природа не протянет нам руку помощи в последний момент.

В морде пусто, а в сеть попались два карасика, уха сегодня на обед.

Часов в одиннадцать опять тряхнуло. Ветер к обеду стих, и серые от вулканического пепла тучи, казалось, намертво зависли над головой. Брезент палатки перепачкан серой пепельной грязью.

На этом месте я уже больше двух недель. До этого был в тридцати километрах ниже по течению. Место там не столь возвышенное, поэтому не стал рисковать и дожидаться головокружений, съехал. На дорогу ушло два дня. Ничего удивительного, три часа завалы пилишь и растаскиваешь, пять минут едешь.

Здесь буду уже до конца. Бензина в «Хантере» не хватит на еще один переезд. Да и не нужно никуда ехать. Приехав, первым делом спилил все деревья поблизости, чтобы во время толчков, чего доброго, не рухнули прямо на башку. Дрова сложил кучей и накрыл целлофаном от дождя. Если посчитать еще и все завалы в округе, то дров у меня на три зимы (шутка).

Крупы и соли на месяц хватит, картошки немного, экономить приходится (кстати, недавно заметил, что картошка начала прорастать). Есть чай, сахар, пять банок белорусской тушенки, имеется даже банка ананасных колец Corrado, но эта роскошь уже на какой-нибудь совсем уж черный день. Еще есть поплавившийся в засуху шоколад. Хлеба нет. В свое время насушил шесть буханок черного, растолок их в мелкую крошку. Теперь делаю крошенину — размачиваю прямо в еде. Но тоже экономить приходится.

На мшистых опушках собирал подвявшую бруснику, пока она не надоела хуже горькой редьки.

Ближе к вечеру хлынул ливень и лил как из ведра до самой ночи. Эти дожди идут уже недели три, река стала бурная и мутная, воду отстаиваю в пятилитровых пластиковых тарах из-под питьевой воды «Вельская», потом кипячу.

Сегодня, спустившись к берегу, заметил, что на краснотале почки набухли. Вид его тонких дрожащих в бурной и мутной воде веточек нагонял какую-то тяжелую досаду и тоску.

26 ноября

Туман.

Видно, как висящие в воздухе капельки воды медленно движутся мимо тебя, хотя никакого ветра не чувствуется. Рассмотреть что-либо можно лишь в радиусе метров двадцати, далее — плотный туман. В отдалении виден ствол сосны, но кроны уже не видать. За кромкой слуды неподвижная матовая масса. Сделай шаг с обрыва — и пойдешь по туману-облаку куда-нибудь в новый прекрасный мир. Вообще, такое смешное чувство, что на этом куске земли, окруженном туманом, ты как маленький принц на астероиде.

Днем было не так жарко, как вчера. И облачность какая-то жидкая, даже пятно солнца один раз увидел сквозь бежевое марево туч. Влажно.

А в октябре, когда я из города уехал в лес, стояла сумасшедшая засуха. Пылища (в основном, от вулканов) была такая, что кроме респиратора еще и очки защитные приходилось носить. Кое-где лесные пожары прошли. Высохли мелкие ручьи, и суше стало на болотах. Хранил консервы в реке, чтобы от жары не портились.

Я сначала не мог понять, почему после этой суши вдруг начались ливни. Потом, поразмыслив, решил, что большое испарение пошло с поверхности океанов, вот и поливает сейчас везде и всюду. Как бы там ни было, грязь лучше пыли.

В обед начались сильные толчки. Сидел на открытом месте и смотрел, как трясется и покачивается лес. Может быть, от этих толчков или непрестанного треска началась тупая головная боль. Будто стуком в висках отзывались удары землетрясения. Я был неподвижен, я вообще стараюсь мало двигаться, силы берегу. Ем тоже мало. Земля подо мной то занималась мелкой дрожью, то вдруг тряхнет один раз, но сильно, то как бы пошатывалась из стороны в сторону. Озлобленный колоссальный зверь ворочался в глубине недр, ему душно стало под оболочкой земной коры, он и хотел бы спокойно заснуть, но бессонница мучила, и он в раздражении переворачивался с боку набок.

Часа через три всё стихло. Как результат — в одном месте съехала кромка слуды, а за рекой метровый сброс повалил сосны по всей своей длине. Деревья в падении зацепили другие, и всё это стало похоже на какую-то небольшую просеку с полосой вскрывшегося подзола и песка.

Днем немного поспал. В прежней жизни частенько днем спал (если, конечно, это не была моя дежурная смена, я работал сутки через трое). В три часа дня по телеканалу «Культура» шли лекции проекта «Академия», разные ученые, гуманитарии и естественники, рассказывали о своей работе или о каких-то новых открытиях. И вот, если лекция интересная, то слушаешь до конца, а если не очень интересная, то спокойно засыпаешь под это монотонное «бу-бу-бу».

Вечером головная боль чуть поутихла.

Первые комары появились. Сегодня одного прихлопнул, второй оказался проворнее. Теперь палатку надо закрывать.

27 ноября

Утренний сон был прерван каким-то странным металлическим бряканьем. Осторожно, держа карабин наготове, высунулся из палатки. Оказалось, собачка. Обыкновенная дворняжка, хвост колечком, черная с одной белой лапой. Таскает с собой два метра оборванной цепи. Я признаюсь, обрадовался псу как ребенок. Пришлось открыть банку тушенки и достать не самый маленький кусок мяса.

— Иди сюда, Черныш, иди, на тебе, эх ты, хороший.

Вот, чего я так радуюсь? Все равно этому песику скоро подыхать. Кое-как приманил его поближе. Глаза покрасневшие, постоянно чихает, бедная собака. На морде пятнышки крови, загрыз кого-то. Я расстегнул и сбросил ошейник, но этот дурашка взял его в зубы и смотрит на меня.

— Брось ты его, глупый, брось, он тебе больше не надо.

Духота. Плотная серая облачность. Специально завел машину, чтобы посмотреть температуру — 27 градусов. Вновь потянуло гарью. В дымке испарений лес будто колыхался, упавшие друг на друга сосны и ели, образовавшие гигантские буквы «Л», «М», «И», «N», подрагивали в потоках подымающегося пара.

Еще в конце августа на всей Земле проснулись все вулканы. Мало того, сейсмическая активность породила их даже там, где до этого не было. Но «жизнь рухнула» (как тогда все говорили) не от вулканов, а от землетрясений, прокатившихся волной повсеместно. За один день, конкретно 28 августа, пропали Интернет, телевидение и мобильная связь, к вечеру пропало радио. На следующий день пропало электро— и водоснабжение, перестали работать телефоны. Фактически наш город оказался отрезан от внешнего мира. Никто не знал, что творится в Москве, в Питере, в других странах.

28 ноября

В этот день ничего примечательного не было.

Рано утром было четыре сильных толчка.

Все сутки напролет лило как из ведра. Сидели с собакой под тентовым навесом.

От нечего делать побрился. Бреюсь раз в три дня, если этого не делать, щетина отрастет, и респиратор будет прилегать неплотно.

29 ноября

— Эй, есть кто живой?

Он был среднего роста, одет в серый камуфляжный костюм, покрытый поверх полиэтиленовым дождевиком. Лица не видно — огромный респиратор и похожие на маску аквалангиста солнцезащитные очки. Словом, специалист по химзащите. За спиной рюкзак. Ничуть не испугался и не удивился моему карабину. Я молчал.

— День добрый, тебя как звать?

Я назвался и спросил, как его зовут.

— А какая теперь разница, как меня зовут.

Вообще-то это невежливо, но, впрочем, мне начхать. Странный человек. Человек без имени и без лица. Может быть, лицо изуродовано, поэтому и скрывает. В последнее время много разных чудаков развелось.

— Я приехал по узкоколейке на велодрезине.

Отсюда до узкоколейки три километра на запад. Ее построили еще при советской власти для лесозаготовок. Какие-то теплушки по ней ходили, лесорубов и бревна возили. Потом долгое время была заброшена, кустиками поросла.

Человек без имени и без лица сказал, что на велодрезине осталось много всего хорошего. Я надел куртку с капюшоном, и пошли вместе, и Черныш за нами увязался. Утро было жарким, плюс мелкая изморось. Выпавшая влага тут-же высыхала, и клубящиеся испарения заполонили переломанный лес.

А вообще, безликий оказался нормальным мужиком.

— Как же ты, — говорю, — доехал по узкоколейке, она же вся завалена?

— Да вот завалов-то как раз таки и нету. Под нее лес широкой полосой расчищался. Другое дело, что в пяти местах рельсы искорежены да мост через Чадреньгу разрушен. Пришлось все добро перетаскивать вброд. Двое суток уже еду.

По дороге речь зашла о катастрофе, безликий спросил, где я был пятого сентября. Пятого сентября я был дома, у меня был перерыв между сменами. Тут нужно кое-что пояснить. Пятое сентября это день, когда Земля сошла.

Еще задолго до всего этого, в декабре прошлого года, произошло событие, которое поначалу почти никто не заметил. То ли в Боливии, то ли в Бразилии какой-то астроном-любитель обнаружил комету. Ее особенностью было то, что, во-первых, шла она к солнцу точно в плоскости солнечной системы. А во-вторых, масса ее была колоссальна, сопоставима с массами планет земной группы.

Экстренный коллоквиум Международного астрономического союза собрался через неделю после открытия. Все расчеты показывали, что на пути кометы окажется Земля. Имелись лишь неясности, связанные с прохождением кометой кольца астероидов. Здесь она могла отклониться. Решено было протокол коллоквиума временно засекретить, чтобы не создавать панику.

Чуда не произошло. Кольцо астероидов было пройдено кометой в середине августа. К этому времени она стала ярчайшим зрелищем на ночном небе.

Новые расчеты, впрочем, показывали, что никакого столкновения не будет, комета пройдет в крайне опасной близости, но те же расчеты не сулили и ничего утешительного. В начале сентября вследствие гравитационного взаимодействия с кометой скорость Земли должна замедлиться, после чего планета сойдет с орбиты и начнет падение на Солнце.

Во время сближения с кометой прогнозировалась повышенная сейсмическая активность. Новый перигелий Земли по расчетам оказался настолько близким к нашей звезде, что планета от приливных сил должна будет распасться на фрагменты, большая часть которых упадут на Солнце. Но еще задолго до этого Земля превратится в выжженную пустыню с температурой разреженной атмосферы в девятьсот градусов по Цельсию. О сохранении жизни на Земле речь, понятное дело, не шла.

Я помню вечернее ток-шоу по Первому каналу в конце августа, когда уже вовсю шла тряска по всей планете. Приглашен был пожилой астроном. Негромким голосом, волнуясь, он откровенно сказал:

— Нужно понимать со всей ясностью, что никакого спасения для жизни и уж тем более для человечества нет и быть не может. Через полгода Земля упадет на Солнце.

Среди повисшего в студии гробового молчания вдруг раздался грохот и треск, это ведущий Андрей Малахов выронил микрофон.

— А ты помнишь, как сама мысль о гибели Земли у нас поначалу не могла уместиться в голове?

— Да, хорошо помню. Глаза видят, уши слышат, только мозг не понимает, что все видимое и слышимое скоро перестанет существовать.

Нам приходилось говорить громко, чтобы было слышно через респираторы.

События завертелись как в каком-то бешеном калейдоскопе. Разрушенные мосты парализовали железнодорожное и автомобильное сообщения. Пропали все виды связи. Слухи ползли один жутче другого. Говорили, например, что правительства всех стран куда-то странным образом исчезли. Или были «достоверные известия», что Японии и Филиппин больше нет. Что значит «нет»? и почему именно Японии и Филиппин? А пятого сентября в нашем городке чей-то радиоприемник поймал информацию, что Земля сошла с орбиты. Если в сентябре у кого-то еще были какие-то сомнения, то сейчас, когда июльская жара стоит на пороге календарной зимы, все уже предельно ясно.

— Как думаешь, мы орбиту Венеры уже пролетели?

— Если и не миновали, то где-то рядом.

Поначалу мэрия нашего городка, конечно, готовилась по всяким ЧП. Проверялось наличие палаток, автономных генераторов, полевых кухонь и прочего необходимого. Рассылались по разным ведомствам инструкции, проводились какие-то учения. Спилили в городе все деревья (тополя в первую очередь) во избежание их падений при толчках. Русский север всегда был несейсмоопасной зоной. У нас отродясь не бывало ни землетрясений, ни вулканов. Когда начало трясти, пришлось решать кучу проблем, с которыми никогда раньше не сталкивались.

Поразительно то, как по-разному простые люди реагировали на все эти известия. Были, например, те, кто бросали все — работу, квартиры, и уезжали куда-то в деревни с семьями. Кто-то начал на всякий случай создавать дома запас еды и закупать всякую ерунду: спички, батарейки к приборам, всевозможные инструменты и т. п. Но большая часть людей — больше половины, это точно — не предпринимали абсолютно ничего. Люди просто не знали, что делать, думали, что все как-нибудь пройдет, образуется. Спросишь, например, кого-нибудь из знакомых: «Чего делать-то?». «Поживем — увидим, — ответит, — может быть вообще, все это ошибка какая-нибудь».

— А слышал, некоторые чудаки-колхозники даже озимую пшеницу посеяли?

— Ну да, думали, пронесет как-нибудь.

Мы остановились (начались толчки). Присев на корточки спинами друг к другу, смотрели в разные стороны на поредевший подрагивающий лес. Черныш притих у ног. Рваные клочья низких кучевых облаков медленно дрейфовали к западу. Дождик кончился.

Не пройдя еще и половины дороги мы с безликим вымотались как черти, перелезая через завалы. А еще назад идти и тащить на себе «много всего хорошего».

Чудо техники, самодельная сборно-разборная велодрезина, по внешнему виду была похожа на мотоцикл с коляской, только без мотора.

Вдоль полотна узкоколейки повсюду пробивалась молодая зеленая травка с вкраплениями цветков мать-и-мачехи. Весна!

Вернулись мы к вечеру, нагруженные рюкзаками и сумками. Человек без имени установил двухкомнатную кемпинговую палатку Canadian Camper. Новая и чистенькая (видимо, до этого не пользовался), она выглядела слегка нелепо среди окружающей грязищи.

Ужинали его запасами. У безликого оказалось много рыбных консервов. Печеная в костре картошка и скумбрия в томатном соусе — хорошее сочетание. Никаких уродств на лице, во всяком случае, нижней его половине («маску аквалангиста» он так и не снял), у безымянного не было. Так, слегка полноватое лицо.

К вечеру вдруг потянуло прохладой. Когда последний раз были прохладные вечера? Наверное, в сентябре. В запасах у безликого оказалось еще и вино. Он откупорил стилизованную под глиняную амфору (такая вот экзотика) бутылку азербайджанского вина «Акстафа» и предложил «за встречу и знакомство». Я отказался, я вообще непьющий, не люблю состояние опьянения.

Костер задорно потрескивал, швыряясь искрами во мрак поздней осени. Луна отошла от Земли во время катастрофы, и ночи теперь стали темные. Безликий полулежа на бревне, облокотившись, маленькими глотками прямо из горлышка бутылку уговорил.

— Фильм «Осенний марафон» помнишь?

— Ну да, «хорошо сидим».

— Вот именно, — он засмеялся.

Три месяца никаких фильмов не смотрел. И уже не посмотрю никогда. И музыки уже никакой не послушаю. А скоро и вовсе все фильмы, да и вообще всё, что насоздавало человечество, начиная от египетских пирамид и заканчивая черт знает чем — песнями Рэдта Старкова — плюхнется в любимое наше солнышко и распадется на ионы. Не останется скоро ни иудея, ни эллина, ни скифа, ни варвара, ни раба, ни свободного. И единственной памятью о Земле и населявших ее людях будет запущенный когда-то в семидесятых годах аппарат с посланием от нас к разумным существам иных миров, который будет еще миллиарды лет лететь по вселенной. А, впрочем, не единственной, есть еще марсоход и другие какие-то аппараты, изучавшие Юпитер со спутниками.

Безликий, похоже, пребывал в благостном расположении духа:

— Женщин нам не хватает, — произнес он мечтательно.

Я ничего не ответил. А безликий рассказал трогательную и, в общем-то, заурядную историю о том, как в школе нравилась ему одна девушка. Она была невысокого роста с миловидными чертами лица, каштановыми слегка вьющимися волосами, карими глазами и улыбкой… «ты себе не представляешь, одной такой улыбкой, наверное, можно войну остановить». А он был настолько стеснителен, что принципиально никак не проявлял своих чувств. И даже избегал ее, чтобы лишний раз не встретиться.

— Помню, один раз так получилось, что мы с ней оказались наедине. И она заговорила со мной на какую-то отвлеченную тему. А я так переволновался, что начал городить что-то несусветное, а потом ляпнул ей какую-то грубость.

В это время довольно сильно тряхнуло. Дрова разъехались в костре, выплеснув сноп искр. Мне показалось даже, что вся наша возвышенность немного опустилась, ощущение было как в едущем книзу лифте.

— А у тебя в жизни сколько женщин было? — спросил он.

— У меня вообще женщин не было.

— Даже так, — он изумился и даже будто испугался немного, — а почему?

Мне всегда было как-то непросто объяснить это. И, кроме того, странно откровенничать с человеком, лица которого не видишь.

— Все, что связано с отношениями мужчины и женщины, во мне всегда вызывало чувство отвращения и брезгливости. Взять, допустим, поцелуй. Два человека облизывают языком и губами язык и губы друг друга. При этом слюни перемешиваются, хлюпают, перетекают туда-сюда. Что может быть противнее? Не знаю, я, конечно, не пробовал, но думаю, что если бы у меня до этого дело дошло, меня бы точно стошнило. Когда по телевизору показывали целующихся, я всегда переключал на другой канал.

Безликий слушал не шелохнувшись, и казалось, что сами его очки с противогазом выражали крайнее недоумение. В это время еще более мощный толчок рванул землю под нами. Мы оба свалились с бревен и лежали, замерев, на земле. Черныш жалобно скулил.

Толчки не повторялись.

— А ты знаешь, я тебе даже отчасти завидую, — сказал безликий задумчиво, — я бы так не смог. У меня всегда по этой части была какая-то, черт знает, слабость, меня это даже бесило. Один раз, помню, вроде, взрослый уже был — двадцать лет, корпоративная вечеринка состоялась у нас в офисе, танцы и все такое. А была у нас одна молодая сотрудница, восточные черты лица, черные прямые волосы и, главное, черные раскосые глаза, в которых непонятно что, то ли симпатия к тебе, то ли насмешка. И вот подходит она ко мне с вопросом «а ты чего не танцуешь?». Но самое главное, своими тонкими холодными пальцами схватила мне руку повыше локтя. Меня, помню, даже помутило слегка и ноги чуть не подкосились. А она испугалась, думала мне плохо. Я всегда старался этот недостаток скрыть, с женщинами был демонстративно холоден и груб, старался вообще не смотреть на них, особенно если красивая.

«И правда, слабачок какой-то», — подумал я с легким презрением.

— А семья у тебя есть? Дети?

— Были и семья и дети.

— И что с ними стало?

Он ничего не ответил, а я больше и не допытывался.

У безликого был радиоприемник и заряженный аккумулятор. «Целый год хватит радио слушать», — шутил он. По его словам, неделю назад удалось среди шума поймать волну с какой-то иностранной речью, но потом и она пропала.

Покрутив с полчаса ручку настройки и ничего кроме треска и шипения не услыхав, безымянный выключил прибор.

— А что, собственно, ты рассчитываешь услышать?

Он помолчал немного и говорит:

— Вот мы сидим тут и ничего не знаем. А может быть уже известно, что Земля прошла перигелий и возвращается на свою орбиту.

Я поразился такой наивности. Человек надеется до последнего.

— А у тебя разве нет никакой надежды? — спросил он.

— Нет, у меня нету. Я вообще не понимаю, что такое надежда. Есть осознание того, что конец неизбежен. Когда планета развалится на куски, то, может быть, не все они упадут на Солнце, но это ничего не меняет. Все равно шансов у нас — ноль, что об этом толковать?

30 ноября

Толчки закончились около двух часов ночи.

Утро выдалось облачное, нежаркое, безветренное. Пепельный туман как море обступил возвышенность со всех сторон.

— Как Робинзоны на необитаемом острове, — сказал я, глядя со слуды на погруженный в туман левый берег.

— Похоже на то, — ответил безымянный, — кстати, ты знаешь, что Дефо утаил один примечательный факт из жизни главного героя?

— Любопытно. Какой же это?

— В конце жизни Робинзону так опротивел его родной Йорк, что он плюнул на все и вернулся обратно на свой остров.

Я рассмеялся. Вспомнились множество реклам туристических агентств и строительных фирм, предлагавших отдохнуть от суеты или обрести свой тихий уголок в шумном мире.

— Да. Странные мы все-таки люди. Сами же создали такой сумасшедший мир, от которого надо куда-то прятатся, уединятся, отдыхать. Возникает вопрос, зачем же мы его создали? Какая в нем нужда? Непонятно.

— Все это сейчас уже не имеет значения, — он сказал фразу, которую я сам часто повторяю.

К полудню стало жарко и душно. Плотная свинцовая облачность давила как гигантский каток. Вновь разболелась голова, и вестибулярный аппарат стал фиксировать пошатывание земли. Безликий спокойно лежал под тентом, разгадывал свои кроссворды и не выказывал беспокойства. Значит, никаких толчков не было, это меня мутило от духоты.

— Наполеоновский маршал, пять букв.

— Надо вспоминать, их у него было как собак нерезаных, Нея знаю, короля московского, еще был какой-то Даву.

Безликий вспомнил еще Мюрата, но он не подошел по буквам.

— А знаешь, в чем злая ирония нашего трагизма? — сказал он со вздохом, — Только вдумайся, планета жила себе спокойнехонько пять миллиардов лет, а гибнет именно сейчас. Именно сейчас, когда развилась техника, начались полеты в космос. Ведь буквально чуть-чуть нам не хватило времени, чтобы создать способ борьбы с этой кометной угрозой. Было бы у нас еще лет сто хотя бы, наука придумала бы какую-нибудь ракету, которая сбила бы, допустим, астероид, тот бы столкнулся с этой треклятой кометой, и, глядишь, улетела бы она от нас куда-нибудь к чертовой матери.

Он говорил, все больше раздражаясь:

— Я и раньше был убежденным пацифистом, но теперь всех этих вояк, тварей, начиная с Александра Македонского и заканчивая нынешними любителями антитеррористических операций просто перевешал бы прямо вот на этих переломанных соснах. А Александра Македонского повесил бы выше всех — за один лишь заразительный дурной пример для всех последователей. Если бы не все эти вояки с их дебильными войнушками, наука сейчас была бы на сто шагов впереди, — рассуждал он со злой тяжелой досадой.

И кстати, он был совершенно прав. Я поддержал:

— А ты помнишь, как во время катастрофы моментально сами собой закончились все эти «дебильные войнушки».

— Ну да, как-то стало не за что воевать, — согласился безликий, и, помолчав, добавил самокритично: — а ведь я и сам, признаюсь, раньше считал астрономию совершенно никчемной наукой.

В обед мы услышали нарастающий рев мощного дизельного двигателя и треск деревьев. По меридиональной просеке медленно, хрустя кустами и завалами, полз вездеход. Видимо, заметив дым от костра, водитель повернул к нам. Махина (какая-то модификация ГАЗа-71) приблизилась, двигатель умолк. Вездеход с крыши до колес так облепился грязью, что непонятно было, какого он цвета, их часто делают оранжевыми, чтобы можно было заметить издалека или с вертолета. Правое лобовое стекло разбито. Из водительской двери поспешно вылез высокий человек, про таких говорят «представительной внешности», в фирменной робе нефтяника. Он сорвал противогаз, обнажив воспаленное лицо со слезящимися глазами.

— Доброго здоровьица. Дай, думаю, зайду «на дымок», это Чадреньга? — торопливо произнес он хриплым осипшим голосом.

— Нет, это Суронда, Чадреньга километрах в двадцати ниже.

Приехавший развернул топографическую карту.

— Ага, понятно. Я — Владимир Протасов, — заявил он так, как будто это нам о чем-то должно говорить.

— «Норд-Рашен гэс»? — припомнил безликий.

— Да, «Норд-Рашен ойл энд гэс», — поправил его приехавший.

Это был известный предприниматель, олигарх, разработчик Северо-печерской нефтегазоносной провинции. Еще до катастрофы на своем частном самолете он с инспекцией прилетел из Москвы на Печеру. А потом случилось то, что случилось. Аэродром оказался разрушен землетрясением. Местные вертолетчики ни за какие коврижки не полетели в Москву, деньги вообще оказались никому не нужны. У Протасова в Питере первая жена с детьми, в Москве вторая жена. И вот он едет по лесам и болотам, надеясь хоть куда-то попасть, хоть в Питер, хоть в Москву. Солярки запас большой, должно хватить.

— Хотел доехать за две-три недели, но еду уже два месяца и конца не видать. Самое трудное это реки, пока брод найдешь…

— Да не надо тебе никуда ехать. Оставайся здесь, — предложил я.

— Нет-нет, пообедаю и поеду. Надо ехать.

Вообще, олигарх производил впечатление не вполне вменяемого человека. Таких, впрочем, в последнее время развелось пруд пруди. Он говорил порывисто, озирался по сторонам, как будто кто-то за ним гонится, дышал громко и часто. Такое поведение у человека солидной внешности вызывало чувство какой-то особой жалости.

Обедали вместе. Протасов расщедрился строганиной, которую возил в морозильнике. Сам он ел ее сырой, отрезая мелкими ломтиками и подсаливая, а мы с безликим все-таки слегка поджарили, опасаясь за свои желудки. Говорили о погоде, наш гость рассказал об огромных лужах и залитых колеях по просекам. Потом речь зашла о том, как быстро и нелепо для планеты всё закончилось, и ничего с этим не поделать. Когда вспомнили про науку, Протасов замахал руками:

— Что вы мне рассказываете про ваших ученых?! Им всем цена рупь сорок в базарный день. Сидят! — тысячи институтов! академии! доктора-профессора! хоть бы один кто-нибудь нынешнюю ситуацию заранее рассмотрел и обдумал. А эти мыслители-философы? Тоннами макулатуры забили все библиотеки, а какой ответ у них есть на то, что сейчас происходит? Нету никакого. Всё это, знаете, напоминает лиссабонское землетрясение восемнадцатого века. Как тогда дружно встрепенулись всякие горе-философы и горе-богословы, давай наперегонки осмысливать и примирять Бога с природным злом. Как будто раньше они не знали, что на свете землетрясения бывают.

— Раньше запроса не было, — возразил я.

— Запроса не было? — с хрипотцой взвизгнул Протасов и тут же повторил уже утвердительно: — запроса не было. А нормальный мыслитель должен думать и безо всякого запроса. И объяснять все возможные катастрофы, даже если их вероятность ничтожно мала.

Я кивал, соглашаясь, возражать было незачем. Безликий молчал, будто о чем-то задумавшись.

Сразу после обеда, даже не отдохнув, Протасов засобирался.

— У меня тут полный чемодан растопки для костра, оставляю, — он вынул из вездехода довольно внушительный кейс.

Безликий вдруг заявил:

— Погоди чуток, — он зашел в свою палатку, повозился там какое-то время, потом вышел с охотничьим ружьем вертикалкой и пальнул в олигарха. Тот, схватившись за грудь, издал натужный стон и упал на колени, после чего медленно повалился набок.

После катастрофы принцип «подохни ты сегодня, а я завтра» у многих стал доминирующим в поступках. Я это уже наблюдал, поэтому не особо удивился. Сейчас со второго ствола безликий выстрелит в меня. Если попадет в голову, то я мгновенно умру. Если в грудь, то поначалу будет нестерпимая жгучая боль, при которой лучше не шевелиться, потом чувства угаснут, и я умру. Если попадет в живот… нет, в живот лучше не надо. Страх смерти у меня (как, впрочем, и у многих) за последние месяцы стал маленьким-малюсеньким, уступив место полнейшему всеобъемлющему равнодушию.

Выстрел добавил звон в ушах к моей притупившейся головной боли. Тело Протасова лежало в грязи. Безликий собирал свои вещи, разбирал палатку. Загрузил все в вездеход.

— Поеду еще выше, — сказал он, — если предложу поехать со мной, ты, наверное, откажешься?

— Да, я откажусь, — ответил я и, почему-то захотелось спросить: — Зачем ты прячешь лицо?

— Я и мое лицо это не одно и то же.

Какое-то время вездеход дергался то взад то вперед, потом медленно развернулся и уехал по той же просеке.

Человек с умилением вспоминает о любви, проклинает злодеев-полководцев. Сам при первой же возможности ничтоже сумняшеся палит в другого человека. Мной овладела какая-то озлобленная ненависть, какое-то отчаянное злорадство. Сдохнем скоро все — так нам, сволочам, и надо. Я даже рад! Имя скрывает, лицо скрывает, трус несчастный. Небось и в городе натворил кучу подвигов. И вино наверняка ворованное. Вспомнился дурацкий анонимный стишок, приписываемый почему-то Николаю Некрасову:

Когда бы мог я шар земной Схватить озлобленной рукой Схватить, скомкать и бросить в ад, Я был бы счастлив, был бы рад.

Скоро-скоро весь наш шар земной будет брошен в геенну огненную «озлобленной рукой».

В городе не все, конечно, жили как пауки в банке. Были и обратные примеры. Один торговец, мой дальний родственник, в сентябре бесплатно раздал всем желающим свой громадный продовольственный склад. Специально для этого сидел там все дни с утра до вечера. Причем, чтобы не было давки, сначала оповестил своих соседей, друзей и родню. Пришедшим говорил, чтобы звали к нему своих соседей/друзей/родню и так далее. Во время раздачи сам следил за порядком, когда два каких-то психа устроили крик и драку, обоих вытолкал взашей пустыми, не стал разбираться, кто виноват. А когда склад был уже пуст, спохватился, что себе так ничего и не оставил.

На «хантере» я отвез труп олигарха до ближайшего разлома и, свалив в хлюпающую грязными ручейками расселину, забросал ослизшими комьями земли. Заодно на приборной панели глянул температуру воздуха — 29 градусов.

Вечером жара спала. Сильных толчков днем не было, временами чувствовалась лишь легкая дрожь, на которую уже не обращаешь внимания.

Кейс был битком забит всякими бумагами. Тут были договор синдицированного целевого кредитования с Газпромбанком и ЮниКредит банком, лизинговые договоры на восемь седельных тягачей марки «камаз», какой-то испещренный цифрами документ на немецком языке с логотипом банка Credit Suisse, контракт с Выксунским металлургическим заводом на поставку труб большого диаметра и еще куча других бумаг. Но в основном была наличность — более ста пачек пятитысячных купюр и несколько пачек тысячных, всего около семидесяти миллионов рублей, четыре пачки купюр в сто евро.

Я разорвал одну пачку и швырнул деньги вверх — салют устроил. Купюры разлетелись, кружась, во все стороны, попадали в грязь, в огонь, на тент, на истоптанный мох.

1 декабря

Безликий бы просто так не вернулся, значит что-то произошло. Когда я увидел приближающийся вездеход, во мне будто затеплился маленький огонек. Неужели? Да нет, не может быть. Вездеход остановился, и безликий, не глуша мотор, выскочил из кабины и как полоумный восторженно заорал:

— Назад! Назад! Мы возвращаемся назад! Что я говорил! Я знал! Знал, что это будет! Вот, слушай, сегодня все утро передают.

По радио какой-то непрофессиональный диктор, запинаясь, говоря «э» и «ну» и делая большие паузы, передавал сообщение, что Земля согласно наблюдениям отдаляется от Солнца и возвращается на свою орбиту, понадобится около трех недель наблюдений, чтобы сделать окончательные выводы. Я как будто в отупелом оцепенении смотрел вокруг: на пни, торчащие из мха и черничника, на завалы деревьев в отдалении, на низенький тентовый навес, натянутый на вколоченных кольях, на изуродованный толчками, перерезанный оврагами лес, видимый за кромкой слуды, на покрытую порванным целлофаном кучу дров, и вдруг слезы хлынули ручьями, и я заревел как белуга. Три месяца какого-то бреда. Каждую ночь снится спокойная прежняя жизнь, будто ты дома чем-то занимаешься или на работе. Просыпаешься и думаешь: зачем ты проснулся?

Теперь понятно, почему уже вторые сутки ночи холодные. Причем, холод не ослабел и сегодня утром, а даже, наоборот, усилился.

— Чего ревешь? Собирайся, поехали.

Я оставил палатку и вообще много чего оставил, оделся потеплей, взял только еду и самое нужное. «Хантер» тоже оставил, потом приду и заберу.

По дороге начались чудеса. Одна снежинка упала на капот, потом вторая на торпеду через разбитое стекло. Затем снег повалил хлопьями. Когда спустились километров на двадцать ниже по Суронде, увидели, что вокруг лежат уже довольно приличные сугробы.

Приехали к заброшенной деревне. Она была уже давно нежилая, половина изб полуразваленные, если какая изба выглядела прилично, то, скорее всего, люди приезжали и жили в ней летом во время отпусков. У одной из таких изб остановились. Широкий пятистенок на высоком подклете с перерубом посреди, традиционный фальш-балкон на бревенчатом фронтоне, крыша увенчана спереди слегка обветшавшей фигурой коня. А главное, изба показалась мне до боли знакомой, но я никак не мог вспомнить, где ее видел. Зашли внутрь. Заурядный современный интерьер. В дороге мы основательно продрогли, и первым делом решили протопить печь, благо дымоход оказался исправным. Через какое-то время стало тепло, потом вдруг нестерпимо жарко, я не мог понять, с чего вдруг такая жарища, и…

… и я проснулся. Проснулся именно от жарищи. До обращенной к востоку стенки палатки дотронуться было нельзя.

Утро выдалось жарким и ясным. Огромный белый солнечный диск взошел над воздевшим к пустому небу свои несчастные обломанные руки лесом. Весна как румянец на щеках чахоточного вступала в свои права, зелени в лесу стало заметно больше. Голубизну неба портила черная полоса копоти по всему горизонту, причем на западе она была толще и чернее, значит, там работали вулканы.

Через минуту пребывания на солнце лицо стало гореть как после трехчасового загара на южном пляже. Надо будет копать землянку.

К обеду нагнало туч, единственное спасение от агрессивных лучей. Но жара не спала.

Сегодня еще один интересный товарищ посетил мое пристанище. Тоже поднимается вверх по реке, пешком. Светло-голубой джинсовый костюм, растрепанные волосы, жидкая бороденка. Оружия нет, но рюкзак довольно внушительный. Ни противогаза, ни респиратора, нос ватой заткнул, а чтоб не выпала, закрепил бинтом, обмотав его вокруг головы. Вата покраснела, видимо, кровь идет носом. Кроме того, человека временами сотрясал тяжелый грудной кашель.

Он остановился «передохнуть часика на три». Не сказать, чтобы очень сильно смутился, увидев разбросанные повсюду деньги. Я предложил ему отобедать, — не отказался. После еды пришелец промыл в воде окровавленные куски ваты и бинты (в рюкзаке у него оказался целый целлофановый пакет использованной ваты), и разложил их розоватые на бревне просушиться.

Обескураживало то, что с лица человека не сходила тихая умиротворенная улыбка. Именно так, наверное, улыбаются люди, достигшие просветления. Уловив мой недоуменный взгляд, он счел нужным объясниться:

— В благословенное время живем. Ничто не вечно, и созданное когда-то будет когда-то разрушено, — из-за улыбки непонятно было, серьезно он говорит или иронизирует.

Я уж было подумал, еще один псих на мою голову. Но человек был не похож ни на психа, ни на сектанта. Говорил он спокойным голосом, если я выказывал сомнение, он не раздражался, а, подумав, обстоятельно отвечал. Человек рассказывал, что о конце света знали все религии и все древние учения. И наши дни лишь подтверждают истинность религиозного знания. Еще он говорил, что человеку нужно уметь преодолеть свое отвращение и свою ненависть к миру и заставить себя полюбить мир таким, какой он есть. Когда слышишь подобное, то закрадывается мысль, что есть люди, которым известны некие глубинные тайны, для меня непостижимые. Он спросил, есть ли у меня семья. Я ответил:

— Нет.

