Степан Анатольевич Кучкин, мужчина низенький, невзрачный, но верткий и громогласный, а в некоторых случаях и волевой, подловил Киру на переходе между этажами. Он работал заведующим отделом технической информации, с Кирой по службе никак не смыкался, и то, что он кинулся к ней как к хорошей знакомой, она сразу связала со вчерашним разговором с Нателлой Георгиевной. Может быть, во время разговора он сидел у Нателлы Георгиевны под рукой, с него станется. Кучкин обладал способностью возникать неожиданно в тех местах, где его совсем не предполагали видеть и где его появление было нежелательно. В издательстве он имел двусмысленное прозвище «информатор». С одной стороны, в этом прозвище не было ничего обидного, его можно было напрямую связать с должностью Степана Анатольевича, но бывали случаи, когда оно приобретало зловещий оттенок.

— Какую-то коварную издевку судьбы я в этом вижу! — сказал Кучкин, поздоровавшись и изысканно поцеловав Кире ручку.

— В чем, Степан Анатольевич? — заранее готовно улыбаясь, спросила Кира.

— В том, что мы встречаемся в основном на лестничной клетке.

— А где же нам еще встречаться?

— Эх, почему я не длинноногий красавец с кудрями до плеч. Тогда вы, Кира, вряд ли задали бы мне такой каверзный вопрос. Ха-ха-ха! Чувствуете мой юмор?

— Ха-ха-ха! Еще бы!

Она сделала движение, чтобы идти своей дорогой — в столовую. Кира знала, что от Кучкина лучше всего отвязаться сразу и решительно; если втянешься в разговор, он так опутает — два дня будешь вспоминать и плеваться. Но Кучкин не дал ей так просто уйти, и это было еще одним доказательством того, что он заговорил с ней не случайно.

— Кира, вы хорошо знакомы с Петром Исаевичем?

— Тихомировым? Не больше, чем с вами. Он ведет редакцию культурной жизни. А что?

— Но вы про него слышали?

— А что я могла слышать?

Кира, конечно, слукавила. Про Тихомирова она много слышала. И не только она. С лица Кучкина сошло выражение озорной приязни, и оно стало предельно серьезным, даже с оттенком суровости. Чудно владел своим лицом Кучкин. У него было в запасе несколько выражений, которые он менял, как бы стирая тряпкой с доски меловые рисунки. Вот это выражение суровой озабоченности он обыкновенно принимал на собрании, если его выбирали в президиум.

— Совсем худо с Тихомировым, — сокрушенно заметил Кучкин. — Можно сказать, на глазах погибает человек. И даже, можно сказать, уже погиб.

Тихомиров в издательстве на глазах у всех погибал лет десять — это тоже все знали. Он пил горькую.

— А что с ним? — спросила Кира.

Из-под маски озабоченности, которую напялил на себя Кучкин, неожиданно выскочил бесенок азарта. Кучкин смутился — видимо, бесенок на секунду вырвался из-под его контроля, очарованный кристальной невинностью Киры. «Ну-ну! — подмигнул ей бесенок. — Уж мы-то с тобой прекрасно понимаем друг друга. Но ты здорово держишься, молодец!» Кучкин мгновенным напряжением бровей загнал бесенка в глубь зрачков.

— Знаете, Кира, так печально это наблюдать, как гибнет чудесный, умный человек. Вот она, трагедия русского необузданного характера. Как уж покатимся под уклон, так и не остановимся, пока дна не увидим. Вы согласны?

Теперь Кучкин, умело переступая, оттиснул Киру к окну и таким образом отрезал ей пути отступления. Редкие знакомые, пробегавшие мимо них в столовую, с удивлением оглядывались, видя эту идиллию — информатора Кучкина, интимно беседующего с издательской чаровницей Кирой Новохатовой.

— И вот что примечательно, — продолжал Кучкин, не дождавшись ответа. — Другому бы, веди он себя, как Тихомиров, сто раз шею намылили. А ему все сходит с рук. Обаятельнейший он человек, правда?

«Еще бы ему не сходило с рук», — подумала Кира. Дело в том, что Тихомиров, кроме того, что пил горькую и частенько буйствовал, приходился двоюродным братом директору издательства. Но и это не все. Тихомиров Петр Исаевич сам по себе был грозным и значительным человеком, как гора, к нему по пустякам и подступиться было боязно. И уж никак не собиралась Кира обсуждать его достоинства и недостатки с Кучкиным.

— Ой, извините, — сказала она поспешно. — Мне надо бежать. Мне же очередь заняли в столовой.

Вторично возник в очах Кучкина всеведущий бесенок. И даже больше не прятался.

— Кира, Кира, прелестница вы наша. Правду говорила про вас Нателла Георгиевна. Вы не только красивы и умны, но и похвально скрытны. Какое редкое для женщины качество. Особенно для наших трещоток. Ведь им ничего сказать нельзя, чтобы это сразу не стало достоянием общественности. Да еще перевранное стократ. Ха-ха-ха!

«Ого! — Кира внутренне напряглась. — Значит, я права, значит — Нателла Георгиевна. Но при чем здесь Тихомиров? О-о, в какую глубокую яму девушку заманивают!»

— Да что с вами, Кира?!

— Ха-ха-ха! Боюсь, суп остынет!

— Ну ступайте, ступайте, коварная девица. Надеюсь, со временем вы будете мне доверять больше.

