Девичья башня

Агаев Самид Сахибович

Третья книга исторической тетралогии «Хафиз и Султан». Обвинение в ереси и вольнодумстве вынуждают хафиза Али, спасаться бегством из Дамаска. Ладу во Франции преследует инквизиция. Егор расходится во взглядах на разграбление завоеванного города с хорезмийским ханом и вступает с ним в смертельный конфликт, его приговаривают к распятию. Череда приключений приводит героев в Баку, где им суждено стать участниками любовной трагедии и свидетелями взятия города монголо-татарами.

 

Роман

 

Часть Первая

 

Франция. Прованс

Замок барона Раймонда Видал де Бесалу

Из высокого стрельчатого окна были видны неравные пахотные участки земли, дорога, вьющаяся между ними, излучина реки, поле за ней и лес вдали. Этот пейзаж, как это ни странно напоминал ей Нахичеван. Хотя в картинках не было ничего общего, за исключением блеска реки. Там, кроме Аракса голая степь, редкие деревья и невысокие плешивые горы. Здесь же кругом лес, пахотные поля и деревенские дома, и только один холм, на котором собственно и возвышался замок, в котором жила Лада. Дело, видимо, было не в особенностях пейзажа, а в перспективе. Точно так же она любила стоять у окна своего дома в Нахичевани и смотреть вдаль. Быстро привыкнув к этой визуальной свободе, она уже не мыслила себе жилища без возможности подойти к окну, устремить взгляд вовне и затерять его в глубинах атмосферы.

Лада обернулась на скрип двери и увидела служанку. Молодая женщина, войдя, поклонилась и спросила:

– Ваша милость желает чего-нибудь?

– Мне зябко, – сказала Лада.

– Осень, госпожа, – заметила кормилица доброжелательно.

Супруга барона была ей симпатична. Ходили слухи, что она едва ли не королевского звания, там, у варваров, откуда она родом. Рыцарь привез ее из крестового похода. Может, в плен взял.

– Скажи, чтобы затопили камин, – сказала Лада.

– Слушаюсь, госпожа.

– И пусть принесут немного вина.

– Барон будет недоволен, – робко сказала Мари.

– Это не твоя забота, – бросила Лада.

– Простите, сеньора.

Как-то Лада в присутствии мужа неосторожно заметила, что вино всегда напоминает ей об Али. Это ее замечание вдруг выявило тайную ревность, которую испытывал рыцарь. Он не сказал ей об этом прямо, но его недовольство косвенно свидетельствовало об этом. Лада пожалела о своих опрометчивых словах. Но вино пить не перестала. Она была свободна и независима в своих поступках. Тем более, что у Раймонда не было никаких оснований ревновать ее к Али. И что еще немаловажно, совесть Лады была чиста перед ним.

– Барон встал уже? – спросила Лада.

– Да, ваша милость. Но он неважно себя чувствует.

– Еще бы, – с сарказмом произнесла Лада. – Но ты можешь идти. Хотя, постой, скажи еще, чтобы сюда принесли графинчик сицилийской водки и квашеной капусты с рассолом.

Кормилица не смогла удержать удивленного взгляда. Она поклонилась и вышла из покоев, говоря себе: «Господи твоя воля, что за люди эти русы. Пить водку и заедать квашеной капустой. Только варвары способны на это». Через некоторое время появился истопник с охапкой дров, а за ним слуга с подносом. Вскоре в камине пылал огонь. Лада села на короткий табурет, держа в руке серебряный кубок с вином. Она пила совсем мало, но ей нравился сам процесс. К тому же, как выше было замечено, вызывал в памяти определенные ассоциации. Лада провела в таком положении больше часа. Осенний день быстро шел к концу.

Когда вновь скрипнула дверь, Лада не повернула головы, ибо знала, что это Раймонд. Рыцарь произнес: «здравствуйте, дорогая» и сел поодаль. Лада холодно взглянула на него.

– Вы все еще сердитесь на меня?

Лада взглянула на мужа, он улыбался, но было видно, что улыбка дается ему нелегко, выходила жалкой и, скорее, походила на гримасу.

– Вы вернулись под утро, – сказала Лада, – полдня проспали и сейчас у вас ужасно болит голова, потому что вы пировали всю ночь.

– Сударыня, вы пугаете меня своей прозорливостью, – заметил Раймонд. – Это обычное дело. Время от времени сюзерен устраивает прием, и его вассалы должны явиться на него. Вы отказались ехать, поэтому мне пришлось ехать одному. Пиршество затянулось до глубокой ночи, путь неблизкий.

– Не уводите меня от начала фразы, – возразила Лада. – Вы сказали обычное дело, мне почему-то это не кажется обычным делом. Когда сеньор едет к своей бывшей любовнице, да еще зовет с собой жену.

– Графиня Н. никогда не была моей любовницей, – возразил рыцарь. – Я испытывал к ней платоническое чувство, я много раз говорил вам об этом. Но вы не желаете слушать.

Лицо Раймонда исказила гримаса, он схватился за голову и стал яростно растирать ее пятерней. Лада встала и подошла к окну. На подоконнике лежал небольшой поднос, накрытый белой салфеткой. Отняв руки от взъерошенной головы, Раймонд мутным взглядом наблюдал за ней. Лада поманила его пальчиком. Когда он, повинуясь, приблизился, она откинула салфетку, явив удивленному рыцарю графин и миску с капустой. Она наполнила маленький серебряный кубок и приказала:

– Пейте!

– Что это? – поинтересовался Раймонд.

– Сицилийская водка.

– Сударыня, помилуйте. Я дворянин, не мужик, чтобы пить водку.

– Помилую, если выпьете, – сказала Лада.

Раймонд тяжело вздохнул и залпом осушил чарку. Участливо глядя на страдальческое лицо мужа, Лада протянула ему миску с квашеной капустой. Раймонд на этот раз не стал вспоминать о своем дворянском происхождении. Схватил вилку, морщась, стал закусывать.

– Рассолу тоже выпей, – посоветовала Лада.

– Хорошо, что меня никто не видит, – сказал Раймонд.

Однако через некоторое время в лицо его вернулись краски, и во взгляде появилась осмысленность.

– Не могу поверить, – сказал он.

– Во что? – спросила Лада.

– У меня прошла головная боль. Это невероятно. Ты доктор? Я не перестаю удивляться твоим талантам.

Лада пожала плечами.

– Это мой долг, – сказала она, – облегчать страдания своего мужа.

– Святая женщина! – восторженно сказал Раймонд.

– Ну и как она выглядит? – словно невзначай спросила Лада.

– Никак, она и мизинца твоего не стоит. Но она очень интересовалась тобой, пеняла мне на то, что я не привез вас.

– Она красива? – спросила Лада.

– Она миловидна, но…

– Что но?

– По сравнению с вами, она просто дурнушка.

– Я пойду, – поднимаясь, сказала Лада, – а вы выпейте еще. Увидимся за ужиной.

– Конечно, дорогая, – согласился Раймонд.

Оставшись один, Раймонд не замедлил воспользоваться советом мудрой жены. Он подошел к окну, наполнил кубок и, морщась, торопливо осушил его. Накрутил на двузубую серебряную вилку капусту и жевал, пока перекошенное лицо не приобрело естественный вид. В окне было видно, как на принадлежавших ему полях копошились крестьяне, собирая сено, увязывая в скирды. Раймонд чувствовал, как боль совершенно отступила, теперь движения не причиняли ему страданий. Рыцарь подошел к камину, бросил в огонь несколько поленьев, затем, словно, что-то вспомнив, вернулся к окну. Что-то было не так для привычной картинки. И он сразу понял, что именно – всадник, который сейчас направлялся к замку. Раймонд наблюдал, как тот проехал поле и приблизился к воротам. Графиня Н. на приеме недвусмысленно дала ему понять, что преград уже не существует, и он может остаться и разделить с нею ложе. Однако Раймонд сделал вид, что не понимает, к чему клонит графиня. И полночи пировал в общей зале вместе с остальными гостями. Он не мог простить ей внезапного равнодушия, проявленного к нему в Палестине. К тому же он был влюблен в собственную жену и не собирался разменивать это чувство, так как имел натуру возвышенную и поэтическую. Графиня Н., решив, что бывший паж и трубадур ничего не понял, прощаясь, сказала, что она еще пошлет за ним. Первое что пришло в голову Раймонду, что это посланец графини. Складывая в голове формулу вежливого отказа, Раймонд выпил еще водки, ожидая доклада привратника. Тот не замедлил появиться.

– Ваша милость, – сказал привратник, – шевалье Жильбер просит вас принять его.

– Он от графини Н.? – спросил Раймонд.

– Ничего такого он не говорил.

– Приведи его сюда, – сказал Раймонд.

– Слушаюсь, сеньор.

Привратник спустился во двор, к воротам, где поджидал его неожиданный гость.

– Барон примет вас, – заявил привратник.

– Хорошо, – сказал гость.

Он спешился и отдал поводья слуге.

– Соблаговолите отдать мне ваш меч, – предложил привратник.

Поскольку визитер медлил, он добавил:

– У нас такое правило. В дом с оружием нельзя.

Гость отцепил меч от перевязи, отдал слуге. Затем направился вслед за привратником. Поднялись по каменной лестнице, прошли по крытой галерее второго этажа. Оказавшись в зале, визитер приветствовал хозяина словами:

– Шевалье Раймонд, рад видеть вас в добром здравии!

– Благодарю вас. Мы знакомы? – спросил удивленный хозяин.

– Заочно, то есть, я много наслышан о вас.

– Вот уж не думал, что я настолько популярен, – заметил Раймонд.

– О да, сэр. Особенно после того, как вы спели на приеме, данном Эдом де Монбельяром. Только и разговоров было в Иерусалиме, как о вашей песне, где вы обращаетесь к Христу. Должен сказать, что надо быть или очень наивным, или безрассудно храбрым человеком, чтобы спеть подобную песню среди воинства Христова.

Раймонд сделал неопределенный жест. Слова незнакомца льстили его самолюбию, но вместе с тем он чувствовал неясную тревогу и пытался понять к чему клонит визитер.

– Значит, вы из воинства Христова? – спросил Раймонд, хотя это было очевидно.

– Да, барон. Мы были на святой земле практически в одно время. Но встретиться нам не привелось.

– Мне это кажется странным, – заметил Раймонд.

– Вы были на рыцарском турнире, который устраивала графиня Н. Я тоже, был там, но вы уже уехали. Можно сказать, что мы разминулись.

– И вы поехали за мной?

– Да, хотелось увидеть боевого, так сказать, товарища.

В словах посетителя было преувеличение, но неловко было указывать на это.

– Хорошо, что вы заглянули ко мне, – вежливо сказал Раймонд.

– У меня к вам просьба, барон. Вы позволите злоупотребить вашим гостеприимством и заночевать здесь? Завтра поутру я отправлюсь в путь.

Раймонд не мог ответить отказом.

– Конечно, – сказал он, – я распоряжусь, чтобы вам отвели комнату. Можете сейчас отдохнуть. Мы ужинаем в девять в этом зале. Вас пригласят.