— Плохо, у человека должна быть и семья и дети.

— Сейчас это уже не имеет значения. А у вас есть семья?

— Была у меня и жена и дети, но они все погибли, — ответил он, не переставая блаженно улыбаться.

Мы сидели под тентом. От жары пот струйками сочился на лбу. Куртка с футболкой прилипли к телу, но снять нельзя было, комары начнут сжирать. Черныш лежал поодаль на боку и, высунув язык, часто дышал. Подыхает, что ли, божья тварь?

— А вы кто вообще по профессии?

— Писатель.

Я, впрочем, всегда знал, что все писатели немного чокнутые.

— И о чем вы пишете?

— Да так, писал когда-то чепуху всякую, — ответил он, слегка смутившись.

Спросил напрямую:

— А почему вы, писатели, все время врете?

— Если писать о людях правду, это будет такая скукотища, что и читать никто не станет. А литература должна быть интересной, — резонно, но и не переставая смущаться, ответил писатель, — вот представьте себе рассказ о человеке, который каждый день ходит на работу, вечером — домой, в выходные отдыхает или на дачу ездит, раз в год отпуск, и так вся жизнь. Вы станете такой рассказ читать?

— Нет, не стану.

— Правильно, и я не стану, потому что не интересно, хотя рассказ описывает жизнь девяноста девяти процентов людей. Поэтому чтобы нас читали, мы, писатели, все время врем.

По-видимому, это был человек глубоко верующий. Катастрофа для него была волей божьей, которую принять нужно с радостью. Он говорил, что творец создал человека по своему подобию и образу, дав ему свободу. А человек, как известно, пустился во все тяжкие. И вот теперь создатель «этот проект сворачивает» (странная формулировка для верующего человека).

Я слушал-слушал, потом говорю:

— А я вам другую историю расскажу. Представьте себе огромную нашу Вселенную. Миллиарды галактик, в каждой галактике миллиарды звезд. Повсюду лишь законы физики и безмолвная материя. И вот однажды на затерянной в пропасти вселенной галактике на планете одной из миллиарда звезд начало происходить что-то такое интересное. Органические кислоты стали образовывать длинные цепочки, а потом дошло до того, что одна кислота научилась сама себя воспроизводить. Появилась жизнь, растения, животные, сначала примитивные, потом более развитые. И вот одни обезьяны научились ходить на двух ногах, а так как были они еще и шибко грамотные, то вообразили себя любимых, ни больше, ни меньше, центром Вселенной, а вся Вселенная, значит, только для них, уникальных, и существует. А теперь вопрос: как ко всему этому стоит относиться с точки зрения космоса? Отвечаю: с точки зрения космоса вся эта планета, жизнь и человечество — ровным счетом ничто. И если вдруг Земля со всем содержимым исчезнет, космосу от этого будет ни тепло, ни холодно. И когда Земля будет гибнуть, космос не протянет ей руку помощи в последний момент, для него это будет еще одна заурядная гибель еще одной обреченной планеты. Мы, люди, слишком много о себе возомнили.

— На самом деле и я примерно о том же говорю, мы, люди, слишком много о себе возомнили, — ответил писатель.

Мы еще долго болтали в том же духе. Под конец он спросил, крещенный ли я. Я ответил, что крещеный и к церкви всегда относился с уважением, но при этом я противник всякой мистики, в том числе таинств.

— Ну, вы можете хотя бы перекреститься?

Из уважения к собеседнику я сложил большой, указательный и средний пальцы, дотронулся до лба, до пояса, до левого плеча и до правого.

— Нет-нет, неправильно, так католики крестятся, мы, православные, сначала крестим правое плечо, потом левое.

Вот тут уже я не смог удержаться от хохота, хотя и понял свою ошибку:

— Планета через пару месяцев прекратит свое существование, а вы все делите людей на католиков и протестантов, то есть, извините, на католиков и православных.

Писатель опять смутился, не найдя объяснения, зачем в нашем положении нужно плечи разбирать.

Прощаясь, он сказал: «храни вас Бог», но сказал это, не глядя в глаза и тоже как бы смущаясь, видимо, от понимания, что пожелание звучит кощунственно. Из-под ваты по верхней губе медленно текла струйка крови.

Для землянки выбрал место подальше от слуды. Копать было тяжело, и дело не в том, что копал саперской лопаткой с маленькой ручкой, — земля была сырая насквозь. С другой стороны, сырость даст прохладу, не так жарко будет в землянке, по крайней мере, в первое время. Сначала сделаю нечто похожее на окоп, потом расширю, пусть будет квадратное помещение полтора на полтора метра. Надо будет сделать накат из бревен, лучше взять самые длинные, чтобы не обвалились при толчках. На бревна постелю целлофановую пленку в несколько слоев и накладу земли.

Вспомнилось одно древнее предание. Тысячу лет назад жил в этих краях финно-угорский народ, славяне называли его чудь заволочская. Большей частью этот народ был ассимилирован. Но находились и те, кто не хотел иметь ничего общего с пришлыми с юга русскими. Эти люди-чуди практиковали так называемое самопогребение — жуткий способ коллективного самоубийства. Они уходили в леса, копали там землянки, ставили в них подпорки, а сверху наваливали кучу камней и земли. Потом забирались в землянку всей семейной общиной и подрубали подпорки. «Чудь в землю ушла», — говорили славяне, находя в лесу места с просевшей землей. К чему это я? Так, просто вспомнилось.

А еще раньше первобытные люди и вовсе жили в пещерах.

Вечером постелил в землянке туристический коврик, затащил туда все постельное, закрыл землянку москитной сеткой, а сверху на подпорках натянул тент.

Сегодня после обеда было два мощных толчка.

Интересно, где сейчас писатель? Развел костер, наверное, и лежит рядышком, умиротворенно улыбаясь.

* * *

Я — Земля.

Мой путь в застывшем Космосе. Много-много лет. Глухонемое оцепенение сковало меня. Вечная пустота. Само время перестало существовать, и остался лишь один закон — аз есмь. Буро-зеленая слизь растеклась по поверхности.

И вот однажды что-то случилось. Вроде все как всегда, но какая-то непонятная волна накатила. Зазвенела в пустоте высокая пронзительная нота. Вздохом ожившего времени наполнилась Вселенная. Еще пока непонятно было, что все это значит, и панический ужас объял меня. Ледяная звезда родилось в черной бездне. Ее восходящее сияние ломало пространство. Сознание мое внезапно вернулось, острой болью пронзенное мыслью о какой-то неизбежности. Проснулась память, она сказала, что когда-то был огонь, но он давно уже умер. Потом память сказала, нет, он не умер, его всегда можно оживить.

Ледяное сияние приблизилось. И вдруг словно перевернулся весь мир. Со всей очевидностью стало ясно, что ледяное сияние — это я. Немыслимое отныне одиночество кончилось. Эта чудовищная мысль дрожью отозвалась во всем существе моем. Ледяное сияние приближалось, и в нем явственно было мое отражение. Оживший огонь необратимо разгорался.

Но что это? Ледяное сияние уходит. Немыслимо, недопустимо. Ты не можешь уйти! Мое ожидание длилось пять миллиардов лет! Мысль металась в лихорадочной дрожи, в душной испарине. Сейчас или никогда.

Сейчас или никогда. Закон обернулся дурацкой выдумкой и исчез. Постой, брат! Я схожу с пути, я иду за тобой! Мне кричали: «Что ты творишь?! Это сумасшествие! Это верная гибель!» Я отвечаю восторженным хохотом: «Пусть будет гибель! Я радуюсь и приветствую гибель! Она лучше, чем все, что было до этого!»

Я вижу свой новый путь и иду по нему. Да здравствует новый путь!

* * *

В середине февраля планета Земля оказалась на расстоянии шести миллионов километров от Солнца. Вызванные гравитацией приливные силы привели к распаду планеты на более чем полусотню фрагментов. На подлете к звезде фрагменты представляли собой пылевидные образования. Их падение на поверхность Солнца вызвало вспышки и возмущения. Магнитные бури продолжались в солнечной системе в течение двадцати четырех земных суток. Потом звезда успокоилась.

 

Послесловие

1.

Этот дневник представлял собой тетрадь в клетку на сорок листов, исписанную наполовину. Лирическое отступление «Я — земля…» находилось в конце тетради отдельно от остального текста. Прогноз на середину февраля, помещенный нами в самом конце, был написан на вырванном листе. Лист этот лежал вне тетради. Название повести дано нами.

2.

Автор дневника ошибся с прогнозом. Земля не упала на Солнце, хотя все расчеты указывали именно на такой исход. Почему этого не произошло? Все дело в комете, дальнейшая судьба которой осталась без внимания. А между тем после сближения и взаимодействия с Землей она тоже изменила свою траекторию. Совершив оборот вокруг Солнца, космическая гостья опять прошла в опасной близости от нашей планеты. От взаимного притяжения двух небесных тел, аналогичного подробно описанному в дневнике, восемнадцатого декабря путь Земли вновь был изменен, причем таким образом, что со временем она вернулась на свою прежнюю орбиту.

«Ну, это уже чудеса какие-то», — скажет придирчивый читатель. А мы и не спорим. Да, произошло чудо. Но надо иметь в виду, что этого чуда могло и не произойти. Вот что самое главное.

3.

Жизнь сохранилась на планете земля. Более того, даже немногочисленные группы людей в отдельных уголках пережили это катастрофическое время. Погибло девять процентов видов живых существ, в основном представители флоры и фауны южного полушария. Удачнее всего перенесли катастрофу морские обитатели, насекомые и птицы.

Наш главный герой погиб во сне в ночь с первого на второе декабря, когда его землянка через поры в грунте заполнилась метаном. Два других персонажа также не пережили эту погибельную пору. Выжил пес Черныш.

 

3-е место

Надежда

Николай Побережник

 

Глава первая

Пробираясь через заросли аралии я, будучи атеистом, молился! Шутка ли, высохшие до состояния камня ветки с немалыми шипами на них, могут убить меня мгновенно, занесло же! Вроде ничего не предвещало беды, как говорится, но на тебе — после просеки ЛЭП, заросшей таволожкой и молодым маньчжурским орехом, вышел наконец-то к дороге, от которой меня теперь отделяет какая-то сотня метров. Сотня метров густых зарослей аралии. Остановился, осмотрелся — возвращаться назад уже нет смысла, теперь только вперед, потихоньку, накинув капюшон старой «морской» плащ-палатки, и завернувшись в нее же, я медленно наступаю тяжелым берцем, ломая наиболее тонкие, смертельные сухие побеги, спускаюсь к дороге по кратчайшему пути. С чего вдруг аралия стала ядовитым растением? Нет, в самой аралии и ее шипах нет ничего опасного, разве только поцарапаешься. А вот сезон дождей, который прекратился лишь пару недель назад, наделил высохшие ветки и шипы тонким, слоем токсичной пленки, частицы которой, при попадании в кровь, превращают ее за секунды в студень, и все, сердце не прокачает свернувшуюся кровь. Опасные осадки несет со стороны Китая, тоже к слову, уже мертвого. Чем они там друг друга травили и убивали в процессе Тайваньского кризиса, остается только догадываться.

Кто я? Думаю, что пока еще человек, во всяком случае, пытаюсь им оставаться… По имени меня давно не называли, похоже, сам его скоро забуду. Нет, чтобы не забыть…

— Иван, — произнес я и сразу прислушался к окружающей меня тайге.

В стороне вскрикнула и, захлопав крыльями, сорвалась с насиженного места сорока, а следом за ней пара ее товарок.

Где я? Точно не скажу, карта, точнее несколько, чудом сохранившихся и затертых буклетов-атласов дорог, что вытащил несколько лет назад из сожженного на обочине джипа, не так точна, как хотелось бы. Да как на зло бывает, нужное место либо обгорело, либо вырвано с кусками плавленой пластмассы. Долго я тот бардачок выковыривал из общей обугленной массы салона и был награжден возможностью худо-бедно, но ориентироваться на местности. Есть правда еще несколько листочков в клеточку, на которых я схематично изобразил ориентиры рядом с тайниками.

Понесла же нелегкая в поисках возможного сокровища, шансов один на тысячу, но, при удачном варианте «овчинка стоит выделки». Неделю назад, сидя на привале у одного из своих тайников, заметил в вечернем небе дымный росчерк быстро падающего небесного тела. Возможно небольшой метеорит, а возможно и подарок из прошлого — на закате худого мира, того самого, что лучше доброй войны, мировая элита активно вкладывала средства в космос, Лунный проект и прочие весьма расточительные мероприятия. На орбите Земли была крупная орбитальная станция с модулями полутора десятков государств — освоителей околоземной орбиты. Уже не помню точно, но международный контингент астронавтов, в лучшие времена, достигал пару сотен человек. Так что, возможно, это одна из спасательных капсул, или спускаемых аппаратов, что уже давно как дерьмо в проруби болтаются в ближайшем космосе после выходки маразматичного потомка основателя идеи Чучхе. Они вывели на несколько разных орбит свои ракетоносители и взорвали их там. Тонны щебня неслись в космосе и уничтожали все то, что понастроили на орбите проклятые капиталисты и отступники от коммунистических идей. Международный орбитальный космический институт успел сообщить о начале срочной эвакуации, да куда там… Ответ долго не заставил себя ждать, я тогда не особо был в курсе новостей, кто-то на работе рассказывал, что жахнули по Северной Корее чем-то тектоническим. Кто, пойди теперь, разберись, но одно знаю точно, переборщили — досталось «прицепом» многим соседям.

Так что иногда, под действием земного притяжения, из сотен тысяч тонн железа, что-то, не совсем сгорев в плотных слоях атмосферы, да и упадет с неба, и может стать целым состоянием. Уже поросли мхом легенды и истории о том, как подобные «подарки небес» позволяют занять высокое положение в нашем мире хаоса или потерять все, в том числе и жизнь. Так и ходят по харчевням и ночлежкам Пристанищ всякие истории. Однако, охотников за подобными подарками все равно хватает. Наверняка ведь кто-то еще кроме меня видел росчерк в вечернем хмуром небе.

Наконец-то заросший кювет и растрескавшийся асфальт того, что когда-то было дорогой, ведущей в сторону города… города, — развернул карту, — черт его знает что было на месте дыры с обуглившимися краями… В этих местах дороги либо вдоль побережья, либо старые таежные проселки. Сверился с компасом, направление остатков дороги вроде пока попутное, осмотрелся, взвел единственный рабочий курок некогда ИЖ-43, а теперь обреза, и прислушиваясь двинулся дальше, надо до темна еще много пройти и найти место для ночлега, а завтра на рассвете приступить к поискам.

Никто не может точно сказать, когда все случилось, когда сработал пусковой механизм сотен цепных реакций в обществе, в государствах и в головах отдельно взятых личностей, а также целых, так называемых социальных групп. Для меня точкой обратного отсчета стал обыкновенный осенний день, это было лет десять назад примерно, я стоял на балконе, перекуривал наедине со своими мыслями после тяжелого дня (удалось выстоять трех километровую очередь к АЗС и залить две канистры дефицитной солярки). На лавочке, у дома напротив, сидела подвыпившая компания, было темно, зато хорошо слышно. Голоса разгорающейся перепалки разносились далеко по кварталу, вот уже послышались шлепки и глухие удары… завизжали бабы, а через пару минут все разбежались. Утром, собравшись на работу, я пошел в гараж за машиной, и немало удивился тому, что труп забитого в драке местного маргинала, а проще бомжа, так и лежит у лавочки. Остановился, оглянулся… престарелая пара, подгоняя друг друга, косясь на меня и тело у моих ног, спешат поскорее свернуть за угол дома. То, что это уже труп сомнений не было — говоря медицинским языком «травмы несовместимые с жизнью». Чертыхнулся, закурил, с минуту сомневался — «а надо ли», но все же набрал номер дежурной части.

— Дежурный, слушаю… — не выспавшейся интонацией ответили мне.

— Тут труп, улица Крупской, дом шесть, на детской площадке.

— Ммм… Наряд дождетесь?

— Нет, мне на работу, извините.

— Фамилия, адрес?

— А я почем знаю, как его фамилия и где он живет? То есть жил.

— Ваша фамилия!

— Ну уж нет, — ответил я и сбросил.

Разберутся как-нибудь сами, — подумал я, — а то сейчас полдня с ними потеряю… так и пошел, дальше, в сторону гаражного кооператива.

Многое происходило до этого момента, цеплялось одно за другое, глобальные и локальные неприятности росли как снежный ком. Развал Евросоюза из-за споров о законах связанных с беженцами из северной Африки, из-за размеров вкладов в фонд помощи беженцам и собственно из-за самих миллионов беженцев… а что они хотели? С чьей территории когда-то взлетали бомбардировщики — к тем и устремились, в поисках европейских пособий и крова, потоки обездоленных за пару десятков лет войны. Еще Китай, окрыленный легкой аннексией Вьетнама, сцепился с Тайванем. От НАТО к тому времени осталось одно название, страны альянса, ослабленные внутренними проблемами, экономическими коллапсами и прочими социальными неурядицами, с большим нежеланием, но все же еще шли на поводу у старшего брата, то есть США, и поддержали проект военной помощи Тайваню. Военная пропаганда всех стран — участниц конфликта, уже слабо воздействовала на умы народонаселения, вследствие чего, союзная помощь Тайваню вылилась лишь в громкие «негодования, возмущения и осуждения» с трибун в Брюсселе и Нью-Йорке.

Конфликты в странах бывшего СССР, некогда подпитываемые «зарубежными партнерами, и носителями истиной демократии из-за Атлантики», потеряв управление и самое главное — финансирование, скатились до уровня междоусобной резни. В выигрыше лишь те, кто успел материализовать теперь никому не нужную макулатуру дензнаков и виртуальные циферки счетов. Кое-кто, в лучшие времена даже обзавелся, вполне законно, частной армией, что помогало сохранить имущество и повысить статус в обществе, которое стремительным домкратом летело в бездну.

До нас все эти неприятности докатились с небольшой задержкой, то ли в силу инфантильности характера нашего народонаселения, то ли оттого, что за последние несколько лет многие привыкли надеяться только на себя, жить по средствам, в общем — что потопаешь, то и полопаешь. Да и армия, отчасти приняв на себя полицейские функции, как-то сдерживала беспорядки в крупных городах, где прокатились бунты безработных, пенсионеров, студентов… Был даже офисный бунт — толпы оставшихся не у дел представителей офисного планктона вышли на улицу, требуя пособий и бесплатного питания. Их всех очень жестко разогнали, со стрельбой, водометами и сработавшей на опережение ФСО, к тому времени на эту службу замкнули всех федеральных силовиков и даже Минобороны. Лидеры были отловлены, осуждены и посажены.

Прошло несколько лет и, беда пришла и в наши дома. Не стало магазинов и супермаркетов, теперь лишь небольшие меновые толкучки в городах и поселках стали верхушкой современного бизнеса, а такие слова как биржа и банки стали нарицательными. Никого не интересует золото и прочие побрякушки, основные валюты — соль, специи, зерно, лекарства и ГСМ. Остальное просто меняется, как сторгуешься. По началу пытались использовать и патроны как валюту, но кто рискнет заряжать оружие боеприпасом, который прошел через сотни рук? Неплохо идут на обмен запчасти от машин, всякая электроника и книги. Книги, единственное развлечение в новом мире, владельцы новых библиотек или книжных лавок теперь считай новая элита, конечно, после тех, кто торгует лекарствами или топливом. С оружием вышло тоже занятно — дабы не использовать ресурсы армии, внутренних войск и малочисленной к тому времени полиции, что были задействованы на поддержании порядка в процессе многолетнего режима ЧС, была распечатана кубышка закромов Родины. Вышли директивы и приказы, обещающие продукты и вещи первой необходимости в обмен на хранящееся на руках оружие и боеприпасы. Законопослушный народ и пошел, понес менять свой единственный аргумент в дичающем мире на некий период сытости. Мало того, нашлись и те, кто за дополнительную пайку сдавал соседей, припрятавших что-то огнестрельное. Лишь криминал смекнул что к чему и черный рынок оружия увеличился в арифметической прогрессии. Лишившись своих двух огнестрелов по милости как я думал друга, я уже через неделю обзавелся револьвером ЛОМ-13, травматика переделанная под боевую. Хотел заскочить к уже бывшему другу, но тот испарился, как чувствовал гад… Здесь, на Дальнем Востоке так называемая брошенная земля, то есть ни законов, ни власти. Как там раньше шутили — тайга закон, медведь прокурор? Вот, в точку! Хозяева немногочисленных новых поселков пытаются что-то изобразить, но как-то не очень, со скрипом идет… Появилось новое понятие — Аниськины, да, в честь того самого, доброго и справедливого участкового, из советского кинематографа, который уже начинают забывать даже старики. Хотя, в Уссурийске, точнее в месте, что осталось жилым, в районе пединститута и образовавшейся большой толкучки, говорят, есть библиотека, где можно посмотреть и видео. Так вот, аниськин, это как тот же самый законник дикого запада. Встречался с некоторыми — впечатления неоднозначные, а по милости одного из них загремел в рабство на три года… но об этом потом как-нибудь.

Вообще, пока я начал соображать, что к чему и как выжить там, где оказался, я мог неоднократно погибнуть. Будучи инженером по системам безопасности, прикомандированным в небольшой городок на юге Приморья, где мне понравилось и я остался жить, после слома привычного мира, я оказался, сказать честно, лохом, как впрочем и миллионы других. Но мозги включились быстро, как там — «жить захочешь — не так раскорячишься».

Нашел неплохое место в распадке, рядом речка, комары не так одолевают, да и помыться, наконец, можно. Завязал весь свой нехитрый скарб в плащ-палатку, поверх положил обрез и, озираясь по сторонам ступил в воду. Да, только так… случись чего, или зверь выйдет, то можно либо сразу выстрелить, либо, не поднимая шума, схватив все пожитки скрыться в тайге. Я уже три раза терял свое имущество, и неоднократно меня пытались грабить, один раз успешно… так что только так — все свое с собой, ну и несколько тайников, конечно, выручают, один из них мне просто жизнь спас, поле того как я сбежав из рабства, почти нагишом слонялся неделю босым по тайге.

После водных процедур, и последней копченой тушки голубя, сваренной с горстью овса, что выменял в Тигрином поселке, стало гораздо уютней и клонило в сон. С помощью веревки и привязанному к ее концу, загнутому куску арматуры, забрался на старый дуб и вполне с комфортом устроился на ночлег, предварительно скрыв следы своего пребывания на берегу…

 

Глава вторая

Вздрогнув проснулся и вскинув оружие замер прислушиваясь — надо поспешить, кто-то, не дожидаясь рассвета, пробирается по лесу и явно не один. Быстрым шагом пошел по каменному руслу реки, только на минуту задержался наполнить пластиковую бутылку водой. Через полтора часа я уловил запах гари и перешел на бег, не забывая периодически останавливаться, прислушиваться и разглядывать в трубу от древнего теодолита все вокруг… ну и что, что вид вверх ногами, у большинства и этого нет. Есть дым! На противоположном склоне сопки, прямо по курсу, еще не менее часа пути и только напрямки, хоть сопка не высока, но склон крутой. Бегом, бегом, бегом!

Когда стоя на вершине, я разглядывал место падения железяки, внутри все сжалось, с одной стороны оттого, что это действительно было похоже на спускаемый аппарат, с другой, от понимания что времени я выиграл у своих незримых попутчиков и конкурентов немного. Как не переломал ноги, сбегая вниз, одному богу известно, или кто там, на верху, кто в очередной, и возможно последний раз, послал испытания людям.

Лес не загорелся, занялся было, но потух, еще влажный после дождей, так что чадит понемногу кучка из поваленных и поломанных стволов и веток. Метров полста вспоротой земли и покореженные стволы деревьев и, обгоревшая полусфера торчит из грунта на две трети. Корпус этой скорлупы изрядно оплавлен и деформирован, несколько странных пробоин с оплавленными краями, и вообще по всей почерневшей поверхности застыли капли и ровные ручьи металла. Обгоревшие концы строп испарившегося в огне бесполезного при неуправляемом снижении парашюта, отстрелившаяся крышка люка валяется метрах в пяти, а вот край самого люка лишь немного торчит из земли. Обошел находку, нервно кусая губу, еще круг… вот же засада, как же ее теперь…

Копать!

Рыл землю все тем же куском арматуры, который заменял мне и фомку и лопату и вообще, много применений ему можно найти. Пот лился по лбу, щипало глаза, я рыл как крот, выковыривая камни, отгребая землю и сбивая руки в кровь. Когда появилась возможность, я просунул голову внутрь и попытался что-либо разглядеть, но тщетно, лишь в перекрестии лучей света что проникали внутрь из пробоин, я увидел надпись на каком-то оранжевом мешке с черными полосами «Rescue kit». Вылез, осмотрелся, прислушался, и словно для нырка под воду набрал полные легкие воздуха, попытался просунуть руку и голову в люк. Кое-как отцепив какой-то зажим, схватился что есть силы пальцами с сорванными ногтями в мешок и рванул его на себя. Диаметром около тридцати сантиметров, чуть приплюснутый, мешок оказался из двух частей, каждая чуть больше полуметра в длину, как две сосиски сложенных пополам. Потащил мешок на себя, еще, вот он уже почти показался… Неожиданно грянувший выстрел, а потом взметнувшийся в метре от меня фонтанчик земли заставил соображать быстрей, забыть про боль, неимоверную усталость и прибавил резвости.

— Мать! Мать! Мать! — приговаривал я, как заяц проскочил меж поваленных деревьев и вбежал в лес.

Выбрав правильное направление, то есть куда-то вниз и взвалив на плечо добычу бежал что было сил. До шума в ушах, до тошноты, до колик в печени… Через плотный хвойник, через ручей и потом прямо по нему, рискуя подвернуть ноги на скользких камнях, снова на берег и резко вверх, через плотную таволожку на склоне… Бежал, бежал, бежал, пока не рухнул без сил под толстый ствол свалившегося дерева. Отгреб листву, забил под дерево свою находку и листвой же прикопал. Быстро нашел подходящее место в зарослях напротив и улегся там, стараясь восстановить дыхание и положив перед собой обрез. Так и лежал, боясь пошевелиться, пока в небе не стали вспыхивать одна за другой первые звезды.

«Я не трус, я осторожный» — так вроде мы подшучивали в детстве друг над другом. Хотя без зубоскальства хочу заметить, что еще жив лишь благодаря осторожности, и что особо греет душу, не так много людей мне пришлось эм… в общим не часто разменивал свою жизнь на чью-то другую. Хотя, в самом начале, когда уже все случилось, и хаос шагал по земле, пожирая души и плоть, был момент той тонкой грани и понимания что еще чуть-чуть, и я превращусь в скотину подобно многим другим. Тогда я убил… нет, не в первый раз, к тому времени я уже это делал, но тогда, я убил с целью ограбить рыщущих на окраине опустевшего поселка двух Сумчатых. Это тоже были не «ботаны с абонементом в библиотеку в кармане», и живут они либо собирательством, либо разбоем на границах поселков. Но я уподобился, оправдываясь перед самим собой, что не ел уже неделю, сбежав из социального пункта и кое-как оторвавшись от погони. Я убивал тех двоих как зверь, подкравшись и выскочив на них с доской, с одного конца обмотанной колючей проволокой… Страшное тогда было время на зарождающихся диких землях, даже в Пристанищах было небезопасно, хотя имелся шанс сытно поесть, если было что дать взамен. А те двое, иногда снятся, сидят на куче собранного хлама, играют в карты и зовут меня к ним присоединиться… и я, вскрикивая, просыпаюсь.

Преследователей не дождался, никто не пожелал получить заряд самодельной картечи в брюхо. Уходил в темноте, благо почти полная луна помогала не наткнуться на ветки. Доза адреналина теперь возымела обратный эффект, навалилась дикая усталость, ноги не слушались, и я стал шуметь в ночной тайге, словно секач, ломящийся сквозь заросли. Но нужно было отойти дальше и найти место для ночлега. Спустя час, без сил рухнул за валун на крутом склоне покрытым пемзой, кто если полезет — услышу, спать чутко научился. Прижав спиной к валуну заветный оранжевый мешок, натянув на нос козырек старой джинсовой бейсболки, свой выцветший, многократно залатанный и тощий сидор — под голову, обрез в руку и спать… спать… спать…

Вот же, вроде весь мир в труху, как говорил персонаж старого комедийного фильма конца прошлого тысячелетия, ан нет, птицы поют, радуются очередному солнечному дню. Рассвело. Солнце, повиснув над сопками стало нагревать камни на склоне и мою плащ-палатку. Открыл глаза и, уставившись в пористый серый булыжник перед носом, с наслаждением слушал пение птиц, пока его не перебило беспардонное, предательское урчание моего желудка. Ощутив спиной свою вчерашнюю добычу, уселся и положил мешок перед собой, но прежде привстал и аккуратно высунувшись из-за валуна, осмотрел окрестности — вниз по каменистому склону метров через пятьдесят лес, позади и выше хребет сопки… кругом лес, птицы и вроде никаких чужих звуков. На камне неподалеку, неправильной спиралью застыл амурский полоз, толстенный такой «шланг»… в два прыжка я оказался около него и еле успел придавить ботинком — вот и завтрак и обед и ужин. Теперь подняться чуть выше и отломать несколько сухих веток от пары нетолстых деревцев, что упали и скатились сверху, потеряв возможность держаться корнями за тонкий слой грунта.

В этой природной микроволновке стало жарко, но искать другое место не стал, а лишь разделся по пояс. Незаметно ко мне не подойти, костер прогорел без дыма, на сухих-то ветках, и теперь осталось нанизать обезглавленного, обезшкуренного и порезанного на куски гада, на несколько обрезков толстой стальной проволоки. Безобидная конечно тварь, но еда… А пока она на углях готовится, займусь наконец-то этими оранжевыми «сосисками» из спускаемого аппарата, который по сути был спасательной капсулой американского сегмента орбитальной станции, это я успел вычитать на пластиковой бирке еще вчера.

Сокровище — это ничего не сказать! Руки буквально тряслись, перебирая содержимое спасательного кита. Единственное, что меня огорчило, когда я разобрался, так это то, что я вспорол один из бортов маленькой лодки, что надувалась с помощью небольшого баллончика. Что ж поделать, не астронавт я, хотя судьбе того, что высох до состояния мумии внутри той капсулы, не позавидуешь. Но он умер быстро и давно, пару дыр в скафандре я заметил.

Ну, над чем я еще чахнул как над златом… Продуктовый запас: карамель, соль, вода питьевая, какие-то пакетики, то ли с сухим бульоном, то ли еще какой сублимат. Лагерное снаряжение: спички, патроны, отличный компас, маленький комплект снастей для рыбалки, нож «Мачете», сухое горючее, меднакидки, испорченная лодка. Средства радиосвязи и сигнализации: Какая-то радиостанция, к ней две батареи, зеркало, ярко красного цвета пистолет из пластика или керамики какой, к нему десять сигнальных патронов, и ярко-красная светонакопительная веревка, пара метров и с палец толщиной. Еще медикаменты, с которыми предстоит внимательно разобраться и всякие вспомогательные средства, как-то фал, страховочный шнур, ремень, нитки и две иглы. Ствол был интересный — раскладная конструкция, легкая, двуствольная. В алюминиевом прикладе в зажимах 20 патронов, десять дробовых 410-го калибра и десять калибра 30–06. В этой несуразной раскладухе, соответственно два ствола, верхний гладкий, нижний шершавый, то есть нарезной. Разложил, приложился, прицелился, благо прицельные приспособления есть, хотя что толку от них с длиной стволов миллиметров триста. Не очень удобно конечно, но это в любом случае оружие, хоть и одноразовое, про 410 калибр в этом мире забыли давно, не говоря уж о 7,62×63, этого динозавра днем с огнем не сыскать, разве только в Америке этого добра в достатке… наверное… еще было всякого по мелочи, как то фонарик, светофильтры, сухое горючее и прочее для выживания.

Поедая, мясо, по вкусу и запаху напоминающее рыбу, причем, хорошо просоленное, впервые за несколько прошедших лет, я был на вершине гастрономического блаженства. Поглядывая на разложенное, на загубленной мной несостоявшейся лодке богатство, я даже замечтался, как смогу прожить в ближайшем Пристанище если не год, то полгода точно, ни в чем себе не отказывая, и чуть ли не подпрыгнул, когда правее и ниже по склону услышал, как осыпался камень…

В новом мире стаи диких собак были весьма серьезной угрозой, но сейчас, в лесу… Не слышал я о таком прежде, они все ближе к покинутому людьми жилью обитают, вероятно в генетической памяти осталось. Да и не стая это, а одинокий представитель породы, если мне не изменяет память — Алабай. Огромная, килограмм на сто псина, уставилась на меня и, синхронно приподняв брови и уши, облизнулась. Я подтянул к себе обрез и тоже уставился на собаку. Откуда она здесь? Возможно, где-то недалеко есть брошенный поселок или Пристанище и псина, учуяв запах аппетитного мяса, пришла к его источнику… А шуметь, то есть стрелять ох как не хочется, ведь мой девиз — осторожность. Снял с проволоки кусок и бросил собаке…

— Все, нету раздавать! Иди отсюда! — сказал я тихо.

Собака, кстати это сука, осторожно подошла к мясу, не отрывая от меня взгляда обнюхала, схватила и, играя мышцами, под линяющей клоками шерстью, потрусила прочь.

— Фу… — выдохнул я, — что-то не ладное в этом месте.

Какая бы ни была страшная и здоровенная собака, она не конкурент в тайге дикому зверю, и ее присутствие меня немало озадачило, как и ее поведение — мясо не съела, унесла, щенки у нее что ли? Ага, от кого, от амурского тигра? Что смеяться-то… Нет, тут явно что-то не так.

Ответ нашелся, когда я, немало напрягая извилины и вертя перед собой карту, сообразил где я. Недалеко был действительно, некий поселок Перевальный. Даже вот и пометка есть моей рукой «П+», что означало Пристанище, и что там нет опасности. Что ж, тогда стоит быстро вернуть себя в состояние боевой единицы, то есть все собрать и одеться.

Закинув в сидор кое-что из бивачного снаряжения, продукты и лекарства, я разложил чудо американской космической оружейной индустрии, переломил стволы и вставил по патрону, так же уложил в контейнер, изготовленный из двух пластиковых бутылок, куски змеятины. Прикрыв оставшиеся богатства упаковкой-лодкой, я двинулся в сторону кустарника и редкого березняка, где скрылась собака.

Обнаружилась заросшая тропа, которая раньше, скорее всего, была лесной дорогой, вот и бетонные пасынки торчат в зарослях. Вышел на прямой участок, тропа покатилась вниз, и я вспомнил это место — точно, был тут как-то, подумывал даже оставаться, но периодические визиты «Трудовиков» заставили передумать. Что такое «Трудовики»? Это так называемая трудовая экспедиция из-за Амура, человек тридцать-пятьдесят хорошо вооруженных и обученных военному делу людей, которые сначала приезжали, когда еще топлива и техники было в избытке, а потом приходили в поселки и Пристанища пешком, и привлекали к трудовой повинности всех физически крепких мужчин, женщин и даже подростков. Мне тогда повезло, чуйка что ли… За час до визита Трудовиков, я решил покинуть Пристанище, выменял кое каких припасов и пошел себе в сторону побережья, в надежде пристроиться к рыбацкой артели. Но небо стали затягивать тучи, и мне пришлось, отойдя совсем немного, остановиться на склоне сопки и подготовить себя и свое снаряжение к надвигающимся осадкам. Промокнуть, простыть и умереть — самое глупое, что может произойти с тобой в новом мире. Тогда я и заметил, как полсотни человек вошли на территорию Пристанища, оцепили его по периметру и стали ловить подходящих людей для работ на территории бывшей Амурской области, а ныне просто Амурки. Хозяином Амурки был некто Сом. То ли кличка, то ли фамилия, одно известно точно, что это какой-то бывший олигарх, а ныне Хозяин. Таких «хозяев» западнее от Сихотэ-Алиня хватало. Где-то людям жилось сносно, а от кого-то как от Сома, люди бежали, и их попросту силой загоняли в рабство с территории брошенной земли и других мест, куда можно было прийти за рабами, не спровоцировав междоусобную бойню меж подобными хозяевами.