От этого разговора остался осадок, как от выпитого прокисшего молока. Жила спокойно — так на́ тебе. Теперь думай, изворачивайся. А по какому поводу и с какой стати? Кира с утра не позвонила Нателле Георгиевне и не зашла к ней, оттягивала неприятную минуту, но, наверное, напрасно. Наверное, следует сразу поставить точки над «и», чтобы ее оставили в покое. И ведь сама виновата. Зачем лезла к матерой интриганке, зачем с ней хороводилась? Любопытной Варваре на рынке нос оторвали. Вот и тебе скоро оторвут. Товарищи предупреждали. Надо верить товарищам и коллегам, не считать себя умнее всех.

Она остановилась в дверях столовой. Арик Аванесян помахал ей из очереди рукой. Это было излишне. Его сверкающая черная шевелюра и яркое лицо издалека бросаются в глаза, как маяк. Рядом с ним тоненькая, светловолосая Лариска кажется блеклой березовой веточкой. Для Арика сегодня в столовой маленький кулинарный сюрприз — брынза в меню. Он себе взял две порции. Любит все солененькое восточный красавец. Устроились за столиком.

— Извини, Кира Ивановна, — сказал Арик. — Можем ли мы по-прежнему обращаться к тебе на «ты»?

— Ну чего Кучкин, чего? — Лариска от нетерпения чуть не облилась борщом. — Чего он от тебя хочет?

Кира загадочно молчала.

— Это не нашего, видать, ума дело, — заметил Арик. — Наверное, Кучкин открыл ей кучу государственных секретов. Кира Ивановна, извините меня за амикошонство, я больше не буду.

— Кирка, ты чего молчишь?! А ну говори немедленно, про что вы болтали?! Успеешь съесть свой борщ, он холоднее уже не будет.

— И все-таки, Кира Ивановна, обниматься на виду у всех с пожилым, хотя и заслуженным, человеком не очень прилично. Могут пойти кривотолки.

— Вас бы, остряков, на мое место, — сказала Кира. — Остановил на лестнице, чего-то расспрашивал. Я ведь с ним раньше двух слов не сказала. И так от него еще чесноком воняет — фу!

— О чем расспрашивал?

— Да ни о чем. Ерунду всякую нес.

— Может, от него жена ушла к другому? — предположил Аванесян.

— Кирка, не ври! — психанула Лариска. — Товарищ Кучкин никого и никогда случайно не останавливает. Ты это знаешь не хуже меня. Ну что у тебя за характер такой! Мы что — протрепемся, что ли?

— Может, от него жена ушла к другому? — глубокомысленно повторил Арик. — И он хочет взять Киру Ивановну на полный пансион... Девочки, попробуйте брынзы. Вы такой не едали. Я тоже не едал. Она изготовлена до нашего рождения. Кира Ивановна, вы на Ларку зла не держите, что она к вам пристает. У нее жизненного опыта нету. Ее надо простить.

У Аванесяна был зоркий, веселый взгляд, с соседних столиков все женщины на него пялились.

— Я правда не поняла, чего ему надо, — пробормотала Кира. — Зачем-то вспомнил Тихомирова. А что с Тихомировым? Что-нибудь новенькое отмочил?

— Родственники директора не отмачивают, а совершают, — поправил Арик, сделав испуганное лицо.

— Тихомиров? — задумалась Лариска. — А что Тихомиров? Я его вчера видела. Он теперь по издательству в домашних тапочках ходит.

— Вот за такие котлеты, — сказал Арик, — у меня на родине повара сварили бы в котле.

— Все же очень интересный мужчина Петр Исаевич, — мечтательно произнесла Лариска, разглядывая кусок котлеты на вилке. — Он мне в прошлом году сделал предложение.

— Вай, вай!

— Помнишь, Кир, я тебе рассказывала. А тебе я рассказывала, Арик?

— Расскажи еще разок.

— Напрасно иронизируешь. Ты на такие поступки не способен. Он мне предложил лететь с ним в Прибалтику. Золотые горы сулил. Мне его даже стало жалко. Он такой одинокий. Но что-то в нем есть настоящее, крепкое. Это мужчина, не тряпка!

— А Кучкин вам, Кира Ивановна, не предлагал ехать в Прибалтику? — спросил Аванесян. — Если от него ушла жена, он тоже теперь одинокий.

Обычный треп, милые лица приятелей действовали на Киру успокаивающе. Она уже сама собралась пошутить, да некстати вдохнула с избытком прогорклый кухонный запах, и мгновенно — о проклятье! — накатила на нее душная слабость. Сердечко обмерло, и тело покрылось легкой, покалывающей испариной. Страшно почудилось, сейчас потеряет сознание, некрасиво рухнет на пол — ноги торчком. Голова закружилась, и дыхание стало легким. Она отложила вилку, рассеянно улыбнулась Аванесяну. Он посерьезнел.

— Я тебе, Кира, еще раз повторяю, уж не сердись. Держись от них ото всех подальше. Это не твое. Ты не умеешь относиться к жизни поверхностно. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, — отозвалась Кира. — Спасибо тебе, Арик!

— Ах ты боже мой, какие мы чувствительные и деликатные! — Лариска моментально забыла о Кучкине и обо всем остальном, потому что ей показалось, что Арик слишком любезен с подругой. Этого она не могла так оставить. У нее на Арика были свои виды. — Ты, Кирка, из себя принцессу не строй. Кто в эти игры играть не хочет, тот у Нателки в кабинете чаи не пьет.

Кира вспыхнула:

— Что ты хочешь сказать?