Раймонд потряс колокольчик, а когда появился мажордом, отдал необходимые распоряжения. Гость раскланялся и ушел вместе с мажордомом. Время, оставшееся до ужина, Раймонд провел, перебирая струны гитары. Какая-то мелодия, возникшая у него в голове во время вчерашнего рыцарского турнира. Он взял несколько аккордов, прежде чем она вновь соизволила явиться к нему. До наступления темноты трубадур подбирал слова для новой песни. Без четверти девять появился слуга и принялся сервировать стол. Второй слуга разворошил угасший огонь в камине, обнажая горячие угольки, подбросил дров. Поленья занялись сизым дымом, и вскоре всполохи света озарили зал. Бросив взгляд на стол, Раймонд увидел на нем всего два прибора.

– У нас сегодня гость, – сказал он.

– Да, ваша милость, я знаю, – отозвался слуга.

– Почему же ты не ставишь для него прибор. Он будет с нами ужинать.

– Госпожа будет ужинать в своих покоях, – ответил слуга.

«Неужели она все еще злится, – подумал Раймонд, – на нее это не похоже».

– В девять часов пригласи шевалье к столу, – распорядился Раймонд.

– Слушаюсь, сеньор.

Раймонд вышел из зала. Сделал несколько шагов по коридору и поднялся по ступеням на следующий этаж в спальную своей супруги. Лада встретила его обычной улыбкой, и у рыцаря отлегло от сердца.

– Тебе лучше? – спросила Лада. – Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, мне гораздо лучше. А что с тобой? Тебе нездоровится?

– Нет, с чего ты взял?

– Почему же ты не будешь ужинать в зале.

– Я не хочу.

– Просто не хочешь и все? У нас гость.

– Меня беспокоит этот гость, он мне не нравится, мне кажется, что я его раньше видела. Если он из Иерусалима, то это не к добру.

– Ты преувеличиваешь, – сказал Раймонд, – у страха глаза велики. Во Франции восемь рыцарей из десяти участники Крестового похода. Это ничего не значит.

– А ты знал его раньше?

– Нет, но он слышал обо мне.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал Лада, – но ужинать с ним я не буду.

– Как скажешь, дорогая, – согласился Раймонд.

Лада подставила щеку, и Раймонд дотронулся до нее губами. Когда он был в дверях, Лада заметила:

– Если он проездом, то я ошибаюсь. Если же он приехал нарочно, то это не к добру.

– Не волнуйся, – сказал Раймонд. – Фра Герэну сюда не дотянуться. В любом случае у нас есть охранная грамота императора.

С этими словами он оставил Ладу и направился в зал. Жильбер уже сидел за столом и пил вино. При виде хозяина он улыбнулся и сказал:

– Я уже подумал, что буду ужинать в одиночестве.

– Простите за опоздание, – сказал Раймонд. – Я был у жены, ей нездоровится, она просила передать свои извинения, она не будет ужинать с нами.

– Очень жаль, – отозвался шевалье, – я наслышан о ее красоте, надеялся ее увидеть.

– Неужели в округе ходят слухи о красоте моей жены. Это странно, поскольку она нигде не бывает.

– Ну не то, чтобы ходят слухи, но, когда я спросил, мне сказали, что она поистине красива.

– Мне льстит ваш интерес к моему дому.

Говоря это, Раймонд резал мясо и не видел быстрого взгляда, который бросил на него гость.

– А что новенького в Иерусалиме? – спросил Раймонд.

– Скучаете? – вопросом на вопрос ответил Жильбер.

– Не скучаю, но скажем так, испытываю некоторое любопытство.

Не дождавшись ответа на вопрос, Раймонд его повторил.

– Да как вам сказать, все по-прежнему, – неопределенно сказал Жильбер. – Сарацины, правда, активизировались. Поговаривают, что будет новая война.

– А что император, – спросил Раймонд, – он, ведь, заключил перемирие?

– Насчет императора вам виднее, – заметил Жильбер.

– Почему? – удивился Раймонд.

– Потому что он к вам благоволит, – сказал гость.

И встретив недоуменный взгляд хозяина, добавил:

– Ходят такие слухи. К тому же, что мы можем знать, сидя в своих палестинах. А император здесь на большой земле, и вы здесь.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Раймонд. Зародившееся в нем подозрение улеглось. – Скажите, шевалье. Вы здесь проездом или приехали нарочно?

– И то, и другое. Я еду в Париж, но, узнав, что вы здесь живете, нарочно сделал крюк.

– Благодарю, мне приятно это слышать. Ешьте, пейте. А ты, – обратился к слуге Раймонд, – следи за тем, чтобы у сеньора кубок был всегда полон.

Слуга бросился выполнять приказание.

– А в каком полку вы служили? – спросил Раймонд.

– Простите мне мое любопытство, – сказал гость, – а что вы пьете? Ведь это не вино.

– Это сицилийская водка, – ответил Раймонд. – Да люди нашего положения ее не пьют. Но мне пришлось выпить ее днем, а поскольку знающие люди говорят, что смешивать напитки нежелательно, то я вынужден сегодняшний день закончить ею же.

Знающим человеком была Лада, но Раймонд не мог сказать об этом, чтобы не создавать превратного мнения о своей жене.

– Я не думаю, что гастрономические пристрастия имеют отношение к положению человека в обществе, – вежливо ответил Жильбер.

– Готовы ли вы подтвердить свои слова делом? – шутливо спросил Раймонд.

– По вашим же словам, знающие люди не советуют смешивать напитки, – замялся шевалье.

– Дело в том, что в их советах есть один нюанс. Смешивать можно, но с одним условием, каждый следующий напиток должен быть большей крепости, нежели предыдущий.

– Это существенное замечание.

– Так, может быть, выпьете водки? – предложил Раймонд.

– Благодарю вас, – отказался шевалье, – может быть позже. Я отлучусь ненадолго.

– Конечно, проводите господина Жильбера.

Шевалье вышел из зала в сопровождении слуги.

Раймонд взглянул на оставшегося лакея и приказал:

– Плесни ему в вино немного водки, может это развяжет ему язык.

Когда шевалье вернулся, Раймонд предложил тост за здоровье императора и предупредил, что за здоровье императора полагается осушить кубок до дна.

Раймонд выждал некоторое время и задал вопрос:

– Так в каком же полку вы служили, вы не ответили?

– Я не ответил, – несколько развязно подтвердил Жильбер, и Раймонд заметил, что гость захмелел.

– У вас доброе вино, господин Раймонд, – сказал Жильбер, – или я уже выпил изрядно. Во всяком случае, пить водку, нет никакой надобности. Что же касается места моей службы, то это был полк господина Танкреда. Но это все в прошлом. Лучше расскажите о себе, о своем творчестве. После того памятного приема у наместника в Иерусалиме только и разговоров было как о ваших песнях. Многие интересовались вами, но вы вдруг исчезли. Как сквозь землю провалились. Куда вы уехали?

– Что именно вас интересует, – спросил прямо Раймонд, – мое творчество или мое исчезновение из Иерусалима?

– Полно, барон, не таитесь, – вкрадчиво сказал шевалье, – всем известно, что вы провели как мальчишку самого Великого магистра иоаннитов. И похитили у него прекрасную пленницу. Не она ли имеет честь быть вашей женой?

– Если это действительно известно всем в Иерусалиме, то мне жаль гроссмейстера, – ответил барон. – В глазах иерусалимской знати он должен, в таком случае, выглядеть посмешищем. Если же это известно только вам, то, наверное, нам с вами есть, о чем поговорить.

– Вы проницательны, сударь, отдаю должное вашему уму, – заметил Жильбер. – Должен сказать, что вы здорово насолили гроссмейстеру. Вы похитили его пленницу, вы убили его офицера.

– Прошу прощения, – прервал его Раймонд, – я никого не похищал, это важно. У меня был приказ императора на поимку этой дамы. Что же касается командора, то он убит на дуэли. Он вызвал меня при свидетелях и при них же был убит. Магистру не в чем меня упрекнуть. Но вы, сударь, будучи офицером полка господина Танкреда, какое отношение имеете к госпитальерам?

– Самое прямое, – без обиняков на этот раз сказал Жильбер. – Я имею честь принадлежать к воинству.

– В любом случае, я вам все объяснил.

– Прошу меня простить, но это не так.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вместе с прекрасной пленницей из башни гроссмейстера исчезла одна очень важная вещь. То реликвия. И она имеет значение не только для фра Герэна, но и для всего христианства.

– О чем вы?

– Чаша Грааля. Она хранилась в башне Великого магистра.

– Этот бред мог родиться только в воспаленном воображении вашего магистра.

– Сударь, я прошу вас более почтительно отзываться о гроссмейстере.

– А разве я его оскорбил?

– Ну, как же, говоря о воспаленном воображении…

– Я не думаю, что это является оскорблением, – перебил его Раймонд, – однако, вы пользуетесь моим гостеприимством, и я не думаю, что вы вправе делать мне замечания.

– Простите, это не было замечанием, это была просьба, возможно, высказанная не вполне учтиво. Наверное, у меня тоже воспалилось воображение, – миролюбиво сказал шевалье.

– От вина – это бывает.

– Итак, возвращаясь к чаше Грааля, – продолжал Жильбер. – Гроссмейстер предлагает вам вернуть ее, и взамен он обещает забыть о своих претензиях к вам.

– Я могу лишь повторить то, что сказал – у нас нет никакой чаши Грааля. И никогда не было. Что же касается претензий магистра – мне это безразлично. Передайте ему, что я нахожусь под покровительством императора Фридриха.

– Но, вы не всегда будете находиться под покровительством императора, подумайте об этом. Короли приходят и уходят, а орден госпитальеров остается. И быть его врагом довольно опасно.

– Кажется, вы мне угрожаете?

– Ну, что вы, дружеское предупреждение. Итак, вы отказываетесь отдать чашу?

– У меня много разной посуды дома, – заметил Раймонд, – выберите любую и отдайте вашему магистру.

Шевалье Жильбер криво улыбнулся и встал:

– Благодарю вас за ужин и беседу. Я вынужден покинуть вас.

– Ночь на дворе. Куда же вы поедете в такой темноте?

– Не беспокойтесь. Мне не привыкать.

– Но вы собирались ночевать. Отчего так поспешно переменили решение? Я буду беспокоиться за вас, если отпущу в столь поздний час.

– Еще не так поздно, – сказал Жильбер.

– Тогда я дам вам провожатого, чтобы вы не сбились с дороги.

– Благодарю вас, в этом нет необходимости.

– Как вам будет угодно.

Шевалье поднялся.

– Так что мне передать гроссмейстеру? – спросил он.

– Передайте ему мои самые наилучшие пожелания.

Раймонд проводил гостя до лестницы, ведущей во двор. Дальше шевалье пошел в сопровождении слуги, освещавшего ему дорогу факелом. Раймонд вышел на внутренний балкон и видел, как гостю подвели коня и вернули оружие. Прежде чем выехать со двора, шевалье Жильбер поднял голову, их взгляды встретились, и Раймонд поднял руку в знак прощания. Но шевалье никак не отреагировал, тронул поводья коня и выехал со двора. Раймонд подозвал управляющего.

– Пошли кого-нибудь проследить за ним, пока он не выедет с моей земли.