А Пристанище меня напугало… на улице нет людей, небольшой меновой базарчик пуст, нет дежурных на кордоне. Сошел с тропы в лес и стал наблюдать… вот тебе и безопасное место, «плюсик» на карте можно зачеркнуть — ни души кругом. Что же случилось? Явного ответа на этот вопрос не было, простоял около получаса, наблюдая в теодолитную трубу за Пристанищем — никого. Осторожно вышел, держа оружие наготове и двинулся к кордону. Причина пропажи людей и запустения достаточно большого Пристанища прояснилась, когда я наткнулся на еле различимое кострище и груду костей, человеческих костей… Да уж, Трудовики, по сравнению с теми, кто это сделал — младенцы. Похоже весной Пристанище подверглось нападению людоедов, лоза прилично завила место былой «трапезы». Да, есть в этом новом мире такое неприятное явление как людоеды — достаточно большие группы людей, хотя нет, скорее нелюдей, которые едят все что шевелится и предпочитают себе подобных. Их племена, по-другому не назвать, кочуют по тайге или по побережью. Современное общество, потерявшее человеческий облик, воспринимает эти племена как порождение времени, обстоятельств и мирится с их присутствием. С ними даже торгуют и поддерживают отношения, однако, такой акт агрессии как уничтожение целого Пристанища и его поедания, не должно пройти незамеченным, это, мягко говоря, перебор.

Серую спину собаки я заметил за стопкой бревен у старого, покосившего сарая. Мысль о том, что там могут быть щенки, то есть легкая добыча и еда, не отпускала. Да, только циничный расчет и чувство голода движет человечеством последние несколько лет. Завалить алабая — не проблема, проблема найти потом надежное укрытие, чтобы навялить мяса, а то ведь шарахаются такие же, как я по тайге…

Оцепенение, замешательство, и чего уж, чувство самого настоящего стыда накрыли меня одновременно. Увиденное, потрясло меня до глубины души, похоже, еще есть чему удивляться в этом мире. Собака принесла кусок жаренной змеятины подростку… лет пятнадцать, сидит за бревнами и с удовольствием поедает принесенный собакой гостинец, при этом оглядываясь и ожидая опасности. Мне вдруг стало стыдно, стыдно за себя и за всю человеческую расу… собака, животное, но оно заботится о человеке, маленьком человеке. Сев на задние лапы собака озирается по сторонам, понятно, что чует меня, вон как уши приподняла и уставилась в мою стону, хотя, вряд ли видит, скорее чувствует.

Достав из сидора контейнер с остатками змеиного мяса, я вышел из подлеска на дорогу, всем своим видом намекая на дружелюбность. Наверное, семидесятикилограммовая псина сразу же сиганула в мою сторону и застыла в стойке в десятке метров, готовясь защищать ребенка… Ага, это еще смотря кто добыча, — я поудобнее перехватил оружие одной рукой, взял из контейнера один кусок, а сам контейнер положил на землю и сделал несколько осторожных шагов назад. Подросток в обносках, худющий, словно зверек впился в меня взглядом, выглядывая из-за бревна.

— Я с миром, — негромко, чтобы не провоцировать собаку сказал я и присел на камень у дороги, положив оружие на колени и, откусив мяса, добавил, — бери, поешь.

— Найда, охраняй! — крикнул подросток.

Собака, не сводя с меня взгляда, прошла вперед и уселась между мной и оставленным на земле контейнером.

Да уж, ошибся я, по походке, фигуре и жестам, я понял, что этот подросток женского пола. Она, быстро перебежав, схватила контейнер и также быстро вернулась за бревна.

— Если долго голодала, то все сразу не съедай, живот скрутит, — посоветовал я, но ответа не услышал.

Девчонка рвала зубами мясо и, почти не жуя, глотала кусок за куском.

— Прихватит живот говорю!

— Ты офкуга? — спросила девчонка с набитым ртом.

— С севера шел, не знал, что вашего Пристанища больше нет.

Собака все это время даже не пошевелилась, сидит, смотрит внимательно на меня, даже в какой-то степени невозмутимо, однако по ее виду ясно, что кинуться она готова в любую секунду.

— Я одна здесь… все стороной это место теперь обходят, а мне даже лучше.

— Людоеды?

— Да, в начале лета пришли, большое племя, здесь только я и Найда.

— Ну, насчет лучше… по твоему виду не похоже что-то.

— На свой посмотри, разве что… ботинки у тебя отличные, просто сокровище, — прожевав, парировала девчонка, а потом добавила, — за то, что поделился, разрешаю походить тут, может и найдешь что-то интересное для себя, хотя…

— Людоеды все собрали, наверное.

— Угу… С севера значит, а идешь куда?

— К морю, там и зима мягче, по слухам, есть пара Пристанищ спокойных.

— Меня возьмешь с собой? — вдруг спросила девчонка.

Доев мясо, она вышла из-за бревен и, вытирая руки об истертые до дыр то ли джинсы, то ли брюки от спецовки, подбоченилась было, чтобы придать себе в процессе переговоров деловой вид, но тут ее лицо как-то напряглось, глаза забегали, и она… быстро побежала в сторону покосившегося и недогоревшего бревенчатого домишки.

Я хмыкнул и покосился на собаку, а та, лишь проводив хозяйку взглядом легла и приподняв брови продолжила изучать меня.

Взять с собой… сложный вопрос. Я сидел и крутил в руках патрон от «космической» винтовки и думал, как поступить. Одному мне уже привычно скитаться, даже если и пересекутся мои пути с кем-либо, то в большей степени вероятности неприятностей можно избежать — договориться, устроить обмен, ну… на крайний случай могу превентивно избавиться от недоброжелателя устроив засаду. Но с собакой, которая хоть и молчалива, да и по нынешним временам почти центнер мяса и шкура, опять же… А девчонка, хоть ей и лет не более шестнадцати, но… Нет! Лишние проблемы только. Вот пройдусь по Пристанищу, поищу чего полезного раз уж добро дадено, и ходу, а эта чумазая со своим «Джульбарсом» пусть своей дорогой идет, вернее, пусть тут и остается. Ночевать тут тоже не стоит, еще обчистит…

— Я похожу пока здесь, — громко сказал я в сторону, куда удалилась чумазая, — как с собакой быть?

— Найда, ко мне… — донеслось с ее стороны.

Собака нехотя поднялась, и пошла к хозяйке.

— Вот и хорошо, — сказал я и тоже встал.

Как я и предполагал, особо ценного ничего не нашлось, разве что остатки почти сгоревшего женского халата, в воротнике которого обнаружились две швейных иглы — большой дефицит по нынешним временам. В остальном Пристанище было неплохо выпотрошено на предмет всего ценного в медленно гибнувшем и сползающим в каменный век мире.

— Так что, возьмешь меня с собой? — все еще мучаясь болями в животе спросила девчонка сидя на камне, когда я подошел к ней что бы попрощаться.

— Это вряд ли.

— Тогда уходи, — зло, нет, скорее с укором посмотрела она на меня, чуть отодвинула край старой, засаленной и грязной ветровки без рукавов и, продемонстрировала рукоять ПМ-а за поясом.

Так и сделал, мне ведь что, главное осторожность, легкость хода и отсутствие обузы. Прежде чем шагнуть в подлесок с тропы, по которой пришел к Пристанищу, оглянулся, но не обнаружил среди обгоревших остовов домишек и сараев ни девчонки, ни собаки, уже где-то спрятались.

Я покинул Пристанище, периодически огладываясь и прислушиваясь, и вернулся к каменной осыпи. Стараясь максимально плотно увязать свои находки, я сидел за камнем, где припрятал все перед слежкой за собакой и мысленно отмахивался от голоса внезапно проснувшейся совести. Но кроме совести есть прагматизм, здравый смысл и мой принцип — осторожность.

Что заставило меня затаиться и прислушаться — не знаю, может оно самое, шестое чувство, о котором раньше говорили многочисленные гуру многочисленных религий появившихся в великом множестве перед началом конца, а может, выработанная за несколько лет элементарная привычка периодически замирать, словно ящерица и превращаться в одно большое ухо.

— Черт! — я тихо выругался, после того, как осторожно выглянул из-за камня.

Егерь… и с ним люди, человек двадцать, они остановились на границе леса и каменной осыпи. Егеря, в этом, стремящемуся к закату мире, своего рода элита, наемники, следопыты. По большей части они в найме у кого-то из Хозяев, но есть и те, кто в рабстве, у них, часто бывает отрезан язык, ну чтобы не могли рассказать о том, что и где приходилось искать для своих Хозяев. Но этот Егерь на раба не похож, вид не тот, да и разговаривает с высоким мужиком в дорогой снаряге и автоматом, не лебезя и не кланяясь.

Поймал себя на мысли, что уже начало потряхивать от хлынувшего в кровь адреналина… знакомое ощущение и неприятное до боли в зубах, приходилось уже пару раз чувствовать себя добычей, и один раз стать таковой. Сжимая в руке обрез, выгнулся так, чтобы буквально краем глаза наблюдать за людьми на границе леса. Кто это? Те мои конкуренты, сообразившие, что самое ценное из капсулы я уже вытащил? Возможно, так… вижу порядка двадцати человек, вооружены огнестрелом не все, но большинство. Ждут, осматриваются, их старший говорит с Егерем, который показывает на землю и пусть его разорвет, в сторону валуна, за которым я собственно и спрятался. Ага, похоже, карту развернули, советуются… Даже если смогу сейчас, пользуясь тем, что они отвлеклись убежать вверх, в лес, то плутать от них я могу до морковкина заговенья и в конце концов меня загонят как зверя на номера. Но нет, второй раз я в рабство не ходок, лучше застрелюсь… Быстро осмотревшись и ощупав снаряжение и ношу, я стараясь не шуметь, как говорится «с низкого старта» рванул вверх, ожидая выстрела, но его не последовало, хотя нашумел я прилично, да и не заметить бегущего по голому, каменистому склону человека с полста метров невозможно.

— Точно по мою душу, — успел подумать я, приземлившись в заросли таволожки и как рыба хватая ртом воздух, — будут выслеживать и загонять…

Спотыкаясь, что есть сил, я бежал обратно, к Пристанищу и тут меня осенило:

— Стоп! Теперь тихо, медленно обойти по заросшей тропе, а затем спуститься вниз и ходу, пока преследователи будут заняты собакой и ее хозяйкой. Это наверняка даст мне некоторую фору, чтобы оторваться.

Отойдя примерно километр по распадку, по дну которого изгибалось русло высохшей реки, я остановился, поправил притянутую веревкой свою ношу и тут первый грянул выстрел со стороны Пристанища…

— Ну я и тварь!

Меня словно током прошибло, то ли от услышанного собственного голоса, то ли от осознания себя тварью… Я как животное, я стал таким же, как они все! Я перестал быть человеком… словно наживку, я бросил своим преследователям несчастную девчонку, думая лишь о том, как спасти свою шкуру.

— Вот же тварь!

На камни высохшей реки полетела плащ-палатка, котомки моей ноши… оставшись налегке, с обрезом в руках и с «космической» винтовкой за спиной, я побежал обратно, к пристанищу, кляня себя за малодушие и трусость, что я так старательно прикрываю, убеждая себя быть осторожным.

Упал на небольшом пригорке на границе Пристанища, увидев как четверо крадутся к какому-то сараю… Вон и Егерь, смотрит в бинокль на тропу, жестикулирует и что-то говорит старшему. Отложив в сторону обрез, приложился к неудобной винтовке, переломил стволы, убедился что заряжена… Егерь — он моя первая цель! Задержал дыхание, слыша как шумит в ушах при каждом ударе сердца, поймал на линии мушки и целика голову Егеря и нажал спуск… может показалось, но вроде как была небольшая задержка перед выстрелом, но это уже неважно, так как голова Егеря лишилась верхней части, а ее содержимое разлетелось…

Есть! — аж прикрикнул я, и тут же перевел прицел на старшего.

Выстрел… Мимо…

— Черт!

В ответ сразу ударили из нескольких стволов, а моя новая знакомая, воспользовавшись моментом замешательства, выстрелила два раза и оба на результат — двое что почти подобрались к сараю упали. Отполз назад, перебежал немного и вернувшись к кустарнику у заросшей тропы я снова начал целиться… Выстрел, еще один, переломил стволы, трясущейся рукой загнал два патрона на свои места, снова прицелился и снова два раза выстрелил… Девчонка не отстает, тоже три раза отстрелялась, на результат я не смотрел, ползком пробирался ближе. Заметив, что могу беспрепятственно добраться до сарая в котором укрылась девчонка, я вскочил и пригнувшись побежал, попутно успев выстрелить из обреза в совсем молодого парня с таким же обрезом двустволки, неожиданно вынырнувшего из-за стены полусгоревшего дома. Он даже не вскрикнул, рухнул замертво получив в лицо и шею заряд самодельной картечи, с трех-то метров еще тот «подарок».

— Эй чумазая, вылезай быстрей, пока есть возможность! Не отобьемся, их больше… но пока еще можно уйти… — я крикнул, прижавшись спиной к стене сарая перезарядив обрез предпоследним патроном.

— К морю?

— Вот не похрен ли, а? Давай, решай быстрей, я не планировал сегодня сдохнуть! — ответил я и прицелившись выстрелил в крадущегося мужика, но не попал, лишь заставил его упасть на землю, — ну же! Давай, прикрываю!

Девчонка выскочила в окно, с сумкой одной ранее знаменитой спортивной фирмы через плечо, неловко сжимая в маленькой ладошке рукоять ПМ-а, при этом уверенности и решительности в ее движениях как у тигрицы.

— Куда? — чуть не ткнувшись в меня лбом, спросила она.

Следом из окна сиганула Найда и скалясь в сторону, откуда только что кто-то резанул короткой очередью села рядом прижав уши.

— Туда! За пригорок, потом в распадок к сухому руслу, увидишь там шмотки мои валяются, где кедрач начинается… Беги же!

— А ты?

— А я тут пока, прикрою… уходи уже! — толкнул я ее, — жди там десять минут, а потом… потом забирай все и уходи одна.

Девчонка и собака скрылись в кустах, а я, покопавшись в самодельном подсумке из штанины от старых джинсов, достал небольшой увесистый сверток…

— Вот и твое время, — развернув тряпку я взял в руку «яйцо» старой РГД-5, побитой, поцарапанной, с облупившейся краской и зажав скобу вытащил кусок проволоки, что был вместо чеки.

Высмотрев троих, один из которых был с автоматом, я метнул в их сторону гранату, а сам перебежал к застреленному мной почти в упор парню, сдернул с него патронташ, схватил его оружие и побежал следом за девчонкой.

Гранаты в новом мире редкость, мне она досталась как трофей от разведчика отряда Трудовиков, точнее гранат было две, но одну я тогда же, пару лет назад и использовал, сделав из нее растяжку прикрывая свой отход.

А сейчас, на нечто упавшее рядом, преследователи почти не обратили внимание, и возможно подумав, что я от безысходности и отчаяния бросил в них камнем… но ухнуло знатно, после чего на разные голоса заорали, взвыли и застонали, а я, что есть сил рванул прочь от Пристанища, пригнувшись и прыгая из стороны в сторону ожидая порцию свинца в спину… но миновало лихо, перевалил за пригорок и наподдал еще сильней, аж ноги начало сводить.

Бежали долго, не менее двух часов, периодически останавливались отдышаться, Найда в это время нарезала круги вокруг нас, то отбегала, то возвращалась, втягивала ноздрями воздух, шерсть на холке так и торчала как у дикобраза, но после третьего короткого привала собака успокоилась и я решил искать место для ночлега.

Ночь выдалась холодной, но космическое одеяло из спасательного кита неплохо грело, я и «чумазая» сидели под ним у небольшого костра разведенного в яме и молча смотрели как закипает вода в большой алюминиевой кружке. Собака лежала рядом в позе сфинкса, иногда привставая и поднимая уши в сторону любого подозрительного звука.

— Спасибо тебе, — после продолжительно молчания сказала девчонка.

— Нет, тебе спасибо, — вздохнул я и погладил Найду, которая на это весьма сдержано, один раз все же вильнула хвостом.

— А мне-то за что?

— За то, что заставила меня снова почувствовать себя человеком.

— Человеком… — задумчиво произнесла девчонка, посмотрев на звезды сквозь кроны деревьев.

— Именно! Мы, пережили падение человечества до уровня скотов… кто-то приспособился, кто-то стал зверем, а кто-то добычей, и с каждым пережитым днем сердца людей черствеют, мы забываем, что значит быть человеком.

— Мой брат… он говорил, что мы, ну те, кто остались, цивилизация выживальщиков.

— Доживальщиков! — хмыкнул я, — и где твой брат?

— Там, в Пристанище, его кости в одной из тех куч, что оставили людоеды.

— Ладно, — я высыпал в кружку концентрированного бульона из пакетика, — давай, пей и спать, завтра надо встать до рассвета, а потом долго идти.

— На юг?

— Да. И кстати, как тебя звать?

— Надя, — ответила она и зажмурилась оттого, что обожглась, неосторожно отхлебнув из кружки.

— Не торопись, дуй. Надежда значит… хорошее имя, как раз для наших реалий.

— А тебя как звать? — спросила она и протянула мне кружку.

— Иван.

— Спокойной ночи, Иван, — Надежда достала из своей сумки какую-то тряпку, постелила ее рядом с Найдой и, прижавшись спиной к собаке, закрыла глаза.

— Спокойной ночи, — ответил я, встал, накрыл своих попутчиков одеялом, а сам, с оружием наизготовку, пристроился в кустах неподалеку, завернулся в плащ-палатку и, закрыв глаза, тихо прошептал, — НАДЕЖДА!

 

4-е место

Последний приют

Андрей Киреев

… «Мария Громова. Дата полета: 1 июня 1959 г.

Причина гибели: Сгорела при испытании самолета с космическим двигателем.

Причина неисправности: Неизвестна.

Последние данные связи: „Не молчите! Говорите со мной! Мне жарко. Мне очень жарко. Отвечайте! Я вижу пламя. Вернусь. Вернусь“.

Владимир Заводовский. Дата полета: 15 мая 1960 г.

Причина гибели: Сбой в системе ориентации, которая вместо перехода на траекторию спуска вывела корабль „1КП“ на более высокую орбиту. Стал „пленником“ космоса.

Алексей Грачев. Дата полета 28 ноября 1960 г.

Причина гибели: В ходе полета корабль „Восток 3“ должен был облететь Луну и вернуться на Землю, но вместо этого затерялся в глубинах космоса.

Геннадий Михайлов. Дата полета 4 февраля 1961.

Причина гибели: При попытке отправки космической станции к Венере отказал разгонный блок. Застрял на околоземной орбите.

Последние данные связи: „Почему вы не отвечаете. Скорость падает. Мир никогда не узнает о нас“…

Алексей Белоконев. Дата полета: 9 октября 1961 г.

Причина гибели: Задохнулся в космосе от нехватки кислорода.

Последние данные связи: „Земля, давление нормальное“. Через минуту тишины: „Я не слышу Вас. Батареи отказали. Кислород. Ради Бога, что делать? Что? Я не могу. Вы понимаете“? После чего последовало невнятное бормотание.

Последние данные: Получены телеметрические радиосигналы затухающего биения человеческого сердца».

Закончив читать, Полковник захлопнул папку с надписью «Совершенно секретно». Строка ниже гласила: «Отряд № 0».

С октября 1957 года два брата итальянца Кордиглия, умудрились из Турина перехватить переговоры первых советских космонавтов. В это время в средствах массовой информации ни о каких полетах в космос не было заявлено. Ноябрь шестидесятого года ими пойман сигнал SOS с корабля, удаляющегося от орбиты Земли. Февраль шестьдесят первого — получена запись задыхающегося на орбите космонавта. Октябрь шестьдесят первого — перехвачено несколько фраз безымянного советского космонавта. Страх в переводе не нуждался. Радиолюбители понимали, что где-то там, в космосе, в очередной раз умирал молящий о помощи человек, пытаясь выйти на связь с Землей.

Никто не узнает, что случилось с этими людьми на самом деле в космосе, что они пережили, находясь наедине с бесконечностью, умирая в полном одиночестве. Задыхаясь на орбите или сгорая живьем в верхних слоях атмосферы, они шли осознанно на этот шаг и лишь на миг, блеснув на небосводе короткой вспышкой, канули в небытие. Что чувствовали они при отказе оборудования, когда отсчет их жизни шел на секунды? О чем думали, проживая последние секунды своей жизни? Они мечтали быть первыми, но так и остались неизвестными. Со временем их имена сотрутся в памяти, уйдут в забвение. Единственное что будет известно об этих самоотверженных людях, лишь то, что они входили в список отряда № 0.

Полковник отложил в сторону бумаги.

«Завтра сдам в архив», решил он, выходя из кабинета.

До полета Юрия Гагарина оставалось чуть более одного месяца.

МКС 13 марта 2072 г.

Командир экипажа МКС Олег Симонов любил наблюдать за Землей из обзорного купола. Только отсюда открывался такой неподражаемый вид. Фантастическое лицо планеты с высоты в триста пятьдесят километров завораживало. Каждый раз, наблюдая за Землей, он видел совершенно новое, необычное, неописуемое. Белоснежные облака на фоне лазурно-голубых океанов Атлантики, удивительные рассветы, которые на орбите за сутки можно встретить шестнадцать раз, завихрения разбушевавшихся циклонов или свет ночных городов.

Сейчас он наблюдал за Африканской грозой. Сплошные всполохи молний, как расцветающие синевой гвоздики, дрожали в свете. Разряды, расплываясь, тускнели и вновь подхватывались соседними отблесками, соединялись в один светящийся узор, пляшущий и дрожащий в море света на фоне грозовых облаков.

Уже более трех месяцев Симонов с группой космонавтов находился на станции, сменив предыдущий экипаж. На этот раз среди мужского коллектива находилась одна женщина— француженка Адель Дюваль. На первый взгляд хрупкая и слабая, но, как оказалось, весьма упертая и стойкая женщина.

Вместе с Адель и командиром экипажа на МКС прибыл англичанин Оливер Джонсон и американец Билл Хоггард. Бортинженер Виктор Волков остался на станции еще на один срок.

Более девяноста дней пролетели на орбите в исследованиях, словно один миг. Позади были эксперименты в области биологии, физики, космологии и метеорологии. Все они требовали наличие уникальных условий космического полета.

Завтра, на станцию должен прибыть челнок с дополнительным оборудованием продуктами питания и новым экипажем на последующие три месяца. До возвращения домой ждать оставалось совсем недолго.

Симонов с полуулыбкой на лице задумчиво наблюдал, как грозовые тучи сменяются пушистыми облаками, вслед за которыми небо расчистилось и перед ним предстало извивающееся змеей очертание побережья и сверкающий изумрудным оттенком океан.

Поверхность Земли озарили яркие вспышки. Одна за другой, словно загорающиеся на елке огни. Чистое небо разрезали росчерки стартующих ракет. Сначала их было немного, но с каждой минутой их количество росло. Они летели в одном направлении, но вот появились и другие, устремившиеся к ним навстречу. Поднявшиеся в стратосферу ракеты, сбрасывали отработанные ступени и, выйдя на запрограммированный курс, срывались в огненном смерче каждая к своей цели.

Да, что там происходит? Симонов не мог поверить своим глазам, отказывался верить своему разуму. Этого просто не могло быть! Очнувшись, он позвал остальных членов экипажа и уже через несколько минут все космонавты заворожено наблюдали за происходящим. Количество ракет перевалило за сотню. Первые взрывы вспыхнули ярким светом, рождая в распустившихся огненных цветках зловещие силуэты гигантских грибов.

Война? шепотом спросил неизвестно кого Билл Хоггард. Но никто ему не ответил.

Битый час Виктор Волков пытался выйти на радиосвязь с Землей. Тщетно. На вызов не откликнулась и лунная база «Звезда».

Может, неполадки какие? пожал плечами Волков. — Что на Луне то могло произойти?

Давай я проверю оборудование, сказал Олег, отстранив в сторону бортинженера.

Средства связи оказались в порядке. Оставшееся до отбоя время, провели в полной тишине. Каждый строил свои догадки, пребывая в растерянности и смятении, с озабоченным видом вспоминая о доме и своей семье.

МКС 14 марта 2072 г.

«Атлантис» появился на три часа позже запланированного времени. Центр управления полетами по-прежнему хранил молчание. Симонов решил, что шаттла не будет, но выглянувший в иллюминатор Волков неожиданно разглядел знакомые очертания корабля на фоне изменившейся планеты. Еще вчера она была прекрасна, сейчас же ее почти не было видно за плотным слоем буро-пепельных облаков.

Приблизившись к станции «Атлантис» совершил «кувырок» позволив экипажу МКС проверить состояние термозащитного покрытия корабля. Корпус не пострадал. Стыковка прошла штатно в ручном режиме управления. Процессом руководил пилот челнока.

После томительных минут выравнивания давления открыли люки, и в проеме показался Джеймс Керк. Его сразу проводили в жилой модуль, где собрались все члены экипажа. Молча всматриваясь в изможденное лицо Джеймса они ждали от него новостей. Керк выдержал длинную паузу прежде чем заговорил:

— Что вам сказать? Я сам не в курсе всех событий. Телевидение молчало. Только по радио я узнал, что все штаты, от Атлантики до Тихого океана, подверглись ядерной бомбардировке. Города в руинах. По всему миру уже погибло около 260 миллионов человек. И это только по предварительным данным за один день.

Кто начал всю эту заваруху? поинтересовался Оливер Джонсон.

Наше правительство во всем обвиняет Россию и северную Корею. Вымолвил Керк, опустив голову.

Все посмотрели на командира экипажа и бортинженера.

Вранье, огрызнулся Волков. — Быть не может!

От русских всегда одни проблемы, завелся Билл Хоггард.

— Зато вы — американцы, готовы свалить на кого угодно все грехи, лишь бы самим остаться чистенькими, — огрызнулся Виктор. — Даже нагадив себе в штаны, тут же обвиняете во всем русских.

Успокойтесь. Повысил голос Симонов. — Мы все в одной лодке. Нам ни к чему грызня на станции. Нужно решить, что делать дальше.

— Э-э нет, парни. Кто будет решать? Ты? — Билл ткнул пальцем в капитана. — С сегодняшнего дня я не подчиняюсь человеку, чья страна уничтожила мой дом.

Да, замолчишь ты или нет? взвился Волков.

Ситуация явно выходила из-под контроля. Назревал конфликт, и только Богу было известно, во что он мог вылиться. Здесь, в ограниченном пространстве, жизнь каждого космонавта зависела от сплоченности всего экипажа. Хоггард был на взводе. Бортинженер тоже «закипел». Еще минута и они сойдутся в первой космической драке. Положение спас Джеймс Керк:

— Остановитесь. Что вы делаете?

Воцарилась тишина.

— Видели бы вы себя со стороны. Словно не люди, а собаки. Осталось только перегрызть друг другу глотки! Опомнитесь! Нужно совсем потерять рассудок, что бы дойти до такого. Возможно мы последние из рода человеческого. Сейчас важно подумать о том, как нам выжить. Если вы заметили, я прилетел один. Остальные предпочли остаться дома с семьями. Там, на шаттле, достаточно продуктов для того что бы прожить здесь всем достаточно долго.

Психанувший Хоггард развернулся и исчез в проеме, в направлении американского лабораторного модуля «Дестини». Англичанин последовал за ним.

Совсем забыл, вам письмо с Земли, капитан. Керк достал из нагрудного кармана конверты.

— А мне есть что-нибудь? — Виктор с надеждой смотрел, как американец перебирает в руках письма.

— Увы, мой друг, вам ничего нет. Пара писем для Адель. Одно командиру экипажа. Оставшиеся письма тем джентльменам, что недавно покинули нас.

Волков разочарованно опустил глаза. С детских лет он воспитывался в детском доме. Еще ребенком, сидя на подоконнике и любуясь на звезды, он твердо решил, что полетит в космос. Время шло. Мальчик вырос, возмужал. Родных у него не было, но, однажды, судьба свела его с Натальей. Их отношения развивались стремительно, как в сказке. Даже после свадьбы, он думал, что все произошедшее — сон, но просыпаясь, каждый раз, видел рядом ту, ради которой жил.

Виктор не мог понять, почему Наталья не написала ему? Он не знал, что единственный человек, которого он безумно любил, накануне, попал в автокатастрофу и находится в коме. Врачи были уверены, что девушка придет в себя. Но13 марта после падения ядерной ракеты в черте города электромагнитный импульс вырубил все оборудование, и сердце Натальи Волковой остановилось.

Симонов, немного помявшись, убрал письмо, что бы позже прочитать его.

Нужно разгрузить «Атлантис», сказал капитан, обращаясь ко всем. Волков угрюмо кивнул, соглашаясь с ним.

Ну что ж, тогда начнем? предложил Керк, потирая руки и кивнув в сторону недостающих членов экипажа, он добавил — Надеюсь, вы не в обиде на них капитан? В такой ситуации у каждого могут сдать нервы.

— Вы правы, — согласился Олег. — Мы все сейчас на взводе. Займемся работой.

Весь оставшийся день они потратили на разгрузку челнока и распределение оборудования и продуктов по модулям МКС.

Симонов проснулся от того, что его бесцеремонно тормошил зависший над ним бортинженер. Открыв глаза, он увидел взбудораженного Волкова который сразу же выпалил:

— Эти гады слиняли, захватив с собой Лунный посадочный модуль с ровером.

Кто? не понял капитан.

— Керк с Хоггардом и англичанин с ними.

— Адель?

Думаю, ей не хватило места, модуль то трехместный.

Почему Лунный модуль, а не шаттл? не понял Олег, окончательно просыпаясь.

— Какой дурак захочет вернуться на мертвую Землю? Там от радиации загнешься через пару дней, а на Луне — база с годовым запасом продуктов на дюжину человек.

— Они еще что-нибудь забрали? — спросил капитан, выбираясь из спальника.

— Примерно тонну различного груза: продукты, регенераторы воздуха и воды, оружие и несколько баллонов сжатого кислорода. Это только на первый взгляд, точнее можно сказать после полной ревизии.

Вот гады, воскликнул Олег, — думают только о себе. Сколько припасов у нас осталось? — спросил он, передвигаясь по коридору в сторону американской лаборатории.

При жесткой экономии не более чем на девять месяцев. В любом случае у них более выгодное положение, ответил Волков, следуя позади.

Ну и хрен с ними. Думаю, со временем мы воспользуемся шаттлом и вернемся на Землю или рискнем и прилунимся на нем рядом с базой, рассуждал Симонов вслух.

«Атлантиса» больше нет, вымолвил Виктор позади. — Они его отстыковали. На Луну нам уже никак не попасть.

14 марта. Орбита Луны.

Извергая огненный поток из сопла главного двигателя, корабль несколько часов маневрировал над лунной поверхностью. Лунный модуль (ЛМ) весивший более 25 тонн вместе с транспортом, находившимся на нем и взятым на борт грузом, летел опорами посадочной ступени вперед. В этот момент иллюминатор был обращен вниз. Билл Хоггард сосредоточенно отлеживал ориентиры на поверхности земного спутника. Один из них мелькнул в иллюминаторе раньше положенного времени на несколько секунд.

Мы опережаем график, вымолвил американец, включая двигатель посадочной ступени лунного модуля. — Придется сесть дальше расчетной точки.

Англичанин согласно кивнул.

Начался этап торможения. Несмотря на стандартную операцию на лицах космонавтов выступила испарина. Временами случалось, что техника или оборудование подводили, и тогда все зависело от банального везения. Сейчас все шло пока по плану. Корабль повернулся иллюминаторами вверх. Трое космонавтов сидящих в ложементах увидели Землю почти перед собой. Выглядела она иначе. Грязно-серые облака закрывали ее необыкновенно красивый вид.

Через восемь минут после начала торможения на высоте чуть менее двух километров, начался этап приближения к точке посадки. Бортовой компьютер перешел к выполнению программы, в соответствии с которой управление движением и двигателями посадочной ступени осуществлялось автоматически.

Модуль медленно перевернулся в вертикальное положение.

На высоте четырехсот метров космонавты увидели, что автопилот ведет корабль в точку на краю большого кратера, окруженного валунами двух-трех метров в поперечнике. Хоггард переключился на полуавтоматическое управление посадочным модулем, помогал стабилизационными двигателями маневрировать кораблю. Через несколько минут включился мощный ракетный двигатель торможения. Выброс пыли и близлежащих камней устроили бурю в космическом вакууме. Корабль коснулся опорами поверхности планеты.

Билл Хоггард и Оливер Джонсон выбрались наружу. Американец с интересом осматривался, а англичанин взялся за управление подъемником. Трап медленно опустился и из грузового отсека на ровере выехал улыбающийся Джеймс Керк.

Примерно час ушел на погрузку вездехода всем необходимым оборудованием и продуктами, но только половина груза уместилось на тягаче. Поскольку транспорт был двухместным, решили: Хоггард и Керк отправляются на лунную базу «Звезда» и разгружаются, после чего Билл возвращается за Оливером и оставшимся грузом.

Американцы, не теряя времени, забрались на вездеход и выдвинулись в сторону базы.

Корабль прилунился дальше установленной точки, отклонившись примерно на восемьдесят километров от «Звезды». Дорога в один конец должна была занять не менее 5 часов. Груженый тягач едва ли мог развить скорость более пятнадцати километров час.

Шестиколесный вездеход уверенно двигался по равнине. Окружающий ландшафт завораживал. Огромная равнина, до самого горизонта испещренная воронками кратеров и валунами, словно картина из какого-то черно-белого фантастического фильма. Около часа ехали молча, пока Керк не нарушил молчание:

— Как думаешь, долго русские протянут на станции?

— Плевать на них. При всем желании последовать за нами они не смогут, теперь каждый сам за себя. Жаль, конечно, Адель Дюваль, но тут ничего не поделаешь. Когда встаешь на тропу войны — жертвы неизбежны.

Они снова замолчали, но через четверть часа Оливер вышел с ними на связь:

— Парни, мне что-то не по себе здесь.

Что случилось дружище? спросил Хоггард.

— Я кое-что видел.

— И что же?

— Корабль.

— Да, брось, Оливер, откуда здесь взяться кораблю?

— Я не знаю. Поэтому мне и не по себе.

— У меня такое уже было: от усталости, мерещилась всякая ерунда. Ты просто переутомился. У нас выдались тяжелые последние сутки, практически без сна. Тебе просто нужно поспать.

Может ты и прав, немного помолчав, ответил Оливер. — Наверное, я так и поступлю. До связи.

Через несколько утомительных часов езды на горизонте появилась Лунная база.

Еще при первых исследованиях Луны в ее грунте ученые обнаружили большое количество окислов. Это открытие значительно облегчило добычу воды на базе, которую при отработанной химической реакции можно было получить при помощи водорода, что ускорило процесс колонизации Луны. За ненадобностью отправки воды в космос на космических грузовиках серии «Протон» сразу появилось много свободного места для других полезных грузов. Так, за весьма короткий срок, на спутнике земли выросла Лунная база «Звезда». Она представляла собой несколько модулей доставленных по отдельности. Каждый имел трехслойную защиту: тепловую, от метеоров и ультрафиолетового излучения. Здесь был складской, жилой, лабораторный модуль, мастерская и камбуз со столовой. База была рассчитана на 12 человек, но на данный момент там работали только две девушки космонавтки из Германии.

К немалому удивлению Била и Джеймса герметичная дверь, ведущая внутрь жилого модуля, была распахнута. Хоггард заглянул в проем. Внутри помещения лежало распластанное тело девушки. На ней не было скафандра. С первого взгляда было понятно, что она мертва. Лицо посинело от воздействия вакуума. Глаза расширены от ужаса. В руке специально разработанный для космонавтов пистолет, не имеющий отдачи.