Лариска тут же и пожалела о вырвавшихся словах. Она ссориться не умела. Она считала, что создана исключительно для любви, и огорчалась, что не все это замечают. Например, Арик Аванесян, изумительный мужчина, уже второй год упорно не замечал ее предназначения. А ведь она его не скрывала. За последнюю неделю она три раза намекнула Арику, что родители в отпуске и ей страшно по ночам в пустой квартире. Арик посоветовал ей завести сторожевого пса. Его шутки иногда имели садистский оттенок. Но ему, черноглазому смутьяну, все было к лицу.

— Да что ты, Кирка! — покраснела Лариса. — Я ничего плохого не имела в виду. Ты прямо такая обидчивая стала. Все по-своему понимаешь. В силу своей испорченности.

— Она тебе завидует, Кира, — уточнил Арик. — Нателла Георгиевна дама с понятиями. Она приближает к себе только избранных, отмеченных печатью ума и таланта.

— Для женщины ум не главное, — легко парировала Лариска.

— Я, по-вашему, должна нагрубить Нателке? — спросила Кира. — Или что я должна сделать?

Коллеги не смогли ответить, да и вообще разговор себя исчерпал. Лариса задумалась о том, уловил ли Арик ее очередной намек, понял ли, на что она намекала, сказав, что ум для женщины не главное? Улыбающийся Аванесян злился, поймав себя на желании подольше растянуть обед, побыть еще возле Киры. В этом желании было что-то унижающее его постоянно напряженное самолюбие. Кира же вообще ни о чем не думала, она решила, что немедленно пойдет к Нателле Георгиевне и постарается быть деликатной, но непреклонной. Но перед тем еще предстояло выяснить, в чем ей надо быть непреклонной.

Она так и сделала. Нателла Георгиевна была одна и читала какую-то рукопись. У нее уютный кабинетик, небольшой, но со вкусом, по-домашнему обставленный. Даже коврик на полу пушистый и яркий, словно попал сюда, в казенный дом, совсем из другого мира. Оттуда, где не листают рукописи, а лежат на мягких кушетках, пьют сладкое вино и наслаждаются музыкой. И улыбка Нателлы Георгиевны проплыла по комнате навстречу Кире, как ласковый привет из царства покоя и неги.

— Мой милый больной лисенок наконец-то пожаловал навестить никому не нужную старушку, — проворковала Нателла Георгиевна, делая вид, что поднимается навстречу и тает в предвкушении объятий и радости. Вот это ее умение отрешаться, вести себя так, будто ничего на свете не важно, кроме мимолетного праздника их общения, всегда обезоруживало Киру. Нателла Георгиевна могла быть жесткой и властной, но умела вдруг становиться податливой, как масло, искренней в каждом движении, и, когда она делалась такой безупречно доступной, Кире иной раз хотелось защелкать зубами от страха. Или внезапно повиниться в несуществующих грехах. Большую и непонятную силу дал бог этой женщине. В ее присутствии, если она того желала, отступали прочь мелкие подозрения, казались вздорными наговоры. Кто посмеет осуждать богиню за приписываемые ей козни? — Киска, ну рассказывай поподробней, что тебе сказал врач?

— Ой, да ничего не сказал. Надавал кучу направлений. И врач действительно необыкновенный. На колдуна похож.

— Я тебя, лисенок, к плохому не пошлю.

— А какая поликлиника! Как дворец!

Льстить Нателле Георгиевне надо было с умом, тонко. Иначе она могла рассердиться, решить, что ее принимают за чиновную даму.

— И все же, Кира, надо будет все сделать по его предписанию. У него репутация отличная среди специалистов. Надо убедиться, что ничего серьезного у тебя нет. Ты понимаешь?

— Да что у меня может быть серьезное?

— Не говори так, лисенок! — Нателла Георгиевна округлила в испуге глаза. — Долго ли беду накликать?

Суеверность Нателлы Георгиевны, часто проявляемая ею по пустякам, была очень трогательна, — как известно, маленькие слабости только укрупняют великие характеры, делают их понятнее обыкновенным смертным. Это как мазок кудрявой тучки на безбрежной синеве небосвода.

Медицинская тема вроде была исчерпана, и Кира ждала, что теперь наставница заговорит о деле. Однако Нателла Георгиевна молчала, сохраняя на лице улыбку полного удовольствия и благожелательности. Она этой улыбкой, наверное, испытывала Кирино терпение. И напрасно. Кира тоже могла сидеть и бездумно улыбаться хоть до конца рабочего дня. Кое в чем она не уступала старшему другу. Ласковую, доверительную паузу нарушил приход Володьки Евстигнеева, молодого сотрудника отдела. Евстигнеев пришел в издательство пять лет назад, после института, и за это время никак не успел проявить себя, если не считать того, что женился на опереточной актрисе. Но Нателла Георгиевна его пригревала, почему-то надеясь сделать из Володьки писателя. Надежды эти основывались, видимо, на том, что Евстигнеев с рутинной издательской работой справлялся из рук вон плохо. Он был незлобивым, доверчивым молодым человеком, над которым от скуки подшучивали все кому не лень.

— Ты чего пришел, Володя? — спросила Нателла Георгиевна, взглядом приглашая Киру полюбоваться этим забавным явлением природы.

— А мне сказали, вы велели зайти.

— Кто тебе сказал?

— Наташа Рослякова. А чего?

— Она тебе сказала, зачем?

Евстигнеев покосился на Киру.

— Вроде вы меня куда-то посылаете?

— Куда, Володя, дорогой?