Управляющий кивнул и бросился выполнять приказ. Раймонд вышел на крепостную стену. Был слышен удаляющийся стук копыт, но в темноте ничего не было видно. Через некоторое время Раймонд услышал, как из замка выехал еще один всадник. Тогда он вернулся в зал, налил себе еще водки, выпил, передернулся, схватил со стола кусок хлеба, холодную телятину, обильно намазав ее горчицей, стал есть. Затем сел к камину, размышляя, над тем, чем чреват для него странный визит этого человека.

Через некоторое время он услышал скрип и увидел входящую Ладу.

– Мне показалось, что открылись ворот, и кто-то уехал, – сказал она.

– Тебе не показалось, дорогая. Он, действительно, уехал.

– Его отъезд в столь поздний час вызывает еще большее беспокойство, чем его приезд.

– У тебя хорошая интуиция.

– Что еще?

– Он приехал из Иерусалима с просьбой от фра Герэна.

– Вот как? Невероятно, просить ему как-то не к лицу. Неужели, мы можем что-то для него сделать?

– Некоторые просьбы хуже приказов.

– Говори уже, не томи.

– Он передал просьбу, которую невозможно выполнить даже при желании. Хотя, и его тоже не наблюдается. В его выжившую из ума голову взбрело, что мы украли у него ни много, ни мало, а христианскую реликвию – чашу Грааля. Причем я удивлен не только нелепостью этой просьбы, но и тем, что именно он обратился с нею. Всегда считалось, что чаша Грааля находится у тамплиеров.

– Раймонд, нельзя так многословно и сложно отвечать на простой вопрос, – взмолилась Лада. – Ты мне этим напоминаешь моего брата. Никогда нельзя было знать, какой вопрос напомнит ему о целой философской системе. Я не так хорошо знаю французский язык. Что он хотел?

– Прости, дорогая. Гроссмейстер считает, что мы похитили у него священную реликвию, так называемую – чашу Грааля.

– А как она выглядит? – спросила Лада.

– Ее, по-моему, никто не видел, но предполагается, что это большой кубок на ножке, украшен драгоценными камнями.

– Так вот, что это такое, – задумчиво произнесла Лада. – Положим, насчет драгоценных камней – это преувеличение, несколько низкопробных рубинов.

– Умоляю, – опешил рыцарь, – только не говори, что она находится у тебя!

– Хорошо, не скажу.

Лада пожала плечами.

– Я взяла ее в качестве компенсации. Это даже нельзя считать компенсацией, а тем более воровством. Этот старикан выкрал меня, а я всего-навсего взяла эту дешевую медную вазочку, потому что она мне приглянулась. Я имела на это моральное право. К тому же на ней не было написано, что это реликвия.

– Безусловно, дорогая, тебе не в чем себя винить. А где она теперь?

– Я храню в ней свои безделушки; перстни, ожерелья, заколки для волос.

– А-а, – протянул Раймонд, он вспомнил эту вещицу, стоявшую у изголовья их супружеского ложа. Перед тем, как лечь спать, Лада снимала с себя украшения и опускала в этот сосуд. Эта чаша стала привычным элементом интерьера, и он давно уже не обращал на нее внимания.

Раймонд подошел к столу и выпил еще водки. Отрезал кинжалом холодной телятины, предложил жене. Лада отказалась и спросила:

– Это ты с утра продолжаешь пить?

Получив утвердительный ответ, сказала:

– Французскому дворянину не пристало пить столько водки.

– Ты сама мне посоветовала ее выпить, а теперь упрекаешь, – укоризненно сказал Раймонд.

– Все хорошо в меру. Я предложила ее в качестве лекарства от похмелья, а ты пьешь ее весь день.

– Вообще меня удивляет твоя осведомленность. Откуда ты знаешь, что похмелье лечится водкой.

– Атабек Узбек был подвержен этой слабости. От него я узнала, что лучшим средством от похмелья является рюмка водки, выпитая натощак. А ему, в свою очередь, рассказал об этом армянский патриарх.

– Знаешь, я распробовал, и мне понравилось. В эти зябкие осенние вечера – это самый подходящий напиток.

Лада развела руками.

– Догонять посланца гроссмейстера нет смысла, – сказал Раймонд, – ночь на дворе. Но чашу надо вернуть. Ты не возражаешь?

– Ну, если эта вещь имеет для них такую ценность – пожалуйста. Хотя, я к ней привыкла.

– Я послал человека проследить, куда он поедет. Завтра попробую его догнать и вернуть чашу.

– Ты стал прагматичным, – заметила Лада, – раньше тебе не пришло бы в голову следить за человеком.

– Годы берут свое, – улыбнулся Раймонд.

– Но мы никого догонять не будем, – продолжала Лада. – Суета не приводит к добру. Подождем, посмотрим, как будут развиваться события. Все-таки мы здесь под властью императора, а не госпитальеров. А теперь я иду спать. Ты со мной?

– Я хочу дождаться посыльного, – ответил Раймонд. – Спокойной ночи, дорогая.

Лада ушла, а Раймонд через некоторое время вышел на внутренний балкон, чтобы взглянуть, не вернулся ли слуга. Во дворе было тихо, сторож, прислонившись к стенке, что-то жевал. Раймонд окликнул его и осведомился о прибытии порученца. Получив отрицательный ответ, приказал доложить о нем сразу же по возвращении. Затем вернулся в зал. Головная боль, от которой он избавился днем, начинала возвращаться и стучать молоточками в его виски. От досады он выпил еще и с удивлением почувствовал, что боль вновь, если не отступает, то притупляется. «Долго так будет продолжаться»? – подумал рыцарь. Он устроился у камина, намереваясь немного вздремнуть. Но сон не шел к нему. В голове все еще стучало, чтобы забыться он стал сочинять мелодию. Прошло больше часа, прежде, чем услышал шаги. В зал вошел человек, посланный за крестоносцем, его звали Лука.

– Это недалеко, сеньор, – торопливо сказал он, – человек, за которым вы меня послали, остановился в трактире.

– Недалеко? – переспросил Раймонд.

– Нет, сеньор.

– А ты очень устал?

– Нет, сеньор. Вы хотите, чтобы я еще раз съездил?

– Поедем вместе. Проводишь меня. Иди, скажи, пусть оседлают для меня коня.

– Слушаюсь, – сказал Лука и вышел.

– Поеду, проветрюсь, – сказал себе Раймонд. – Прогулка пойдет на пользу моей голове.

Он пошел в свои покои. Оделся и спустился во двор. Садясь на коня, он подумал, что не мешало бы сообщить о своей поездке Ладе. Но, помня ее совет «не делать лишних движений», решил ничего не говорить. Когда они выехали и были уже в получасе езды от замка, Раймонд вдруг вспомнил, что он не взял у Лады самое главное – без чего вся эта поездка была лишена всякого смысла – чашу Грааля.

– Долго ли еще ехать – крикнул он спутнику, замедляя бег лошади.

– Нет, сеньор, – ответил Лука, – вон, за тем леском.

«Ладно, – подумал Раймонд, – все равно, навещу его и скажу, что завтра пришлю с нарочным».

Он пришпорил коня.

Лада, вернувшись в свою спальню, разделась и легла. Но поскольку сон не пожелал прийти к ней сразу, она через некоторое время, зажгла свечи, вывалила из чаши Грааля все содержимое, а были в ней браслеты, бусы, серьги, перстни – емкая была чаша. Чем больше она разглядывала чашу, тем тревожнее становилось у нее на душе. Визит этого человека сразу вызвал у нее беспокойство. И тщетно она увещевала себя, что здесь в Провансе она в безопасности – беспокойство не проходило. Когда она поняла, что заснуть в ближайшее время ей не удастся, она потрясла колокольчик и приказала, явившейся на зов горничной, принести ей бокал вина. Время, проведенное с Али в подземелье, по-разному повлияло на их гастрономические пристрастия. Они пили вино вместо воды, вынуждены были. После этого Али всегда пил вино, не признавая воду для утоления жажды. Лада же поначалу вино видеть не могла, но водой напиться не могла, пила и пила. С тех памятных дней прошло много времени. Она оказалась во Франции, где с удивлением обнаружила, что люди пьют вино и в обед, и за ужином. И относятся к этому не как к возлиянию, а вино для них имеет лишь гастрономическую ценность, как взвар на Руси. Сейчас она вспомнила, что Али всегда рекомендовал вино в качестве средства, способствующему сну, и облегчающему мироощущение. Когда в былые дни Али, наполнив свой кубок рубиновым напитком, начинал объяснять, чем отличается мировоззрение от мироощущения, Лада слушала невнимательно, не желая даже вдаваться в подробности. Но сейчас в ее сознании отчетливо всплыли его объяснения. Бокал вина должен был примирить ее с окружающим миром и дать ей сон. Однако ее надеждам не суждено было сбиться. Когда горничная принесла вино и собиралась закрыть за собой дверь. Лада спросила:

– Сеньор спит?

– Не знаю, – ответила горничная, – по-моему, он уехал.

– Как уехал, – встревожилась Лада, – куда уехал?

– Не знаю, он взял собой Луку и уехал.

– Час от часу не легче, – в сердцах сказала Лада.

Она отставила кубок с вином и стала одеваться. Лада приказала разбудить управляющего, собрать десяток слуг, и сама, воткнув за пояс кинжал, спустилась во двор.

Раймонд вернулся в тот момент, когда Лада во главе небольшого вооруженного отряда готова была скакать на его поиски.

– Что случилось? – взволнованно спросил Раймонд, увидев сидящую верхом жену.

– Полюбуйтесь на него, он еще спрашивает, – возмутилась Лада, – я собралась искать тебя. Как можно было исчезнуть ночью, ничего не сказав мне об этом.

– Простите меня, я не хотел вас будить.

– Черт возьми, если бы ты не уехал, я бы уже спала.

– Дорогая, здесь слуги, – укоризненно произнес Раймонд.

– Ты ему все рассказал? – спросила Лада.

– Я его не застал. Наш гость заехал на постоялый двор за вещами и сразу же уехал.

– Разве я не просила тебя, чтобы ты не ездил. Никогда не следует делать лишних движений.

– Я думаю, – возразил Раймонд, – что мне надо было поехать за ним раньше. Это избавило бы нас от дальнейших осложнений.

– Каких еще осложнений.

– Не думаете же ли вы, что вопрос исчерпан.

Лада пожала плечами.

– Я буду думать, когда этот вопрос вновь возникнет, а пока что я отправляюсь спать.

– Спокойной ночи, дорогая, – пожелал Раймонд.

– И вам того же, – в сердцах ответила Лада, и ушла.

На следующий день Ладе нездоровилось, поэтому она не искала общества мужа, к тому же была сердита на него. Весь день провела в постели. И лишь к вечеру, когда Раймонд не пришел к ней по обыкновению пожелать спокойной ночи, Лада решила сменить гнев на милость. Она послала за ним свою горничную. Но та, вернувшись, доложила, что барон отправился на охоту и еще не вернулся. Лада прождала его до глубокой ночи, пока не поняла, что он где-то заночевал, увлекшись охотой. Такое бывало. Ее сморил тревожный и неглубокий сон. Ей всю ночь снились кошмары, и каждый раз, просыпаясь, она благодарила Господа Иисуса Христа, поскольку была теперь католичкой, за то, что это был всего лишь сон. Утром она поднялась чуть свет и послала узнать о муже. Раймонда все еще не было.

– Не беспокойтесь сударыня так, – сказала ей горничная, – господин бывало, и больше дней проводил на охоте.