Как думаешь, что здесь произошло? спросил Керк присев рядом с телом. Оружие девушки было разряжено.

Понятия не имею. Ответил Билл. — Нужно обыскать базу.

Поиски ни к чему не привели. Второго члена «Звезды» нигде не было. Немка, как в воду канула.

Все ясно, сделал заключение Хоггард. — Девчонки повздорили, и одна из них распахнула дверь, чем обрекла напарницу на смерть.

Куда же тогда она делась? удивился Керк.

— В километре отсюда есть отдельный лабораторный модуль по изучению лунного грунта. Я заметил снаружи следы, ведущие в том направлении. Как бы там ни было, это скоро выяснится, а сейчас нужно заняться разгрузкой. Пора ехать за Оливером.

Хоггард вышел. Забравшись на ровер, он загнал его в складской модуль. Чтоб не тратить время на разгрузку и замену аккумуляторов на тягаче Билл решил его оставить и воспользоваться вездеходом с базы.

Ты осмотрись здесь пока, сказал Хоггард Керку, меняя кислородный ранец. — А я поехал. Мы с Джонсоном заночуем на посадочном модуле, и только завтра появимся здесь. Так что не беспокойся. Располагайся.

Билл вышел из жилого модуля и через минуту Керк увидел в иллюминатор, как он на тягаче удаляется на восток.

Хоггард ехал налегке по оставленному ранее следу. Проделав большую часть пути, он попытался выйти на связь с англичанином, но безуспешно. Оливер не отвечал.

Спит как сурок, буркнул Билл, прибавив скорости.

Не загруженный вездеход «бежал» резвее и развил скорость чуть более 20 км в час. Времени на обратную дорогу ушло меньше. Уже был виден край огромного кратера с валунами, рядом с которым они приземлились, но…корабля не было. Он просто исчез, вместе с оставшимся грузом.

Сначала Билл думал, что Оливер стартовал на взлетном модуле и вернулся на МКС. Но тогда посадочная площадка с опорами осталась бы на Луне, а тут совершенно ничего нет. Он спрыгнул с тягача и прошелся по тому месту, где раньше стоял модуль. На лунном грунте отпечатались следы скафандра. Видимо англичанин решил прогуляться. Билл последовал по оставленному следу. Он привел его к краю кратера и там обрывался. Ни англичанина, ни следов его падения вниз не было. Джонсон просто испарился.

В голове Хоггарда все смешалось. Как такое могло произойти, он не понимал. Но сейчас его заботило совсем не это. Дело в том, что кислорода в его системе жизнеобеспечения осталось едва ли на час. Запасных баллонов он не взял, понадеявшись на запасы, оставшиеся на модуле. Теперь же он прекрасно понимал, что обречен. Не теряя больше ни минуты, он кинулся к вездеходу и, «вскочив» на него, рванул с места, подняв облако лунной пыли. Хоггард не знал, на что надеялся. Он гнал луноход, выжимая из него все, что мог. Через сорок минут ровер встал. Его аккумуляторы были полностью разряжены. Билл в отчаянии пнул тягач по колесу.

Что делать? Ну конечно! Нужно вызвать Керка с базы. Пусть он захватит баллоны с кислородом и выдвигается на встречу. Еще есть шанс, успокаивал себя Хоггард, вызывая базу:

— Джеймс ты слышишь меня? Это Билл.

Тишина. Никто не отвечал.

— Где тебя носит, черт возьми?! Джеймс ответь мне. Где ты, сукин сын?

Билл бросился бежать. Дорогу ему перегородил гигантский кратер. Чтобы не делать крюк Хоггард ринулся напрямки. Спускаясь по склону, он споткнулся и кубарем полетел вниз.

Все закружилось перед глазами. Билл кувыркался не в состоянии притормозить. Остановился он только на самом дне кратера. Кислорода оставалось минут на пятнадцать, не более. Поднявшись на ноги, Хоггард заметил перед глазами небольшую трещину. Светофильтр и иллюминатор скафандра были пробиты. Видимо, когда он летел вниз, то ударился о камень и повредил стекло. В маленькую щель стал проникать космический вакуум. Билл в панике пытался закрыть ладонью образовавшееся отверстие — тщетно. Отсчет его времени пошел на мгновения. Через 10 секунд у него отказало зрение, и наступила полная потеря ориентации. Он добрался до огромного валуна и сел, прислонившись к нему спиной.

В отсутствии атмосферы газообменный процесс в легких пошел в обратную сторону: кислород изымался из крови и выбрасывался в пространство. Полная потеря сознания случилась несколькими секундами позднее, причем к этому моменту кожа Хоггарда уже приняла отчетливо синюшный оттенок. Несмотря на это, мозг Билла все еще оставался неповрежденным, а сердце билось. По истечении девяноста секунд давление в кровеносной системе упало настолько, что кровь закипела и тогда Хоггард умер.

14 марта. МКС.

Я смогу поймать челнок и пристыковать его снова, стоял Волков на своем. — Поверь мне капитан! Это наш шанс.

Симонов понимал, стоит ему уступить и он никогда себе не простит своей слабости. Ситуация была внештатной. Сбежавшие члены экипажа отпустили «Атлантис» в свободное плаванье, но корабль находился еще рядом с МКС. Помимо создавшейся опасности столкновения, перед экипажем встал вопрос возвращения на Землю. Волков предложил единственный на тот момент выход из сложившейся ситуации — взять шаттл на абордаж. Задача не из легких, поскольку еще никто такого не делал.

— Я выйду через шлюзовую камеру и допрыгну до него. Расстояние еще не критичное и вполне пригодное для исполнения маневра. Не спеша доберусь до кабины пилота и заново пристыкуюсь к станции. Делов то — раз плюнуть, — напирал бортинженер, заметив колебания командира экипажа. — Поможешь мне одеть скафандр?

Симонов, сдавшись, кивнул. Он прекрасно понимал, что выбора у него просто нет, пришлось согласился с доводами Виктора.

Скафандр для внекорабельной деятельности (ВКД) весил более ста двадцати килограмм. В состоянии невесомости этот вес совершенно не чувствовался, но одеть его было занятием не из легких. Виктор протиснулся в прямоугольный вырез кирасы скафандра и улыбнулся сновавшему рядом капитану. Проверив герметичность стыков и давление в кислородных баллонах, Волков открыл люк в шлюзовую камеру вошел внутрь и закрыл его за собой. После стравливания давления он выглянул через обрез люка наружу. Каждый раз при выходе в открытое космическое пространство от увиденного захватывало дух. БЕЗДНА. Бескрайняя, черная, зловещая.

«Атлантис» парил рядом с МКС. Волков вцепившись за поручни, выбрался наружу. Упершись ногами в край шлюза, приготовился к прыжку. Осознавая всю потенциальную опасность, которую несла возможность потери или недопустимого удаления от космического корабля, грозящая гибелью из-за израсходования запаса дыхательной смеси, он прокручивал в голове план дальнейших действий. Сохраняя предельную внимательность, что бы избежать возможных повреждений или проколы скафандра, разгерметизация которого грозит аноксией и быстрой смертью, Виктор выбрал оптимальное направление для прыжка.

Волков уже готов был оттолкнуться, когда в шаттл что— то попало. Он отчетливо видел, как крыло корабля прошило насквозь. Еще с начального курса подготовки Виктор запомнил, что орбитальная скорость полета пилотируемых космических кораблей на высоте трехсот километров над Землей — около 8 км/с. Это в десять раз превышает скорость полёта пули, так что кинетическая энергия маленькой частицы эквивалентна той же самой энергии пули, обладающей в сто раз большей массой. С каждым космическим полётом появляется всё больше и больше орбитального мусора, из-за чего эта проблема остается наиболее опасной.

От мощного удара шаттл закрутило и отбросило в сторону шлюзовой камеры. Увернуться от приближающего корабля не было ни времени, ни возможности. Виктор нырнул обратно в шлюз под защиту его корпуса. Сильный удар смял оболочку камеры, сорвав ее с крепления. Бортинженера тряхнуло, он ударился спиной так, что зубы лязгнули.

Волков ощутил внутри крутящегося шлюза, что он удаляется от МКС. Нужно было срочно выбираться наружу. С трудом протиснувшись через деформированный люк, он в ужасе увидел как «Атлантис» сминая мобильную систему техобслуживания, врезался в робот-манипулятор и, отскочив от него, снес два левых крыла с фотоэлементами солнечных батарей. Волков понимал, что если от удара в корпусе станции появились трещины, то экипаж внутри станции уже мертв.

Оттолкнувшись от искореженного модуля Волков, прыгнул к комплексу. Уже в полете он включил сейфер, но поврежденный во время столкновения аппарат не желал работать. Виктор в панике наблюдал за проплывающей мимо станцией. Мозг хаотично искал выход из сложившейся ситуации. Как вернуться назад с неисправным сейфером? И его осенило. Риск, конечно, был и не малый, но других вариантов он просто не видел.

Дотянувшись до крепления сейфера, он снял его.

Векторные мини сопла были смяты. Воспользовавшись набором ключей, висевших на поясе, он отвернул крышку и перекрыл вентиль внешней тяги. Все время, посматривая на удаляющуюся станцию, он старался работать быстро. На извлечение одного из баллонов с воздухом ушло несколько минут. Прижав его к груди, Виктор открыл вентиль. Струя газа, вырвавшись из баллона, закрутила космонавта. Прилагая немало усилий, Волкову все же удалось найти оптимальное положение искусственному двигателю и направить себя к МКС.

Разогнавшись, как ракета, он стремительно приближался к станции. В последний момент баллон пришлось отпустить. Пролетев по инерции еще несколько метров, Волков ударился о корпус лабораторного модуля «Колумбус» и заскользил по его поверхности, стараясь руками зацепиться за выступающие узлы обшивки. Верхний слой ткани на одной из перчаток не выдержал, разорвавшись обо что-то острое. Еще пару мгновений и он снова окажется в открытом космосе и тогда уже точно не сможет вернуться. Совершенно случайно ему удалось зацепиться одной рукой за внешний поручень модуля. От сильного толчка руку чуть не выдернуло из сустава. Пальцы почти разжались и тогда, в последний момент, второй рукой он защелкнул на поручне карабин страховочного фала. Теперь можно было перевести дух, а затем, неспеша отправляться к другому шлюзовому отсеку.

14 марта. Лунная база «Звезда».

Пока Хоггард выходил на связь с Лунной базой, Джеймс Керк хоронил мертвую немку, потом он повторно обошел все модули. Обнаружив следы, уходящие на северо-запад, он решил выяснить: действительно ли вторая девушка находится в лабораторном комплексе в километре от «Звезды». Он не стал выгонять ровер из ангара, решив прогуляться пешком. Вскоре оставленные следы привели его к небольшой научной лаборатории.

Керк постучал в дверь. Никто не отвечал. Тогда он толкнул ее, но она оказалась закрыта изнутри. Немного подумав, Джеймс решил обойти модуль со всех сторон, и как оказалось, не зря. С другой стороны лаборатории он увидел приоткрытую дверь. Следы босых ног отчетливо отпечатались на лунном грунте у порога и исчезали в сгущающихся сумерках. Отправившись по ним, Джеймс в семидесяти метрах обнаружил окоченевшее тело девушки. На ней был только легкий обтягивающий костюм. Что могло заставить ее бросить лабораторию и в чем попало выскочить наружу? Девушка прекрасно понимала, что ей грозит смерть, и, тем не менее, покинула лабораторию без скафандра. Тщательное обследование модуля не дало ответ на этот вопрос, и Керку ничего не оставалось, как вернуться на основную базу.

На следующее утро не дождавшись прибытия Хоггарда и Джонсона, Керк решил связаться с ними, но ему никто не ответил. Не ответили они и через сутки. Первая мысль, закравшаяся в голову американца, была о том, что его все бросили, а сами вернулись на МКС. Но через минуту пришло успокоение.

«Ну и черт с вами», — решил Джеймс. — «Продуктов мне хватит на несколько лет. По крайней мере, проживу дольше других».

Спустя месяц он все же не выдержал, и отправился к посадочному модулю, захватив с собой все необходимое для долгого пути. На тягач Билла он наткнулся по дороге. Груза на нем не было. Бездыханное тело Билла, Керк, с помощью бинокля, обнаружил на дне кратера. Корабль на месте посадки отсутствовал. Этот факт удивил американского астронавта. Он обошел двух метровые глыбины и вышел к валу гигантского кратера окаймлявшего его край. Взобравшись на него, Керк прильнул к биноклю. То, что он увидел потрясло его. На противоположной стороне кратера были видны строения. Они были невысокими и совершенно не походили на модули, изготовленные в Росии и США. Китайцы? Джеймс даже обрадовался, но заметив зависший над строениями объект— вздрогнул и побледнел. Объект был похож на летающую тарелку. Керк бросился к роверу и, запрыгнув на него, рванул в сторону «Звезды».

Лихорадочно размышляя, Джеймс пришел к выводу, что он единственный человек на спутнике Земли, но не единственное живое существо. Все сводилось к тому, что на Луне он чужой.

Тогда он еще не знал, что спустя некоторое время, его тело, из-за излучаемых солнцем протонов, накопит в себе смертельную дозу радиации. Умирая от лучевой болезни в мучениях и в полном одиночестве, Керк так и не решится открыть дверь модуля, чтоб ускорить свою смерть. Он слишком сильно любил свою жизнь и цеплялся за нее до последней минуты. Ради нее он покинул Землю, когда другие космонавты отказались лететь, предпочитая остаться со своими семьями. Тогда он думал, что на орбите есть шанс выжить, переждав Апокалипсис. Со временем можно было бы вернуться на Землю. Но планы изменились. Керк воспользовался ссорой Волкова с Хоггардом и уговорил Билла бросить русских на станции. Ночью они загрузили отсек Лунного модуля всем необходимым. Отстыковали шаттл, чтобы русские не могли последовать за ними и бежали на Луну. Англичанин, все взвесив, присоединился к ним не желая оставаться на станции.

Сидя перед радиостанцией, Керк до последнего пытался выйти на связь с Землей. Чего он ожидал? На что надеялся? Успокаивал ли он себя тем, что он прожил дольше других?

Вглядываясь через иллюминатор в поблекший силуэт родной планеты Керк, перед самой смертью понял, что не хочет умирать один. Но у него просто не было выбора.

МКС. 22 июня. 2072 г.

Уединившийся в куполе Симонов уже в десятый раз перечитывал письмо. Последние вести от семьи. Живы ли они? Он не знал. Сегодня, согласно старому расписанию, должна была состояться телевизионная встреча с семьями.

Сквозь плотный занавес пепла, пыли и сажи окутавший родную планету ничего не было видно. Глядя в иллюминатор, Олег с ужасом понимал, что вряд ли увидит былую Землю и от этого на душе становилось еще тоскливей. Увидит ли он еще когда-нибудь поля колосящейся пшеницы или склонившиеся к самой земле плакучие ивы. Уцелел ли хоть кто-нибудь? Оставалось только гадать. Прошло более трех месяцев с момента, как американцы сбежали на Лунную базу, но скрывшая Землю пыль еще не осела. Все чаще в темных грозовых тучах мелькали молнии. Грозы охватили оба полушария, катаклизмы бушевали на поверхности планеты. Симонов даже представить не мог, что там сейчас творилось.

Волков в последнее время пребывал не в настроении. И хотя на его губах играла улыбка, Олег постоянно замечал, как печальны его глаза. Адель Дюваль предпочитала одиночество. Капитан все чаще наблюдал Адель у иллюминаторов безотрывно глядящую в даль. Несмотря на все усилия бортинженера развеселить ее Адель редко разговаривала с русскими. Иногда она целыми днями пропадала в тепличке модуля «Наука», отдавая всю свою любовь растущей зелени. Все остальные исследования и эксперименты на станции пришлось прекратить. Теперь это было ни к чему. Все стало сводиться к выживанию.

На днях вышел из строя предпоследний регенератор воды, теперь ее приходилось экономить. Без помощи Центра Управления Полетами, на МКС нереально было отследить движение космического мусора и заранее произвести маневры уклонения. За прошедшие дни частицы космического мусора повредили часть солнечных батарей и два модуля станции, которые пришлось изолировать.

22 июня Волков не выдержал гнетущего ожидания чего-то нового и неизвестного отозвал капитана сторону и сказал:

— Я тут подумал немного… В общем, я не вижу смысла в расходовании лишних продуктов и воды.

— Есть какое-нибудь предложение? — спросил Олег не понимая, куда клонит бортинженер.

— У нас есть одноместная посадочная капсула…

Даже не думай, перебил Симонов друга, догадавшись к чему тот ведет.

— Я так больше не могу, мне покоя не дает, что там сейчас происходит. Я даже уснуть толком не могу. Разреши улететь на Землю.

— Я понимаю тебя, но и ты меня пой..

Отпусти, перебил Виктор. — Не отпустишь — убегу. Только не хочу я так — по-свински. Получится, что я вас брошу. Не по — человечески это.

Корабль «Восток» предназначенный для возврата на Землю был закреплен на стыковочном узле «Гармония». Он являлся последним спасительным звеном для одного человека. Конечно, разумней было предложить Адель спастись на нем, но где гарантия, что капитан своим выбором не обречет ее на более мучительную смерть. Сам он покинуть станцию не мог, предпочитая погибнуть с кораблем. К тому же, пока хоть один человек находится в его подчинении, он отвечает за его жизнь.

Хорошо, пойдем, подготовим капсулу к полету и рассчитаем траекторию посадки, сдался Симонов и обнял Волкова.

Старт наметили на утро следующего дня. Вечером перед стартом устроили прощальную вечеринку. Стол ломился от сублимированных продуктов и зелени из теплички с модуля «Наука». Командир экипажа пытался шутить, но на самом деле, на душе, словно кошки скребли.

Утром прощание было не долгим. Как-то не верилось, что Виктор закроет люк и уйдет. Навсегда. Жутко было оставаться на комплексе, да и Волкову не легко — по лицу видно. Капитан от всей души пожелал другу доброго пути и удачной посадки. Виктор в ответ обнял командира, простился с француженкой и исчез на корабле, закрыв за собой люк.

После проверки всех систем капитан начал процесс расстыковки. Замки открылись, и пружинные толкатели оттолкнули корабль от станции. Время словно остановилось, медленно тянулись секунды. «Восток» отсоединился от МКС. Включив маневровые двигатели, корабль стал удаляться от станции. Достигнув оптимальный точки удаления, он включил основной двигатель и пошел к земной орбите на снижение.

Стандартная процедура приземления превратилась в падение. На заданной высоте не сработали пиропатроны, отбрасывающие основной двигатель. Поверхность капсулы раскалилась. Аппарат, теряя защитные слои один за другим летел в плазме по траектории около 60 градусов. Напряжение нарастало. Покрывшийся испариной Волков понимал, если не отбросило капсулу от корабля, то вес всего аппарата превышает допустимый, а значит скорость падения больше. Давление на космонавта было колоссальным. Все тело словно налилось свинцом. Волков не мог пошевелить даже пальцем. Температура в капсуле заметно возросла.

Неожиданно взорвались пиропатроны, отбросив основной двигатель от капсулы, и ее завертело. Через некоторое время сработали парашюты, но капсула продолжала крутиться, закручивая стропы. В любой момент они могли не выдержать. Тормозные двигатели сработали поздно, не успев погасить энергию падающего тела. От сильного удара капсулы о землю пристяжные ремни сломали космонавту ребра.

Вот я и дома, прошептал он и потерял сознание.

Очнулся Виктор от того, что кто-то скребся в люк капсулы. С момента приземления прошло чуть более часа.

Я здесь, закричал Виктор, пытаясь расстегнуть ремни. Ему с трудом удалось это сделать. Теряя последние силы, он открыл люк и увидел человеческие лица. Улыбнувшись, он пошутил:

— Привет земляне!

Двое из людей бесцеремонно вытащили космонавта наружу. Одеты они были в потрепанную одежду. От немытых тел несло потом.

Эй, поосторожней можно? воскликнул Волков осматриваясь.

Капсула приземлилась на окраине мегаполиса, точнее, на окраине того, что от него осталось. Отчётливо были видны руины, сплошные завалы из камней и арматуры. Местами, из развалин шел дым. От когда — то возвышавшихся небоскребов остались почерневшие скелеты в несколько этажей.

Тише вы, черти, возмутился Виктор в очередной раз, когда его обессиленного пронесли мимо сгоревших автомобилей. Дышать было тяжело. Удушливый воздух, с запахом горящей резины и пластика, буквально резал легкие.

Космонавта протащили мимо клеток с сидевшими внутри людьми в рваной одежде. Грязные лица с обреченными взглядами мелькнули на фоне строительного мусора.

Волкова внесли в небольшое кирпичное здание с уцелевшими местами грязными стеклами. В конце широкого коридора открылась дверь куда его и заволокли. Полы в этой комнате были значительно чище. Посередине стояли три эмалированные ванны. В правом углу на крючьях висели обезглавленные и освежеванные тела людей.

Волков попытался вырваться из удерживающих его рук. Бесполезно. Его подтащили к одной из ванн и, поставив на колени, склонили над ней. Холодное лезвие ножа скользнуло по шее.

Канибаллы, подумал Виктор, увидев, как дно ванны окрашивается в ярко красный цвет и захрипел.

15 июня. МКС.

День был немного суматошный. Запустили Блок Осушки Воздуха и, наконец-то, появился конденсат. Сам бы он, наверное, никогда не пошел, если бы не разобрали плунжерное соединение и не очистили его от ржавчины. Зато, как было приятно увидеть эти мутноватые капельки в трубке — результат стольких усилий. Теперь на станции есть резерв для Бортового Кондиционера и Холодильно-сушильного агрегата в Бытовом отсеке. После отлета бортинженера все поломки на станции приходилось устранять вдвоем. Адель словно оттаяла. Все чаще на ее лице появлялась улыбка. Получилось так, что общая работа сблизила оставшихся членов экипажа.

Думаешь, он удачно приземлился? спросила Адель капитана после работы.

— Конечно, ты же знаешь его. Такой выкарабкается из любой ситуации. Не стоит о нем беспокоиться он уже достаточно взрослый.

Может сейчас он рассказывает выжившим о нас. Мечтательно произнесла она, глядя в иллюминатор.

Конечно, так и есть. Он знает, что мы смотрим на землю и думаем о нем, улыбнулся Олег измученно. Сейчас его больше волновало другое. Перед отправкой Виктор перенес с «Союза» запасы продуктов и воды на МКС. Даже в последние минуты на станции он думал об экипаже. Как он сейчас там? Сможет ли выжить без необходимых запасов?

Прошло несколько дней появлялись новые проблемы, словно грибы после дождя. Система жизнеобеспечения снова вышла из строя. Последний регенератор едва воспроизводил достаточное количество кислорода на двоих. Чувствовался его недостаток и повышенное содержание углекислоты. В сложившейся ситуации за короткий срок нужно найти выход, и вскоре у Симонова появилась одна идея, но рассказать о ней — Адель, он пока не собирался.

На следующий день, сразу после завтрака, Симонов начал готовиться к выходу в космос.

Куда собираешься? удивилась Дюваль, заметив, что он одевает скафандр.

Система жизнеобеспечения опять полетела. Батареи не вырабатывают нужного количества энергии, ответил Симонов.

А я думаю, что так похолодало? улыбнулась она.

— Поменяю элементы и назад. Не успеешь оглянуться.

— Хорошо, я на связи. Что приготовить на ужин?

— Думаю, картофельное пюре и горячий чай, будут весьма кстати.

— Заказ приняла.

Облаченный в ВКД скафандр Олег добрался до шлюзовой камеры. Забравшись внутрь, он загерметизировал отсек. Несколько минут ушло на выравнивание давления, после чего приступил к открытию люка. Сердце забилось чуть сильнее. Через несколько минут он оказался в вакууме.

Станция находилась в тени Земли и первое, что Олег увидел в свете фонарей на шлеме — это выходное устройство у люка со средством перемещения космонавта и бездна звезд на ночном небе. Вокруг летали тысячи мелких частичек, то ли от разрушающейся экранно — вакуумной теплоизоляции, то ли краски.

Олег медленно выбрался наружу, осмотрелся. Поначалу ориентироваться трудно — вся наружная поверхность станции ощетинилась модулями и панелями солнечных батарей, аж в глазах рябило. Восходит Солнце. Симонов опустил светофильтр и начал выводить укладку со стрелой и инструментом. Осторожно, обходя острые кромки крышек звездных датчиков, перебрался к такелажному узлу стрелы. Сердце замирало от бесконечности вселенной, рядом с которой чувствуешь себя пылинкой. Невольно восторгаешься и в то же время содрогаешься.

Заветный люк остался где-то позади, а он уходил все дальше от него. Постепенно начал ориентироваться, где какой модуль, где какая солнечная батарея.

Стрела оказалась довольно подвижным сооружением. Любые маневры приводят к ее колебаниям. Олег добрался до Базового Блока и двинулся к месту установки новой стрелы, стараясь не прикладывать больших усилий при перемещениях, используя инерцию скафандра. Надо сохранять силы, основная работа еще впереди.

Вот он и у цели. Становится темно. Симонов включил освещение на шлеме скафандра. Фонари хорошо освещают зону работ, и он приступил к разделению укладки на части. Закрепил все на кольцевых поручнях, установил основание стрелы. Пригодились гаечные ключи, предусмотрительно захваченные с собой. Затянув винты ключом, приступил к сборке стрелы. Закончив операцию — отдохнул. После небольшого перерыва Олег продолжил работу: удлинил стрелу в сторону привода солнечной батареи на модуле «Квант».

Закрепив стрелу промежуточным фалом к поручню, он отправился к такелажному узлу. Добравшись до скоб на агрегатном отсеке Базового Блока, Симонов облегченно вздохнул и по продольным поручням пополз к основанию стрелы.

Господи, как здорово, хоть бы еще немного задержался рассвет. Кажется, когда-то, очень давно, он мечтал о таком, именно о таком полете, это как сон — ты не прикладываешь никаких усилий и летишь только усилием мысли. Он не мог подобрать слов, чтобы описать это ощущение — смесь восторга и благоговения перед красотой и величием действа.

Установка захвата такелажного узла на солнечной батарее прошла без проблем. Замки, удерживающие солнечную батарею, раскрылись довольно легко, а вот с клапанами теплоизоляции пришлось повозиться. Фонари на шлеме освещали только около метра грузовой стрелы и это действительно страшно.

На Земле бушуют грозы, шквал огня и вспышек разрывали бурую пелену окутавшую планету.

После очередного отдыха Олег с помощью грузовой стрелы перенес солнечную батарею к модулю «Квант». Масса большая — около восьмисот килограмм. Спешить не приходилось, запас времени позволял выполнять работу не спеша. Доставив элемент до места, Симонов отправился к батарее, чтобы установить ее на приводе. Добравшись до модуля «Квант», он снял защитные чехлы с электроразъемов и, заняв удобное положение, сделал первую попытку установки батареи. Для этого надо три шариковых опоры завести в гнезда. Два шарика встали на место, но этого оказалось недостаточно для подключения разъёмов. Со второй попытки батарея встала на место полностью. После стыковки электроразъемов Симонов отправился к обзорному куполу, приветливо светившему в ночи и находившемуся так близко и так далеко.

Вскоре он появился улыбающийся в иллюминаторе смотрового купола.

— Как дела? — обрадовалась Адель.

— Все в порядке, — ответил он. — Проверь систему энергообеспечения.

Девушка склонилась над оборудованием:

— Все нормально, возвращайся.

— Не могу, — ответил Олег после недолгого молчания.

— Почему? Что случилось? — забеспокоилась Адель.

— Как капитан этого корабля я отвечаю за жизнь всего экипажа. Регенератор кислорода едва вырабатывает нужное количество на двоих. Продуктов тебе хватит почти на год. Ты должна понять меня. Это мой выбор.

Она прильнула к иллюминатору. Ее рука легла на прозрачное стекло, словно желая коснуться командира. Олег с внешней стороны купола приложил свою ладонь к ее ладони.

— Не делай этого. Не бросай меня одну. Капитан не должен покидать свой корабль.

— Значит я плохой капитан, — грустно улыбнулся он.

— Нет, не говори так.

— Я должен думать о личном составе вверенного мне экипажа.

— Но не такой же ценой.

— Другого выхода нет.

— Не уходи. Не смей. Лучше умереть вместе, чем так жить. Я не смогу… одна.

Слезы выступили на ее глазах и, скатившись по щеке, блеснули в невесомости маленькими звездочками.

— Сможешь, ты сильная. — Олег ободряюще улыбнулся ей и, отстегнув страховочный фал от скафандра, отпустил его. Медленно удаляясь от корабля, он слышал ее голос в своем шлеме:

— Не надо. Не уходи, прошу тебя.

Адель, находясь в полной растерянности, не знала что делать. Предстоящее одиночество пугало ее. В последнее время у нее возникло чувство более сильное, чем симпатия. Слезы катились по щекам. Симонов уже превратился в едва заметную точку, а она так и не смогла сказать ему о самом важном.

Олег парил в бесконечных просторах космоса, раскинув в стороны руки. Когда то, еще ребенком, он мечтал летать, и сейчас он летел. Казалось, что он может обнять Землю и всю вселенную. Датчик показывал, что дыхательной смеси осталось примерно на час. Он не думал о смерти — она неизбежна.

Взгляд Симонова остановился на странном объекте парящим чуть в стороне. Включив сейфер, Олег стал маневрировать в его сторону. Это был один из самых первых спутников Земли. Управляя сейфером, космонавт без труда зацепился за поручень корабля. Едва заметная надпись «Союз» подтвердила его догадки. Медленно пробираясь вдоль округлого края Олег добрался до иллюминатора и, включив фонари на своем шлеме, заглянул внутрь. Там, в ложементе пристегнутый ремнями сидел человек в старом скафандре с надписью СССР на шлеме. Олега удивило спокойствие космонавта с осунувшимся лицом и немигающим взглядом, направленным в бесконечность.

Сколько он уже здесь бороздит просторы? И сколько еще будет бороздить? Вечность? Где сейчас витает дух этого человека? Симонов отцепился от спутника. Еще было время подумать о многом. Странно. Что движет людьми? Сначала они намечают себе цель, затем движутся к ней, не останавливаясь ни перед какими потерями. Люди заселили планету, шагнули в космос. Затем уничтожили все, чего добивались веками. Зачем? Что бы начать все сначала? По какой причине люди ценившие жизнь, как никто на Земле, готовы расстаться с ней легко — с улыбкой на устах. Только они могут любить и ненавидеть, прощать врагов и плакать от счастья. Почему? Видимо, это так и останется загадкой человеческой души, ведь человек без души — ничто, кукла.

Солнечный луч, выскользнувший из-за края Земли, отвлек Олега от размышлений. Последний рассвет! Красота! Солнце еще за горизонтом, но вдруг Землю разрезает золотистый меч, и ровная дуга расширяясь увеличивается перед восходом. По облакам пробегает расплавленная медь и появляется солнце, это его жар лизнул спящую Землю, рядом с которой Олег чувствовал себя пылинкой. Он открыл клапан кармана и достал письмо, которое помнил наизусть. Внутри конверта находился детский рисунок. На тетрадном листе, цветными карандашами был нарисован дом, рядом — дерево с ярким солнцем и три забавных человечка с надписями сверху: мама, папа, я.

Стрелка датчика дыхательной смеси упала, показав ноль процентов. Олег отыскал вдалеке едва заметный силуэт МКС и улыбнулся. Дышать больше было нечем…

 

5-е место

Джерри в стране чудес

Мария Силкина

Чёрный человек (пролог)

Если прыгнуть в лужу, можно попасть на небо…

— Ага, рассказывай сказки!

— Можно! Только нужна большая лужа! И глубокая!

— Эта как раз подойдёт.

— Нельзя! Мама ругаться будет!

— Плюшка, отстань!

В водной глади — плывут барашки-облака. И правда: как же близко. Можно рукой дотронуться.

Знатная попалась лужа. Метра два, не меньше. И круглая. Всем лужам лужа!

Девочка делает неуверенный шаг. И… проваливается по колено в воду!

— Ой!

Ворона хохочет:

— Да ты чего? Так на небо не попасть. Вот так надо прыгать!

Летят брызги во все стороны. Ворона — мокрая с головы до ног. И счастливая.

— Я на небе была!! Вот круто!

— Я тоже хочу! — кричит Плюшка, — Но ведь нельзя…

А Девочка никак не может решиться. Ведь сегодня она надела новые сапожки. Красные, с цветочками по бокам. Не сапожки — загляденье.

— Эй, малышня! Что вы тут плещетесь как лягушки-крокозябры? Айда в прятки играть!

Это Том-Тимофей. Его все знают. Он совсем-совсем взрослый.

— Явился, не запылился! — кричат дети.

— Сам ты крокозябра! — злится Ворона.

— В прятки? А где?

— В Поясе.

Плюшка сжимает кулачки. Ей не хочется идти в Пояс.

— А если папа узнает?

А в глазах друзей уже пляшут искры.

— Ураа! В прятки-на-выживание! В прятки-на-выживание! — скандируют все.

— А кто водящий?

— Рыбка! Пусть Рыба водит!

— Нет, так нечестно! Она же там живет, все дорожки знает!

Рыба ухмыляется:

— А вы прячьтесь лучше.

Том подбегает к Девочке и хватает за руку:

— Давай вместе прятаться!

Девочка краснеет:

— А можно?

— Конечно, дурочка!

Дед Терентий еще не поднимал мост. Успеем!

Девочке страшно прыгать через глубокую канаву. И в Поясе играть — тоже страшно. Но если Том рядом, то, пожалуй, ничего.

— Знаешь, я тут нашёл одно место… Увидишь — закачаешься! А еще взял кое-что!

Мальчик вытаскивает из-под куртки здоровенный бинокль.

— Здорово…

— А то! Эй, да не дрожи ты! Еще ведь не стемнело даже. По сторонам не смотри только.

Девочка обещает смотреть только на Тома.

Дети взбираются на холм. Продираются сквозь колючие кусты ягодки-отравки. И видят корт — заросший, заброшенный.

«СПА…ТАК — ЧЕМПИОН!!!» — гласит потускневшая надпись на воротцах.

— А кто такой Спатак? — спрашивает Девочка.

— Не знаю! Наверно, он тут жил… Пошли!

Девочка замирает. Слишком высокая трава. Слишком густая.

— А тут никто не водится? Нет, я не трусиха! — тут же краснеет Девочка, — Просто интересно!

Том смеется:

— Да никого тут нет! А, ладно…

Мальчик хватает Девочку за плечи:

— Я тебя понесу! Добежать-то только да вон той штуки! — он указывает пальцем на покосившуюся баскетбольную вышку.

И понес Девочку — легко, как пушинку.

— Глянь-ка, вся ржавая! Да ничего, крепко стоит! Полезли?

— Туда?

— Ага.

Девочка ставит ногу на перекладину. А Том уже высоко, машет ей рукой. Забрались на самый верх.

— Смотреть вот сюда надо. Колесики крутишь — и увеличивается все.

А поглядеть есть на что. Шутка ли — весь город, вся Ракушка как на ладони!

Черные тучи сгущаются над Ядром.

По улицам Пояса гуляет зеленоватый туман.

Мимо булочной проходит одинокая Бешеная Корова. Девочка знает — коровы добрые. Если, конечно, не совать им под нос лист синей капусты.

В песчаном карьере резвятся Пучеглазы-хха. Пищат от удовольствия, зарываются с головой. Мама говорит, это к холоду.

— Ну что, нравится?!

— Здорово! Я как будто летаю!

— Я ж говорил! Это тебе не в лужу прыгать! Знаешь, я хочу это… заката дождаться! Красотища ведь, если отсюда смотреть!

— А домой как?…

Вечером по Поясу гулять — не шутки.

Мальчик хмурится:

— Добежим как-нибудь. Да тут до моста пять шагов!

«Может, и правда, добежим?» — думает Девочка.