Евстигнеев переступил с ноги на ногу, явно маясь необходимостью вести секретный разговор в присутствии постороннего.

— Говори, Володя, говори, не стесняйся!

— Да? Ну вроде надо поехать к министру торговли и взять у него интервью.

Кира прыснула. Ох, не боится греха Наташка.

— Это, значит, тебе сказала Рослякова? А на какую тему интервью, она тебе сказала?

— Тема важная. Расширение внешнеторговых связей на ближайшее десятилетие... Так она, выходит, пошутила? Не надо никуда ехать? Тогда я пойду, пожалуй.

— Куда ты пойдешь, Володя?

Евстигнеев пригладил ладонью белобрысые вихры, обиженно процедил:

— Что же мне делать, по-вашему, нечего? Мне план индивидуальный на четвертый квартал надо дописать. Там немного осталось. Да мало ли... Дел хватает.

— Тогда иди, Володя, и спокойно работай. Иди, дорогой!

Евстигнеев облегченно вздохнул, подмигнул Кире:

— Прямо цирк, ей-богу!

С тем и ушел. Кира, устав сдерживаться, рассмеялась. Нателла Георгиевна сказала сокрушенно:

— Пожалуйста вам! Талантливый человек, а все над ним подтрунивают. Даже ты. Конечно, с виду он похож на дурачка. Похож, да?

— Он хороший, я знаю.

— Очень мне жалко Володю. — Нателла Георгиевна достала из стола коробку шоколадных конфет. — Удивительно неприспособленный. Его всегда будут обходить. Эта самая Наташка Рослякова ему в подметки не годится, но и она его сто раз обойдет, пока он в затылке будет чесать. Увы, моя дорогая, так устроен мир. Почет, уважение, деньги распределяются в нем по воле случая, и часто совершенно несообразно. Будь ты семи пядей во лбу, но если не выучишь основные правила житейского марафона, ничего не добьешься. И правила-то нехитрые, пустяковые, да вот чем талантливее человек, тем труднее они ему даются. Таким, как Володя, в жизни необходим поводырь.

Кире любопытно было узнать, какие это нехитрые правила проводят к успеху. Но спросила она о другом:

— А почему вы думаете, что Володя талантливый человек?

— Э-э, лисенок, покрутишься с мое да будешь внимательной — и спрашивать не придется. Он держится истуканом — и в этом уже виден талант. Серенький, ординарный человечек никогда не будет вести себя истуканом. Как угодно — подло, нелепо, но не истуканом. В дураковатости истукана — всегда старайся обнаружить благородную отрешенность от будничности. Я с Володей много говорила. О, в нем все есть, что должно иметь мужчине, — глубина, знания, память, только одного в нем нет — цели. Если талантливый человек цели не имеет, все в нем пропадет задаром и кувырком. Обыкновенный человек может прожить счастливую жизнь без всякой цели. Потому что для него любая жизнь подходит. Он как безразмерный носок, на что угодно напялится. А талант — это всегда индпошив. Попытается втиснуть в себя не ту жизнь — расползется по швам. Володька и так уже трещит. Он в коридоре ходит, а я отсюда треск слышу. На актрисе женился. Это же нарочно не придумаешь — Володька на опереточной актрисе!

— А на ком ему надо жениться?

— На рабыне... Ты почему конфеты не ешь, лисенок?

Кира взглянула на часы — ей уходить не хотелось. Все же удивительно приятно было сидеть с Нателлой Георгиевной и болтать по-дружески. Но в отделе ее уже, наверное, обыскались.

— Если истуканизм считать признаком талантливости, — сказала Кира, — то самый талантливый человек в издательстве — Тихомиров. Где-то на грани гениальности.

— Ох, хитрюшка маленькая! — Нателла Георгиевна даже руками всплеснула, даже привстала, увидев перед собой такое хитрое создание. — Я все жду, когда она мне напомнит, сколько вытерпит в неизвестности, а она вон как ловко сбоку зашла... Значит, Кучкин тебя уже изловил. И что же он тебе успел сказать, этот худородный прилипала?

— Ничего, — Кира смело, наивно щурясь, выдержала пронизывающий взгляд наставницы. — Как раз о Тихомирове расспрашивал. Жалел Тихомирова. Вот вы Володю жалеете, а Кучкин Тихомирова.

Несильный, но точный укол попал в точку. Нателла Георгиевна не то чтобы нахмурилась, но некий ледок приморозил ее усмешку.

— Не дерзи, лисенок, тебе не к лицу. Тихомирова жалеть не за что. И он не истукан. Он дурной и наглый. Надеюсь, ты разницу чувствуешь?

— Я разницу чувствую, но я Тихомирова совсем не знаю. И с Кучкиным сегодня первый раз в жизни разговаривала. Они мне оба малоинтересны.

Нателла Георгиевна откинулась в кресле, дымила папиросой. Она курила «Беломорканал». Опустила на Киру ледяное свечение темных глаз. Так зоолог разглядывает лягушонка, прежде чем приколоть его булавкой к доске.

— Я что-нибудь не так сказала, Нателла Георгиевна?

— Откуда вдруг такой тон, лисенок?

— Какой?

— Точно я тебе подала яду в воде.

— Вам показалось, Нателла Георгиевна. Но если откровенно, меня Кучкин раздражает. Набросился прямо на лестнице. Чего-то выпытывает про Тихомирова. Ужас! Я думала, он меня в пролет столкнет.