– Да, конечно, – согласилась Лада.

В два часа пополудни она вызвала Луку и приказала оседлать коней. Через полчаса из ворот замка выехали два всадника. Лада взяла с собой Луку.

– Ты, ведь, знаешь охотничьи маршруты своего хозяина, – спросила она, – куда он вчера отправился?

– Скорее всего поехали на озеро, стрелять уток, – ответил Лука, это был смышленый деревенский малый, лет двадцати с небольшим.

На всякий случай они заглянули в деревню, лежащую немного в стороне от дороги. В деревне подтвердили, что видели сэра Раймонда вчера днем на пути в лес. Они были на правильном пути. Лада не ошиблась, взяв с собой Луку. Он хорошо ориентировался в лесу и иногда обращал ее внимание на следы, оставленные бароном и его людьми. Когда они уже добрались до лесного озера, внимательный Лука резко осадил коня. Спрыгнув с коня, вытащил из травы убитую утку.

– Странно это, – озабоченно сказал он, – не в характере барона бросать дичь.

– Может быть, они ее подстрелили, а потом не нашли. Так бывает на охоте.

– Я вижу, сударыня, вы в этом соображаете, – одобрительно сказал Лука, – только есть маленькая загвоздка. Если бы ее не нашли, в ней торчала бы стрела. А стрелы нет, ее вытащили.

– И что, по-твоему, это значит? – спросила Лада, чувствуя, как на сердце наваливается тяжесть.

– Бывает, конечно, что дичи столько, что унести нельзя. Но я такого не припомню в наших местах. Это вряд ли.

– Так что же это? – нетерпеливо спросила Лада.

– Поедем дальше, посмотрим, – уклончиво сказал Лука.

Он сел на коня и поехал вперед. Лада следовала за ним, едва успевая уклоняться от целящих в лицо веток.

– Мать честная! – вдруг воскликнул Лука. – Кровь, откуда она?

Он спешился и показал траву, обагренную кровью.

– Может быть, это кровь дичи, – дрожащим голосом спросила Лада.

Лука пожал плечами, оглядываясь вокруг, он стал ходить кругами, всматриваясь в заросли лопухов, крапивы и чертополоха. Затем вернулся к лошади, но садиться не стал. Повел поводу, внимательно смотря под ноги.

– Здесь уже недалеко, – говорил он, – я знаю место, где сеньор засаду на уток устраивал. Господи Иисусе, – воскликнул он, – никак это Поль!

Лука бросил поводья и указал Ладе на лежащего в стороне от тропы человека. Лука, подойдя к нему, осторожно дотронулся до него.

– Мертвый, – сказал он.

Пройдя еще несколько шагов, они наткнулись на второго слугу по имени Жан. Он был еще жив. Из его нечленораздельного объяснения стало ясно, что на них предательски напала группа вооруженных людей, которых они встретили в лесу. Они пленили сеньора и увезли с собой.

– Кто это сделал? – спросила Лада, но слуга, ненадолго вернувшийся в сознание, был без чувств.

– Он не знает, – уверенно сказал Лука, – а то сразу бы сказал.

– А ты как думаешь?

– Может быть, его захватили, чтобы выкуп требовать. В наших краях этим часто грешат.

– Кто?

– Да кто угодно. Любой из соседних сеньоров. Раз слуг убили, а господина нет, значит, он им нужен. Это не просто разбойники.

– И что мне теперь делать? – растерянно спросила Лада.

– Я думаю, надо ждать. Они скоро объявятся, денег потребуют или еще чего. Вернемся, может этого бедолагу еще можно спасти.

Лука взвалил на круп своей лошади раненого.

– Оставь его, – вдруг приказала Лада.

– Он еще живой, – жалостливо сказал Лука, – его можно вылечить.

– Он помрет от тряски на твоей кобыле, – бросила Лада, – доедем до деревни, пошлем за ним подводу. А ты мне нужен для другого дела. Возьмешь в деревне от моего имени десяток людей, скажешь старосте, что я велела. Объедете все дороги, все постоялые дворы в округе, я буду ждать в замке тебя. Ко мне с докладом в любое время. Понял.

– Да, госпожа.

– Тогда вперед, я за тобой поскачу, выведи меня из леса.

Лука взлетел в седло и хлестнул коня. Пригнувшись к луке седла, Лада поскакала за ним, лихорадочно соображая, какое отношение чаша Грааля может иметь к похищению мужа.

 

Дамаск

Мударис

[1]

Али Байлаканский

– На этом мы закончим урок. В следующий раз я расскажу вам об учении хариджитов. А сейчас все свободны.

Али убрал свои записи в кожаную сумку, с которой он ходил в медресе. Дождался, пока последний ученик покинет класс, и сам вышел. В коридоре, прислонившись к стене, стоял администратор и, видимо, ожидал его. Он был молод, но всем своим видом старался производить впечатление более взрослого человека. Ходил, сутулясь, не подстригал бороды и не выпускал четки из рук, что должно было, по его соображению, свидетельствовать о набожности. Он часто цитировал Коран, но всегда невпопад. Али несколько раз неосторожно поправил его, безо всякого умысла, но этому случились свидетели, и администратор с тех пор Али невзлюбил. Во всяком случае, всегда был с ним подчеркнуто вежлив и холоден. Администратор проявлял интерес к лекциям Али. Последний несколько раз заставал его у дверей своей аудитории.

– Мударисс Али, – сказал администратор, когда они встретились взглядами, – ректор ждет вас.

– Зачем? – спросил Али.

– Наверное, чтобы поговорить с вами, о чем – я не знаю.

Что-то в его голосе, а особенно последние слова сказали Али о том, что администратор лукавит.

– Ректор у себя? – спросил Али.

Хотя вопрос был лишним, но администратор, его звали Маир, качнул головой.

– Он во внутреннем дворе. Я вас провожу. Прошу вас.

Али шел за ним, пытаясь понять, что бы все это значило. Во всяком случае, человек, который его недолюбливает, не мог принести ему хорошую весть.

Ректор стоял во дворе, разглядывая стену в том месте, где медресе примыкало к мечети.

– Рамиз муэллим, – сказал Али, прижав ладонь к груди и, наклонив голову.

– Здравствуй Али, – отозвался ректор, не отрываясь от стены, – в этом месте все время протекает, – сказал он. – Сейчас начнутся дожди, и опять потечет. Надо вскрыть швы и опять все промазать.

– Вы хотите поручить это мне? – спросил Али.

Ректор недоуменно посмотрел на него и вдруг захохотал.

– Ты это нарочно, – отсмеявшись, и вытерев слезы, спросил ректор, – или серьезно?

– Я пошутил, – без улыбки сказал Али.

– Молодец. Люблю людей с чувством юмора. Однако я, в свою очередь, не могу тебя повеселить. Да. Дело в том, что некоторое время назад мне настойчиво рекомендовали тебя уволить. Я отказался, потому что ценю тебя как преподавателя и как человека, ты мне симпатичен.

– Благодарю вас, – сказал Али.

– Подожди благодарить, было бы лучше, если бы я тебя уволил, может, этим все и ограничилось. А теперь тебя вызывают на совет улемов, и это не очень хорошо. Выходит, что я сослужил тебе дурную службу.

– Медвежью услугу, – сказал Али.

– Что? Я не понял.

– У русских есть такое выражение – оказать медвежью услугу, – пояснил Али.

– Надо запомнить, только ты не очень-то. Я могу так о себе сказать, а ты – нет. Я старался помочь тебе. А уж что из этого вышло – это уже другой вопрос.

– Простите, это я к слову, ассоциация.

– У меня еще не было такого образованного преподавателя как ты. Мне это сразу понравилось в тебе. Как ты сказал? Медвежья услуга?

– Да, еще говорят – дорога в ад вымощена благими намерениями.

– Хорошо сказано, – заметил ректор. – Но к нашему случаю это ведь не относится. Это было бы чересчур. Верно?

– Да, конечно. К слову пришлось. Скажите, к чему мне надо быть готовым.

– К сожалению, я ни о чем не могу сказать с уверенностью, – произнес ректор.

Али невольно оглянулся и увидел администратора, который с отсутствующим видом стоял в крытой галерее.

– Ты мыслишь в правильном направлении, – вдруг обронил ректор.

Али удивленно взглянул на него, но тот уже был занят созерцанием стены.

– Благодарю вас, – сказал Али, – я могу идти.

– Иди, – бросил ректор.

Администратор с любопытством смотрел на приближающегося Али. Проходя мимо, Али бросил «Будьте здоровы». Однако Маир увязался за ним. Когда Али невольно оглянулся, тот сказал.

– Провожу вас, дверь закрою. Вы последний. Все уже отучились и разошлись.

Они шли длинным коридором, в конце которого, Али остановился, с досадой сказав вслух.

– Забыл спросить, во сколько надо там быть.

– Завтра в десять утра, – сказал администратор.

– Благодарю вас, – сказал Али и посмотрел в лицо своего спутника. Оно было непроницаемым, но не настолько, чтобы скрыть некое выражение злорадства.

В десять утра следующего дня Али стоял перед советом улемов. Дело происходило в одном из внутренних помещений большой соборной мечети Дамаска. Их было пять человек, они сидели на большом ковре, подоткнув под бока продолговатые подушки. Шейхи и муфтии, имеющие право выносить решение по толкованию шариата и норм жизни мусульманина. Али не предложили сесть, и он счел это дурным знаком. Хотя не мог понять, какое отношение его жизнь имеет к совету улемов. Святоши негромко переговаривались между собой, передавая, друг другу небольшой листок бумаги. Слов было не разобрать, но акустика в комнате была такова, что гул возникал и уносился вверх под сводчатый потолок с витражными окошками.

На него так долго не обращали внимания, что Али подумал, что вполне может повернуться, надеть обувь и уйти. Он вообще не понимал, почему должен стоять здесь, поскольку чувствовал себя совершенно свободным и независимым человеком. И находился здесь, только потому, что послушался ректора медресе. Он начинал раздражаться, часто переступал с ноги на ногу. И когда ему это все надоело, он опустился на ковер и уселся, скрестив ноги. Это его вызывающее, видимо, поведение послужило толчком к началу беседы. «Надо было раньше сесть», – подумал Али.

– Мударис Али, скажите, чему вы учите своих студентов? – прозвучал вопрос.

– Мусульманскому праву и юриспруденции, – ответил Али.

После этого последовала такая долгая пауза, что он, не выдержав, спросил:

– Это единственный вопрос, который мне собирались задать?

Выдержав строгие взгляды, он добавил:

– Могу ли я узнать, по какой причине меня пригласили сюда?

– Вам предъявлено обвинение в вольнодумстве, – сказал ему один из улемов, – и мы собрались здесь для того, чтобы рассмотреть это обвинение.

– Могу я узнать ваше имя? – спросил Али.

– Мое, – удивился тот, – зачем?

– Чтобы знать, как к вам обращаться.

– Шейх Рукн ад-Дин.

– Шейх Рукн ад-Дин, обвинение в вольнодумстве, видимо, изложено на это листочке бумаги? – спросил Али.

– Да.

– Могу я узнать, кто автор обвинения?

– Здесь нет подписи.

– Если там нет подписи – это анонимка. Стоит ли всерьез обвинять человека по анонимному доносу?