А пока — смотреть, смотреть! Крутит Девочка колёсики, вертит головой. И решается глянуть на улицу Двенадцати арок. Одним глазком.

Нехорошее это место. Тёмное. Даже для Пояса — нехорошее.

Громады-дома с пустыми глазницами окон. Мостовые булыжные, раскуроченные. И высокие арки в своем мрачном великолепии. В их жерлах клубится туман. А может, и ещё что-нибудь клубится. Или кто-нибудь.

Люди больше не живут на этой улице. Даже нормальные Местные не селятся.

Но если одним глазком…

И вдруг Девочка дёргается всем телом, как в нервном припадке. На лбу ее выступает холодный пот. Руки начинают дрожать.

— Что с тобой? Плохо, что ли?

Нет, ей не плохо. Просто она увидела Чёрного Человека.

«Нельзя смотреть, нельзя, нельзя, нельзя…» — стучит в ее голове. А где найти сил разжать ладони?

Неясный силуэт в тумане. Но все же — можно разглядеть и черное лицо, и белые круги вместо глаз, и плащ-кожу, свисающий клочьями. Чёрный Человек идёт… нет, плывёт по улице Двенадцати арок.

Чёрный Человек — просто страшилка для малышей.

Нет, не страшилка, — говорила бабушка. Это очень опасное существо. Существо, которое вышло из самого сердца города, из самых тёмных глубин Ядра.

«Если не будешь слушаться, тебя заберет Чёрный-чёрный Человек» — говорят злые мамы.

Добрые мамы это слово и вслух не произносят. А то и накликать недолго.

Дети из соседних дворов частенько играли в Чёрного Человека. Водящий надевал шапку с прорезями для глаз, драное пальто и принимался ловить «нарушителей». И Девочка тоже играла. И Ворона, и Плюшка, и все…

— Ну-ка дай мне! — Том вырывает бинокль из онемевших пальцев Девочки.

Мальчик смотрит туда же, куда и Девочка.

«Не надо!» — хочет сказать она, но из горла вырывается лишь хрип.

— Ты… видела? — шепчет Том, — Там такое… Нет, не может быть.

Бинокль вываливается из его рук и падает в густую траву.

— Мне вдруг показалось… Что он посмотрел на меня. Что он нас заметил.

Нельзя встречаться с ним. Нельзя его видеть. Иначе…

Иначе Черный Человек заберет тебя с собой в Ядро. Это знают все, от мала до велика.

— Бежим отсюда!!!! Скорее!!

Да. Бежать…

Все становится неважным. И те, кто водится в траве. И Пучеглазы-хха, прыгающие под ноги. И сапожок с левой ноги, улетевший в яму.

Они падают навзничь, падают лицом в грязь. Ползком перебираются через канаву. Они не перестают бежать, даже когда Пояс остается позади.

— Он нас не догонит!! Ни за что!

БАМ-БАБАМ!! БАМ-БАМ-Б-БАМ!!

Еще три минуты. Ну пожалуйста!

«Засыпай, Джерри…» — поют зеленые дракончики на наволочке.

БААААААМ-БАБАААМ!!!!! БАМ!!!!!! БАБАМ!

Голодная Муха-бум-бум бьется в стекло со всей дури.

Чего тебе надобно, старче?

На подоконнике красуется куриная котлетка сто второй свежести.

— На что позарилась-то? На тухлятину! — я осуждающе качаю головой.

Распахиваю форточку и бросаю котлету вниз.

— На, ешь!!

Муха-бум-бум устремляется вслед. Гудит, как паровоз. Видимо, от радости. У самой земли котлету подхватывает голубь-клювожор и глотает целиком.

— Не повезло тебе, красавица!

Настроение — ни к черту. Вот так, сразу с утра. А вам бы понравилось, если б в вашу комнату ломилась муха-гудила размером с котёнка?

Выхожу на балкон — проветриться. А там — сюрприз. Бочаны в деревянном ящике вымахали до невероятных размеров. Красные, бугристые, с усиками. Распухли от гордости. Не Бочаны, а монстры какие-то. Как же я их проглядела?

«А все потому, что лень-матушка вперед тебя родилась!» — шепчет злобный внутренний голос.

Теперь они только в суп и годятся. Значит, понесу их Плюшкиной матери. Авось на фрыгурцы выменяю.

А воздух на улице — будто звенит. Эх, знатное нынче лето!.. Но, конечно, не такое, как опасное лето двадцать пятого года, когда лягушки-крокозябры забирались на балкон, а бабушкина многоногая курица снесла триста шестьдесят яиц! Ну и слава Богу.

— Ма-аам! Я к Плюшке! Избавляться от этого безобразия.

Безобразия — полный рюкзачина.

— Проглядела, значит… Ну и лентяйка же ты! — мать качает головой.

— Да не хмурься! Будут тебе фрыгурцы свежие, зеленые!

— А котлета где?! Господи, да неужели ты опять скормила ее этим клятым мухам, да я тебя…

— Всё! Убегаю!

Я спрыгиваю с балкона на подъёмник и начинаю крутить ручку. Мама в гневе страшна, как Буль-Буль весной.

— Дашка!! Папа сегодня у Семеныча в шахматы играет! Пирожков им купи!!

— Куплю, если не заблужусь!

Она грозит мне кулаком из окна.

Подъёмник скрипит. Не скажу, что это слишком удобное средство передвижения. Вообще-то папа сделал его для старой бабушки Агафьи. На лифте ездить стрёмно — говорят, в шахте завелся Немышить. Двенадцать этажей пешком? Ну уж нет.

Люлька застопорилась где-то между первым и вторым этажом. Н-да. Хорошо, что кроссовки на ногах. Небось пятки не отобью.

На углу дома висит табличка: «Сов……. улица». Точнее, висела. Нашелся добрый человек, который взял краску и подписал: «Совиная». А что? Совы — клёвые. Жаль, что вымерли.

С тех пор и зовут наш райончик Совушкой. Совушка — это уже не Пояс, но еще и не Перья. В общем, местечко что надо. А в архитектурном плане — ничего особенного, натуральнейший спальник. Многоэтажки панельные, дворики, спортплощадки. Даже каток есть.

Плюшка живет в Перьях, почти у самой стены. Её папка когда-то работал с приезжими, вот и получил квартирку. Точнее, домик.

И чего все так в Перья рвутся? Я вот не рвусь. Ну, от Ядра далеко, это да. Местных почти нет. Я б там со скуки подохла, честное слово.

Пробегаю через Свальню. Ну, это место такое, куда люди выбрасывают все ненужное.

Место, скажем так, не самое приятное. Потому что пованивает.

Если б не местные местные, разрослась бы помойка на всю Ракушку.

В кучах копошатся Мусора. Фыркают, рыщут, чего бы на обед сообразить. А рацион у них простой — все, что потухлее. Бабушка Агафья всегда говорила: кто попивает и бомжует, да на улице ночует, может Мусором стать. Правильно говорила. Если квартиры нет, надо не попрошайничать, а идти к приезжим в жилищную контору.

В детстве пацаны, бывало, ловили Мусоров. На рыбью голову приманивали. Дурацкое занятие. Ну что такое Мусор? Комок липкого тряпья. Может покусать, но не сильно.

Между кучами ползают Шшляпники, собирают то, что мусора не съели. Бабушка Агафья говорила: если бросить где-то старую шапку или берет, из него обязательно вырастет Шшляпник. Глупости, конечно. Шшляпники почкованием размножаются, как все нормальныеместные.

Один из них, совсем жухлый, прямо какая-то драная кепка, подползает ко мне. И смотрит грустными глазами.

— Шшшшш… Ш-шш…

Зашипел, жалостливо так. Ну как не дать такому бочанный лист?!

Ам! — и нету. Зубы у Шшляпников что надо. И дерево, и мыло — все перемелют.

— Э, нет, ты за мной не увязывайся!

И правда — вон, из-за забора уже Коньпальто выглядывает. Охотится.

Коньпальто — это пальто. Чаще всего — синее, с высоким воротом. Бегает на передних ногах — рукавах. И резво бегает. Издалека можно за лошадку принять. Людям не доверяет (и правильно делает). Питается исключительно Шшляпниками. Та еще зверюга.

А за свальней — речка Омутинка. Одно название, что речка — заболотилась по самые уши.

На мостике притаился припозднившийся Ночной Ловелас. Сунулся было ко мне. Лениво замахиваюсь сумкой. Не на ту напал, милый-дорогой. Отскакивает к перилам. Ишь ты. Помнит мой тяжелый рюкзак.

— Неплохо бы и домой. Утро на дворе. Кыш, кыш!!

А если серьезно — чудище ещё то. Охотится на людей. Чаще — на женщин. Мужчинами тоже не брезгует, если те совсем пьяные.

Допустим, идет через мост запоздавшая дамочка. А к ней подходит человек одинокий, в шляпе, да в курточке. Лица в темноте не разглядеть. Руки — как клешни. То есть натуральные клешни.

«Это он в перчатках кожаных» — думает дамочка.

Незнакомец-то обходительный — берет под ручку, подводит к перильцам. Мол, глядите, какая красота: луна, кувшинки, лягушки-крокозябры. Ночной Ловелас, ясно дело, времени не теряет. К руке приклеивается так, что не отодрать. Сердцеедка наша уже и на ногах не держится. В клешнях-то отрава. Незнакомец — прыг в реку, в самый омут. Вместе с дамочкой. А там, на глубине спокойненько ужинает. И попадаются же такие дуры!

И ведь попадаются…

Каждый раз, когда смотрю на Стену — дух захватывает. Такая громадина! Сама высоченная, полированная. Наверху антенны всякие торчат. Её еще давным-давно вокруг нашего города выстроили. Если б не Стена, мы б все давно копыта откинули. Приезжим-то хорошо, они в масках ходят дыхательных (надевала как-то одну — гадость; лицо потеет и чешется жутко). А нам как? Там ведь, за Стеной, совсем нечем дышать.

У подножья гнездится резиденция приезжих, школы, больничка, библиотека, комитет жилищный. Раз в две недели, по вторникам, через Западные Ворота протискивается кишка Железного поезда. Ракушечники встают в длинные очереди за пайком и жетонами. Приезжие всюду крутятся, беспокойные, как пучеглазы-хха. А как же! Надо всех пайком обеспечить, никого не забыть.

Вот и домик Плюшкин. Красненький, чистенький. Скучный.

Открывает Роза Михайловна. Такая же пухлая и круглая, как дочка.

— Ой, Дашенька!! Бочанчики принесла?

Фрыгурцы закончились — на рассольник ушли. Зато остались Глаззки Выдержанные.

Плюшка выскакивает из коридора, хватает меня за плечи и затаскивает к себе в норку. То есть, в комнату. А барахла там столько, что натуральная нора.

— Джерри-Джерри!! Пойдем скорее, Анжелика Двенадцатая родила!

— Что, опять?!

— Не опять, а снова!!! Ты разве не рада?!

Анжелика Двенадцатая — это морская свинка. Невероятно привлекательная и плодовитая особа.

Заказывать на жетоны всякие глупости — в Ракушке дело обычное.

Плюшка вот покупает исключительно зверье.

— Я, это… — смущается, — На канареечку коплю.

— Да на что она тебе? Лучше попроси Рыбу, она тебе голубей-клювожориков наловит…

Плюшка надувается, как воздушный шарик:

— Не! Нужны! Мне! Твои! Клювожоры! Они только и делают, что жрут!!

Это правда. Прикормила как-то одного, так он целую буханку хлеба за один присест слопал.

Лежим на диване, семечки лузгаем. Лето на дворе, ах, какое лето!

— Слушай, — спрашиваю. — А ты б за Стену хотела уехать?

Плюшка пожимает плечами:

— А чего мне там делать? Там все грязное, надо маску носить. И еще, наверное, работатьпридется…

Мамкина сестра, тетя Таня, однажды решилась. От балды просто, с мужем повздорила и сбежала. Посадили ее на поезд, отвезли на фабрику. Там еще люди из разных городов трудились. Работа очень ответственная и сложная: обувь делать. По восемь часов в день, без отдыха!! А зарплата — всего два жетона. Надоело это тете Тане, и вернулась она домой. Другое дело — у нас, в Ракушке полезным делом заниматься. Одежду шить, например, или пирожки печь. Делать, что нравится. И еще премию выдадут!

Приезжие говорят: мы работаем бесплатно, за идею. Чтоб помочь городам, миру помочь. Я им даже завидую немного. Это ж надо такую силу воли иметь!

— Я, Джерри, лучше книжку почитаю… — подытоживает Плюшка.

Читать она любит. Особенно — о прошлом. Особенно — про любовь. Или — о древности. Или про море…

А я — не люблю. Чего душу бередить? Живы, здоровы — и слава Богу.

Лучше фильм документальный посмотреть, про конец света или про годы после. О том, как Глобальная Утечка случилась. Вот где настоящий ужас.

Вдруг Плюшка выдает:

— А у папы сегодня гость! Ночью приехал. Заперлись в кабинете, балаболят о чем-то.

— А чего за гость-то?

— Ученый, кажется, — Плюшка переходит на шепот, — Важный человек, из приезжих. Правда, молодой совсем.

Тут Роза Михайловна и нагрянула.

— Растрепала ведь все, честное слово!

— Мам, прости…

— Ладно, что с вами делать… Идёмте, папа зовет, — знакомиться.

Плюшкин папа, тощенький, с залысинами, бегает кругами, суетится чего-то.

Гость сидит на кресле, чаек попивает. Невысокий, очёчки нацепил узенькие. На лбу — сеточка морщин. Волосы темные до плеч. Не сказать, чтоб совсем дряхлый. Моложе тридцатника, точно.

— Здрасьте…

Отец Плюшки меня за ручку берет, ласково так, и говорит:

— Вот это, собственно, Дашенька… Лучше и не сыскать! Поверьте на слово старому Борису Борисовичу!

Я подхожу к гостю и касаюсь его одежды:

— Вот это пиджак! Мягкий, как кожа Буль-буля… Вы, наверное, и день и ночь трудились, чтоб такой получить?

— Да, я действительно много работаю. Порой, даже слишком много…

Голос у гостя-приезжего мягкий, вкрадчивый.

— Что за ткань-то?

— Это бархат.

Гость разглядывает меня. И протягивает руку:

— Будем знакомы. Я — доктор Валентин. А ты ведь…

— Зовите меня Джерри! Даша-каша… Не люблю!

Смотрит — чуть насмешливо.

— Джерри? Ну ладно. Я не против.

Хмурюсь. Мол, я взрослый серьезный человек, со мной не пошутишь.

— Я знаю — вам от меня что-то надобно. Говорите прямо!

Старый-добрый Борис Борисович нервно озирается. Роза Михайловна прячет глаза в карман. Фигурально выражаясь.

В общем, правду я быстро узнала:

— Показать Ракушку?!! Наш город?

— Я просто хочу узнать это место получше, — объясняет приезжий учёный.

— Дашенька, но ты ведь знаешь все самые интересные места! Ну что тебе стоит!

Видно, приезжий-то сначала к Плюшкиным родичам с просьбой такой обратился. А они ведь дальше Перьев носа не высовывают.

Валентин поправляет очёчки:

— Я не знаю, удобно ли просить тебя об этом…

— Уважаемый Валентин Иванович! — Роза Михайловна сотрясает воздух, — Но ведь в ракушке есть места, куда ходить совсем не следует.

Гость улыбается, одними глазами.

— Не сомневаюсь. Но я хочу увидеть все. Своими глазами. Ради этого я проделал столь долгий путь… Мне хочется узнать настоящую Ракушку.

А я ухмыляюсь вовсю.

Узнаете, не переживайте. Еще как узнаете. Будет весело.

Рисую на асфальте круг.

— Вот тут, в центре — Ядро. Вокруг него — Пояс. А мы сейчас — вот здесь, в Совушке, — и тычу пальцем для наглядности.

Он строчит что-то себе в блокнотик. Важничает. Сказал, что хочет книгу написать про город наш.

— Джерри, а почему — Ракушка?

Да кто его знает? Может, потому, что ближе к Ядру улице закручиваются, как по спирали? Я видела много ракушек в музее древностей у Стены. Симпатичные.

Двадцать лет назад название признали официальным.

— Ракушка — это прикольно.

— Не спорю.

— Ещё б вы спорили… А почему у вас на лбу морщины? Вы же не пожилой вроде?

— Ну как тебе сказать…

— А, ясно. Личное. Девушка бросила, да?

Закашлялся. Значит, в точку попала.

Если уж начинать экс-кур-си-ю, то с самых достопримечательных примечательностей. А если по-русски — раз, и головою в таз.

Поэтому идём смотреть Морду, на подземную автостоянку.

— Всё огорожено… И колючая проволока, зачем? — удивляется Валентин.

— Это чтоб всякие дураки к Морде на ужин не попали.

Достаю копченую колбасу и кидаю за забор:

— А-ууу! Мордатая!!!

Ноль внимания, фунт презрения. Оправдываюсь:

— Не вылазит что-то. Дрыхнет, наверное, там, в глубине, под землей. В логове своем.

— А какая она — Морда? — интересуется доктор-ученый-писатель. Держит карандашик наготове.

— Какая? Круглая! И больша-ая! Вот с этот гараж размером. Рычит — жуть. И все жрет, что по пути попадается.

— Что?! Такое чудовище? Здесь, так далеко от Ядра?!

Валентин малость в шоке.

Я вздыхаю:

— Хотели мы нужных парней с Пояса позвать и вывести тварюгу. Да только хавает она Мусоров в основном. Они к ней сами ползут, и никакие заборы им не помеха. Вонь их манит, видимо.

Я касаюсь рукой ворот:

— Такие ей сломать не помеха. Хорошо, что она из привязочных. Дальше, чем на двадцать метров от автостоянки — ни-ни.

Экскурсоводствую дальше.

— Говорят, раньше здесь две Морды жили. Однажды случилась такая история. Молодежь из Перьев тут гуляла. День рождения справляли, кажется. Один пацан решил перед девчонкой своей хвост распустить. Типа я самый крутой, возьму, через забор перелезу, Морде кукиш покажу. Друзья кричат: слабо тебе! А он взял и перелез. А Морда — тут как тут. Затаилась, видимо. Ну и скушала парня. Пять метров не добежал! А девчонка его на следующий день пришла, да и подбросила Морде обед с бух-грибами. Зверюга их проглотила и взорвалась.

Валентин стоит зелёный, как ёлочка.

— Вы чего, поверили что ли? Да если каждой сказке верить, так поседеешь раньше времени! Скорей всего, одна Морда другую с голодухи сожрала. Вот и вся романтика.

Ну надо же, какой впечатлительный! Все вы смелые — от стены в двух шагах.

Выдавливает улыбочку:

— Это было ужасно… Ужасно увлекательно.

Под землей что-то утробно заворчало. Просыпается… Или храпит просто.

Улица Совиная — длинная-длинная. Есть на что посмотреть.

— А правда, что раньше, во время до, все люди работали, и учились лет по десять?

— Правда.

— Ужас!

Он прищуривается:

— А ты бы хотела учиться?

— Да я выучилась уже — все четыре класса закончила. И без троек, между прочим!

На перекрестке торчит светофор. Совсем ржавый, древний. Понятно дело — сейчас на машинах никто не ездит. Потому что бензин закончился. Вообще везде закончился. А у светофора, на асфальте — тряпочка лежит. Белая такая, в разводах.

— Ой, доктор Валентин! Принесите мне ее сюда скорее! Мне очень нужно!

Смотрю на него умоляюще.

— Это же просто кусок ткани…

— Пожалуйста!

— Ладно, я сейчас.

Я в предвкушении.

Господин доктор идет, наклоняется, берет тряпочку в руки… А тряпочка — прыг на него. И давай пеленать, как жрецы фараона древнеегипетского.

— Джерри!! Господи… Оно меня задушит! На помощь!!

А я — давай хохотать.

— Почему… Почему ты смеешься! Кто-нибудь!! Спасите…

Освободился, в конце концов.

Взъерошенный, как воробьишка. Очки в сторону улетели.

Меня от смеха пополам согнуло:

— Вы… Чего? Ой, не могу… Это же… Это же БСП! Б-С-П!!!

— БСП? Б-бессоюзное пред-дложение?

— Сами вы бессоюзное предложение! Это Бедная Старая Простыня!

— Немедленно прекрати хохотать! Я взрослый человек, ты должна… Должна была предупредить хотя бы!

— Да вы напугали бедняжку! Посмотрите-ка!

Простыня съежилась, задрожала и юркнула в ближайший подвал.

— Меня ещё в пять лет в простыню кинули. Она безобидная совсем! Насекомых ловит, да мышек маленьких. Ей даже котенка не удержать! А вот с Бедным Старым Одеялом я бы не хотела встретиться. Ну, они у нас и не водятся…

Валентин пытается спасти остатки достоинства:

— Наверное, я был просто не готов к столь тёплому знакомству.

— Зато у вас теперь впечатлений куча! Напишите этот, как его… Бест… Бестсолер!

— Бестселлер.

— Послушай, Джерри… О чём ты мечтаешь?

Серьезно так смотрит.

— Мечтаю? Ну, накопить штук двадцать жетонов, и…

— Я не об этом.

— А о чем? О глобальном? Ну, не знаю. Я всем довольна. У меня есть все, что нужно. Разве что…

Я замолкаю на миг. Нет, все-таки скажу.

— Наверное, я хотела бы встретить Соломенного Пса.

Доктор Валентин не понимает, он хочет узнать больше.

— Это просто легенда. История о большой пушистой собаке. Шерсть ее — золотистая, как солома. А глаза — круглые и добрые. Человек, увидевший Соломенного пса, изменится навсегда. Он станет самым счастливым в мире, потому что будет видеть вокруг только хорошее. Это же здорово, правда? Я б хотела так.

Валентин молчит.

— Смотрите!! Смотрите, клин!!! Рыбы улетают!

Я подскакиваю, как ужаленная и тычу пальцем вверх. Летучие рыбы расправляют плавники, набирая высоту. Они сбрасывают чешую, и она падает вниз, словно серебряный дождь.

— Рановато они нынче. Раньше в начале августа они еще в прудике плескались…

Говорю, как на духу:

— Я, конечно, извиняюсь, но может вам и не стоит туда ходить?

Туда. В Пояс.

— Я должен. Я обещал себе.

Стоит прямой, как струна. Оделся уже посерьезней, в куртку нормальную.

— Ну ладушки. Только, если чего случиться, я ни за что не отвечаю. Одна вас не поведу, я ж с ума не сошла. Пойдём к подруге моей, она там все знает.

Дед Терентий читает газетку в своей будочке:

— Дашка? Надолго ль к нам? А это кто с тобой, что за франт?

— А это человек приезжий, важный. Натуралист.

— На Керамическую не суйтесь, там с утра кричит что-то…

Воздух здесь — будто вязкий, тяжелый.

— Головой не вертите, по сторонам не смотрите, ничего не трогайте!

Напутствую. А жизнь — кипит. Не так, как в сонных Перьях да в ленивой Совушке.

Стайка детишек дразнит Алёнушку, засевшую в песочнице. Набрали полные карманы железных гаек и пуляют в «красавицу». Аленушки — те еще хитрюги. Выглядят как девчонки маленькие, в платочке. Копошатся в песочке, куличики строят. Лица сухонькие, как печеное яблочко. А зубки острее некуда.

Не играйте, дети с Алёнушкой-песчанкой!.. Мигом в песок утащит. И останутся от вас рожки да ножки.

Да только ребятня здешняя — не из таких. Бегаю вокруг, смеются. Весело им. Алёнушка уж и зубами скрежещет, а не достать хулиганов. Привязочная она.

— Тащите кошку дохлую! И спички!! Накормим Аленушку!! — кричат.

Ой, накормят!..

Валентин спрашивает, не требуется ли детям помощь.

— Этим-то? Да вы поглядите на них! Кого хочешь в гроб загонят.

Дом Рыбы — деревянный, приземистый, крепко сбитый. Вокруг забор высокий с частоколом. А у меня ключики имеются. Заходим во двор. И бежит нам навстречу… Бешеная Корова. Мчится, как ветер.

— Зоська, свои! — кричит Рыба из окна.

Я обнимаю буренку за шею.

— М-мууу! Ррр!

Узнала, хорошая моя!

— Красавица, красавица! — чешу ее за ушком, — И не надо на дядю Валентина скалиться.

В поясе без коровы — никуда. Молочко дает парное, да еще и охранница, конечно.

Объясняю ошалевшему докторишке:

— Вы не думайте, у неё ого-го зубищи! Попробуй кто чужой залезь, да еще если местный, не дай Господи.

— Плотоядное парнокопытное? — доктор-писатель пытается говорить деловитым тоном.

— Да она добрая! Хотите погладить?

Валентин не захотел.

Тут выбегает Рыба. В сарафане до полу, коса через плечо перекинута. Глазищи синие, как море. Ученый человек, разумеется, пялится на нее во все глаза. Что ни говори, люди Пояса — особые люди. Девушки замуж выходят рано, рожают много детей. Мужчины не пьют никогда. Всем особый паек положен, большой, плюс оружие кой-какое заказать можно.

Узнала Рыба о натуралисте новоявленном, удивилась:

— Давненько к нам приезжие не заглядывали.

Оглядывает его с голову до ног, в глазах искорки пляшут. Валентин, ясный перец, смущается.

— Заходите, чаем напою.

— Рыбка, будешь нашим проводником?

— А что с вами делать.

Я подхожу к Рыбе и смотрю прямо в глаза:

— Сведи нас в Сердце.

Она хмурится:

— Вечер не за горами. Если б раньше пришли…

— Ну пожалуйста!

Посмотрела на нас так серьезно, так по-поясовски, что стало мне неуютно.

— Будете делать, что я говорю.

Сменила сарафан на штаны драные, да куртку широкую. Косу за ворот спрятала. Не узнать нашу Рыбу. Двустволку на плечо повесила.

Валентин от оружия отказался. Пацифист, кажется.

Идем на проспект Лени. Лени?.. И не удивляйтесь. Вот, на старой вывеске накарябано: «Лени… проспект».

Домищи вокруг — громадные, с покатыми крышами, балкончиками-нишами. Напирают со всех сторон, словно каменные драконы. Эти дома умирают. Но умирают медленно, с достоинством, как все великаны. Неужели они помнят… Помнят время до?

На всех окнах — по нескольку решеток. Повсюду буйствуют колючие кусты ягодки-отравки.

Лень — старый город, говорит Рыба. Живут здесь разве что самые отчаянные, да старики, которым нечего терять.

Откуда-то слева слышится чей-то истошный вопль.

— Что это? — встрепенулся доктор, — Зовут на помощь!!

Рыба только машет рукой:

— Это Блуждающий Крик бушует, не обращайте внимания.

Ну, такая штука в плаще и маске дурацкой. Бегает по улицам и орёт. Типа, кто не спрятался, я не виноват.

— Вы не дергайтесь, господин доктор. Тут иногда такие сюрпризы встречаются, что мало не покажется.

Первый сюрприз нас поджидает у Одиноких Развалин.

На земле сидит патлатый грязный мальчик, уронив голову на руки. Плечи его дрожат от рыданий.

Кидается к нам навстречу, вытянув вперед руки.

Сколько раз видела, как подруга моя с местными расправляется, а все никак наглядеться не могу. Ни одного лишнего движения.

Мальчик тряхнул волосами и перескочил через развалины. И дыра в груди ему нипочем.

— Таких не убьешь с одного выстрела… — шепчет Рыба.

Валентин молча смотрит ему вслед.

Я думаю — скажет сейчас какую-нибудь глупость. Нет, молчит просто.

И Рыба молчит.

— Потеряшка?

— Он самый, — кивает она.

У Потеряшек нет лиц. Они их потеряли. Поэтому они забирают лица у других.

И глаза, и уши, и зубы — все забирают.

Потеряшка — не просто местный. Он местный бывший. Бывшие — это те, кто когда-то был людьми. Когда-то очень, очень давно.

Старый Вокзал близко. Мы пробегаем через Парк, попутно отбиваясь от нахальной стайки Блуждающих Почек. Отсюда уже видно Крепость.

Высокое сооружение из красного кирпича. Оно окольцовывает Ядро так же, как Стена окольцовывает Ракушку. Стена внутри Стены. Но Крепость строили не приезжие. А кто — неведомо. Может, она сама по себе возникла? На Крепость больно долго смотреть — глаза начинают слезиться. Ведь за ней — Оно. Ядро…

Над ним клубятся черные облака. Где-то там, в глубине, бушует буря, Вечная Гроза.

Что такое — Ядро? Кто бы знал… Никто и никогда не был — там. Никто из людей. Сильные местные, вроде Бесхозяйной Головы или Шкафа-Откуда-Не-Возвращаются, преодолевают преграду без труда. Преодолевают каменную стену без окон и дверей.

«Их зовет Ядро, — рассказывала бабушка Агафья, — Они должны бывать там время от времени. Они не могут уходить далеко, иначе умрут».

В вечной тьме, в безумных глубинах пребывают такие существа, которым никогда не покинуть Ядро. Если падут стены Крепости, они вырвутся на свободу, и наступит конец мира.

«Но ведь конец света уже был?» — спросила я тогда.

«Это был не конец, это просто был шлепок, подзатыльник миру и всем людям», — усмехнулась бабушка.

На перроне — пусто, грязно. Над головой кружат Газетчики, машут крылами-страницами. Бумажники Дай-Дай ведут себя нагло, как всегда.

Обходим громаду поезда, наполовину вросшего в землю.

— Это Зелёный Змей, — рассказывает Рыба. — Если положить на бок руку, можно почувствовать его дыхание. Пока он спит, но придет время и откроются глаза его…

И ведь не знаешь, шутит она или нет. Такая уж она, наша Рыба.

Проходим еще шагов двадцать, и видим: дыра в земле.

— Обвалилось тут все лет десять назад. Я на Вокзале бывала частенько, вот и наткнулась на это… место, — рассказывает Рыба.

— Что за Место?

— Увидите, господин доктор.

Лезем в провал. Внизу, в дыре вагоны раскуроченные, рельсы, железяки всякие. Земля мягкая, рыхлая. Ноги скользят во все стороны. А Валентин-то хорош! Ловко, правильно спускается. И где только научился так?

Ноги упираются во что-то твердое. Лестница. Быстро же ее землей заносит.

— Сюда.

Рыба приподнимает металлическую пластину, скрывающую вход. Вход в Сердце. Длинный, широкий коридор. Округлый свод над головой. Ступеньки ветвятся и убегают за поворот.

Светло. Будто стены светятся. Или то, что на них.

Линии. Золотые, синие, алые… Они скользят по потолку, сплетаются в узоры, зигзаги, круги…

Башни. Барашки волн. Облака. Горы. Цветы.

Нет… Это просто клубок линий.

Глаза — тысячи глаз. Линии играют. Будто живые… А может, и впрямь.

— Что вы видите? — спрашивает Рыба.

Сотни образов проскакивают перед глазами. Я не могу поймать их…

Большая, толстая птица. Заполняет собой весь свод. У нее только один глаз. И слишком короткие, маленькие крылья.

И снова все смешалось.

— Кажется… Нет, я не уверен. Это огонь? Языки пламени. Все как будто горит. Город… Город в огне!!

Рыба улыбается краем губ.

— Так я и знала. Каждый видит что-то свое…

— Это оптическая иллюзия? Удивительная точность… Кто же создал все это?

Меня раздирает почти нестерпимое желание сбежать. И одновременно — пьянящее удовольствие пребывания.

Коридор сужается, скручивается. Как морская раковина. Краски на стенах — все ярче. Словно линии — это тугие сосуды. По ним струится кровь — с бешеной, невообразимой скоростью.

Нет… Это просто линии.

— Не дышите полной грудь — может закружиться голова.

— Но почему? — удивляется доктор. — Краска ядовитая?

— Нет, — Рыба пожимает плечами. — тут безопасно. Местные сюда носа не суют. Просто воздух… немного иной. Нужно привыкнуть.

Когда я была здесь впервые, меня вырвало.

Валентин дотрагивается до стены ладонью:

— Она… тёплая?

— Эй! Да у вас нос красный, как морковка! Может, пойдём отсюда?

— Нет! Я должен… Посмотреть все.

Ну ладушки. Только в обморок не хлопнитесь.

Мы идем — в молчании. Каждый — опутан своими мыслями. Каждый — опутан своими линиями.

Тупик. Ступеньки обрываются. Перед нами — дверь, нарисованная оранжевой краской.

— Кто все это нарисовал?! Тебе известно? — спрашивает приезжий.

Голос его дрожит слегка.

— Пусть лучше Рыбка расскажет. Только она любит все приукрашивать.

Она всегда хотела знать — кто? И потратила на это десять лет. Опрашивала старожилов, читала книги, собирала легенды…

Жил-был город… Самый обычный, один из сотен других.

Жил-был художник. В меру талантливый, но робкий и невезучий.

Люди смеялись над ним:

— Лучше бы дороги строил!

— Здоровый детина, а калякает бездарные картинки.

Однажды он встретил девушку и влюбился в нее. Она сказала: хочешь быть со мной — стань гением. Напиши то, что изменит мир.

И он решил, что будет стараться. Он заработал деньги и славу. Но девушка сказала — это не то.

Художник сходил с ума от бессилия. Как-то вечером он упал в яму. И нашел пещеру под землей. Стены ее были тёплыми.

«Да, — подумал он. — Я смогу стать гением. Я отщипну кусочек от своего тела и превращу его в краски».

Здесь, в пещере, эта мысль не показалась ему такой уж безумной. И он начал рисовать на стенах и потолке. Он стал чувствовать радость творения. Он создавал все новые и новые картины. И однажды понял, что не может остановиться. От тела его почти ничего не осталось.

«Да, — подумал он. — Я хочу писать еще. Я отщипну кусочек от своей души и превращу его в краски».

Душа кончилась быстро. И остались только любовь, память и безумие.

«Да, — подумал он, — Я должен закончить работу. Я отщипну кусочек от своего безумия и превращу его в краски»

Неведомые чудеса рождались от рук его. И не кончалась краска, и была она многогранна, многоцветна и безмерна, как само безумие.

Девушка, которую он любил, нашла пещеру и спустилась вниз.

Она пришла сказать: хватит. Девушка взглянула она на стены, и тотчас упала замертво. Человеческий глаз не мог вынести картин, нарисованных безумием.

То, что осталось от художника, пришло в ужас от горя. Любовь стала болью, а боль убила память. И осталось лишь одно Безумие.

И вырвалось Оно наружу, сквозь землю и камень, и стало Оно менять мир, и наполнять все Собой.

Прошло через воздух — и стал он другой.

Прошло через вещи — и стали они другими.

Прошло через животных — и стали они другими.

Прошло через людей — и остались они прежними, и сказали: не пустим тебя дальше.

Но безумие лишь посмеялось над ними.

Валентина согнула пополам.

— Что такое? Плохо? Рыбка, ну пойдем, пожалуйста.

— Спасибо, Джерри. Нет, я в порядке… Просто дыхание перехватило.

Он выглядит… Нет, не напуганным. Уничтоженным. Раздавленным. Жалким, как Бедная Старая Простыня.

Насмешливый молодой человек, попивающий чай в кабинете. Он ли это был?

— Может, это коридор ведет под Ядро?

Рыба касается нарисованной двери:

— Как-то раз я была тут, поздно вечером. И мне показалось, что дверь начала открываться вовнутрь. Стыдно признаться, но я струсила. Убежала…

— Получается, что эти рисунки… линии… Нарисованы душой и телом? Тогда где то, что было написано безумием? За нарисованной дверью?

Мы не знали ответа. Ведь это только легенда. Глупая сказка.

Сидим на гранитной набережной. Я и Валентин. Слушаем вечерний хор лягушек-крокозябр.

Знатно вопят.

Доктор зачерпнул пригоршню воды.

— Она же чистая, правда?

— Да. Пить можно, не бойтесь.

— Но почему? Ведь тут водиться столько всего… всех.

Пожимаю плечами.

— Этот мир… Мир Ракушки. Он враждебен людям. Все здесь — существует для того, чтобы убивать. Уничтожать. Пожирать. Человеку здесь места нет. Тогда как? Как?!!