— Вот что, Кира Новохатова, хватит ломать комедию. Отвечай, ты хочешь подниматься по иерархической лестнице? То есть расти?

— Очень хочу. Но я об этом как-то не думала прежде.

— Место Тихомирова тебя устроит?

Разговор принял фантастический оборот. Чтобы не быть окончательно загипнотизированной, Кира сосредоточилась взглядом на гравюре неизвестного мастера на стене.

— Я ничего не понимаю в культурной жизни, — ответила она первое, что пришло в голову.

— В ней никто ничего не понимает. Тихомиров тем более... Дружок, да ты хоть соображаешь, о чем я с тобой сейчас говорю? Какой-то у тебя слишком блаженный вид.

— Мне кажется, вы немного меня разыгрываете, — призналась Кира.

Нателла Георгиевна старательно затушила в пепельнице папиросу, ответила на телефонный звонок. Произнесла в трубку несколько воркующих, пустых фраз. Кира поднялась, чтобы уйти и не мешать, но наставница изящным взмахом руки приказала ей сидеть.

«Неужели, — подумала Кира, — я действительно могу занять место Тихомирова? Но каким образом и благодаря каким достоинствам? Неужели вообще возможно такое закулисное назначение? А почему, собственно, невозможно? Правда что, не строй из себя Снегурочку, Кирка. Вот Гриша-то удивится, когда я ему вечером все расскажу!»

— Милый лисенок! — сказала Нателла Георгиевна своим обычным бархатным, ласковым голосом. — А ведь ты ведешь себя не слишком честно. Я делаю тебе заманчивое предложение, за которое любой ухватится двумя руками, а ты что-то лукавишь, уходишь от прямого ответа... Так нельзя, Кира! Учись быстро ориентироваться. За мной стоят и другие люди, которые не знают тебя так хорошо, как я. Они готовы мне поверить на слово, что ты не подведешь.

— В каком смысле не подведу?

Нателла Георгиевна скривилась, как от кислого.

— В том смысле, что справишься с должностью... Теперь Тихомиров. Ты же прекрасно знаешь, он давно стал притчей во языцех. От него шарахаются и авторы и сотрудники. От него издательству один вред. Я сейчас говорю об этической стороне вопроса, наверное, это для тебя важно.

— Это было бы для меня важно, — тоскливо заметила Кира, — если бы я всерьез приняла ваше предложение.

Нателла Георгиевна разозлилась по-настоящему. Даже слегка побледнела.

— Кира, опомнись! По-твоему, я с тобой шутки шучу?! Тары-бары развожу от скуки?

— Но вы же не отдел кадров. Как вы можете снять Тихомирова и назначить меня? Или еще кого-нибудь?

— Думаю, что могу! — скромно сказала Нателла Георгиевна.

Кира оказалась в западне. Что бы она теперь ни ответила, все могло прозвучать двусмысленно и обернуться против нее. Да и молчание ее можно истолковать превратно. Кира вошла в этот кабинет беззаботно, надеясь помурлыкать с наставницей и все уладить, а выйти отсюда рискует изгоем. Неизвестно, справится ли Нателла Георгиевна с Тихомировым, это вилами на воде писано, зато вышвырнуть из издательства Киру или устроить ей адскую жизнь у нее сил хватит, в этом не приходится сомневаться. Разумнее всего было вымолить отсрочку, оставить в капкане пальцы, но не голову.

— Честное слово, я совершенно не готова к этому разговору, — жалобно протянула она.

Нателла Георгиевна вдруг весело, простодушно рассмеялась.

— Новохатова, чудо ты мое, да что же ты за человек такой! Что ты жмешься и жеманишься, точно тебя тянут на раскаленную сковородку! Господи, бывают же такие нескладехи... — Она на мгновение задумалась, и тихое лицо ее стало похоже на гипсовую маску изумительной красоты. — Что-то есть в тебе общее с Володькой Евстигнеевым. Что вы за создания, откуда взялись такие? Не пойму. Умные, здоровые, но с какой-то странной ущербностью. Стоит вам предложить что-нибудь хорошее, как вы от ужаса чуть сознание не теряете. В чем дело, Кира? Вы что, в бога все верите, что ли? Так уж нагрешить боитесь?

— Я в бога не верю, — ответила Кира. — Его же нет.

Снова зазвонил телефон. Нателла Георгиевна сняла трубку, и Кира поняла: вот удачный момент удрать. Она вскочила, точно вспомнила что-то экстренное и, бросив торопливое «Я попозже зайду!», вылетела из кабинета.

Она не пошла сразу к себе на этаж, а спряталась в закутке за гардеробом и там выкурила сигарету.

Какой-то пиявочный сосун приник к ее сердечку и вяло шевелил жадным шершавым ротиком. Такое было неприятное ощущение. «Да, подружка, — обратилась она к самой себе. — Не любишь, оказывается, когда тебя начинают передвигать с места на место, как пешку. Начинаешь подмечать нюансы, оскорбляться по малостям. Даже то, что тебя называют здоровой и умной, тебя задевает. А почему, собственно? Ах ты, вертушка подлая! Зачем же ты лезла к Нателле Георгиевне? Зачем пользовалась ее милостями? Из одного нездорового любопытства? Да нет. Хотелось постоять на краешке омута и не свалиться. Но какой это огонь, какой омут? Может, по-своему права Нателла, и в твоем умишке есть некое неблагополучие и ущербность? Чего ты, в конечном счете, ждешь от жизни, мой друг? Или уже ничего не ждешь?»