– Для этого мы и вызвали вас сюда. Мы зададим вам несколько вопросов, чтобы утвердить или опровергнуть это обвинение. Итак, верно ли, что вы, рассказывая о благословенном пророке Мухаммаде, да будет, доволен им Аллах, не прибегаете к известным и одобренным советом улемов хадисам, но говорите о нем как о человеке обыкновенном, подверженным человеческим страстям и слабостям.

– Но он был человек, – сказал Али, – пророк Мухаммад никогда не заявляет о своей божественной сущности.

– Это так, – согласился Рукн ад-Дин, – но здесь есть определенная тонкость. Вы обязаны воспитывать в своих учениках благоговение к пророку, да будет доволен им Аллах. А какое благоговение будет испытывать ученик, если вы ему рассказываете о его женах, детях, привычках. Ученик, слыша все это, будет думать, что пророк был таким же, как он сам.

– Я не подумал об этом. Я преследовал совсем другие цели.

– Какие цели вы преследовали, – настороженно спросил Рукн ад-Дин.

– Знание, эрудиция, осведомленность о жизни основателя ислама, а не мифы.

– Мифы создают ореол вокруг человека, а знакомство с личной жизнью – развенчивают его, – заявил улем.

– С этим положением я не буду спорить.

– То есть, вы признаете.

– Выходит, что так.

– Не говорите обиняками. Да или нет.

– Да.

Улемы переглянулись, затем последовал новый вопрос.

– Верно ли, что вы рассказываете о том, что пророк Мухаммад грабил караваны?

– Это не совсем так. В частности, рассказывал о нападении на торговый караван курайшитов, имевший место в декабре 623 года.

– Какое отношение будет у ваших студентов к пророку после подобных рассказов?

– Но это факты его биографии.

– Мударис Али, отношение к грабежам за прошедшие шестьсот лет сильно изменилось. Для песков Аравии – это было нормой, военной добычей – ганимат. Но для культурной сирийской среды – это имеет совсем другой смысл. И не все так умны, чтобы понимать это.

– Мне нечего возразить, – вздохнул Али.

– Значит, вы признаете?

– Да.

– Кстати, о том, что пророк умер, вы тоже рассказываете своим ученикам?

– Жизнеописание пророка включало в себя и жизнь, и смерть. Что-нибудь не так?

Улемы стали переглядываться.

– Не будете же вы утверждать, что он не умер? – спросил Али на всякий случай.

– Сейчас идут консультации по этому вопросу.

Али показалось, что он ослышался.

– Простите? – сказал он.

– Есть мнение, что он не умер, а вознесся на небо, – услышал он в ответ.

– Вы это серьезно? – удивился Али, он не верил своим ушам.

– А чем мы хуже христиан?

– Но ведь всем известно, что он умер. Пророк всегда говорил о том, что он человек, и он смертен. Он умер на руках своей жены Айши.

– Достаточно, – остановили его, – вы свободны. Мы известим вас о своем решении.

Али направился к выходу, но был остановлен вопросом:

– Какой предмет вы вели в медресе?

– Основы фикха, – ответил Али. – А почему вы употребили прошедшее время?

Улемы сурово глядели на него, и отвечать ему никто не собирался.

Когда Али вернулся в медресе, был полдень. Ученики сидели в классе смирно и заметно обрадовались его появлению. Али провел оставшиеся часы занятий, затем зашел к ректору.

– Какие новости? – спросил ректор.

– Главная новость в том, что пророк не умер, а вознесся на небо.

Поскольку ректор смотрел на него без улыбки, Али добавил:

– Оказывается, в жизнеописании пророка появились изменения. Я не знал этого.

Ректор вздохнул.

– Какой-то ретивый муфтий, недалекий, но ревнитель веры, вдруг заявил, о том, что пророк на самом деле не умер, а также как Иса Масих, вознесся на небо. Дело было на расширенном ежегодном собрании муфтиев. И, представь себе, что не нашлось никого, кто бы взял на себя смелость возразить ему и заявить, что это не так. Теперь по этому поводу идут консультации, решение не принимается потому, что это очевидная глупость, но никто не может и не хочет взять ответственность на себя, и сказать, что пророк умер. Вот так. Иди домой, решения еще нет.

– Простите, – сказал Али, – я не могу понять. Это все серьезно?

– Более чем.

– Но ведь, я веду не теологию, а светский предмет – мусульманское право.

– Медресе – не светское заведение, – возразил ректор, – надо было ограничиться правом.

– Я рассказывал это для общего развития. Чем это мне грозит? Неужели я от них завишу?

– Совет улемов очень влиятелен. Иди домой, поживем, увидим.

По дороге домой Али зашел на центральный рынок, купил всякой еды – тонких и длинных свежеиспеченных лепешек, зелени, овощей, всяких приправ и баранью корейку.

– Нарубить для кебаба? – спросил мясник.

– Наруби, – согласился Али.

Все это добро он сложил в плетеную ивовую корзину, повесил на руку. Перед тем, как уйти он заглянул в контору писцов и менял, это было постоянное рабочее место маклера, с помощью которого он сначала арендовал, а позже купил дом, с видом на гору. Юнуса на месте не оказалось, Али спросил о нем, но все, кого он спрашивал, пожимали плечами.

Дома он вымыл овощи, зелень, все это выложил на большое серебряное блюдо. На отдельное маленькое блюдо положил кусок белоснежного блестящего козьего сыра, вылив туда же всю закваску. Развел огонь в мангале и в ожидании углей долго сидел, глядя на пещеру, в которой Каин убил своего брата. Вечерело. На голубом небосводе стали появляться первые звездочки. Когда огонь прогорел, Али нанизал на шампур несколько кусков мяса и установил его над углями. Тут же от жара зашипел жир, капая и вспыхивая на пламенеющих углях.

– А компанию-то разделить не с кем, – произнес он вслух.

Али подумал о Егорке, который ушел в Египет вместе с хорезмийцами. Вспомнив о Егорке, он следом вспомнил о том десятке кувшинов с вином, которые закупил его друг. Часть они тогда же и выпили. Али с тех пор не пил, но трезвый образ жизни ни к чему хорошему не привел. В течение года ни капли вина, бесконечные мысли, не дающие покоя, плохой сон. Трезвому особенно тяжело мириться со вселенской несправедливостью, лицемерием и фарисейством вокруг. Час настал. Али принес из укромного места небольшой глиняный кувшин, сломал печать. До его обоняния донесся божественный запах вина многолетней выдержки. Али выплеснул воду из чаши, наполнил его вином и сделал глоток. Помедлил и сделал еще один. Через некоторое время допрос и претензии улемов казались ему несущественным недоразумением. Хрустящий свежеиспеченный хлеб вдруг напомнил ему судьбоносную встречу с Шамс ад-Дином на стенах Табриза. Сквозь толщу времени те тревожные дни сейчас виделись ему радостными и беззаботными. Они предшествовали знакомству с Йасмин. Дойдя в мыслях до умершей жены, Али повернул обратно.

– Куда бы уехать? – он сказал это вслух, и заданный вопрос повис в воздухе. Али наполнил чашу вином и совершенно серьезно ожидал ответа. Не обязательно слова, а какой-нибудь знак. В ворота постучали. Али отложил чашу и пошел открывать. В дверном проеме стоял маклер Юнус и радушно приветствовал его. После того, как он узнал, что Али преподает в медресе, он стал относиться к нему еще более почтительно.

– Алим, – сказал он, – мне передали, что вы искали меня?

– Не то, что бы я вас искал, просто был на рынке, заглянул в вашу контору. Хотел спросить кое-что.

– Я весь во внимании, господин Али.

– Как быстро и за какую цену можно продать этот дом?

– Хотите уехать? – вопросом на вопрос ответил Юнус.

– Я еще не решил, но вероятность существует такая. Ты можешь не спешить с ответом.

– Вы здесь, сколько живете уже? Цены на недвижимость нестабильны. Все зависит от того, мир на дворе или война. В любом случае этот дом можно будет продать по той цене, что вы заплатили за него. Но, если продавать срочно, придется дать существенную скидку. Я не стараюсь занизить цену. Поверьте моему слову. Вы же знаете, как я вас уважаю.

– Я не сомневаюсь в твоей искренности. Однако, что же мы стоим в дверях? Проходи в дом.

Али провел маклера в беседку, предложил сесть.

– Сейчас я приготовлю тебе кебаб.

– Это большая честь для меня, – смущенно произнес Юнус.

– Выпьешь со мной?

– Вино! Что вы! – в ужасе воскликнул Юнус.

– Почему ты так испугался?

– Харам. Как можно?

– Кому ты это говоришь. Мне? Профессору богословия?

– А что? Можно? – осторожно спросил Юнус. – Вообще-то я после смерти надеюсь попасть в рай.

– Это тебе не помешает.

– Вы думаете?

– Чтобы ты знал. На небесах только и разговоров, что о вине и девках. Пророк тебе что обещал?

– Источники, бьющие вином и целомудренных дев.

– Ну, так я тебе, о чем говорю. Только имей в виду, что вина там маловато. Если здесь не добрал, там не восполнишь.

– В таком случае, – нерешительно сказал Юнус, – если вы разрешаете, я выпью.

Али налил ему вина, пожелал здоровья и выпил вместе с ним. Вскоре кебаб был готов. Али снял шампур и положил перед гостем.

– Изумительно, – сказал маклер, попробовав мясо, – неужели вы еще и готовить умеете? Это как-то несправедливо.

– Почему ты так решил?

– Нельзя, чтобы ученый человек еще и готовить умел. Что же тогда бедняге повару останется. Он умом не вышел, зато еду готовить мастак.

– Ученый человек должен уметь делать все. А уж на долю повара едоков хватит. Так что не жалей его.

– Да, нет, ничего, это я так к слову. Пошутил, можно сказать.