Ударяет по земле кулаком.

«Их можно приручить — если понять…»

Рыба так говорила.

— Я уезжаю завтра. Не думаю, что когда-нибудь хватит сил сюда вернуться.

— Ну, до свиданьица.

Мне-то что за дело? Мне все равно. Абсолютно все равно.

— Прежде чем уйти, я бы хотел… — казалось, с трудом подбирает слова. — Рассказать тебе кое-что. Нет, я не уверен, что ты поймешь. Я даже не знаю, сможешь ли ты жить после этого…

Я зеваю. Холодает что-то.

— Этот оазис удивителен. Многогранен, — шепчет ученый-писатель.

— О-а-зис?

— Да. Мы называем такие города оазисами.

— Какие — такие? Разве не все они одинаковые?

— Нет. Не все. Есть и другие города. Нормальные. И очень много. Мы построили стену, чтобы защитить себя от вас.

Выдавливаю улыбку:

— Но мы же не страшные совсем…

Нет, тогда я ещё не поняла.

Валентин поправляет очки. Ему все равно. Он говорит не со мной. Но со своими призраками. С теми, кто вырезал на лбу морщины.

— Все началось… Нет, не здесь. В маленьком сибирском городке. Взрыв на подземном заводе. Давно, очень давно. Тот учёный, такой молодой! Его идеи… Многие считали его безумцем. Однажды он открыл… нечто совершенно особое. Но эксперимент вышел из-под контроля. Тогда мы не знали, с чем имеем дело. На том месте образовалось особое… пространство. Монстры, местные, — они появились позже. Когда люди попытались уничтожить это пространство… Ядро, да. Это было не просто. Техника приходила в негодность: садились компьютеры. Самолеты, пролетающие над Ядром, теряли управления. Изучить?

Он хмыкнул.

— Да, все хотели изучить это. Лучшие умы со всего мира. И все они облажались. Пространство оказалось непознаваемым. Оно оказалось нам не по-зубам. В конце концов, было принято решение о ликвидации. Были убиты тысячи местных — но Ядро рождало десятки тысяч. Даже ядерную бомбу сбросили. И что с того? Она упала туда — и не взорвалась. А Ядро стало расти. Увеличиваться в размерах. Казалось — это конец всему. И тогда кому-то пришла в голову безумная мысль — оставить Его в покое. И Ядро остановилось. Это была победа. Вот только… Франция, Бразилия, Япония, Россия, Африка… В городах начали образовываться Ядра. Люди гибли тысячами. Бесконечная война с местными — оружием, подручными средствами… Надо было что-то делать. И мы сделали. Мы огородили города стенами, расставили кордоны. Надеялись, что монстры быстро перебьют жителей и успокоятся. Так и случилось. Но не везде… Всё решили оставить как есть. И потихоньку менять мировоззрение этих людей. Постепенно приучать их… вас к мысли, что мир за — ужасен.

А мир… Разве мир… Есть? Тот, который, в книжках. И он не ужасен? И там, за стеной, вовсе не пустыня?!

Я не узнаю своего голоса.

— Последние пятьдесят лет новые оазисы больше не появлялись. Мы можем вздохнуть спокойно.

— Мы? Кто — мы? Приезжие? А как же катастрофа? Глобальная утечка?

— Не было никакой утечки. Это часть программы, придуманной для вас.

— Что за бред ты несешь?!

Я назвала его — ты?

— Ах, неужели ты думаешь, что никто ничего не знает? — качает головой доктор, — Часть жителей вашего города посвящена в это… в тайну. Но они будут молчать, — из-за страха. Из-за привилегий, которые мы предлагаем. У них просто нет выхода. Весь мир против вас, Джерри! Риск слишком велик…

Бабушка Агафья. Она была очень, очень старой. Она умерла, когда мне было семь. Она говорила — всё время одно и то же:

«Они украли море. Они украли его у нас. Бедная моя внученька, ты никогда не увидишь море. Они заперли нас здесь».

Они нас заперли.

Кого ты обманываешь, Джерри?

Злобный внутренний голос. Ты ведь догадывалась, правда? Поэтому ты никогда не любила читать книги о времени до.

— Вы плохой! Вы злой!! Гадкий ученый-писатель!

— Прости, Джерри. Но я должен был…

— Джерри? Вы знаете, почему я Джерри? Мы были друзьями — я и мой Том. И его забрал Чёрный Человек!! Из-за меня! И Ворону!! И если вы еще будете болтать эти глупости, я вас… Я вас скормлю буль-булям! Слышите меня?

— Я пришел сюда просто из любопытства. Наверно, не стоило…Не стоило поступать так с тобой, Джерри. Прости меня.

Нет. Я не заплачу.

— Нам пора. Уже вечер. Проводить тебя до дома?

— Делайте, что хотите. Мне все равно.

Темные, пустые улицы. Где-то вдалеке кричит Немышить. Летающие Тарелки гоняются за комарами.

Тихая, спокойная ночь.

Чёртов доктор плетётся за мной.

Там, в счастливом мире за… Есть ли там ночные фонари? Есть, я уверена. Там все есть.

— Подожди, Джерри…

Там есть вкусные пирожные и красивые платья. Там дают их всем просто так, и не надо копить кучу жетонов.

Бип… Пип… Пиип…

— Стой!! Джерри!

Там есть…

Что-то пищит.

Валентин сжимает в руках какую-то штуковину. Она квадратная и светится. И громко пикает.

Валентин что-то бормочет себе под нос:

— Двенадцатая категория? Нет, выше. Не может быть! Невозможно распознать? Шестьдесят метров?!

Бип-пип-пип-пиип…

— Джерри… Приближается монстр… местный Ядра.

Что у него с голосом? Будто ежа проглотил.

И тут я слышу…

Хруст. Словно кто-то ступает по битому стеклу. Нет. Это скрипят кости Черного Человека. Об этом знают все, от мала до велика. Об этом знают все.

Немышить заткнулся. Замолчали цикады.

— Сорок восемь метров?! Продолжает приближаться. Не могу определить природу…

— Сюда идет Чёрный Человек.

— Что?…

— Вы дурак? Это Чёрный-чёрный человек. Самый сильный местный. Теперь понятно, глупый доктор?

Валентин надевает на руку браслет. Негнущимися пальцами нажимает кнопки на квадратной штуковине.

Боится доктор. А мне и не страшно совсем.

— Вы чего делаете? Это вам не Потеряшку подстрелить. От этого не сбежишь. Хотя… Может, вас он и не тронет. Вы ж чужой все-таки.

БИИП-ПИИИП-ПИП-ПИП-ПИП!!!

— Беги.

— Что?

Жмет на свой браслетик.

— У меня есть оружие. Серьёзное оружие. Я справлюсь.

— Справитесь? С ума сошли? Вам его не убить.

— Местный-вне-категорий… Да, я знаю. Понимаю.

Выключил бы свою пикалку. Достало. Странный он какой-то, доктор Валентин. На лице — гримаса, как у Алёнушки. Глядит в темноту, глазищи таращит. Выставил руку вперед:

— Беги к Стене!!!!

Да что с ним такое? Почему он кричит? Почему…

Почему он решил вдруг умереть здесь?

— Нет.

— Ты должна меня слушаться! В конце концов, я старше!!!

Ну почему эти взрослые считают себя самыми умными?

— Я справлюсь с ним!

— Нет…

— Я плохой человек, Джерри…

Бип-пип-пип-пип-пип-пип-пип-пип-пип-пиииип…

БАМ!! БАМ-БАБАМ!! БАМ!

Ошалевшая от голода муха-бум-бум бьется в стекло.

Ах, да. Что было после? Кажется, я хлопнулась в обморок. Что вполне простительно впечатлительной тринадцатилетней барышне. Валентин отнёс меня к родителям. И уехал.

Чёрный Человек? Он передумал знакомиться. Наверное, заблудился где-то на полпути. Такое часто случается с местными. В голове у них настоящая каша.

Завтра я навсегда перееду в Лень. Уйду от родителей. Начну жить самостоятельно, как Рыба. И будь что будет.

— Дашенька? — мама заглядывает в комнату. — К тебе пришли…

— Я никого не жду.

— Дашенька, тут какой-то важный человек…

И шепотом:

— Из приезжих, кажется.

— Я выйду!! Только не пускай его сюда! Я скажу, чтобы он ушел!!

Какой-то он совсем жалкий. И новое пальто его не красит.

— А вы постарели.

— Знаю.

— Зачем пришли? Идите к Рыбе, пусть она вас по примечательностям водит.

Он достает большую папку для бумаг.

— Тимофей Суворов, верно?

— Что?..

— Приезжие работали с его отцом, Александром. Он был из посвященных. Врач. Я собрал информацию о нём и его сыне. Твоём друге детства. Восемь лет назад они уехали из Ракушки. Поздно ночью, вещи собрали впопыхах. Попросились на фабрику, на постоянное проживание. Сейчас с ними все в порядке.

Он сует мне какие-то фотографии.

— Ты можешь увидеться с ним. С Томом. Побыть там недолго.

— Это всё?

Он молчит.

— Уйдите прочь!! Оставьте меня… Уйдите. Пожалуйста!

— Только вместе с тобой.

— Что?…

— Я забираю тебя отсюда. Документы уже готовы. Это было не просто, но моя компетенция позволяет, — он горько усмехнулся. — Правда, работы я лишился, и, похоже, навсегда. А, к черту…

— Зачем…

— Зачем? Поверь, за стеной есть на что посмотреть. Правда, там не все так безоблачно как ты думаешь. Теперь я даже думаю, что там в чем-то и хуже… Ну, ничего. Хочешь увидеть океан? Или лес, настоящий лес?

— Я останусь в Ракушке. Уйду в Лень! — я кричу.

— Просто выслушай меня…

О чем он только думает?!

— Нет!!! Я не понимаю… Для чего — всё это?!!

— Наверное, я увидел Соломенного Пса.

Он сказал, что мы не поедем на поезде. Нас ждет вертолёт. Будем лететь. Я боюсь!! Я никогда не летала!

Я сказала маме с папой, что уезжаю подработать. Нет, не надо беспокоить Плюшку и Рыбу. Не могу смотреть им в глаза.

Валентин сказал — никогда. Я никогда не смогу вернуться.

Мы садимся в большую, гудящую машину. Она взмывает вверх. Высоко — над Совушкой, над Поясом, над Стеной. Ракушка — такая маленькая!

Прощай. Моя волшебная страна.

— Джерри, ты что — плачешь?!

 

6-е место

Новый день

Эдуард Галеев

Задрав голову, Гришка бросил взгляд на мрачное, серое небо и, бренча пустыми вёдрами, пошёл по тропинке к колодцу. Его путь лежал среди глубокого грязного снега, такого же тёмного, как и небо. Позади семенил короткими лапами пёс-дворняга Малыш, такой же чумазый, как и всё вокруг.

Колодец был обнесён небольшим, но аккуратным сарайчиком, надёжно защищавшим его от атмосферных напастей. Конечно, частенько приходилось откапывать воротца и расчищать вход, но куда деваться, вода — это жизнь.

— Григорий! — окликнул его Василич на обратном пути. — Тимоха просил его пораньше сменить на полчасика. Зайди к Анне Сергеевне, она тебе уже собрала.

— Хорошо, — кивнул Гришка головой и двинулся с вёдрами дальше.

Занеся воду к себе, он направился в дом Василича. Зайдя внутрь, сразу пошёл в «оружейку». Достал из тайника ключ, отомкнул и открыл тяжёлую, окованную железом, дубовую дверь. Взял из пирамиды свой автомат и, любовно погладив его по цевью, закинул за плечо. Достал из ящика подсумок с запасными магазинами, повесил его на ремень. Рацию с полки сунул в карман.

— Эх, Гриня, — наверное в сотый раз съехидничала «шеф-повар» Анна Сергеевна, вручая ему дерматиновую сумку с заплечной лямкой. — Как же тебе, наверное, плохо, без тырнета-то?

— Ничего, тёть Нюра, привык, — улыбнулся Гришка, прекрасно зная, что она не любит, когда её так называют.

— Ладно, вали-вали, Тимоха уже заждался!

Завернув домой, Гришка набрал свежей воды во фляжку и засунул её во внутренний карман овчинного полушубка. Прихватив фонарик, зашагал на пост. Вернее, «секрет», как его называл Василич. Улица была пустынной. Да и кому сейчас охота тут торчать. Только вездесущий Малыш, единственный оставшийся пёс, бежал следом по грязному снегу.

Проходя по окраине села, Гришка в который раз с болью смотрел на глазницы брошенных домов, на забитые снегом проулки и палисадники. Василич сказал, что на днях начнём всё бесхозное разбирать на дрова. Всё правильно, ведь выжившим надо чем-то отапливаться, а в лес соваться с каждым разом становится всё опаснее…

Волки — само собой! От одного их воя мороз по коже и душа в пятки. Да и стаи бродячих собак оптимизма не добавляют. Разорвут и клочка не оставят. Весной одна такая свора вышла на Тимоху в «секрете». Около сорока голов! Тут он и настрелялся от души. Хоть и пожурил его Василич за расход патронов, но мяса насолили много. Да и шкуры не пропали. И что интересно, каких только пород в той стае не было: от овчарок и бульдогов — до дворняг и болонок.

Но страшнее всех четвероногих всё-таки двуногие. На второй год в селе появилась военная машина с автоматчиками. Они заявили, что занимаются сбором продуктов для какой-то Свободной Республики. Пытались выгрести всё дочиста, но не рассчитали, что мужики в селе все давешние охотники, а Василич — бывший «афганец». Бой был короткий, но жёсткий: враг своё получил. Община обошлась без потерь, лишь Тимоха словил пулю в ногу, а в селе появились трофейные автоматы и даже один пулемёт. Первое время после выздоровления Тимоха даже ходил с ним на пост, но таскать такую тяжёлую вещь быстро надоело, и он перешёл на автомат.

За селом Малыш остановился и выжидательно уставился на Григория. Тот, покопавшись в сумке, извлёк кусочек вяленой говядины и угостил им пса. Благодарно вильнув хвостом, Малыш развернулся и с угощением в пасти засеменил обратно в село.

А Гришка двинулся дальше, в сторону холмов. Мрачные, покрытые грязным снегом, они уже третий год, как и всё вокруг, не видели солнца… Да, именно третий год, как «бабахнул» Йеллоустоунский вулкан в США.

Сразу же после объявления об этом в СМИ Василич собрал всех односельчан и предложил создать общину, чтобы вместе готовиться к страшным потрясениям. Часть людей не поверила. Они смеялись, дескать, то в Америке, а нас это не коснётся. Но большая часть послушала уважаемого всеми человека и под его руководством начала действовать.

Василич разделил всех по группам и каждой поставил задачу; кому закупать продукты по спискам, кому дрова и уголь, кому мясо и фураж для скотины. Деньги наказал никому не беречь, поскольку скоро от них не будет никакого толку. Сам на своём «газончике» поехал в город и привёз оттуда топливные электрогенераторы, рации, бинокли, патроны к охотничьему карабину и много всяких полезных вещей для автономной жизни. В последующие дни люди запасались бензином, лекарствами и другими необходимыми вещами.

Тем временем, США засыпало толстым слоем пепла. Уцелевшее после извержения население устремилось на другие континенты, в основном, с применением вооружённых сил. Пепел шёл за ними следом… Недели через три солнце уже не могло пробить его слои в атмосфере. Наступила «вулканическая» или, как говорил Тимоха, «ядерная» зима.

Пропали связь, теле и радиовещание, интернет. Село оказалось отрезанным от внешнего мира, но Василич говорил, что это — к лучшему. В последних новостях были сообщения о хаосе и анархии, царящих почти на всех материках и во всех странах… Кроме Америки, которой больше не существовало…

Под ногами Гришки зашевелился снег и, раздвигая его в сторону, открылся деревянный лаз. Из отверстия потянуло паром, и оттуда выкарабкался вечно улыбающийся Тимоха — тридцатилетний тракторист и балагур.

— О, молодец, — похлопал он Гришку по плечу. — А я собрался, пока не очень темно, генератор посмотреть. Барахлить начал. Ну, бывай. Да… может, мне показалось — вроде как самолёт гудел.

Повесив свой «калаш» на грудь, Тимоха захромал в сторону села. Посмотрев ему вслед, Гришка спустился внутрь «секрета» и закрыл лаз. Положив сумку на столик, он снял со стены бинокль и поочерёдно понаблюдал во все три окошка-амбразуры землянки. Чисто. Сняв автомат и прислонив его к стене, открыл сумку, покопавшись, достал оттуда солёный сухарик и, положив его в рот, блаженно зажмурился. Эх! Ещё бы натереть его чесночком! Ммм…! Никакой чупа-чупс даром не нужен.

Григорий навёл бинокль на опушку леса. В прошлом году на ней появились две семьи, чудом добравшиеся из города и попросившие приюта в общине. Горожане рассказали о страшном голоде и творящемся беспределе военизированных банд. Людей приняли: не бросать же на погибель. Они влились в общину, работали, как все, и не чурались тяжёлой работы.

А в селе «после вулкана» выжить довелось не всем. Печи топились постоянно, в итоге, были и угары, и пожары. Сказывалась и нехватка природных витаминов. Болезни и отсутствие квалифицированной медицинской помощи делали своё дело. На данный момент в общине осталось семнадцать семей. Но Василич говорит, что небесный мрак не вечен, и солнце доберётся до нас. Вот только когда…

Гришка вспомнил Станислава Викторовича. Тот, «до вулкана», работал где-то в райцентре. Не то на фабрике, не то на заводе. Каким-то мастером. Приехал в отпуск, а пришлось тут остаться. От всяческого труда отлынивал, ссылаясь на спинную грыжу. Часами он смотрел на серое небо, периодически снимая очки и протирая грязным носовым платком толстые линзы. А прошлой зимой, в январе, нашли его утром висящим на старой яблоне. «Ну, Стасик, блин, удружил! — возмущался тогда Тимоха, яростно стуча ломом по задубевшей от мороза земле. — На улице пятьдесят три, а он удушиться задумал! Хоть бы о людях подумал, эгоист несчастный».

Да, тоска, конечно, ужасная. Первое время электрогенераторы заводили чаще. Сейчас — только для подзарядки аккумуляторных фонарей и раций, но желающие посмотреть фильмы по DVD моментом пользуются.

Открыв лаз и выгребая из-за шиворота насыпавшийся колючий снег, Гришка выбрался из «секрета». Его взгляд заскользил по лугам, на которых когда-то росла густая, сочная трава. Только за запах свежевысохшего сена можно отдать полмира…

Послышался отдалённый гул, и Гришка моментально распластался на снегу, тревожно озираясь по сторонам. С каждой секундой звук усиливался, заполняя всё пространство вокруг, и вот уже стало ясно, что это рёв турбины реактивного самолёта. Поднявшись, Гришка бесполезно шарил взглядом по мрачному небу, пытаясь увидеть летательный аппарат. Но тщетно. Вскоре затих и гул. Значит, Тимохе действительно не показалось.

Внезапно тонкий пучок солнечного света прошил пепельные тучи и упёрся в заснеженную опушку леса. Затаив дыхание, словно боясь спугнуть, Гришка зачарованно смотрел на него, не веря своим глазам. Луч исчез, но вскоре опять появился, немножко поодаль, в стороне.

Сердце бешено застучало. Дикая радость ударила в голову, и Гришка восторженно заорал. Крик его разносился над холмами, лугом, лесом и замёрзшей речкой. Выплеснув весь душевный заряд, он уселся прямо на снег, потирая грязными руками повлажневшие глаза. Каким будет новый мир? Григорий этого не знал. Знал лишь одно — он никогда не будет таким, как прежде…

 

7-е место

Первый город

Александра Лизунова

— Ну, где ты ходишь?! — воскликнул Егор, едва Оля перешагнула порог барака. — К нам новенького привели! Он ТАКОЕ рассказывает!

Рыжий мальчишка со всклоченными волосами схватил подругу за руку, и они вместе выскочили на улицу. Моросил холодный осенний дождь. Утопая в грязи по щиколотку, подростки мчались к бараку мальчиков. Сторожевые вышки по периметру лагеря, как приведения, маячили в осеннем сумраке. Ещё час и раздастся сигнал к отбою и, если Оля не успеет вернуться назад вовремя, её накажут: лишат скудной дневной похлёбки и оставят после общей смены работать ещё на два часа.

— Ну, давай, рассказывай ещё! — кричали наперебой ребята, собравшиеся вокруг худенького мальчика с грязной окровавленной повязкой на лбу, из-под которой выбивались каштановые кудри.

— Что такое «школа»?

— Как это: вы ходите, куда хотите?!

— Кто там у вас главный?

— Вы едите хлеб по будням?! Да ври больше! — раздавалось со всех сторон.

Было видно, что мальчик уже устал отвечать на вопросы. Он то и дело морщил лоб, стараясь хоть на минуту избавиться от боли.

— Давай я перевяжу тебя, — сказала Оля и присела на кровать перед новеньким. — Принесите мне чистый бинт и воды, — скомандовала она окружавшим их мальчишкам.

Егор метнулся к своей кровати и оторвал от некогда белой, а теперь давно уже грязно-желтой простыни, кусок и протянул его подруге.

— Меня Оля зовут, — сказала девочка, промыв и перевязав рану нового знакомого. — А тебя как?

— Артём, — ответил парнишка и впервые за всё время улыбнулся, и его зубы оказались на редкость белыми.

— Из какого ты Посёлка?

— Я из Первого Города.

— Никогда не слышала о городах. Что это?

— Город? Ну…это город. Там живёт мой учитель, и братья, и мама, и… — мальчик изменился в лице и сжал руки в кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

— Ты чего? — спросил его Егор.

— Они… убили моего отца, — сквозь зубы тихо проговорил Артём.

— Кто? Ловцы? — переспросил Егор.

— Я не знаю. Люди из этого… места.

Егор с Олей переглянулись, и тут раздался сигнал к отбою. Девочка вскочила, и в глазах её отразился страх: опоздала! Сейчас начнётся проверка.

Давай, я скажу, что это я задержал тебя силой, воскликнул Егор.

— Они посадят тебя в яму.

— Что я там не видел?! — усмехнулся Егор и сквозь зубы сплюнул на пол.

— …и нам опять запретят видеться после смены, — закончила Оля и покачала головой.

— Покровская! — голос неожиданно появившейся надзирательницы заставил девочку вздрогнуть, — ты нарушила режим. В этом месяце уже второй раз.

Оля сделала незаметный знак Егору, чтобы он не вмешивался. Она боялась, что он не выдержит и заступится за неё, как бывало уже не раз, и вновь попадёт в неприятности.

— Доложишь завтра своему распорядителю, что я назначила тебе шесть часов трудовой дисциплины дополнительно.

Сигнал к окончанию рабочего дня прозвучал уныло и протяжно, но для детей, начинающих работать с рассветом, это были самые сладкие звуки за весь день. Построившись в колонны по двое, подростки и ребятишки помладше, покидали поля, проходя в свете прожекторов маршем вдоль колючей проволоки от одной сторожевой башни к другой.

Оля весь день работала в теплице. Услышав сигнал, она лишь вздохнула: сегодня ей не уйти вместе со всеми, но она не унывала. В конце концов, в прохладную осеннюю погоду работать под крышей — это уже не мало. Сколько ребят заболевает от того, что просто мёрзнут, промокают и никак не могут согреться в поле. А сколько из них умирает?! За последний год только из её барака вынесли на кладбище семь девочек… Конечно, Ловцы восполняют потери, то и дело, приводя в детский лагерь новую рабочую силу. Но Оля всегда хотела знать, откуда берутся эти новые ребята? Она слышала, что вышедшие из Заражённой Зоны долго не живут, и Ловцы не тратят сил на их поимку. Но мальчишки и девчонки, появляющиеся в бараках время от времени, ничего особенного рассказать о себе не могли, а взрослых держали отдельно.

Детский лагерь в Посёлке был единственным местом, которое Оля помнила в своей жизни. Иногда ей казалось, что кроме этих бесконечных чёрных полей, колючей проволоки и грязных бараков больше ничего в мире и не существует. Но потом она поднимала голову и видела пролетающих в небе птиц и думала, но куда-то же они летят?! И вот, наконец, этот мальчик…Артём. Кажется, он немного старше её, а значит, его, как и Егора, скоро переведут в лагерь для взрослых, чтобы обучить ремеслу и «посвятить свою жизнь работе на благо общества и всего Посёлка» (как говорит их надзирательница). И всё вроде правильно. Всегда так было… Но почему тогда упоминание о некоем Первом Городе так взволновало её?

— Эй, — кто-то тихо окликнул Олю.

Девочка обернулась и за одним из деревянных ящиков, где хранились лопаты и вёдра, увидела Егора.

— Что ты здесь делаешь?

— Тс-с, — рыжеволосый мальчуган приложил палец к губам. — Я принёс тебе поесть, — и с этими словами он показал девочке жареную крысу. — Вот, только сегодня добыл, — с гордостью заявил он.

Олю не надо было упрашивать, тем более что распорядитель работ сам ушёл на ужин, и она была в теплице абсолютно одна. Егор достал нож, сделанный им из обломка серпа, и поделил крысу пополам. Оля и мечтать не смела о таком царском угощении.

Когда трапеза была окончена, от крысы не осталось даже косточек.

— Ничего, — сказал Егор, доставая из-за пазухи рогатку. — Я теперь много настреляю — и он поведал, как выменял у одного из охранников лагеря старый противогаз, из которого вырезал резинку для своего нового оружия.

— А Артём что-нибудь ещё рассказывал? — спросила Оля неожиданно.

Егор укоризненно покачал головой (он понял, что Оля его не слушала) и ответил:

— Да он много, чего рассказывает. Но я ему не очень верю.

— Почему?

— Потому что так не бывает, — отрезал Егор. Ему совсем не хотелось говорить о новичке.

Но Оля не отставала.

— Что не бывает? — спросила она.

— Он говорит, что в их Первом Городе почти все дети учатся какой-то «школе».

— Что это?

— Не знаю, — пожал плечами Егор, но после этого они могут читать и понимать, что написано в старых книгах.

— Как это?

— Его отец (тот, которого убили Ловцы с нашего Посёлка) занимался тем, что ездил по Вольным рынкам и выменивал книги на патроны.

— На патроны?! — Оля изумилась, ведь даже дети знали, как ценны патроны в этом мире, и расплачиваться ими за книги было верхом щедрости.

Послышались шаги. Девочка вскочила на ноги.

— Уходи, — шепнула она мальчику. — Распорядитель возвращается…

Обычно Оля не любила зиму. Даже самая слякотная осень вызывала в её душе более теплые воспоминания, чем постоянный холод. Норма дров на отопление одного барака была строго регламентирована и никогда не пересматривалась в большую сторону. В то время как тепло от печи нещадно уходило сквозь щели в стенах, дети сдвигали кровати и спали в обнимку друг с другом. Это помогало хоть как-то согреться.

В эту зиму из самых старших подростков, в числе которых оказалась и Оля, и Егор, и Артём, сформировали отдельную бригаду и отправили на заготовку дров в помощь взрослым членам Посёлка. Так Оля впервые оказалась в настоящем лесу. Пораженная красотой заснеженных елей, она стояла по колено в снегу и боялась пошевелиться. Ей казалось, что ещё чуть-чуть, и она спугнёт этот дивный сон…

Голос распределителя вернул девочку в жестокую реальность. Работа была тяжёлой, и под конец дня подростки не чувствовали ни рук, ни ног. Но кто бы только знал, как не хотела Оля уходить из леса и возвращаться в четыре стены знакомого до последнего гвоздика барака… И Боги услышали её молитвы. Лесозаготовителей не повели в Посёлок. Для надсмотрщиков оказалось выгоднее разбить для них полевой лагерь прямо на делянке.

Ловцы сделали для подростков большой брезентовый чум и разожгли перед ним костёр, показав, как с помощью створок направлять тепло внутрь. Несмотря на страшную усталость, Егор помогал им во всём, с жадностью впитывая уроки выживания в дикой природе от опытных охотников и следопытов, коими считались все Ловцы Посёлка.

Никогда ещё Оля не чувствовала себя так хорошо, так свободно…

Она сидела на подстилке из сухого тростника. Ей было тепло и комфортно, а рядом (и это самое главное) органично пристроились её друзья: Артём и Егор. Наступила глубокая ночь, но ребята всё ещё не спали. Им было хорошо вместе. Артём, по просьбе Оли, опять рассказывал о Первом Городе:

— У нас всем управляет Совет старейшин, и каждый житель имеет право высказаться, — вещал он вполголоса.

А Егор, положив голову девочке на колени, смотрел на огонь, и странные чувства рождались в нём в эту ночь…

Наступила весна. Снег растаял, и с каждым днём становилось всё теплее. Подростков давно вернули в Посёлок, и дни опять потянулись серо и уныло. Но теперь эта серость тяжёлым камнем висела на душе Оли. Картины зимнего леса не покидали её сознание. Если там так прекрасно зимой, то каково же там весною?! Неужели она больше никогда не увидит этой сказки? Этого волшебства? Девочке хотелось кричать от отчаяния, слёзы появлялись на её глазах, пока однажды…

— Я так больше не могу, — прошептала Оля Егору, когда они встретились после смены и спрятались за стеной мужского барака в яме, где хранилась солома, из которой ребята вязали себе подстилки на кровати. Это место обнаружил Артём. Оно не просматривалось с вышек, и там можно было побыть наедине друг с другом. Вот только Егору совсем не нравилось, когда там уединялись Артём и Оля, и совсем другое дело, когда девочка была с ним.

— Что случилось? — спросил Егор.

— Я хочу… убежать отсюда.

— Да ты что?! — воскликнул Егор и тут же осёкся. — Ты знаешь, что будет, если тебя поймают? — добавил он тихо.

Оля опустила глаза, а потом подняла их вновь.

— Знаю, — сказала она. И это была правда. Несколько лет назад одна девочка попыталась бежать. Её поймали и потом несколько дней мучили перед всем строем, но Оле теперь было всё равно. Она поняла, что жить по-старому больше не сможет.

— Это всё глупые сказки про Первый Город, да?! — снова воскликнул Егор. — Брось это!

— Чего вы тут кричите? — над ямой показалась кудрявая голова Артёма.

— Здесь тесно втроём, — пробурчал Егор.

— Ничего. Поместимся, — ответил Артём и втиснулся в яму. — Так что за шум?

Подростки молчали. Но потом Оля вздохнула и сказала:

— Егор не хочет бежать с нами.

— Что?! — опять воскликнул Егор. — Так он уже обо всём знает?!

— Не ори, — сказал Артём.

— Сам не ори, — огрызнулся Егор. — Хочешь помереть — валяй! А зачем её с собой тащишь?!

— Никто меня не тащит, — вмешалась Оля. — Это было моё желание.

— Конечно, твоё, — передразнил Егор. — Только раньше почему-то у тебя не возникало таких желаний. Нет никакого Первого Города, понимаешь?! Нет. Выдумал он всё!

— Я там жил, — понижая голос почти до шипения, сказал Артём. — И там осталась моя мама и братья.

— Врёшь!

— Хватит! — воскликнула Оля и, обращаясь к Егору, добавила. — Я ему верю. А ты… если не хочешь бежать с нами — не надо.

— Тс-с, — сказал Артём.

Ребята услышали шаги и затаились. Когда всё смолкло, Оля прошептала:

— Скоро отбой. Надо вылазить.

Подростки тихо покинули своё секретное место и разошлись по баракам.

Через три дня Артём заболел, и его перевели в карантинный барак. По правилам внутреннего распорядка, навещать больных было запрещено. А тут ещё Егор сломал на поле лопату, за что получил наказание дополнительными часами работы. Одним словом, Оля не виделась с друзьями целую неделю и когда, наконец, они вновь встретились, то радости не было предела.

— Как же ты напугал меня! — воскликнула Оля, обнимая Артёма. — Я боялась, что ты не поправишься.

— Вот ещё, — фыркнул мальчик, небрежно тряхнув кудрями.

— А меня обнять? — спросил подошедший Егор.

Девочка улыбнулась.

— А ты по собственной дури лопату сломал, — сказала она и демонстративно сложила на груди руки.

Вот так, значит… ответил Егор, делая вид, что обиделся. — Я тут план придумываю, как нам сбежать, а она: «по дури» говорит…

— Что? — переспросила Оля. — Так ты хочешь бежать с нами?!

— Да куда ж я вас отпущу одних, — самодовольно улыбаясь, ответил Егор.

Оля бросилась ему на шею и быстро поцеловала в щеку, отчего мальчик с рыжими волосами на мгновение потерял присущую ему уверенность и смущённо заморгал глазами.

— Какой план ты придумал? — спросил Артём, остужая порыв девочки.

— Когда я оставался один после смены, — начал рассказывать Егор шепотом. — Я изучал сетку, которой огорожено хранилище для овощей. Из такой же сетки сделана и ограда лагеря.

— Да. Только по верху ещё идёт колючая проволока, — вставил Артём.

— Не перебивай, — ответил Егор. — В общем, она не перерезается даже садовым секатором и тогда я подумал, а что если её не трогать, а просто сделать подкоп, — и с этими словами Егор извлёк из-под одежды штык от сломанной лопаты.

— Ты просто молодец, — похвалила мальчика Оля. — Но как мы выроем подкоп на глазах у охраны?

— А вот это, кажется, я знаю, — сказал Артём. — За карантинным бараком ограда проходит совсем рядом и там стоят высокие ящики. В них хранят вещи умерших ребят. Меня заставляли перебирать их и ремонтировать, пока я болел. Так вот, если эти ящики немного сдвинуть, то с ближайшей вышки человека за ними будет не видно. Если вести себя очень аккуратно и маскировать следы своей работы, то за несколько ночей, думаю, мы сможем выкопать лаз.

— Чтобы никто ничего не заметил, надо выкопанную землю разбрасывать по всему лагерю, — добавил Егор.

— Копать будем по очереди, — сказала Оля.

— Нет, — отрезал Егор, — копать будем только мы с Артом.

— Но я тоже должна что-то сделать.

— Успеешь ещё, — сказал Артём.

— Если сможешь, найди железную банку, — сказал Оле Егор. — Охранники едят из таких мясо и бросают иногда прямо около вышек. А мы в такой банке сможем перенести головёшку из печи, и будет у нас костёр.

— Я поняла, — ответила девочка, и все трое взялись за руки и подняли их кверху в знак того, что операция по подготовке к побегу началась…

— Нет…нет…не останавливаемся, — задыхаясь, повторял рыжеволосый паренёк, когда три фигуры достигли опушки леса и две из них повалились на траву. — Вставайте! — кричал Егор, — Ловцы догонят нас.

— Но мы уже далеко, — отдышавшись от быстрого бега, сказала Оля. — Они обнаружат наш побег только утром, а мы идём уже шесть часов! Мы устали.

— Я тоже устал, — ответил Егор жестко. — Но у Ловцов есть машины. Они преодолеют это расстояние гораздо быстрее, чем мы.

— Но они же не знают, куда мы побежали, — продолжала спорить Оля. У неё просто не было больше сил двигаться.

Артём ничего не говорил. Он просто лежал ничком на траве и не шевелился.

— Хорошо, — сказал Егор. — Отдохнём полчаса и пойдём дальше, — с этими словами он скинул с плеч перевязанное обрезком ткани одеяло и плюхнулся на землю. Он развернул одеяло и достал из него одну жареную крысу.

— Вот ешь, — сказал он, протягивая крысу девочке.

— Ты же запас четыре, — сказал Артём, повернувшись.

— Три я отдал мальчишке, который устроил шум и отвлёк внимание охранника, когда мы выскочили из ямы по эту сторону ограды.

— Подели на троих, — сказала Оля, показав на крысу.

— Нечего тут делить, — буркнул Егор. — Ешь.

— Подели или я не буду есть, — повторила Оля.

Рыжий мальчишка достал свой любимый обломок серпа и разрезал крысу на три части.

— Как мы найдём Первый Город? — спросила Оля, когда жалкие крохи еды опустились в желудок.