Что скрывать, Кира, отболев в юности мечтой о встрече с необыкновенным мужчиной, поостепенившись в этом ключе, частенько зато воображала себя достигшей завидного положения, когда не ей отдают указания и не с нее требуют, а она сама полновластно распоряжается. Поскольку она была женщиной, то и в этих «деловых» мечтах таилось эротическое начало, только странным образом преломленное на служебную ситуацию и оттого особенно знобящее. Все ее предполагаемые подчиненные были, разумеется, большей частью мужчины, причем отменных достоинств, раз уж она сама их подбирала, и послушно внимали они ей не потому, что она официально назначена была ими повелевать, а покоренные ее умом и обаянием. О, тут была возможность насочинять и напридумывать много такого, что тешило самолюбие. Отдел, лаборатория, ведьмина поляна, или что угодно, место, где она будет царить, грезилось ей обителью добра и света, зеленым солнечным оазисом в грохочущем хаосе изматывающих душу городских служб. Наивная ребяческая утопия — она сама понимала это. И никому на свете не призналась бы в своих тайных помыслах. Но ведь бывает так, что чем глупее и невзрачнее выдумка, тем она дороже. Не потому ли отчасти и потянулась Кира так охотно к Нателле Георгиевне, что та, кажется, воочию осуществила ее служебную сказку? Разве не желанно поглядеть хоть одним глазком туда, куда проникала лишь стыдноватой сумятицей мыслей.

Кира грустно улыбнулась, потушила сигарету и отправилась дорабатывать оставшиеся часы. Ближе к вечеру позвонила Галке Строковой и с облегчением узнала, что у подруги все в порядке. На работу она не ходила, но зато раздобыла медицинскую справку по уходу за детьми. Более того, Строкова деятельно готовилась к походу в ресторан со своим непосредственным начальником Сергеем Петровичем, воскресшим представителем мезозойской эры. Она собиралась построить себе новую, сногсшибательную прическу.

— Зачем ты все же идешь с ним в ресторан? — ворчливо поинтересовалась Кира.

— Все себе позволю, — бодро ответила Галка.

Судя по ее тону, от вчерашней депрессии не осталось следа, но, с другой стороны, уж больно диковинную она выбрала забаву. Пойти в ресторан с человеком, которого целые годы проклинала и ненавидела. Что сие значит? Не новый ли это аспект психоза?

— И когда у вас намечено это мероприятие?

— Сергей Петрович хочут в субботу. Им не терпится.

— Галь, а что, если и я с тобой пойду? С Гришей, конечно. Мы сто лет не были в ресторане. Займем столик на четверых. Как?

Галя задумалась.

— Боюсь, вы будете нам мешать. Понимаешь, Сергей Петрович очень ранимый человек, он не выносит разных умных разговоров. А твой Гришка только и знает философствовать. С ним Никакого интима не получится.

— Галь, я серьезно.

— Ага, хочешь присмотреть за чокнутой подругой. Это гуманно, Кира Ивановна. Я посоветуюсь с Сергеем Петровичем, постараюсь его убедить. Думаю, он меня послушает. Он ведь такой доверчивый неандертальчик. Только надо Гришку предупредить, чтобы он не умничал. Ты его обязательно предупреди. А в общем, ты хорошо придумала, старуха!

Кира предупредила мужа. Он пришел домой веселый, горластый, видно, на работе что-то приятное с ним приключилось. Принес небольшой тортик. Он часто баловал супругу гостинцами. У него рядом с институтом классная кулинария. Когда Кира за ужином ему сообщила, что в субботу они идут в ресторан с Галкой Строковой и с ее новым кавалером, его веселость как рукой сняло.

— Зачем такие испытания на старости лет? — удивился благоразумный Гриша. — Если ты хочешь в ресторан, пойдем вдвоем.

— Ой, как ты не понимаешь!.. — Кира попыталась объяснить мужу ситуацию, но он заупрямился и на все ее хлопотливые доводы тупо возражал в том смысле, что не понимает, почему он должен тратить субботу на общение с психопатами.

Он сказал, что у него на работе полно психов, и каждый день он с ними сталкивается в автобусе и в метро, так с какой стати он еще и в выходной должен трепать себе нервы. Он сказал, что вообще психоэнергетический потенциал в современном городе настолько высок, что опасен для жизни нормального человека. Даже привел какие-то сокрушительные цифры. Киру ироническое трепыхание мужа здорово разозлило.

— Мой милый, — сказала она, — по-моему, ты попросту безнравственен, как все эти молодые люди с каменными мышцами и атрофированной душой.

— Не знаю, каких молодых людей ты имеешь в виду, ты ведь мне про свои знакомства мало рассказываешь, но я думаю о наших с тобой будущих детях. Здоровое потомство рождается только от здоровых психически родителей.

Неожиданно он нанес запрещенный удар, и оба вдруг умолкли, испуганно и смущенно глядя друг на друга. Кира первая пришла в себя.

— Тебе понравилось, как я потушила мясо? — спросила она.

— Чудесное мясо! Там еще осталось на сковородке?