Маклер выпил, потом еще. Уходил, слегка покачиваясь, клянясь в дружбе, обещая продать дом за самую выгодную цену. Али закрыл за ним дверь и внезапно загрустил. В небесах буйствовали звезды. Он сидел во дворе под открытым небом, вороша угли в жаровне. Ему нестерпимо хотелось общения. Но Егорка где-то совершал набеги, руководя отрядом хорезмийцев. А Лада была еще дальше. В единственном полученном от нее письме она писала, что вполне счастлива своей жизнью. Али засыпал угли золой, чтобы обезопасить дом от случайной искры. Накинул плащ и вышел из дома. За три года, что он прожил в Дамаске, он хорошо изучил столицу Сирии. Так как все свободное время отдавал прогулкам. Как-то он забрел в район, называемый Кучук Кала, в малонаселенную престижную часть города, где дома не лепились друг к другу, а отстояли обнесенные высокими глухими заборами. Тогда он заметил красивый двухэтажный дом и остановился, чтобы полюбоваться его архитектурой. В этот момент к его ногам упало яблоко. Али поднял его и, разглядывая его спелые румяные щечки, гадал, предвестником чего явился этот плод – раздора или искушения. Это было первое, что пришло ему в голову. Он поднял голову и в окне дома увидел девичье лицо. Оно показалось ему красивым, но исчезло так быстро, что Али засомневался в реальности произошедшего. Но яблоко было вполне осязаемым. Али ушел, размышляя над инцидентом. Подойдя к воротам своего дома, он вдруг вспомнил, что в тюркском вербальном общении яблоко – алма, имеет устойчивую рифму – гял яныма – иди ко мне. То есть, это могло быть приглашением на свидание. Али, человек, не склонный к авантюрам, особливо любовным, загадал, что если яблоко на вкус окажется кислым, то он выбросит его и забудет об этом. Если же – сладким, то ответит на призывы сердца незнакомки. Яблоко оказалось кисло-сладким. Али колебался примерно неделю. После смерти Йасмин прошло около двух лет. Все это время он не знал женщин. Жизнь его текла спокойно, тихо и размеренно. Не считая периода иерусалимских приключений. Но Али был еще молод, тридцать с небольшим. Что это за возраст для мужчины. А он жил жизнью престарелого затворника. Им овладевала хандра. И он решился на эту авантюру. Спустя неделю он отправился к этому дому и занял выжидающую позицию невдалеке, но в пределах видимости, в зоне обзора, так что взгляд, брошенный из окна, мог заметить его. И пришел он за час до заката солнца, чтобы его можно было разглядеть. Как только сумерки опустились, он медленным шагом направился к дому. Когда он проходил мимо окна, к ногам упал скомканный клочок бумаги. Али вернулся домой и в свете свечи прочел следующее: «Сук, полдень, ткани». На следующий день в полдень Али был на центральном рынке. Он дождался появления двух женщин в чадрах и вслед за ними вошел в лавку продавца тканей. С ними был еще мужчина крепкого телосложения. Но он был нагружен покупками и остался снаружи. Очевидно, кроме носильщика, он еще и выполнял функции телохранителя. Али, оказавшись в прохладной лавке, встал поодаль у другого конца прилавка. Приказчик суетился перед женщинами, одну за другой разворачивая штуки шелковых тканей. Собственно, ткани выбирала одна из них. Другая, со скучающим видом стояла рядом.

– Откуда этот шелк? – спрашивала она мелодичным голосом.

– Из Китая, драгоценная госпожа, – отвечал приказчик.

– Неужели из самого Китая? Может быть, где-нибудь в Персии ткут, а выдают за китайский товар.

– Что вы, что вы. Ни в коем случае, – клялся продавец.

Девушка выбрала ткань и попросила отрезать несколько локтей. Получив отрез, она передала его спутнице и сказала:

– Отнеси Бахраму и жди меня там, я сейчас приду, я еще кое-что посмотрю.

Когда служанка вышла, она, улучив момент, повернулась к Али и открыла лицо. В окне она показалась красивей, но все же была недурна собой. Затем она сказала продавцу:

– Запишите на мой счет. Муж в отъезде, вернется и заплатит.

– Конечно, – согласился продавец.

Он достал книжечку и сделал в ней запись. Пока он корпел над письменами, девушка еще раз повернулась в Али и открыла лицо.

Она была замужем. Это упрощало отношения, поскольку второй раз Али не собирался жениться. Но усложняло ситуацию, насыщая ее риском и лишними проблемами. Она вопросительно подняла брови. Али кивнул и увидел легкую улыбку на ее лице.

В полночь он был у ее дома. Окно отворилось, словно его ждали, и оттуда выползла веревка с завязанными узлами. Али так удивился, что не сразу воспользовался этим средством подъема. А когда поднялся, спросил:

– И часто ты пользуешься этим средством подъема?

– Сегодня связала, – ответила девушка и добавила, – по-твоему – это удачное начало разговора.

– Она неглупа, – подумал Али и вслух сказал, – начало неудачное, прости.

От девушки пахло ароматом, в котором Али уловил оттенки мускуса и еще чего-то знакомого. Его волновал этот запах. Он привлек к себе девушку, но не тут-то было. Она уперлась в его грудь руками и высвободилась.

– Ты хочешь сразу сорвать запретный плод? – с некоторой злостью в голосе сказала девушка.

– А разве не за этим я здесь? – удивился Али. Он решил обойтись без обиняков. Все- таки риск был велик.

– Нет, не за этим.

– Тогда за чем же? Просвети мой разум!

– Не за чем, а для чего.

– Хорошо, пусть будет для чего.

– Для общения.

– Может быть, я вылезу обратно.

– Ты сердишься?

– Не то, чтобы я сержусь, – сказал Али, покривив душой из вежливости, – но, как юрист, должен тебя просветить – это несколько странно, кто поверит, что я забрался ночью в чужой дом к чужой жене ради невинного общения. Мы здорово рискуем своими жизнями. Обряд побивания камнями из шариата еще не удален.

– Почему же ради невинного общения?

– Женская логика и последовательность – это что-то особенное, – сказал Али.

– Ты схватил меня, даже не спросив, как меня зовут.

– Как тебя зовут?

– Зульфия.

– А меня…

– А тебя зовут Али.

– Ты знаешь, как меня зовут? – удивился Али.

– Да, ты ходил возле нашего дома, ты мне понравился. И я навела о тебе справки.

Как ни странно, но Али почувствовал облегчение, когда понял, что плотских утех не будет. Все- таки он испытывал некоторые угрызения совести перед памятью жены.

– Ты умен и хорош собой, – продолжала Зульфия, – в тебе чувствуется порода. Ты загадочен. Мударрис духовной академии. Живешь в богатом доме один. Ты распалил мое любопытство. Расскажи мне о себе.

– Кажется, ты сказала, что навела обо мне справки. Вообще, должен сказать, что у тебя основательный подход.

– Меня интересует твоя жизнь до появления в Дамаске.

– Это займет много времени, – усмехнулся Али, – боюсь, что ночи нам не хватит.

– Тогда ты придешь ко мне еще.

Али почему-то испытал радостное волнение от этих слов. Даже бродячей собаке приятно, когда ее подзывают. А он был все же больше, чем собака. То есть, совсем не собака. Тем не менее, он сказал:

– С чего ты взяла, что я еще раз приду к тебе?

– Ты хочешь сказать, что если не получишь меня, не придешь?

– Я бы предпочел, чтобы ты сама ответила на этот вопрос.

– Знаешь, мне нравится твоя учтивость, – сказала Зульфия, – у тебя хорошие манеры. Ты уходишь от ответа, чтобы не быть невежливым. Это не свойственно простолюдинам. Ты не из их числа. Ты принадлежишь к знати, возможно?

– Ты даже не представляешь насколько, – улыбнулся Али, думая сказать ей о том, что он принц или не стоит, – но ты не ответила на мой вопрос.

– Я думаю, что именно поэтому ты и придешь ко мне, – ответила Зульфия.

Али, было, засмеялся, но девушка схватила его за руку.

– Тихо, муж услышит. И не смейся, я обижусь. Его спальня находится прямо подо мной, только окна – во двор.

– Значит, на пол ничего ронять нельзя, – заметил Али.

– Лучше не надо.

– А, если у нас все же дойдет до страсти, и это произойдет на полу? А как он тебя вызывает? Стучит в потолок палкой?

– Ну вот, стоило мне похвалить твои манеры, как все изменилось, ты стал груб.

– Пожалуй, я все-таки пойду, – сказал Али, делая шаг по направлению к окну, но девушка схватил его за руку.

– Не сердись, прошу тебя, – в ее голосе была искренняя мольба. – Я так одинока, если бы ты только знал. Давай поговорим о чем-нибудь, пожалуйста.

– Ладно, – сказал Али, тронутый ее страстной просьбой.

– Расскажи мне о себе.

– Хорошо, – согласился Али, давно уже нуждающийся в наперснике, – но только ты сначала.

– Мой рассказ будет коротким, – сказала Зульфия, – я дочь разорившегося купца, он выдал меня замуж за богатого купца, чтобы поправить свое материальное положение. Мой муж, кроме меня, имеет еще трех жен. К счастью, они живут отдельно. Но это не мешает им строить против меня козни. Потому что я моложе их и красивее.

– Что же он со своими деньгами не женился на красивых девушках.

– Он не всегда был богат.

– Это объяснение достаточное, – сказал Али, – но не полное. Не все в жизни можно получить за деньги.

– Неужели, – насмешливо сказала Зульфия, – что, например, нельзя получить?

– Ты любишь своего мужа? – спросил Али, и поскольку она долго не отвечала, сказал: – наверное, нет, иначе меня здесь не было.

– С тобой трудно спорить, – с вздохом сказал девушка, – расскажи мне о себе.

– Хорошо, только запасись платками, ибо судьба моя драматична. И еще, несмотря на то, что я до неприличия бескорыстен, хочу узнать, какая награда меня ждет. Я не могу, рискуя жизнью, находиться здесь лишь для того, чтобы поведать тебе о своей жизни. Бескорыстие от глупости отделяет лишь один шаг. А я хочу удержаться от этого шага.

– Не понимаю.

– Если я кому-нибудь скажу, что залезал в окно к чужой жене для невинных бесед, меня сочтут глупцом или безумцем.

– Поняла. Я тебя поцелую.

Али вздохнул и приступил к рассказу. Вопреки длинному предисловию, он уложился в одну ночь. Возможно, из соображений личной безопасности. Когда небосклон посветлел, он вылез в окно, оставив девушку, потрясенной, с глазами на мокром месте. От расстройства она даже забыла об обещанном поцелуе. Али из деликатности не стал напоминать. После этого он не появлялся у ее дома в течение месяца. Пока почтальон не принес ему посылку, прочно упакованный ларец, полный яблок. Сейчас он держал путь к этому дому. Подойдя к нему. Али подобрал камешек с земли и бросил в одно из окон. Через короткое время он увидел, как в окне мелькнула тень. Али вышел под лунный свет. После этого створка окна открылась, и оттуда спустилась толстая веревка с завязанными не ней узлами. Али подошел к дому и по этой веревке влез в окно. Первое, что он услышал – был жаркий шепот:

– Ты с ума сошел. Муж был дома.

Али прервал эти слова жарким поцелуем.

– Поэтому ты бросила мне спасительный канат, – сказал он, оторвавшись от уст молодой женщины.

– Безумец, – услышал он в ответ, – муж спит, а я решила, что у тебя беда случилась. Ты пришел без моего зова. Тихо, кто-то идет. Стой здесь, не шевелись. Если я громко заговорю, сразу прыгай в окно.

Женщина вырвалась из его объятий. Али стоял в кромешной темноте, слушая ее шаги. Затем негромкий говор в коридоре. Зульфия, так звали девушку, с кем-то объяснялась. И Али пытался понять, громко ли звучит ее голос. Но в интонациях ее не было тревоги, лишь раздражение.

Зульфия вернулась в комнату, закрыла дверь и обвила его шею руками. После страстного поцелуя, Али услышал:

– От тебя пахнет вином, ты пьян.

– Я пил вино, но я не пьян, – сказал Али. – С кем ты разговаривала?

– Служанка, дрянь, следит за мной. Только не могу понять по чьему поручению. Мужа или его старых кошелок.

– Одно другого не исключает.

– Ты прав.

– Почему ты решила, что она шпионит.

– Ее днем не заставишь убираться, а она среди ночи веник ищет. Выгоню я ее. У тебя что-то случилось? Почему ты выпил?

– Вообще-то я пью иногда, при тебе этого не было. Пока ничего не случилось, но возможно, мне придется уехать. Я пришел проститься на всякий случай.