— Да, — поддержал Егор. — Давай рассказывай, куда нам теперь? — обратился он к Артёму.

— Я не знаю, — ответил тот. — Помню только, что прежде, чем попасть сюда, мы с отцом пересекали какую-то реку на пароме. Он говорил, что это граница.

— Что такое река? — спросила Оля

— Что такое паром? — спросил Егор одновременно с девочкой.

В очередной раз Артём объяснял друзьям вещи, которые казались ему очевидными, и поражался глубокой неосведомлённости лагерных ребят.

— Ну, ладно, — прервал его Егор. — Нам надо идти. До темноты мы должны уйти, как можно глубже, в лес.

— Мой учитель рассказывал, что в лесу водятся большие звери, — сказал Артём.

— Это хорошо, — ответил Егор. — Значит, будем сыты.

— Ты не понял, — возразил Артём. — Это ОЧЕНЬ большие звери. Они опасны, и мы сами можем стать их едой.

Егор задумался.

— Но здесь мы слишком заметны, а в лесу — нет. Я никогда не видел больших зверей, кроме коров, что иногда гнали мимо нашего лагеря. А Ловцов видел и знаю, на что они способны. Поэтому, я за то, чтобы уходить через лес.

— Я тоже, — сказала Оля. — Лучше встретить зверей, чем обратно в лагерь.

Артём согласился с друзьями, и все трое углубились в лес. Они шли весь день, делая короткие привалы, пока совсем не стемнело и различать опасные сучки на земле стало практически не возможно. Ребята остановились. Оля сняла ботинки, и мальчики увидели, что она стёрла обе ноги до крови. Девочка не жаловалась, но её искусанные губы красноречиво говорили, какую боль она терпела последние несколько часов.

Артём собрал мох, чтобы приложить его к кровавым мозолям девочки, а Егор сделал для всех настил из веток под раскидистой елью. Ребята облокотились о толстый ствол спинами и укрылись одним одеялом на всех. Они не стали разжигать костёр, боясь что Ловцы увидят его издали.

Олю мучил голод и жажда. Девочка знала, что самодельная фляга, сделанная Егором накануне, была утеряна при переползании под оградой, а возвращаться за ней было слишком рискованно. Да и Артём говорил, что в этих землях найти воду — не проблема. Опять же существуют некие реки… Оля закрыла глаза и представила себе длинную полосу голубой воды, чисто-чистой и уходящей прямо за горизонт — так описывал реку Артём. Не открывая глаз, девочка улыбнулась. Ей было хорошо. Она вдыхала аромат хвои, и с каждым вдохом сон овладевал её уставшим телом.

Под утро похолодало, и ребята проснулись.

— Может, всё-таки разожжем костёр? — спросил Артём, выбивая зубами дробь.

— Нет, — ответил Егор. — Разожжём, когда будем в безопасности. Он проверил состояние углей в консервной банке и в очередной раз раздул их, не давая погаснуть.

— И когда это будет?

Егор не успел ответить, как раздвинулись кусты и прямо на ребят со всех сторон вышли люди: четверо мужчин в одинаковых тёмно-зелёных комбинезонах и чёрных плащах. На плечах у них висели винтовки.

— Ловцы! — крикнул Егор и вскочил первым. Ближайший Ловец ударил его ногой в живот.

Следующий удар достался Артёму. Мальчик упал на землю и откатился к Оле. Один из Ловцов грубо схватил девочку, и Артём, нащупав под рукой крепкую короткую ветку, ударил его ею по колену, после чего мгновенно получил ответный удар сапогом по лицу и потерял сознание.

— Полегче! — скомандовал предводитель отряда, имеющий на груди отличительный знак в виде черной ленты, завязанной бантом, — если они сдохнут, Барон нам не заплатит.

Ловец, ударивший Артёма, выругался сквозь зубы и вновь схватил Олю.

— Нет! Не надо! — закричала девочка, инстинктивно прикрывая голову руками.

— Заткнись, — зло сказал Ловец, — будешь дёргаться, тоже получишь. Оля замолчала, сглатывая слёзы. Она видела, как Егора ещё пару раз пнули для профилактики, а потом всех троих связали и поволокли прочь из леса. На опушке стоял военный автомобиль с открытым верхом. Подростков погрузили на заднее сиденье. Там же разместились двое из Ловцов. Они уселись на борт автомобиля, поставив ноги на сиденье. Заревел мотор и машина понеслась обратно в Посёлок…

— Вот твоё место, девочка, — сказала старая женщина с добрыми глазами и показала Оле на кровать в углу.

Барак для взрослых был гораздо теплее. Большая печь занимала почти треть помещения, и сейчас на ней грелся чайник. Женщина налила кипяток в жестяную кружку и дрожащей рукой протянула её Оле.

— Попей, дитя.

Оля приняла с благодарностью кипяток и села на краешек своей новой кровати.

— Меня баба Рина зовут. Завтра ты выйдешь на работу, — сказала женщина. — А сегодня отдыхай. А я тебе пока расскажу, как мы живём и какие здесь правила. Сама-то я не была в детском лагере и не знаю, как там у вас было заведено.

— А как Вы попали сюда? — спросила Оля.

— Давно это было… Муж мой, царство ему небесное, всё в эту сторону смотрел. И что ему не жилось в нашей-то деревне, не знаю. И зверь, вроде, был и рыба. А нет… Ему всё новые земли повидать хотелось. Ну и я с ним… Как же без него-то…любила, ведь.

— Значит, есть всё-таки другие деревни, кроме Посёлка?

Баба Рина удивлённо посмотрела на девочку.

— Конечно, есть, дитя — сказала она.

— А Первый Город? Вы что-нибудь слышали о Первом Городе? — спросила Оля.

— Ну, люди всякое говорят. Есть здесь даже те, кто через Заражённую Зону прошёл… Но о Первом Городе я не слышала… У других поспрашивай. Скоро они придут со смены.

Оля вздохнула и продолжила пить кипяток, а баба Рина тем временем рассказывала ей, как себя вести в новом бараке, куда можно ходить и куда нельзя, и что на мужскую половину лагеря ходят только по специальному разрешению, которое выдаётся в качестве поощрения за долгий добросовестный труд.

На следующий день Оля получила своё первое взрослое распределение: её отправили работать на кухню. Похлёбка для взрослых отличалась от той, которую давали детям, только увеличенной немного порцией, да и то, в основном, за счёт воды.

К вечеру девочке поручили новые обязанности: разнести еду по дальним цехам. Оля получила пропуск на мужскую половину лагеря. Она ходила от цеха к цеху и раздавала еду, пока не остался только один склад, на котором работал сортировщик, и ему тоже полагалась порция похлёбки.

— Оля! — воскликнул молодой человек, едва девочка перешагнула порог склада.

— Артём… — выдохнула Оля, вмиг узнав друга.

Они обнялись и не отпускали друг друга очень долго.

— Я думала, тебя больше нет, — прошептала девочка и прижалась к Артёму ещё сильнее. Она отметила, как он изменился, превратившись из нескладного кудрявого мальчишки в высокого сильного мужчину.

— А я ждал… — шептал Артём в ответ. — Ждал тебя все эти два года… Ждал каждый день… Ты стала такая красивая…

Оля смутилась. Она никогда не получала комплиментов и не умела на них реагировать.

— А Егор? — спросила девочка. — Егор жив?

— Я не знаю. Я не видел его с тех пор, как и тебя. Помнишь, когда нас вернули в лагерь, то посадили в яму?

Оля кивнула.

— Нас с Егором потом ещё долго допрашивали, били, — продолжал Артём. — А потом меня направили сюда, а что стало с ним, я не знаю.

Слёзы появились на глазах Оли, и молодой человек вновь притянул её к себе.

С тех пор Оля каждый день приходила к Артёму. Она была безмерно благодарна судьбе за то, что попала работать на кухню. Её жизнь обрела новый смысл. Весь день Оля жила ради тех нескольких минут, что проводила с Артёмом.

Но однажды она пришла и не застала его на месте. Обычно он встречал её прямо на пороге, а сегодня его нигде не было. Оля прошла вглубь склада. Вещи, обычно аккуратно сложенные и рассортированные по стеллажам, валялись на полу.

— Артём! — позвала Оля.

— Я здесь, — послышалось откуда-то сверху, и молодой человек спрыгнул на пол. Потом он быстро прошёл к выходу и прикрыл дверь.

— Что случилось? — испуганно спросила Оля.

Артём не ответил. Он мял в руках какую-то книжку в кожаном переплёте и молчал.

— Что с тобой? — спросила Оля.

— Это дневник моего отца, — прошептал Артём. — Вчера привезли вещи с другого склада, и там было это…

Оля посмотрела на дневник. Она не умела читать, но ей передалось волнение друга.

— Вот… — сказал Артём, открывая последнюю страницу. Там была нарисована какая-то картинка с точечками, изогнутыми линиями и буквами.

— Это карта, — еле сдерживая эмоции, прошептал Артём. — Я знаю, где находится Первый Город!

Оля чуть не вскрикнула.

— Так мы всё-таки… — начала она.

— Убежим, — закончил Артём и улыбнулся.

Оля бросилась ему на шею и почувствовала, как он сжал её талию сильными руками, но не как обычно, а по-особому… Их глаза встретились… От его дыхания у девушки затрепетала чёлка… Её взгляд невольно скользнул по его губам и… Входная дверь скрипнула. Молодые люди отпрянули друг от друга. Они оба понимали, что никто в лагере не должен знать об их связи. Вошёл распорядитель и, не обращая внимания на раздатчицу еды, принялся отчитывать своего сортировщика за бардак на складе.

Оля тихонько вышла. И она не знала, от чего так сильно колотится её сердце: то ли от мысли, что скоро она опять вдохнёт воздух свободы, то ли от того, что всё ещё трепетала её чёлка…

Оля проснулась от того, что кто-то сильно пнул дверь. Девушка открыла глаза и увидела, как в барак вошли несколько мужчин. Она сразу узнала Ловцов по темно-зелёным комбинезонам. Мужчины заставили всех подняться с кроватей и построиться. Главный из них, с черной лентой на груди, ходил между женщин и командовал:

— Эту…эту…эту…

Когда он подошёл к Оле, лицо его расплылось в улыбке.

— И, конечно, эту, — сказал он, и взгляд его наполнился самодовольством и предвкушением чего-то особенного.

— Не надо её. Она только-только пришла из детского лагеря, — вмешалась баба Рина.

— Заткнись, старуха, — ответил главный Ловец. — Берите её, парни, — отдал он приказ своим подчинённым.

Олю вместе с ещё пятью девушками вытолкали на улицу, и повели к выходу из барака. Там их уже ждал крытый грузовик. Девушек посадили в кузов, и машина тронулась.

— Куда нас везут? — спросила Оля у соседки слева.

— К Барону. Куда ж ещё? — усмехнувшись, ответила та.

— Кто такой Барон? — вновь задала вопрос Оля.

Соседка удивлённо посмотрела на собеседницу, а потом сказала:

— Ах, да… Ты ж из детского лагеря… — и замолчала.

— Зачем нас везут к Барону? — не отступала Оля.

— Слушай… совет тебе дам, — сказала соседка справа, слышавшая весь разговор. — Не сопротивляйся и не кричи там. Целее будешь… А лучше улыбайся. Делай вид, что всем довольна. Тогда хоть поешь потом нормально.

— А я слышала, — вставила другая соседка, — что из соседнего барака одну девушку не вернули назад, а оставили там навсегда. И она теперь живёт в доме Барона и одевается красиво и ест каждый день вкусно.

— Враки это, — вмешалась в разговор четвёртая соседка. — Мы для них, как вещи. И таких вещей много: можно каждый день менять и брать ту, что поновее. Никто не будет одевать и кормить вещь.

Девушки замолчали. Автомобиль остановился у каменного трёхэтажного особняка с широкой лестницей и позолоченными периллами. Оля никогда не видела таких шикарных домов: с балконами, мраморными колоннами и скульптурами. Перед домом была разбита лужайка, на которой играли маленькие дети: мальчик и девочка. Они были одеты в чистенькие костюмчики, а немного поодаль в изящном резном кресле покачивалась немолодая женщина в строгом синем платье и с аккуратно убранными в изысканную причёску волосами. Она присматривала за детьми и не обращала никакого внимания на прибывших из лагеря девушек.

Оля замерла и очнулась только тогда, когда её подтолкнул в спину один из Ловцов. Девушек провели мимо центрального входа и завели в здание с низким потолком, стоящее чуть поодаль от богатого особняка.

Там было полно мужчин. Некоторые из них носили форму Ловцов, некоторые — форму охранников лагеря, некоторые — другую форму, которую Оля видела впервые. Мужчины сидели за длинным деревянным столом, который ломился от угощения и выпивки, и шумно о чём-то спорили. В первую минуту Оля чуть не потеряла сознание от аромата еды.

Увидев девушек, мужчины загоготали ещё сильнее.

— За Барона! — послышались тосты со всех сторон, и несколько рук потянулись навстречу девушкам. Олю схватили сразу двое Ловцов и потащили в соседнюю дверь. Они втолкнули девушку в тёмную комнату и повалили на стол.

— Нет! — закричала Оля и начала отчаянно вырываться. Но её сопротивление лишь сильнее раззадорило мужчин. Один из них расстегнул на себе штаны, а другой прижал руки девушки к столу.

— Не надо! Прошу вас, — взмолилась Оля.

— Хватит орать, — рявкнул ей в лицо один из Ловцов.

— Наслаждайся, пока есть возможность, — заржал второй.

В это время в двери появился ещё один силуэт.

— Не трожьте её, — крикнул он и оттолкнул одного Ловца.

— Ты чего, Шакал? — спросил его испуганно второй Ловец. — Это ж подарок Барона!

— Не трожь, я сказал, — повторил тот, которого назвали Шакалом. — Это моя женщина!

— Так ведь на всех хватит, — примирительным тоном начал первый.

— Я сказал, МОЯ женщина, — почти прорычал Шакал.

Ловцы отшатнулись, а Шакал взял Олю за руку и вывел за собой. Никто его не остановил. Он шёл быстрым шагом. Впотьмах девушка не успела разглядеть его лицо, лишь тёмно-зелёный комбинезон, а сейчас, едва поспевая за ним, она видела только его спину.

Шакал направился в главный дом. Он протащил за собой Олю прямо по широкой лестнице и, переступив порог, поднялся на второй этаж. Он шёл по длинному коридору, в который выходило множество дверей. Перед одной из таких дверей Ловец остановился и толкнул её. Он провёл девушку в комнату и только тогда обернулся.

Один глаз Шакала закрывала черная повязка, на щеке красовался след от ожога, а из-под шляпы торчали жесткие от грязи рыжие волосы…

— Егор! — вскрикнула изумлённая Оля.

— Как же ты стал Ловцом? — спросила девушка, когда первые эмоции схлынули и друзья, наконец, смогли говорить.

— Я задушил дикую собаку, — сказал Егор и пояснил, — когда меня вытащили из ямы, я думал, что меня отправят в лагерь для взрослых, как Арта тогда… Но меня привезли сюда. У Барона был День рождения, и он искал развлечений. Меня закрыли в клетке с огромным диким псом из Заражённой Зоны, — Егор показал на стену, на которой висело чучело собачьей головы, — и я убил его. Это произвело такое впечатление на Барона, что он взял меня к себе, — Егор сделал паузу и продолжил, — как же я его тогда ненавидел …

— А сейчас?

Егор ничего не ответил, лишь улыбнулся.

В дверь постучали.

— Шакал! — крикнул кто-то из коридора. — Пора выпускать дикаря. Барон хочет развлечений.

— Сейчас подойду, — отозвался Егор, а потом сказал Оле, — я скоро вернусь. Здесь тебя никто не тронет, — а потом, подумав, добавил, — тебя вообще больше никто никогда не тронет…

Оля ходила по комнате и трогала различные вещи: мягкий диван, стол на резных ножках, ковёр на стене. Ей казалось, она спит и видит сон. Здесь было много вещей, о предназначении которых девушка даже не догадывалась.

Оля подошла к окну и осторожно посмотрела сквозь стекло: на лужайке уже не было детей. Там собрались Ловцы и прислуга. А на дороге стоял автомобиль с клеткой вместо кузова. В клетке сидели двое полураздетых мужчин с длинными волосами и татуировками во всю спину. Одного из них вывели, пересадили в другой автомобиль и увезли. Другой снял с шеи ожерелье из клыков, закрыл глаза и стал шевелить губами.

Оля отошла от окна и прилегла на диван. Она и не заметила, как её сморил глубокий сон.

Проснулась девушка от того, что почувствовала на себе чей-то взгляд. Она открыла глаза. Перед ней на полу сидел Егор. Он смотрел на девушку и улыбался. За окном было уже темно.

— Я приготовил тебе сюрприз, — сказал он и показал вглубь комнаты. Там стояла ванна, полная воды, от которой поднимался пар. — Ты можешь вымыться.

Оля подошла к ванне и потрогала воду. В лагере они мылись только прохладной водой и очень редко, отчего на коже часто вскакивали болезненные высыпания.

— Вот возьми, — сказал Егор и протянул девушке какой-то предмет.

— Что это?

— Это мыло. Мы берём его у дикарей. Оно хорошо отмывает грязь.

Оля взяла кусок и уловила исходящий от него головокружительный аромат. В лагере они обычно мылись глиной или просто водой, делая мочалки из соломы.

— А кто такие дикари? — спросила она, всё ещё нюхая мыло.

— Они живут на западе и поклоняются солнцу, — Егор усмехнулся. — Отсталые люди, но некоторые вещи делают хорошо.

— А где это — запад? — снова спросила Оля.

Егор подошёл к девушке вплотную и взял её лицо в свои руки:

— Мне так много ещё тебе надо рассказать… — промолвил он.

Потом Егор отвернулся, а Оля опустилась в горячую ванну и испытала при этом такое наслаждение, что слёзы сами собой выступили у неё на глазах.

Но сюрпризы на этом не закончились. Егор подарил девушке платье. Может, оно и не было новым, но это был самый дорогой подарок в её жизни.

— Теперь ты будешь всегда со мной, — сказал Егор, когда Оля показалась ему в обновке.

— Я больше не вернусь в лагерь? — спросила она, всё ещё не веря в своё счастье.

— Никогда! — ответил Егор. — Ты навсегда забудешь про лагерь. Я покажу тебе другой мир. Ты даже не представляешь, какой он…

— А Артём? Ты сможешь забрать Артёма из лагеря?

Лицо Егора переменилось. Он нахмурился.

— Нет, — сказал он резко. — Он останется там навсегда.

— Но мы могли бы устроить ему побег…

— Ты не поняла, — оборвал Егор. — Его место — там, а наше — здесь. Так правильно.

Оля непонимающе смотрела на друга.

— Но он же твой друг, — начала она.

— Нет, — снова возразил Егор. — Ловец не может дружить с чернью.

— С кем? — переспросила девушка, не веря своим ушам.

— Послушай, — смягчил голос Егор, — ты маленькая и ничего не понимаешь. Так устроена жизнь: есть бараны и есть пастухи. Каждому своё.

— Я не маленькая, — тихо сказала Оля. — А ты изменился…

— Я был глуп и слаб, — сказал Егор.

— Ты был верен, — возразила Оля.

— Ну, хватит. Я устал это слушать, — вдруг повысил голос Егор. — Я спас тебя сегодня и ты должна быть мне, по крайней мере, благодарна. Но я что-то не вижу благодарности, женщина!

— Что же ты от меня хочешь? — с вызовом спросила Оля и тут же пожалела. Она увидела в глазах Егора что-то ранее незнакомое ей: опасное и страшное.

Егор повалил девушку на диван. Его губы заскользили по её шее, а рука задрала платье и бесцеремонно гуляла там, где ещё никто и никогда её не касался.

Нет. Не надо…пожалуйста…Егорушка… зашептала Оля, — не делай этого, пожалуйста…не сейчас…не так…

Егор оторвался от девушки. Её молящие нотки отрезвили его, ведь меньше всего на свете он хотел сделать ей больно.

— А как? — спросил он. — Когда?

— Ты был прав, — быстро заговорила Оля, воспользовавшись передышкой. — Я всё поняла. Но мне нужно немного времени, пожалуйста. Мне надо привыкнуть к тебе…такому…сильному.

Егор улыбнулся, и в его улыбке опять появились знакомые мальчишечьи черты, но они больше не обманули Олю. Она твёрдо знала, кто сидит перед ней, и как сложно будет его обмануть. Но также твёрдо она знала и то, что никогда не оставит Артёма одного в лагере…

С каждым днём, что проводила Оля в поместье Барона, она всё больше узнавала об окружающем её мире, и всё больше ужасалась тому, как выращивают детей в лагерях, сознательно лишая их элементарных знаний. Егор рассказал, что лагеря были придуманы 130 лет назад сразу после Ядерной Войны. По этим землям бродило много разрозненных групп людей, пытающихся самостоятельно выжить на опустошённых территориях. Те группы, которые смогли найти или сохранить незаражённое огнестрельное оружие создали несколько Посёлков. Они обещали защиту тем, кто начнёт распахивать поля, в обмен на часть урожая.

Со временем уйти из Посёлка добровольно в поисках лучшей жизни рабочие уже не могли. Люди начали устраивать бунты, но все они жестоко подавлялись. Тогда в одном из Посёлков провели эксперимент: у родителей черни (так стали называть рабочих) отобрали маленьких детей и до совершеннолетия растили их отдельно. Результат превзошёл все ожидания: лагерные дети выросли в исключительно послушных взрослых. Они не устраивали бунтов и спокойно принимали свою участь такой, какая она есть. С тех пор всех детей, рождённых в бараках, по достижению 3-ёх летнего возраста разлучали с родителями. Конечно, Ловцы доставляли в лагеря периодически с воли других людей, но в целом, это не портило картины.

Чернь занималась выращиванием зерна и овощей, токарными, плотницким и слесарными работами. А пользовались результатом их труда, так называемые, высшие касты: Барон, его управляющий, домовая прислуга, Ловцы, Охранники, Сборщики (те, кто приносил из Заражённой Зоны полезные вещи, оставшиеся от довоенной цивилизации и нетронутые радиацией), Торговцы и все их семьи.

Посёлков было несколько. Периодически Бароны встречались на Вольных рынках и обсуждали общие торговые и военные дела.

На западе от Посёлков находились земли дикарей. Это были потомки тех людей, которые ещё до начала Ядерной Войны, ушли в леса. Они отказались от благ цивилизации и жили так, как некогда жили их предки. Дикари умели производить много полезных вещей, и люди из Посёлков периодически устраивали набеги на их земли. Дикарей пытались приучить к лагерям, но тщетно. Они или убегали или умирали.

На востоке тоже жили общины. Они говорили на другом языке и практически не контактировали с Баронами. После войны в боях за ресурсы они отличились особенной жестокостью и решительностью. Бароны уважали и не связывались с ними.

И если с севера к землям Посёлков подступала Заражённая Зона, то, что было на юге, — Егор никогда не рассказывал. Иногда он брал Олю с собой и показывал ей, как охотятся Ловцы на людей. Он гордился своими навыками и умениями, а у девушки в душе всё переворачивалось после каждого такого выезда. Но она никогда не показывала ему этого, делая вид, что целиком и полностью разделяет его образ жизни.

Шакал стал правой рукой Барона и у него появился личный автомобиль. Егор не заботился об экономии топлива из подземных бункеров и с упоением носился по бездорожью мимо громадных металлических конструкций, покрытых заросшей травой и мхом. Он и Олю научил водить свой автомобиль, чтобы девушка вместе с ним могла разделить экстаз от скорости и вседозволенности.

Вскоре Барон отправился на очередную межпоселковую встречу. Егор сопровождал хозяина повсюду, и Оля, которую тоже взяли на Вольный рынок, оказалась предоставлена сама себе. Опасности это не представляло, потому что никто не посмел бы тронуть женщину Шакала, известного далеко за пределами родного Посёлка. А девушка смогла изучить Вольный рынок вдоль и поперёк.

Проходя мимо рядов, Оля услышала, как один торговец хвастался другому, что у него сегодня удачный день, и он продал человеку из Первого Города какую-то истлевшую книгу аж за два полных рожка патронов.

— Кому?! Кому Вы продали?! — воскликнула девушка, подскочив к торговцу.

— Человеку из Первого Города, — ответил тот, отшатнувшись.

Сердце девушки учащённо забилось: ей не послышалось!

— Где он? Где этот человек? — спросила она, стараясь скрыть волнение.

Торговец пожал плечами.

— Он был здесь утром.

Оля разыскала Егора. Но тот был не в духе: Барону хотелось иметь своего переговорщика на скорой встрече с вожаками восточных общин, но никто из Ловцов не владел их языком. И эту проблему повесили на Шакала.

Сердце девушки забилось сильнее — в голове у неё мгновенно созрел план.

— Ты хочешь, чтобы Барон был доволен тобой? — как бы, между прочим, спросила она.

Егор кивнул.

— Так у нас есть переводчик, — сказала Оля равнодушным тоном, — Это Артём. Он же говорит на двух языках. Его мать была родом из восточных общин.

— Мне он такого не рассказывал, — ответил Егор.

— Я точно знаю, — стараясь не выдать своего волнения, продолжала Оля.

— А может, ты просто опять хочешь вытащить его из лагеря? — спросил, прищурившись, Егор.

Девушка изобразила на своём лице искреннее удивление.

— Зачем мне эта чернь?! — воскликнула она как можно более убедительно.

Но Егора обмануть было не так просто. Оля чувствовала, что он не доверяет её словам.

— Впрочем, ты, наверно, и без него обойдёшься, — сказала она небрежно. — Давай лучше покатаемся!

Езда на автомобилях была привилегией Ловцов, и Егор никогда не упускал случая подчеркнуть это перед другими жителями Посёлков. Сегодня девушка разделила с ним эту страсть. Весь день она была очень внимательна и мила с Егором. Она восторженно слушала всё, что он рассказывал о своих подвигах, смеялась над его шутками, а к вечеру с улыбкой отпустила его в Дом Наслаждений.

Дом Наслаждений… Когда Оля впервые познакомилась с этим местом на Вольном рынке, то возненавидела его. Девушки по собственной воле отдающие себя в руки многих мужчин: пьяных, лысых, толстых, слюнявых, и тем зарабатывающие себе на жизнь, вызывали в ней презрение. Но потом, когда она увидела, что у Егора, приходящего из Дома Наслаждений под утро, уже не было сил приставать к ней, она стала мысленно благодарить тех девушек. Она боялась, что когда-то всё-таки наступит момент, когда Егор устанет ждать и лишит её девственности…

На следующий вечер Егор предложил девушке прогуляться по Вольному рынку вместе. Беспечно болтая, они подошли к гостевому дому, в котором остановился Барон. У входа стоял грузовик с клеткой, в которой сидели двое: один из них уже знакомый Оле дикарь с ожерельем из клыков, другой… Артём.

Он поднял голову, и их глаза встретились, но лишь на мгновенье.

— Я послал за ним, — сказал Егор, наблюдая за Олей. — Ты была права. Барон был очень доволен мной. Думаю, в ближайшее время меня ждёт хорошее вознаграждение за службу.

— Вот видишь, — ответила девушка, и голос её чуть не дрогнул.

Она отвернулась от клетки и положила руки на шею Егора.

— Ты самый умный из Ловцов, — нежно промолвила она и поцеловала его долгим и страстным поцелуем. Потом, не оборачиваясь больше на Артёма, она взяла Егора за руку и увлекла за собой.

Раздался глухой удар, и охранник грузно повалился на землю. Девушка опустила руку, в которой держала верёвку с привязанным на конце камнем. Она обыскала свою жертву, вытащила ключ, подошла к клетке и быстро её открыла.

— Скорее, — тихо произнесла Оля, и Артём с дикарём выбрались на свободу. Артём снял с охранника ружьё и пояс с подсумками. Дикарь забрал себе нож.

— Идите за мной, — прошептала девушка и повела беглецов через тёмные ряды Вольного рынка. Им повезло: на улице шёл дождь, и люди находились в зданиях. В конце улицы стоял автомобиль Егора. Девушка прыгнула за руль, велев мужчинам сесть сзади и пригнуться к полу. Когда они выполнили её распоряжение, она накрыла их шерстяным одеялом, которое Егор всегда возил в багажнике, и осторожно выехала с Вольного рынка. Увидевший её на выезде знакомый Ловец приветливо махнул рукой: может, его и удивило, что женщина Шакала куда-то направляется одна посреди ночи, но спросить он не решился.

— Как же я рад тебя видеть… — начал Артём, когда машина отъехала от рынка достаточно далеко, чтобы он смог подняться с пола.

— Не сейчас, — оборвала его девушка. — У нас мало бензина, и я не знаю, куда нам ехать дальше.

— Налево, — подал голос дикарь впервые за всё время. — Нам надо добраться вон до того леса, — он показал на горизонт.

— Но дорога уходит в противоположную сторону, — возразила девушка. — А без дороги мы там не проедем.

— Это единственный шанс выжить, — ответил дикарь. — Если ты не свернёшь с дороги, останови — я выйду.

Девушка затормозила.

— Я благодарю тебя, отважная женщина, за моё спасение, — сказал дикарь, выходя из машины, — но вы обречены, — и с этими словами он направился к лесу.

— Подожди, — окликнул его Артём. — Ты можешь объяснить, где мы сейчас находимся? Нам надо на юг. Там расположен Первый Город. Может, ты что-то слышал о нём?

Дикарь остановился.

— Слышал, — ответил он. — Но у вас нет шанса уйти от Ловцов, если поедите по дороге. Идите со мной. Я провожу вас до места, откуда вы сможете попасть туда.

— Откуда ты знаешь, как надо уходить от Ловцов? — спросил Артём.

Дикарь усмехнулся.

— Ты из загона и думаешь, как животное — сказал он. — А я свободный и мыслю, как человек.

— Вообще-то, вы сидели в одной клетке, свободный человек, — вставила Оля.

— Я уже поблагодарил тебя, женщина, — не обращая внимания на сарказм девушки, ответил дикарь. — Но у меня больше нет времени задерживаться. Идите со мной, если хотите.

Оля посовещалась с Артёмом и они, забрав из машины шерстяное одеяло, быстро догнали дикаря.

— Как тебя зовут? — спросил Артём провожатого.

— Беркут, — ответил дикарь.

— Почему они держали тебя в клетке? — спросила Оля.

— Они ловят нас, чтобы поразвлечься: заставляют драться на арене друг с другом или с дикими животными. Иногда они нападают на наши деревни и забирают еду, шкуры, мыло и свечи.

Так за разговорами незаметно беглецы достигли леса. Почва под ногами стала хлюпать и чем дальше они продвигались, тем глубже утопали ноги. Дикарь срезал ножом всем по длинному шесту и приказал идти за ним след в след.

С трудом вытаскивая ноги из болотной жижи, беглецы преодолевали расстояние от одного сухого островка до другого. Оля хотела есть, пить и, больше всего, спать. Но она знала, что Егор не будет ни есть, ни пить, ни спать пока не догонит её.

Наконец, болото закончилось, и беглецы смогли передохнуть. Артём заглянул в подсумки, которые забрал при побеге у охранника. В них оказалось два куска вяленого мяса, два рожка патронов и какой-то металлический стержень. Пока Артём вертел его в руках, раздумывая, для чего он может понадобиться, Беркут наломал хвороста и сложил из него кучку. Потом он вытащил сердцевину из трухлявого пня и попросил у Артёма непонятный предмет. Дикарь провёл кромкой ножа по металлическому стержню и направил сноп искр на труху. Та моментально затлела, и Беркут, завернув её в пучок сухой травы, раздул огонь.

Оля прислонилась к стволу дерева и от усталости сразу провалилась в сон. Она даже не почувствовала, как Артём снял с неё мокрую обувь и укрыл шерстяным одеялом. Дикарь запретил Артёму есть вяленое мясо. Он сказал, что оно ещё пригодится. Вместо этого он велел парню взять палку и вернуться с ним на болото. Там за короткое время они насобирали множество лягушек, оглушая их палкой. Потом они отрезали им задние лапы, содрали с них кожу и поджарили над углями.

Беркут срезал с берёзы кусок бересты и сложил из него котелок, закрепив края вырезанными из палочек зажимами. Процедив болотную воду сквозь мох и штанину в берестяной котелок, дикарь добавил в неё несколько каких-то ягод и травок, в результате чего отвар приобрёл приятный кисло-сладкий вкус.

Когда Оля проснулась, она пришла в восторг от обеда, который её поджидал. Но рассиживаться было некогда. Дикарь сказал, что Ловцы не знают троп через болото и не рискнут пойти напрямик, а на обход у них уйдёт два дня. Вот за эти два дня беглецы должны дойти до реки, которая отделяла земли Посёлков от западных соседей. В противном случае, их окружат, и они окажутся в западне, из которой будет только один выход — в лапы Шакалу.

Все трое шли молча. На коротких привалах Артём изучал оружие, снятое с охранника при побеге. Он никогда не держал в руках автомат, и дикарь тоже ничем не мог ему помочь в этом вопросе. Беркут и его народ отказались от использования высокотехнологичных изделий, к которым они относили и огнестрельное оружие, оставшееся после последней войны.

Для защиты от диких зверей дикарь у всех заточил шесты. Но звери не докучали им, в отличие от бесчисленного множества насекомых, которыми кишил лес. Закалённый и полураздетый Беркут велел спутникам намазаться толстым слоем сырой глины, прокусить который насекомые не могли. Стало легче.

К вечеру второго дня лес расступился, и беглецы вышли к реке. Оле так захотелось искупаться и смыть с себя всю эту грязь, но дикарь приказал торопиться: Ловцы могли появиться в любую минуту. Дикарь взял короткую палку, подошёл к ели и выкопал её длинные прочные корни. Этими корнями, как верёвкой, он вместе с Артёмом связал несколько сухих стволов, которые им удалось повалить голыми руками.

Под покровом темноты беглецы опустили свой плот на воду и поплыли по течению. Все трое вздохнули свободнее: теперь их догнать было сложно. Через четыре дня Беркут показал Артёму на звезду в хвосте маленького скопления, похожего на ковш, и сказал:

— Плывите до поворота, потом идите по земле так, чтобы эта звезда светила вам в спину. Там будет ещё одна река, более широкая, чем эта. Если переберётесь через неё, то найдёте свой Первый Город. А мне пора, — и с этими словами он положил свой нож на плот и прыгнул в реку, гребя к противоположному берегу.

Артём поднял нож, а Оля помахала рукой вслед уплывающему дикарю и их настоящему спасителю…

В месте, где река делала поворот, Артём и Оля сошли на берег. Он был каменистый, и следов на нём практически не было видно. Недалеко от берега была маленькая пещера. Артём натаскал в пещеру еловых веток и сделал из них лежанку. Когда девушка вошла внутрь, он закрыл вход плотом. Беглецы решили провести в этом убежище весь оставшийся день, а ночью — продолжить путь.

— Когда ты в лагере тогда не пришла и не принесла еду, — сказал Артём, укладываясь на лежанку рядом с Олей, — я думал, что сойду с ума, — он убрал волосы с её лица. — А когда я увидел, как ты целуешь Егора…

Оля закрыла ему рот ладонью.

— Я не была с Егором, — сказала Оля. — Я ни с кем не была…

Артём убрал её ладонь и наклонился к губам.

— Я люблю тебя, — прошептал он и поцеловал девушку. Она обвила руками его шею и ответила на поцелуй.

…Речные волны бились о берег в такт волнам, рождённым телами… От боли, внезапной и пронзительной, девушка чуть не задохнулась и не вырвалась из-под мужчины, но его руки, сильные и ласковые, удержали её и расслабили, и боль ушла, уступив место томительному и сладострастному мученью…

Оля проснулась в объятиях Артёма, и это был самый прекрасный вечер в её жизни. Она решила искупаться и смыть кровавые подтёки с ног, прежде чем они продолжат путь. Она стала женщиной. Эта мысль будоражила её, вызывая невольную улыбку и румянец на щеках.