Вечер прошел обыкновенно. Кира гладила, муж смотрел телевизор и комментировал передачи, как всегда, забавно. Кира радостно смеялась его шуткам. С каким-то тоскливым недоумением она думала, что скоро они разденутся и лягут в общую постель. Каждый день они это проделывают. У них шикарная двуспальная кровать из финского спального гарнитура — подарок Кириных родителей. Те купили гарнитур перед их свадьбой именно с расчетом подарить кровать детям. Им самим кровать была не нужна. Им нужно было все остальное в гарнитуре — тумбочки, пуфик, зеркало и комод. Когда кровать втащили впервые в их однокомнатную квартиренку, она произвела фурор. Она заняла всю комнату. Даже Гришин друг Костька Шмарин, записной остряк и дамский угодник, помогавший переезжать, не нашелся что сказать по поводу обновки. Кровать была слишком красноречива сама по себе. Мечта турецкого султана. Гриша тогда жене шепнул: «Ничего, надоест, продадим!» Кира немного обиделась, она не понимала, почему может надоесть такая вместительная кровать. Маленькая квартира может осточертеть, но не кровать.

Теперь она думала иначе. Она томилась смутной жаждой одиночества. В уютной, со вкусом обставленной квартирке негде было укрыться. Кровать проникла и на кухню, и в ванную. Если бы у них было две отдельные кровати, она могла бы по ночам прятаться в свою, как в норку. Первое время она ждала, что Гриша сам заговорит о продаже кровати, вспомнит. Но он молчал. Он приладил над изголовьем книжную полку и поместил туда книги, которые любил перечитывать перед сном. Кира упустила момент, когда кровать можно было разменять на две односпальные безболезненно, теперь такое предложение с ее стороны прозвучало бы двусмысленно. Она знала, что подумает и о чем спросит проницательный Гриша, но не знала, что отвечать. Вернее, она не хотела отвечать правдиво. Гриша не заслужил, чтобы услышать от нее, что, по ее мнению, спать в общей кровати — это все равно что хлебать суп всю жизнь из одной тарелки. А что она может придумать еще? Что кровать занимает слишком много места? Конечно, это резонный довод, но опять же упущенный по времени. Этот довод, как и многие другие, отлично прозвучал бы в начале их совместной жизни, пока они оба были беззаботны. Пока они строили совместные планы, которым, видно, не суждено уже осуществиться.

Совсем недавно Гриша ни с того ни с сего завел разговор о некотором физическом охлаждении как о естественном процессе в семейной жизни, который сам по себе не опасен и ни о чем не говорит, а, наоборот, укрепляет иные, более прочные и надежные связи. Интересно узнать, какие это связи и в чем они выражаются? Уж не в том ли, что Гриша предпочитает уткнуться в телевизор, вместо того чтобы повести ее куда-нибудь развлечься, как это бывало встарь? Или в том, что она часто ловит себя на глухом, ничем не спровоцированном раздражении по отношению к мужу и ей стоит большого труда удержаться и не наговорить резкостей? Или в том, что они одинаково пугаются и избегают неосторожных слов, как будто одно, невпопад сказанное слово может разрушить что-то в их любви, уже подточенной?

Какая-то неслыханная несправедливость, растянутая теперь, наверное, на долгие годы, если не навсегда, была в том, что Кира не могла быть, оказывается, до конца откровенной с самым родным человеком, с которым ей выпало спать в одной кровати, мыться в одной ванной и есть за одним столом. Что же это такое? Всех людей на свете разделяют незримые стены, и этих стен значительно больше, чем людей, но неужели нельзя приблизиться хоть к одному человеку, достойному уважения и любви, разрушить хоть одну проклятую стену и открыться до донышка и осторожно заглянуть в чужую глубину. Неужели дар духовного слияния вообще недоступен людям, как им недоступно бессмертие? Или они с Гришей изначально не подходили друг к другу и их формальное единение не более чем ошибка, обыкновенная для посторонних и роковая для них двоих?

Кира, подавленная своими мыслями, забыла рассказать мужу о предложении Нателлы Георгиевны. Да оно вдруг, это предложение, показалось ей мелким, незначительным и словно бы не очень касающимся их с Гришей бытия. О нем и вспоминать — в комнате, наэлектризованной предощущением ночи, — было скучно. «Странно как, — подумала Кира. — Днем кажется важным одно, вечером совсем другое, а утром третье. Поди тут разберись, бедная головушка».

На другой день, в четверг, она благополучно избежала встречи с Нателлой Георгиевной. А это уже было похоже на вызов, потому что за последние полгода не было, пожалуй, дня, чтобы она не выкроила хотя бы минутку и не забежала к наставнице выразить свое почтение и радость дружбы. Между ними это стало неусловленным, но обязательным ритуалом, необременительным и приятным для обеих. Самовластное нарушение этого ритуала могло иметь самые неожиданные последствия, учитывая напряженную ситуацию.

В пятницу с утра Кира зашла в поликлинику сдать кровь на сахар и еще на какие-то химические пробы, а когда, с опозданием на час, появилась на работе, Лариса ей тут же сообщила, что ее разыскивает Нателла Георгиевна.

— Допрыгалась, подружка! На ковер тебя вызывают.

Кира вздохнула и набрала номер по внутреннему телефону. Нателла Георгиевна, не поздоровавшись, велела ей немедленно зайти. Она сказала:

— Я рада, что ты жива-здорова. Ну-ка быстренько загляни ко мне, лисенок!

Кира минут пятнадцать истомно потягивалась за своим столом, подкрашивалась, бросая полные соблазна взгляды Арику Аванесяну, потом нехотя поднялась.

Ей было неловко оттого, что все смотрели на нее и все знали, куда она пошла.

Особенно ее бесило сочувствие в глазах Аванесяна, похожее на соболезнование.

С трудом она преодолела желание бухнуться обратно на стул, чтобы уж не сходить с него до смертного часа.