– Нет, – взмолилась Зульфия, – не разбивай мое сердце! Куда ты хочешь уехать, зачем?

– Куда, я еще не знаю. Улемы выдвинули против меня обвинение в вольнодумстве. Собственно, ехать мне некуда, но с ними шутки плохи.

– Не уезжай, прошу тебя. Что я буду делать без тебя? Я не вынесу этой разлуки.

– Ты будешь жить как жила до встречи со мной. В конце концов, у тебя есть муж.

– Сегодня ты жесток, – заметила Зульфия.

– Нет, не жесток, – возразил Али, – я выпил, поэтому говорю то, что думаю. Я говорю о положении вещей, называю их своими именами. Может быть, все обойдется, но по-прежнему уже не будет.

– Конечно, – с обидой в голосе сказала Зульфия, – зачем я тебе, если ты холост. А вокруг так много свободных девиц.

– Как ни странно, но это не так, – возразил Али, – я не ищу себе девиц, потому что не собираюсь жениться во второй раз. Видишь ли, я верен своей умершей жене.

– Отрадно мне слышать это, – прошептала Зульфия и приникла к нему.

Али вдруг обнаружил, что она лишилась одежды и стоит перед ним совершенно нагая. Она влекла его в сторону ложа, и он повиновался….

После, когда он боролся со сном, девушка прошептала ему чуть слышно.

– Если ты уедешь, возьми меня с собой.

Сонливость как рукой сняло, и он сказал:

– Ты сейчас нетрезво мыслишь, а я не могу предложить тебе ничего, кроме неизвестности.

– Я согласна на все, лишь бы быть рядом с тобой. Лишь бы ты любил меня.

Али долго сомневался, говорить ей об этом или нет. Но затем все же сказал:

– Насчет последнего. Я люблю только одного человека, свою умершую жену.

Он тут же пожалел о сказанном. Физически чувствуя, возникающее отчуждение. Зульфия отстранилась, а через некоторое время сказала:

– Убирайся.

Али тяжело вздохнул и стал одеваться. Злость и обида – верные спутники женщины, они помогут ей пережить расставание. Правда, он в этой ситуации выставлял себя подлецом. Но чего не сделаешь из человеколюбия. Он хотел обнять ее на прощание, но Зульфия вытянула руку, отстраняясь. Хорошо все-таки иметь дело с гордой женщиной.

– Прости, – сказал Али.

Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Ему ничего не удалось разглядеть. Ночь была безлунной. Али осторожно открыл окно, спустил узловатую веревку и стал вылезать. Как только ноги его коснулись земли, чьи-то мощные руки заключили его в объятия, и он услышал громким шепот.

– Попался, голубок, сейчас ты узнаешь, как шастать к чужим женам в окна.

– Почему же во множественном числе, – лихорадочно мелькнуло в голове. Он попробовал вырваться, но не тут-то было. Человек, схвативший его, был силен.

– Не трепыхайся, птенчик, – сказали ему в ухо, – это бесполезно.

Блюститель нравов, видимо, питал слабость к пернатым. Али, наклонив голову, что есть силы ударил противника затылком в лицо. Тот охнул, ослабив захват, но руки не разжал. Тогда Али поджал ноги, повиснув всей тяжестью. Этого было достаточно, чтобы выскользнуть из объятий. Он перекатился в сторону и вскочил, повернувшись к противнику. Это был крупный мужчина. Одной рукой он утирал нос, из которого обильно шла кровь. А другой изготовлялся к новому захвату. Верзила был когда-то борцом. Али понял это по профессиональной стойке, которую занял его противник. Расставив ноги, согнутые в коленях, разведя руки, набычившись. Все происходило в полной тишине. Гласность не была нужна никому. Шансы Али против этого верзилы в честном поединке были малы. К тому же на кону стояла репутация Зульфии. Иначе говоря, за измену, доказанную измену, в шариате существовало одно наказание – побивание камнями. Поэтому Али, сделав ложный выпад, ударил противника между ног. Громила удивленно выдохнул стон и опустился на колени. А в этот момент из окна Зульфии что-то упало. Али нагнулся и поднял узловатую веревку. Он поднял голову. Зульфия показала на раба и провела пальцем по горлу. Это означало – убей его, иначе мне не жить. Она была права, но Али не мог этого сделать. Он ударил противника по голове кулаком что было силы, и лишил его чувств. После этого узловатой веревкой связал его, взвалил на себя и, качаясь под тяжестью, скрылся в ночи.

На следующее утро он отпер комнату без окон, где ночью запер своего пленника. Связанный человек лежал на боку и храпел. Кляп каким-то образом выпал, и он свободно вдыхал воздух и выдыхал через носоглотку.

– Каков молодец, – восхитился Али, – а я глаз не сомкнул до рассвета.

Он обнажил кинжал, присел и потряс пленника. Тот не сразу проснулся, перестав храпеть. В его глазах, сонных поначалу мелькнул испуг, как только он обнаружил перед носом стальной клинок.

– Господин, – взмолился он, – пощадите. Я всего лишь несчастный слуга, действовал по приказу. Простите, если причинил вам боль, не убивайте меня.

Али, взяв его за шиворот, усадил спиной к стене, проверил путы на руках и ногах.

– Как тебя зовут? – спросил Али.

– Сархан, господин.

– Ты сириец?

– Что вы, зачем бы я пошел в слуги. Я несчастный раб.

– Откуда ты?

– Я черкес.

– Вот что Сархан. Я, то есть, мы с тобой, находимся в трудном положении. Я не знаю, что мне с тобой делать. То есть, знаю, я должен лишить тебя жизни, но мне этого не хочется. Отпустить я тебя тоже не могу. Пострадает другой человек. Мало того, что это женщина, но она еще и чужая жена. Пока я буду думать над этим, ты посидишь здесь связанный. Я тебя запру. Если ты попытаешься сломать дверь, бежать, то тебя убьет охранник. Он вооружен, и жалости у него, в отличие от меня, нет. Но я сохраню тебе жизнь в любом случае, поэтому из страха смерти, не делай глупостей. Ты понял? Вот, я оставляю тебе воду, хлеб и курицу.

– Век буду вам благодарен, – сказал раб, – только как я буду есть, руки у меня связаны.

– Ничего, как-нибудь зубами. Еще есть пожелания?

– Мне бы во двор выйти.

– Хорошо, я тебя выведу, только без глупостей.

После этого Али отправился в медресе и провел занятия. На урок пришел ректор, сел в стороне и внимательно выслушал всю лекцию. На последних минутах разгорелся спор, по различию налогов с земель, ушра и хараджа, и разнице между военными трофеями фай и ганима. Али видел, как ректор едва удерживается, чтобы не принять в нем участия. Когда прозвучал колокол, означающий конец занятий, ректор сидел неподвижно, пока аудитория не опустела. Оставшись наедине с Али, он сказал:

– События развиваются в нежелательном направлении. Я надеялся, что-как- то все рассосется. Но, увы… Духовенство в последние несколько лет задвинуто на задворки политической жизни. А для них это как-то унизительно. Им нужен повод, чтобы заставить говорить о себе. Вольнодумец из столичной духовной академии, в их понимании, это то, что нужно. Это хороший повод, чтобы напомнить о себе. Мне жаль с тобой расставаться. Но я должен позаботиться также и о себе, чтобы они не могли сказать, что я проявил преступную близорукость и пригрел змею на груди. Не обижайся. Мне будет не хватать тебя, Али, но ты уволен. Причем со вчерашнего дня. Войди в мое положение.

– Конечно, – сказал Али, – я понимаю.

– Это меньшее зло, что может случиться с тобой. Если тебе будет грозить арест, я дам тебе знать.

– Арест? – удивился Али. – Из-за чего?

– Открой дверь, – попросил ректор.

Али распахнул двери. В коридоре было пусто. Но в конце его маячила фигура администратора.

– Он здесь неподалеку, – сказал Али, – но я думаю, что он ничего не слышал.

– Я дам тебе знать, – сказал ректор. – Это твое жалование.

Он отсчитал несколько монет и выложил на стол стопкой. Выйдя в коридор, громко сказал, обращаясь к администратору:

– Этот человек уволен, отныне для него вход сюда закрыт.

Не то, чтобы Али был не готов к такому повороту событий. Но до последнего момента надеялся, что обойдется, забыв о жизненном непреложном правиле – всегда происходит самое худшее. Люди при этом забывают, то хорошее, что с ними происходило до того, считая, что хорошее в порядке вещей. А плохое – это несправедливость по отношению к ним. Хотя на самом деле в природе все находится в равновесии. К хорошему быстро привыкаешь. А помнится всегда самое плохое. Только счастливец способен вычеркивать из памяти неудачи. Но тот, кто подвергал Али сейчас этому испытанию, этого не знал, и, вероятно, думал, что он неблагодарная скотина. Получить образование, выйти живым из передряг. Без роду, без племени и без денег – жениться на дочери вазира. Затем опять попасть в переплет. Выйти из него без единой царапины и жить в хорошем доме, преподавать в самой престижной академии Дамаска. Да еще и спутаться с чужой женой. Ах, вот в чем дело – мысленно воскликнул Али, ударяя себя по лбу. Запретный плод бывает сладок, но горечь проявляется позже. От этого открытия ему стало легче, но ненамного, как это бывает у неглупых людей, выискавших причину плохого настроения. Али не был готов к перемене мест. Он окликнул ректора и спросил вполголоса:

– Если я улажу дело с имамами, возьмете меня обратно?

– Конечно, – бросил ректор, и, торопясь, ушел.

Жалование у Али было маленькое, и Али работал не ради денег, но ради времяпровождения. Негласным правилом было обирание учеников, естественное для мусульманских школ. Но Али никогда этого не делал. Может быть, поэтому ученики и любили его, хотя он тешил себя надеждой, что они любили его лекции. И в этой ситуации его больше всего расстраивало то, что он должен уйти от них, то есть бросить их на произвол судьбы. После такого обвинения в адрес учителя, класс неминуемо расформируют.

Первым делом он отправился к знакомому катибу из канцелярии правителя. Катиб встретил его доброжелательно, выслушав, сказал:

– Во-первых, аудиенцию у Малика Ашрафа получить теперь легче легкого. Но мне и вам еще рано думать об этом. Времена сейчас тревожные, но все же тешу себя надеждой, что это произойдет в далеком, далеком будущем.

– Что вы хотите этим сказать? – недоуменно спросил Али. – Что-то я вас не совсем понимаю.

– Малик ал-Ашраф умер, – сказал катиб, – странно, что вы ничего не знаете об этом. Почему интересно? – спросил секретарь после своей замысловатой и неудачной шутки.

– Да, как-то я заработался, видимо, – пробормотал Али, – и давно это произошло?

– Изрядно уже. Изложите мне суть вашей проблемы. Может быть, можно обойтись и без аудиенции, – ободряюще предложил катиб. Однако, выслушав, покачал головой, – вряд ли кто-то станет связываться с духовенством.

Али поблагодарил.

– Рад был вас видеть, – сказал он.

– Взаимно, – ответил катиб, – заходите, если что.

В тяжелой задумчивости Али пошел домой и очнулся от дум лишь перед воротами особняка. Здесь он вспомнил, что его ждет еще одна проблема. И тяжело вздохнул. Сархан спал, когда Али открыл дверь.