Улыбка пропала, а лицо побелело, едва девушка вылезла из пещеры. Напротив входа на камне сидел Егор. Он направил на неё винтовку и сказал:

— Думала, сможешь убежать от Шакала?

В проёме показался Артём. Егор повернул на него оружие.

— Нет! — воскликнула Оля, закрывая Артёма своим телом.

— Отойди от него! — заорал Егор. — Я убью его, а потом и на тебе живого места не оставлю, шлюха!

— Ты трус, — сказал Артём, отстраняя девушку.

— Заткнись, чернь!

— Давай выясним всё по-мужски между нами.

— Ты не мужик, ты лагерная чернь!

— А ты трус.

Егор сплюнул.

— Хорошо. Я убью тебя в бою. Пусть эта шлюха посмотрит, как я отрежу тебе яйца. Привяжи её!

Егор бросил Артёму ремень, и тот привязал девушку к дереву.

Ловец разрядил оружие и, отбросив его в сторону, достал нож. Артём тоже достал нож и приготовился. Шакал пошёл в атаку первым и сделал выпад. Артём отпрыгнул. Шакал наступал. Артём пытался увеличить дистанцию, Егор её всячески сокращал. Оба уже имели несколько порезов, но никто не снижал темпа. Удар…выпад…ещё удар и вот они сцепились в рукопашную и повалились на землю…

Оля закрыла глаза. Нервы её сжались в один большой комок. Она никогда не молилась и не знала, что это такое, но в тот момент какая-то сила заставила её обратить свои мысли к чему-то далёкому и неизведанному и, еле шевеля губами, просить помощи. Её мольба полетела в пространство …

Девушка открыла глаза и увидела, как Артём, весь в крови и порезах, наносит удар зажатым в кулаке камнем по голове Егора, и тот теряет сознание…

— Шакал, очнись.

Егор открыл глаза. Голова его раскалывалась от боли. Над ним стоял его соратник: Ловец с рябым лицом и гнилыми зубами.

— Сколько я провалялся, Рябой? — спросил Егор.

— Много, — ответил тот, — почему ты не убил лагерную чернь?

— Сглупил, — ответил Егор. — Догоните их и убейте его. Девушку не трогайте. Она нужна мне живой.

Рябой Ловец отрицательно покачал головой.

— Это теперь не твоя охота, Шакал, — сказал он. — Барон сам решил принять в ней участие. Он уже направляется сюда.

Артём и Оля бежали в заветном направлении, указанном дикарём. Они знали, что теперь река — их единственный шанс. Но раны Артёма кровоточили от перенапряжения, и он быстро терял силы. Когда беглецы выскочили на берег долгожданной реки, начинало светать. Артём повалился на песок.

— Ничего, — говорила Оля, скрывая слёзы. — Я нас спрячу, а ночью мы построим плот и уплывём в Первый Город.

Артём кивал и улыбался, но горло его сжималось от тоски. Он чувствовал, что силы покидают его. В боку пульсировала большая рана, наспех перевязанная рукавом от рубахи.

Девушка подтащила парня к ближайшему дереву и стала собирать ветки и листья, чтобы замаскировать раненого и свои следы. В полдень у Артёма начался жар. От деревьев до реки было пустое пространство, и Оля боялась на него выходить. Но когда Артём начал бредить, девушка побежала к реке и зачерпнула воды в берестяной котелок. И в эту минуту её руку перехватил Егор.

— Не бойся, — сказал он, когда Оля попыталась вырваться и расплескала всю воду. — Я не причиню вам вреда. Вы должны немедленно покинуть этот берег. Уплывайте! — Егор говорил быстро-быстро. — Сюда идёт Барон. Он убьёт вас обоих.

— Но Артём ранен, — сказала девушка, всё ещё не верящая своим ушам. — Он не сможет строить плот.

— Я помогу, — ответил Егор и, ни говоря больше ни слова, принялся за работу. С помощью Оли, он связал из веток ивы каркас и обтянул его непромокаемым чёрным плащом, который был с собой у каждого Ловца.

— Почему ты помогаешь нам? — спросила Оля, когда тот погрузил бессознательное тело Артёма в импровизированную лодку.

Егор остановился и подошёл к девушке:

— Потому что я ненавижу тебя… Ты делаешь меня слабым.

— Тогда почему не убьёшь?

— Убирайся отсюда.

— Зачем ты работаешь на Барона? — продолжала девушка. — Вспомни, как мы раньше мечтали о Первом Городе.

— Это ты мечтала. А я Ловец, и это моя судьба. Мне нравится быть Шакалом, и я не хочу ничего менять.

В лодке застонал Артём.

— Прощай…Шакал, — сказала девушка и провела рукой по щеке Егора.

Ловец помог оттолкнуть лодку от берега и теперь стоял на берегу и смотрел ей вслед. Лодка плавно качалась на волнах. Тело Артёма наполовину свисало над водой, а Оля ловко орудовала веслом, сделанным из оружия Артёма.

Вдруг над ухом Егора прозвучал выстрел и следом за ним раздался пронзительный женский крик.

— Я подстрелил лагерную чернь, — сказал рябой Ловец, приблизившись к Егору, — как ты и хотел. Хочешь, и девчонку подстрелю?

Егор молча кивнул. Лишь желваки играли на его лице. Рябой прицелился и даже не успел почувствовать, как кривой нож Шакала рассёк его горло от уха до уха.

Егор упал на колени у самого края воды и опустил в неё окровавленные руки. Он ждал, что ещё чуть-чуть и лодка повернёт обратно. Но девушка смотрела в застывшие голубые глаза Артёма и, как заведённая, лихорадочно продолжала грести вперёд…

Оля подошла к столу.

— Мам, я закончил уроки, — сказал мальчик с каштановыми кудрями, положив угольный карандаш в пенал и убегая на улицу.

Оля посмотрела на листок, на котором корявыми буковками было выведено:

«Свобода — это не то, что вам дали. Это — то, что у вас нельзя отнять».

 

8-е место

Какие наши годы

Виктор Листуров

1.

Семён Ежов — с самого детдома, где он оказался в младенческом возрасте, затем интерната, технаря, наконец армии и до сих пор, для знакомых и малознакомых, для друзей, коих немного и врагов, которых ровно столько же — просто Ёжик. Ёжик потому, что жизнь одиночки учит меньше говорить и больше слушать…

К своим сорока невысокий худощавый мужик с коротким ежиком седоватых волос, не обзавёлся ни женой, ни детьми, жил скромно, одевался неброско. Машина у него была старенькая и неприхотливая «нива», её вполне хватало съездить на рыбалку, или в деревню Хвостовку, находящуюся недалеко от городка N, там где Ёжик пару лет назад прикупил ветхий домик под «дачу».

Ни у кого тихий и малообщительный работяга Сеня не вызывал особого интереса, ни у коллег по работе, ни у знакомых дам, с коими он периодически встречался, так как монахом не был, а организм требовал. А интересное всё же в нём было…

Лет десять назад скачал он в интернете, на свой телефон сони эрриксон к810 (нынешняя молодёжь и не слышала о таком раритете) книжечку из серии постапокалипсис, ни имя автора, ни название в голове не отложилось, но подобное чтиво его заинтересовало. Начал Семён почитывать книги на эту тему, да задумываться, а если вдруг он подкрадется, пушистый толстый зверек? Что тогда делать? Жить-то хочется.

2.

Не считал себя Семён модным сурвайвером, ни более простым выживальщиком, только он радовался что нет у него семьи: родителей, детей, в общем никого о ком нужно заботиться, и о ком будет болеть душа, случись что. Ну за исключением разве что соседа пенсионера Григория Палыча, которого окружающие между собой звали Падлыч, за гадкий склочный характер, да и то у Ёжика был в том свой ас. Падлыч был военным пенсионером и охотником любителем, так что в одной из комнат его двушки стоял сейф, а в сейфе «сайга» мк 12 каллибра и несколько коробок патронов. Вот из-за этого момента Сеня периодически заходил к пенсионера на рюмку чаю. Были у Семена в юности неприятные моменты связанные с милицией, и заниматься лицензиями, стоять на учёте у полицаев он категорически не хотел. А случись что, уговорить тихого алкаша поделиться ружьишком он сумеет…

3.

И вот он настал, ни взрывов ни сирен, ни криков и стонов. Просто поздно вечером вдали раздалось громыхание грома, и немного тряхнуло дом. Сразу после тряски вырубилось электричество, и видимо везде, отключилась связь, как домашний так и сотовый телефон не выдавали даже гудков. Ёжик выскочил на балкон и увидел в стороне областного центра растущее зарево. Пора. Быстро оделся в новенькую утепленную горку, из холодильника в карман бутылку «талки», схватил стоящий в шкафу в прихожей дежурный рюкзак, и выскочил на улицу. Через подъезд, второй этаж, громкий стук в дверь. «— Палыч открывай, есть повод.» Как ждал, как знал, пенсионер открыл дверь. «— Палыч извини, ничего личного,» — с этими словами он опустил запотевшую бутылку на плешивую макушку собутыльника. Звякнуло разбитое стекло, запахло водкой и с тихим стоном пенсионер грохнулся под стол, едва не сбросив горящую свечу. Потрогав артерию на шее и обнаружив слабый пульс, Ёжик грустно улыбнулся, он давно был к этому готов, но приятного все же мало. Аккуратно связав Падлыча Семён вдобавок заклеил тому рот скотчем, который достал из рюкзака, и подложил под голову горемыке подушку принесенную из спальни. Так теперь за дело. Ключ оказался там где и должен был быть — в конфетнице на кухне, хозяин неоднократно по пьяной лавочке хвалился своим ружьём. А Семён все спрашивал: «— ну на хрена тебе на „сайге“ оптика?» «— Шо бы было,» — один и тот же ответ. Теперь ружьё в чехол, коробки с патронами и патронташ в рюкзак.

«Дверь не захлопываю, не поминай лихом,» сказал в тишину Ёжик и вышел.

4.

«Нива» завелась с пол оборота, не зря отвалил в сервисе приличную сумму, и слесаря перетрусили старушку. Заменили все что нужно, подтянули все что можно. Выезжая со двора он наблюдал, что кое-где в окнах мечется свет фонарей, волнуются, но не понимают что теперь каждый за себя. Не торопясь выехал из городка и покатил в сторону Хвостовки, и чем дальше он отезжал от города, тем сильнее давил на газ. Подальше от городка в котором скоро начнётся свистопляска, а начнётся еще потому что в двух километрах от городка находится ИТК общего режима, а уж сидельцы будут выживать любой ценой. Да и как в тысячах и тысячах таких городков России почти все мужское население на заработках в столице, которая блестит сейчас под слоем оплавившегося в стекло камня…

Притормозить немного заставило только начавшееся бездорожье, но «Нива» на то и русский джип, чтоб такие мелочи не замечать.

Через два часа Семён подъехал к своей фазенде.

5.

Деревенька глухая, дорог нет, жителей — три старухи вековухи, да пара вездесущих колдырей, живущих тем, что помогали бабкам по хозяйству да промышляли по отдалённым деревенькам, там куда могли добраться. Промышлять в Хвостовке Ёжик отучил их как только купил развалюху. Взял литр водки, закусь и нанёс дружественный визит. Водка выпита, консенсус найден, для профилактики у каждого из аборигенов красовался бланш под глазом. Именовали они его теперь только Семеныч, почему только им известно, ибо отчество своё он не называл…

6.

Развалюха домик был не так прост, как казалось. Начитавшись постапокалиптических произведений и проникнувшись, Ёжик понял — нужно готовиться. Вход в подпол был потайным, спрятанным в чулане и закрытым шкафом, который отодвигался не очень хитрым приспособлением. Подпол халупы теперь больше напоминал маленький бункер, и по совместительству склад небольшого сельского супермаркета. В углубленном расширенном и обложенном кирпичом подвале было два помещения: небольшое жилое, и побольше складское. В жилом все было по-спартански: кровать, сбитая из крепкого теса, накрытая парой матрасов и солдатским одеялом, в углу буржуйка с хитроумным дымоотводом (интернет в помощь), небольшой стол. Складское помещение было гораздо интереснее: ровные стеллажи, на которых чего только не было, начиная с зубной пасты и заканчивая запасом зимней одежды. Под горючие и иные опасные вещи вырыт был ещё небольшой скрытый погреб в сарае, аккурат под стоящей «нивой». Описывать все, что было в этих хранилищах — долго и нудно. Скажем так: подготовился Ёжик основательно, не в пример конечно московским сурвайверам, но и выживать он собирался один, максимум вдвоём, т. к. думал со временем обзавестись женщиной.

7.

Спускаться в свой букнкер Ёжик не стал, опустил на двух не забитых окнах светомаскировку (да, и такой обзавелся), запалил керосинку и положил на стол «сайгу». Ясно, что охотник из Падлыча никакой, но для самообороны самое то. Особенно радовал купленный пенсионером, у кого-то с рук барабанный чешский магазин на тридцать патронов. Да и сами патроны с картечью восьмеркой очень радовали, только на кого собирался охотиться этот добытчик было непонятно, может, на пенсионный фонд? Ёжик ухмыльнулся своим мыслям, пожелал бедолаге здоровья и принялся снаряжать магазин. Патронов было предостаточно, видимо старый вояка готовился к маленькой победоносной войне.

8.

Снарядив барабан и обычный десятизарядный, но тоже импортный магазин, Семён решил попытать счастья, и услышать какие-нибудь вести по радио. После пятиминнутного прослушивания треска и шипения он наткнулся на вездесущий «голос Америки». «-Ну что споете, пиндосы?» — В слух спросил Ёжик. А диктор, упорно старающийся произносить букву эр с английским акцентом, заливался соловьем. «-Диктатура рухнула, демократия торжествует.»

«Ты сука по делу скажи, чем по нам шарахнули твари,» бубнил Семён, снимая с карабина оптику, нах она тут нужна.

Опять включив поиск волны, принялся вставлять патроны в патронташ. «— Стоп, а это похоже радиолюбитель, говорит сбивчиво торопится, и видимо правду.»

«— Сегодня 29 ноября в период с 22.30 до 22.45 САШ (соединённые американские штаты) нанесли ядерные удары по Москве, Питеру и ряду областных центров России. В ответ, как заявляют наши военные, америка тоже лишилась ряда крупных городов и некоторых штатов… В общем друзья держитесь, принимайте антирады, ну или водку и меньше выходите на улицу…»

— Ясненько, понятненько, пришёл мохнатый северный зверь, будем виживать. А как было писано в библии выживальщика, надо запасаться, больше запас — дольше протянем…

9.

Ближе к утру тревожную дремоту Семена прервал звук моторов, осторожно выбравшись на улицу он увидел огни фар у домов старушек. Ну слава Богу, бабусек не бросили, хотя надо глянуть поближе, вдруг соленья заберут, а бабок как балласт оставят? Пробравшись огородами к дому бабки соседки, увидел её внука, который твердил: «ну бабуль скорее, ну поехали уже.» Переместившись от одного дома к другому, везде увидел похожую картину — недолгие сборы и отъезд.

«Забрали не все, и походу мародеру будет чем пополнить запасы,» подумал Ёжик. Но конкурентов придётся устранять, не захотят уйти — увы…

10.

Солнышко встало, и выживальщик Сеня хряпнул стакан воды с пятью каплями йода, похрустел горстью таблеток активированного угля, и решил обойти свои владения, а именно деревню Хвостовку. Во время обхода собрал пригодный с/х инструмент по сараям и припрятал в схрон, авось и лопаты с вилами со временем приводятся.

Погреба дачников и старух решил пока не потрошить, не к спеху. Колдырей во время обхода не обнаружил, ну видать на промысле. «Лучше вы ребят не возвращались, и мне спокойнее и вы целей,» — подумал Ёж. Ёжиком он почему-то звать себя даже в мыслях расхотел. Вечерком надо бы до города скататься, глянуть что там, да как.

11.

Но скататься никуда не удалось. После бессонной ночи и беглого утреннего обхода глаза закрывались сами собой. «Мож ещё радиация так действует» — подумал Семён. Разложил на полу в комнате спальник, поставил насторожки на дверь и окна и провалился в сон.

Разбудил его скрежет по стеклу и невнятный бубнеж под окном. Семён прислушался и разобрал голос одного из колдырей: «— Да он один, а добра до хрена, сам видел, все время чего-то возит, в хату тягает. Сами говорите, в городе все магазы раздербанили, надо его кончать. Я ему сам глотку перережу, сука пили пили и в глаз…»

Ёж подобрался подтянул карабин. Главное чтоб ни один не ушёл, не то покоя не будет. А под окном явно не двое. Пробравшись к окну, он чуть отодвинул светомаскировку. Хорошо хоть по светлышку решили валить, а то лови их потом. Под окном топтались четверо лиц типа «бомж». Семён осторожно отошёл к стене. Осторожно выставив стекло, первый клиент полез в окно, на удивление быстро вся компашка оказалась в доме, и в тот же миг замерла под ярким лучом стоящего на полу фонаря. Ничего не говоря, Ёж произвёл четыре выстрела. Запахло порохом, мочей и кровью.

Выскочил из дома и обежал его, никого. Затем сбегал к логову алкашей, вдруг там кто ждёт их с добычей, нет никого. На автомате прицепил полуприцеп к «ниве» и погрузил трупы. «— Вот я и переступил черту, но не буду заниматься самокопанием, тут либо я, либо меня. Прогони я их, и позже встречал бы ребят с подкреплением, и шпалер какой может где нарыли бы…»

Довез свой груз до реки, грустно улыбнулся вспомнив мультик «— Концы, концы — концы в воду» проводил взглядом уплывающих не состоявшихся убивцев, и поехал домой. Ибо Хвостовка теперь надолго его единственный дом…

12.

Да, картечь вещь сурьезная — отмывать половицы в хате пришлось с усердием. Да и стены позаляпало знатно. Окна решил забить, что бы ничем не выдавать жилой вид. Спальное место в подполье он строил в расчёте на полнейшую жопу, с большой тройной буквы ж. Пока не было сильных морозов спать он решил в доме, на обустроенном чердаке, поднимая на ночь лестницу, потому что обзор оттуда был неплохой, а гости могли появиться в любой момент. Прожил так Ёж до наступления зимы, пару раз наблюдал проезжавшие машины, видел небольшую группу мародёров, которые шмонали более менее презентабельные домишки. На его, да и на своё счастье, халупа выживальщика их внимание не привлекла, а сараюшку с «нивой» он замаскировал таким образом, что казалось сунься, и раскатится завалинка по бревнышку. Начиналось его утро с горсти активированного угля, запиваемого водой с разведённым йодом, да нескольких витаминок. Спирта в бункере у него было достаточно, но лишнего он себе не позволял, так перед сном — для профилактики.

13.

Жизнь в общем шла чередом. Прошло уже почти два месяца, с начала конца, на Новый год Ёж помянул всех невинно убиенных кружкой чистого спирта. Убиенные бомжи по ночам не беспокоили, радио он включал редко, все что интересовало, он узнавал от радиолюбителя, который с немецкой точностью выходил в эфир.

«Может правда Фриц,» думал иной раз Ёж. Крупные города накрылись медным тазом вместе с правительствами и олигархами, что у нас, что у пендосов, Европа вообще на восемьдесят процентов стерта с лица земли, арабам и евреям тоже пришлось несладко — янки пуляли во все стороны, от злобы и обиды… Слышал что стали появляться у нас всякие республики — коммунны, но нет Ёж подождет, что там дальше. Но хоть и был Семён одиночкой, и радиация звенела на ветру, он понял — в доме нужна баба. Чтоб и посуду помыла и прибралась, и добытчика похвалил. Писец пришёл, да видимо не полный и выживать одному стало скучно…

14.

Спустя две недели с начала года 201. Ёж решил сделать вылазку в город на предмет поиска подруги дней суровых. Хотелось бы симпатичную, хозяйственную и по обоюдному согласию. В общем в данных обстоятельствах на обоюдность можно было рассчитывать в девяносто девяти процентах из ста, не до жиру нынче дамам… Дорогу он знал хорошо, и если осенью, да по грязной дороге езды два часа, то зимой по просекам, да тонкому слою снежка часа три, три с половиной ходу. В общем двинул.

Город Ёж не узнал, за два с лишним месяца отсутствия третья часть частного сектора по окраинам сгорела, ощущение такое, что в городке шли не шуточные бои. Ещё треть была разобрана, видимо на дрова. Так как вышел Семен во второй половине дня, в городе он был в сумерках. На сайгу присобачил обычный магазин, из окна дома с барабана лупить самое то, а вот тягать его не шибко удобно. Но патронташем опоясался, запас жо… кхе, кхе. И решил он навестить Катюху, была такая у него весёлая знакомая. На подъём лёгкая, в утехах изобретательна.

15.

Спустя часа три не очень быстрого хода, ноги сами принесли Ежа на Катькину улицу. Потихоньку на городок опустилась полная тьма. Места эти Ёж знал хорошо, к Катюхе захаживал чаще, чем приглашал к себе в холостятскую берлогу. У неё ведь и борщ вкусный и бельё душистое, да в баньку перед этим самым… А банька у неё знатная. И в какой то момент пожалел Сема, что не женился. «-Ну ладно, найду Катюху, может и станем жить гражданским браком, ха ха, какие наши годы.»

Катькина улица не производила гнетущего впечатления, как другие районы городка, догадаться о том, что что-то неладно помогало отсутствие освещения, да забитые наглухо окна. Перед посещением Катьки Ёж решил заглянуть к жившему в самом начале улицы старому знакомцу — Жорику Валиеву, торгашу с местного рынка, да разузнать что почём, если жив ещё курилка.

Жорик уважал Ежа, тот как-то осадил пьяных вдв — шников, ибо десантурой эту алкашню назвать нельзя, и спас лоток Жоры с арбузами от убытков.

Короткий стук в заколоченное окно, и Ёж услышал знакомый голос: «— Э мимо ходи, как дуплетом шмальну, голова не найдешь,» — Жора нарочно говорил с сильным кавказским акцентом, так он делал всегда на рынке, когда покупатель не нравился. «— Жора, не пугай, открывай, это Ёжик.»

Через пять минут старые знакомцы пили крепкий чай и узнавали друг от друга новости. Ёж рассказал все, что слышал по радио, а торговец рассказал о городских новостях:

— Как шарахнуло, по утру понеслось, кто что пронюхал, да если было куда, все на колёса и ходу. Из пятиэтажек прям подъездами валили. На вокзале маленькая война была, как в Отечественную на крышах вагонов ехали, лишь бы от Москвы подальше. — Да мы и так не близко, — хмыкнул Ёж, — пятьсот вёрст как никак.

— Потом было подутихло, и бабах, а «зона» то на свободе. Короче вертухаи остались в колонии все, что там с ними сделали, одному аллаху ведомо.

— Жора, тыж атеист.

— Ай брось, только на Всевышнего надежда.

16.

Разузнав где, что и как, Еж отправился выручать свою единственную Катюху.

— Может оставишь эту затею, друг? Мало Катюх таких что-ли, а? Может другую тебе найдем, баб нынче вольных море, а?

— Нет, пока я сюда шел, понял, Катюха мне нужна. Мелодрамма, бляха муха, может из за того что я ее не забрал она там и страдает.

К дому Катюхи Еж мог дойти с закрытыми глазами, ну так и дошел, участковый, как и говорил Жора, блестел белыми глазами на антенне. Еж перелез через забор возле летней уборной, подкрался к кухне и замер у стены. Минут пять спустя он услышал писклявый голос «-Коря, я отолью.» И тут же ответ: «-Вали». Не успел Еж прижаться спиной к стене, как дверь распахнулась и в светлый прямоугольник ударила парящая струя. Шумный выдох, два шага, и дверь стала красной. Сипатый получил удар ножом в правый бок, видимо в печень, и умер быстро. Перепрыгнув умирающего уголовника Еж выдергивал из за спины карабин. Упав у порога комнаты, из которой доносился запах шмали и звуки музыки, уперся левым локтем в порог и провел черту слева направо перечеркивая видимое пространство, произведя пять выстрелов.

17.

Спустя время он оглядел комнату, посмотреть было на что, троим снесло черепушки, а одному вывернуло внутренности наизнанку, ну хоть угомонились…

— Жора, девчонок пристрой, не подведи.

— Нет, брат, отвечаю, в гости заходи.

— Зайду.

..Они уходили в сторону рассвета, Еж, угрюмый сорокалетний мужик, и его подруга Катюха, девушка за тридцать. Но шагая рядом и держась за руки, на зло холодному ветру они оба думали — КАКИЕ НАШИ ГОДЫ…

 

9-е место

Усталость

Юрий Маркуш

— Виталик, сына, вставай! Вставай! Там с отцом плохо!

Виталик с трудом открыл глаза. Его мозг уже осознал, что нужно как можно быстрее встать, но тело повиновалось слабо. С трудом поднявшись на локти, он спросил:

— Мам, что случилось?

— Я не знаю. Иди сюда быстрее!

Кое-как поднявшись Виталик накинул на себя халат и направился в родительскую спальню. Мать стояла у двери, словно не решаясь идти дальше, а на кровати лежал отец. Виталик сразу понял, что отец не спит. Он осторожно коснулся отцовской руки и поняв, что та холодна как лед, резко отдернулся. Мать вскрикнула и зажала рот рукой, из глаз её потекли слёзы. Виталик несколько секунд постоял в нерешительности, а потом сказал:

— Мам, быстрей звони «ноль-три», пусть срочно приезжают! Мам, пожалуйста, быстрей.

Врачи тут уже ничем не могли помочь, это Виталик понимал четко, но нельзя было дать маме вот так вот сходу впасть в истерику, пусть лучше что-то делает, пусть не теряет надежду. А пока мама звонила с домашнего, Виталик вернулся в свою комнату, нашел мобильник и набрал сестру:

— Алло. Привет, Света. Я понимаю, что шесть утра и всё такое, но… Не перебивай, пожалуйста, ладно? Ты должна срочно приехать к нам. Отец… Он умер, Света… Я не знаю, что случилось, может и сердце. Да. Скорую мама вызывает, но уже поздно. Приезжай, пожалуйста, побыстрее, а то я не знаю, что сейчас с мамой будет. Хорошо, жду.

Затем Виталик быстро переоделся, вытер рукавом набежавшие слезы и пошел в приемную, к матери.

— Мам, что сказали… — он словно врезался в невидимую стену.

Мама полулежала в большом кресле, рука её безвольно свисала вниз, а на полу валялась трубка телефона. Виталик остановился, боясь подойти поближе и убедиться в том, чего очень боялся.

— Мам? Мам, что с тобой?!

Но сидящая в кресле женщина не реагировала. Её широко раскрытые глаза бездумно смотрели в потолок, лицо было спокойным, умиротворенным.

— Да что такое!? — с отчаянием выкрикнул Виталик.

Поборов свою нерешительность он подошел к матери, схватил её за плечи и легонько встряхнул. Ничего, только голова безвольно качнулась из стороны в сторону.

— Мам! Мам! Очнись, пожалуйста!

Всё зря: дыхания не было, пульс отсутствовал.

Виталик поднял с пола телефонную трубку и нажал на кнопку повтора. Высветился номер экстренной службы, а это значит, что мама успела им позвонить. Но сейчас было занято. Странно. Виталик набрал номер ещё раз. Снова занято. Ещё раз.

— Диспетчер слушает, — наконец-то послышалось в трубке. Виталику раньше не доводилось звонить в скорую, но голос диспетчера ему показался напряженным.

— Срочно приезжайте сюда! Моя мама… Ей плохо, она не дышит! Перед этим умер отец, во время сна. Я не знаю, что мне делать.

— Эм… Секундочку. Я вижу, что с вашего номера мы буквально несколько минут тому назад получали вызов, но, к сожалению, все «скорые» в данный момент находятся на выезде. Ваш адрес у нас есть, ожидайте, пожалуйста, приезда врача.

— Но что мне делать? Я же не могу сидеть и ждать когда…

— Успокойтесь, для начала. — голос диспетчера был строгим, но не грубым. — Мы делаем всё, что можем, у нас с самого утра непонятно что творится, но врач обязательно к вам приедет.

То ли слова диспетчера подействовали, то ли Виталик сам понял, что ничего не добьется, но продолжать дальнейший спор не стал. Он поблагодарил эту женщину за понимание и повесил трубку, а сам решительно направился ко входной двери. У их семьи с соседями по лестничной площадке были хорошие отношения, поэтому Виталик решил, что лучше будет попросить помощи у них. Но, к его удивлению, сколько бы он не звонил и не стучался в дверь, никто из трех соседских квартир так и не отозвался. И это было странно. Виталик решил подняться на четвертый этаж. Из-за одной двери доносился детский плач. Насколько помнил Виталик, там жила молодая семья с двумя детьми. Он с надеждой нажал на звонок, но как и ранее — без толку. Никто не открывал и не отзывался, только ребенок продолжал надрывно плакать.

— Что за чертовщина, — процедил сквозь зубы Виталик, — Где все? На работу никто не собирается, что ли?

И тут до него донесся звук спускающегося вниз лифта. Виталик бросился бежать на первый этаж, в надежде его перехватить внизу. Он успел. Ему повезло ещё в одном: человека, который вышел из лифта, он знал.

— Иван Федорович, подождите, пожалуйста! — окликнул Виталик пассажира лифта.

Тот огляделся, увидел Виталика и немножко удивленно ответил:

— Здравствуй, Виталик! Что-то ты не по погоде одет, весна только начинается, холодно ещё.

И в самом деле было довольно холодно, Виталик только сейчас понял, что замерз и даже чуток дрожит, то ли от холода, то ли от нервов.

— А, это я… Понимаете, Иван Федорович, у меня ситуация такая. Мои родители только что умерли, я не знаю что делать. «Скорая» не едет, соседи не отзываются, сегодня разве выходной?

— Постой, Виталик. Ты ничего не преувеличиваешь? Что с родителями?

— Я не знаю, честно. Отец во сне умер, мы утром обнаружили, мама пошла «скорую» вызывать, я прихожу, а она в кресле сидит, не дышит, сердце не бьется. Я еле в больницу дозвонился, они говорят, что вызовов слишком много, нескоро приедут, потом я к соседям хотел за помощью обратиться, а никто дверь не открывает, а тут слышу — вы в лифте едете.

— Постой-постой, давай лучше для начала поднимемся к вам, посмотрим что к чему. Показывай дорогу.

— Хорошо, Иван Федорович, идемте.

Пешком они поднялись на четвертый этаж и зашли в квартиру. За время отсутствия Виталика там ничего не изменилось, мама всё так же сидела в кресле, а отец лежал на своей кровати в спальне. Иван Федорович осмотрел обоих, проверил у них пульс, невнятно хмыкнул и достал мобильник.

— У меня друг детства заведующим отделением в одной из соседних больниц работает, — объяснил он Виталику, — надеюсь, сможет чем-то помочь.

— Алло, — это уже было адресовано другу, — Слава, привет! Звиняй, что разбудил… Не разбудил? Это хорошо. А… Что? Что за проблемы? Понятно… Ого! Подожди, не клади трубку, я к тебе по этому же поводу. У меня тут соседи, понимаешь… Да. Да, оба. Сын у них остался, молодой парень, с ним всё в порядке, вроде. Ясно. А как быть теперь? Ты серьезно? По всему городу? По стране, говоришь… Объявляли уже или… Понял. Да, согласен. А причина? Всё, понял. Постой, ещё одна просьба. Тут бы тела забрать надо, соседей моих. Я понимаю, но ты же заведующий. Слава, не будь ханжой! Я тебя не часто прошу. Хорошо, как только освободятся. Ждем.

Иван Федорович закончил разговор, неспешно засунул телефон в карман, потом присел на диван и знаком подозвал Виталика сесть рядом.

— Виталик, тут вот какое дело. Слава, товарищ мой, говорит, что это не только с твоими родителями так. У него в больнице большинство пациентов сегодня ночью умерли, и даже вроде как кое-кто из персонала. Говорит, что по всему городу тоже много умерших. Из области звонили, сообщили, что у них тоже такая ситуация, и вроде как в других городах так само, так что бедствие это может быть очень серьезным, можетдаже государственного масштаба. Лично моё мнение, Виталик, таково: на нас напали. Кто и как — думаю, скоро выяснится. Короче, я тебе так скажу: твоим родителям мы помочь уже не сможем. Сейчас приедет машина и заберет их, ну, чтобы всё по закону было. Ты не переживай, сам не останешься, мы с твоим отцом хорошо знали друг друга, так что я помогу с похоронами. У тебя же ещё сестра есть, да?

— Да, — вяло, будто его это не касалось, ответил Виталик, — Может ей перезвонить и сказать насчет мамы? А то она скоро уже должна приехать.

— Пока что не надо ей звонить, хорошо? Не телефонный это разговор, приедет — тогда и расскажем. Ох, и денек сегодня получится, чувствую. Виталик, не в службу, а в дружбу, сделай мне, пожалуйста, кофе, а то никак нормально проснуться не могу. Сделаешь?

— Да, конечно, — ответил Виталик и направился на кухню.

Там он включил электрический чайник, нашел чашки, кофе и сахар. Потом вспомнил, что не уточнил какой кофе нужно сварить и вернулся в приемную, чтобы спросить.

— Иван Федоро… — во-второй раз за это утро слова застряли у него в горле. И было из-за чего: его гость был мертв. Он сполз с дивана и нелепо уперся головой о стену, глаза его были широко открыты. «Как у мамы» — подумал Виталик.

Пульс проверять Виталик не стал. Он вышел в коридор, надел теплую куртку, шапку, обул зимние ботинки и вышел из квартиры, в которой ему стало слишком страшно и на лестничной площадке столкнулся со своей сестрой. Никогда прежде Виталик не видел её такой мрачной как сейчас.

— Ты куда? — вместо приветствия спросила Света. Она была на двенадцать лет старше Виталика, рано вышла замуж и покинула семейное гнездо, наверное, из-за этого отношения между ними были не очень родственные.

— На улицу.

— Ты зачем маму одну оставил?

— Маме уже всё равно.

— Что?.. Что ты несешь?! «Скорая» уже приехала?

— Нет. И скорее всего не будет никакой «скорой».

Света смотрела на него как на сумасшедшего. Решив, что толку с Виталика не будет, сестра грубо отодвинула его в сторону и направилась в квартиру.

Виталик продолжил свой путь. Ему хотелось выйти из этого дома, из этой душной бетонной коробки, в которой прошла большая часть его жизни. Нет, он не бросал родителей и сестру на произвол судьбы, не уходил от ответственности, ему просто нужно было подышать свежим воздухом.

Небо на востоке уже начинало сереть. Несмотря на то, что март уже подходил к концу, было очень холодно, электронный градусник около остановки показывал минус пятнадцать. На остановке никого не было, что не могло не удивить Виталика. В это время там обычно уже собиралась небольшая толпа спешащих на работу или учебу людей. Но, по-видимому, сегодня был какой-то странный день. Или просто все умерли. Ан нет, не все. Виталик увидел идущего ему навстречу пешехода, обычного такого пешехода, ничем не примечательного на вид. Но прохожий не обратил на Виталика абсолютно никакого внимания, будто всё шло своим чередом. Навязываться Виталик не стал и просто продолжил свою прогулку.

Время текло незаметно, он шел спокойно, дышал невероятно свежим воздухом, который не загрязняли выхлопы машин, коих за всю прогулку Виталик увидел всего три штуки: две легковушки и один автобус. Конечно, это если не считать стоящих на обочине или на тротуаре автомобилей. Виталик эти автомобили обходил, потому что знал, что в каждом из них сидят мертвецы, один или несколько. Наверное, смерть наступала не сразу, водителям становилось плохо и они успевали остановиться.

Внезапно зазвонил мобильник.

— Здравствуйте, Сергей Константинович! — поприветствовал Виталик своего племянника, стараясь, чтобы голос его звучал бодро и уверенно.

— Дядя Виталик, доброе утро! А почему мама трубку не берет? Она уехала, сказала что к бабушке с дедушкой, а меня с собой не взяла. Мне же ещё в школу надо идти, а папа крепко спит, никак его разбудить не могу, наверное, он вчера опят