— Иди, иди! Кличут, так иди! — грубовато, но добродушно буркнула Лариска.

— Большому кораблю — большое плавание, — поддакнул Аванесян завистливо.

Четвертый человек в комнате, пожилой и усатый Виктор Мальцев, недоуменно поднял голову от своих бумаг. Самый добросовестный в их отделе труженик, он знал одной лишь думы власть — сдать в срок очередную серятину. Это ему редко удавалось, потому что он был чересчур въедлив и одновременно нерешителен.

— Ты, Кирочка, случайно не в буфетик собралась?

— А что?

— Да я, собственно, хотел попросить... сигареты у меня кончились...

— Как вы можете это говорить Кире Ивановне? — осадил Мальцева неугомонный Аванесян. — Только ей и дела что по буфетам шмыгать. Как некоторым не стыдно!

— Я куплю сигареты, Виктор Васильевич. Вам «Яву»?

— Некоторые люди совершенно не понимают субординации, — печально заметил Аванесян. — Для них главное любыми путями удовлетворить личные нужды. Вот они, запоздалые отголоски барского происхождения.

Кира послала ему последнюю, самую завлекательную улыбку и наконец удалилась.

Она шла к Нателле Георгиевне все с тем же добрым намерением как-то спустить дело на тормозах, на худой конец, рискуя вызвать гнев наставницы, прикинуться невменяемой, но шла уже достаточно взвинченная самой необходимостью играть ненужную игру. Приятно дурачиться по собственному желанию, это бывает весело, и совсем другое — изворачиваться и хитрить по необходимости. Тут уже есть обязательно элемент насилия, которое Кира не терпела в любых формах. Вот эта ее взвинченность, утяжеленная не проходившим с утра головокружением, привела к тому, что между ними произошла визгливая, чисто женская сцена.

Поначалу они мило и доверительно беседовали, хотя, конечно, за дежурными улыбками уже сквозил ощутимый холодок, но холодок понятный, допустимый между двумя людьми, которые встречаются каждый день и время от времени, естественно, осточертевают друг другу, при самой искренней обоюдной симпатии.

Кира изображала дурочку возвышенного образа мыслей.

— Я понимаю, Нателла Георгиевна, — нудила она, — если бы речь шла о свободной вакансии. Тогда бы я была безумно рада. Но ведь Тихомиров никуда не ушел. Да и неужели нет более достойных, чем я? У меня на душе кошки скребут. Вы, наверное, ошиблись насчет меня. Я такая неподходящая кандидатура.

Нателла Георгиевна сочувственно посмеивалась.

— Мели, Емеля... Запачкаться боишься, лисенок? Это тебя хорошо характеризует. А что касается Тихомирова, то он потому, с позволения сказать, и работает, что замены ему реальной нет. Как только будет замена, он сразу прекратит свои великие труды. Вопрос-то этот в принципе давно решенный. Но зачем ждать, пока замену предложат чужие дяди. Пироги, моя стыдливая девочка, лучше всего печь из собственного теста.

Вот тут Киру и прорвало. Ее уязвил насмешливо-высокомерный тон Нателлы Георгиевны. Не смысл, а именно тон, каким учителя втолковывают прописные истины хорошим, но умственно неполноценным детям.

— Не хочу, чтобы меня пекли! — выпалила Кира, не пригасив яростного кипения глаз.

— Ое-ей, какие мы, оказывается, умеем быть сердитые! — Нателла Георгиевна на ее сердитость ответила умной доброжелательностью, но не безобидной, нет. — Можно подумать, я тебе зла желаю. Кира, детка, ты что? Я ведь тебе пока не враг.

— Мне не нравится, когда мной распоряжаются и затягивают!

— Куда тебя затягивают? — Нателла Георгиевна слегка нахмурилась, движением бровей предостерегая зарвавшуюся подружку.

— Не важно куда, важно, что затягивают.

— Ты, лисенок, действительно, кажется, больна. Ты анализы сдала?

— Сдала, — гордо отчеканила Кира. — И еще буду сдавать.

Нателла Георгиевна налилась розовой улыбкой, как яблоко наливается соком.

— Хорошо, Кира! Если тебе так все это не по душе, давай забудем. Давай сделаем вид, что я тебе ничего не предлагала. Не стоит нам ссориться из-за пустяков. Ты согласна?

Кира кивнула. Ей уже было стыдно, что она повела себя как оскорбленная барышня-институтка. Как барышня, которой обожаемый кумир невзначай предложил прогуляться в кустики. Она понимала, что к прежней их с Нателлой Георгиевной дружеской близости с этого момента нет возврата, и почувствовала облегчение. Все равно не прочна та связь, которая держится на любопытстве, с одной стороны, и на снисходительности, да вдобавок, как выяснилось, на казенном интересе — с другой.

— Ой, Нателла Георгиевна, мне так неловко, — прощебетала она. — Я вас, наверное, подвожу? А вы так много для меня сделали. Ой, я сама не рада своему характеру! Не знаю, как меня муж терпит.

Наставница смотрела на нее задумчиво и строго, точно запоминая на прощание полюбившиеся черты.

— Может, ты и права, девочка. Не знаю уж, что ты себе напридумывала, но, может, ты права. Я тоже когда-то с ожесточением себе вредила и так была в ту пору счастлива... О да!

Весь этот день Кира места себе не находила, маялась, переживала, бездельничала. Будто на душе капал липкий, промозглый дождь. Она ничего лучше не придумала, как пойти под вечер к Петру Исаевичу Тихомирову.