– Нет худа без добра, – сказал он, открыв глаза, – я здесь выспался, а то ведь дежурил каждую ночь.

– Хозяин знает об этом? – спросил Али.

– Что вы, господин, если бы он знал – госпоже давно бы не жить.

– Видишь, как все серьезно, – вздохнул Али, – а ты ведь надеешься, что я тебя в живых оставлю.

До раба не сразу дошел смысл сказанного. А когда дошел, он стал биться головой о стену, приговаривая:

– Ишак, ишак, зачем я ее слушал.

Али остановил его, оттащив от стены:

– Кого ты слушал?

– Служанку Сару, эту заразу.

– Значит, это была ее инициатива?

– Ну да, это ее убить надо. А не меня, дрянь, злобная гадина. А мне госпожа ничего плохого не сделала.

– Хозяин сейчас дома? – спросил Али.

– Нет, он сегодня в Магриб собирался за товаром. Он должен вернуться в конце месяца.

– Ну что же, – сказал Али, – пока все складывается в твою пользу. Если дело выгорит, останешься жив.

– Что я должен делать, господин, – взмолился Сархан, – только скажите?

– Пока ничего, сидеть смирно и ждать моего возвращения.

– Я буду сидеть тише воды и ниже травы, – пообещал раб.

Чем-то знакомым повеяло от этих слов. Али подумал о Егорке, о его поговорках и прибаутках. Когда он принял предложение Баракат-хана и поступил к нему на службу, то всеми правдами и неправдами пытался оставить Мариам у Али дома и уехать без нее. Говоря, что Маша еще слишком мала для того, чтобы разделить с ним все тяготы воинской службы. Но Али был непоколебим.

– Она – твоя жена, – раз за разом повторял он, – и она не может остаться в моем доме, потому что я – чужой мужчина.

К радости Мариам Егорка сдался, купил для юной жены еще одну лошадь и уехал. Али вновь тяжело вздохнул. Он вывел Сархана во двор, затем принес ему еды и питья. И вновь запер.

Центральный рынок за поздним временем был уже закрыт для посетителей, но Юнус был еще в своей конторе. Он совсем не удивился появлению Али.

– Я работаю над вашим делом, – сказал он, – если появится серьезный клиент, я сразу же приеду.

– Это хорошо, что ты мне об этом напомнил, – сказал Али, – я хочу дать тебе доверенность на продажу дома. Хотя нет, я дам тебе доверенность на управление моим домом. Если мне случится срочно уехать – это будет означать, что ты можешь сдать его в аренду. Мои деньги будешь собирать, а себе будешь брать десять процентов. Согласен?

– Конечно.

– Тогда перейдем к делу.

– К делу, – пошутил маклер, – а что же было до этого?

Но Али шутку не поддержал.

– Ты должен сейчас отправиться вот по этому адресу, – сказал он, показывая клочок бумаги, – и выкупить для меня у хозяйки дома двух рабов – мужчину и женщину. Не торгуйся, заплати столько, сколько за них попросят. Женщину ты сразу перепродашь первому встречному работорговцу.

– А если ее не купят? – не утерпел Юнус.

– Ты продашь ее за бесценок, а если понадобиться, еще и приплатишь. Но все это с одним условием – завтра ее не должно быть в Дамаске.

– А что с мужчиной?

– Купчую на раба принесешь мне. За эту услугу, оказанную мне, ты получишь комиссионные сто процентов. То есть, в размере стоимости этих рабов.

– Зачем так много.

– Затем, чтобы ты не задавал мне вопросов.

– Вопросов не будет, – сказал маклер.

– Я буду тебя ждать, приходи ко мне в любое время. Как бы ни было поздно.

После этого Али зашел в закусочную, купил готовой еды и отправился домой. Он надеялся, что у Зульфии хватит ума понять, кто стоит за неурочным покупателем, и для чего все это затевается. Когда он подходил к дому, над Дамаском уже появились первые звезды. Али положил еду в беседке, развел огонь в очаге, после этого привел своего узника и усадил напротив.

– Будем ужинать, – объявил он, – ты вино употребляешь?

– Давно не пил, а руки мне развяжете?

– Пока не могу. Но ты, парень, не наглей. Пальцы, ладони у тебя свободные. И вот, еще это, – Али вытащил и воткнул рядом с собой в скамейку кинжал, – веди себя правильно, ты понял?

– А вы, господин, тоже будете пить вино?

– Нет, ты будешь пить, а я смотреть буду. Что за глупые вопросы, конечно, буду.

– А разве вы не мусульманин? – спросил Сархан, наблюдая, как Али наполняет чаши.

– Мне так надоело говорить на эту тему, если бы ты знал. Поэтому твой вопрос останется без ответа. Просто ешь и пей. Ты понял меня?

– Да, господин, – Сархан ухватил куриную ножку и вцепился в нее зубами.

– Пей, – сказал Али, пододвигая к нему чашу, – твое здоровье.

– Спасибо, оно мне не помешает.

Пленник ухватил обеими руками чашу, насколько позволяла веревка, схватившая его кисти, и медленно выпил ее. Он опьянел довольно быстро. Глаза его заблестели, он стал улыбчив. И неожиданно сказал:

– Вы так добры, господин, ко мне.

– Если ты имеешь в виду то, что я вместо того, чтобы убить тебя на месте, тащил на собственном горбу через весь город. Да так, что у меня до сих пор болят ноги и ноет поясница. То, да.

– А я все время пытался освободиться от пут и убить вас. Но теперь, когда вы усадили меня за стол, как равного и разделили мной трапезу. Я уже не смогу этого сделать, тем более, что мы с вами выпили вина.

– Я рад это слышать, – серьезно сказал Али. – Буду теперь спокойней спать. В таком случае, давай еще выпьем.

После второй чаши Сархана повело. Видимо, волнения ослабили его организм. Он стал клевать носом, засыпая прямо за столом. Али безжалостно плеснул пригоршню воды ему в лицо и привел в чувство.

– Прости, – сказал он, – еще не время спать.

– Нет, нет, это вы меня простите, – забормотал раб, – не знаю, что со мной, вдруг сморило. Никогда такого не было. Я бывало, по две ночи кряду бодрствовал.

– Бывает, – снисходительно сказал Али, – но ты постарайся не спать. Вот как раз кто-то стучит. Пойду, посмотрю.

Сархана хватило ненадолго. Когда Али вернулся, он спал, открыв рот и прислонившись затылком к деревянному столбу.

– Простите, – сказал Юнус, – я не знал, что у вас гость. А почему он связан?

– Он, когда выпьет, становится буйным, – ответил Али, – поэтому я его заранее связываю. Садись, поешь, выпей вина.

Маклер с опаской опустился рядом со спящим человеком.

– Я шучу, – улыбнулся Али, – это тот самый раб, которого ты купил для меня. Как все прошло?

Юнус покачал головой.

– Это была нелегкая задача, скажу я вам. Но все прошло в лучшем виде. Хозяйка не сразу поняла, что я хочу от нее в этот неурочный час. Но очень быстро сообразила и не задавала лишних вопросов. Как и я, впрочем. Это была разительная перемена. В первые минуты разговора, она хотела послать за полицией. А кончилось тем, что послала за служанкой. Больше хлопот было как раз с ней. Закатила истерику. Отказывалась идти со мной. Требовала дождаться хозяина. Но хозяйка быстро ее окоротила. Я отвел ее к работорговцу. Все как вы говорили. Завтра ее уже не будет в городе.

– Спасибо, ты меня здорово выручил. Вот твои комиссионные.

Али высыпал в ладони маклера несколько монет.

– Выпей вина.

– Нет, благодарю вас. И вам бы я тоже не советовал сейчас этим увлекаться.

– Почему сейчас? Ты что-то знаешь?

– Мой двоюродный племянник ходит в школу при медресе. Все говорят о том, что вы вызвали недовольство улемов.

– Ну, если ты все знаешь, скажи мне, насколько все это серьезно, на твой взгляд.

– Они могут многое, – помолчав, сказал Юнус, – упечь за решетку, и это самое малое.

– С работы меня уже уволили, – заметил Али.

– Хорошо, если этим все и закончится. Но может, это только начало.

– Спасибо, – сказал Али.

– За что? За то, что испортил вам настроение, – усмехнулся маклер.

– За то, что избавил меня от ложного оптимизма, – совершенно серьезно ответил Али. – Ты знаешь, где я оставляю ключ от дома?

– На том же месте?

– Да.

Маклер простился и, пожелав Али спокойной ночи, ушел.

Али вернулся и привел Сархана в чувство. Когда тот осознал действительность и улыбнулся, Али разворошил угли в очаге и бросил туда хвороста. Когда очаги пламени осветили их лица, он показал рабу бумагу и спросил:

– Ты умеешь читать?

Сархан кивнул.

– Это купчая, отныне ты принадлежишь мне.

Али выждал, пока тот, морща лоб и шевеля губами, ознакомился с содержанием документа, и спросил:

– Убедился?

– Да, хозяин, – ответил Сархан.

– Очень хорошо, – сказал Али. – Едоков в семье прибавилось, но шашни с чужой женой всегда обходятся дорого.

Он вытащил кинжал из скамейки и разрезал путы раба.

– А у меня, было, душа в пятки ушла, – сказал Сархан, – чего, думаю, он за кинжал взялся.

– Поскольку ты, теперь, принадлежишь мне, – сказал Али, – убери-ка со стола. И наведи здесь порядок. А я пойду, вздремну, ты ведь уже выспался.

Али встал и пошел к дому. Сархан, растирая запястья, сказал ему в спину:

– Должен сказать, что в связанном положении были свои положительные стороны.

Али заснул сразу же, с чувством выполненного долга, лишь голова коснулась подушки. Утром его разбудил стук в дверь. Удивленный Али накинул халат, поспешил во двор и удивленный остановился. Сархан в дверях с кем-то препирался.

– Что за спешка, – говорил он, – дело подождет, хозяин спит еще.

– Кто там? – спросил Али.

Увидев его, Сархан отодвинулся, и Али увидел маклера.

– Юнус, что случилось?

– У нас непредвиденные обстоятельства, – сказал он, – я могу говорить при нем – он кивнул в сторону Сархана.

– Теперь, это мой человек. Сархан, впусти его.

Сархан посторонился и хотел закрыть дверь за маклером.

– Не закрывай, – сказал ему Юнус, понизив голос, он продолжил, – работорговец хотел овладеть новой рабыней, ну вы понимаете, кого я имею в виду. Девица расцарапала ему лицо. Он так разозлился, что вернул ее обратно.

– Подожди, что значит, вернул? А зачем ты принял?

– Я не мог ему отказать. Я ему кое-чем обязан.

– Хорошо допустим. Но я-то здесь причем, оставь ее у себя, продашь кому-нибудь другому.

– Не могу, жена обещала выдрать остатки волос у меня на голове. Рабыня принадлежит вам, поэтому я привел ее к вам. Вот купчая.

– Где она, сейчас? – спросил Али.

– Здесь. Эй, ты, иди сюда, – Юнус выглянул за ограду. Появилась рабыня с покрытой головой.

– Я вас очень уважаю, – сказал Юнус, но раз уж так получилось, мне некуда ее деть. Подержите ее немного. Я найду на нее покупателя.

С этими словами он исчез. Али только дух перевел.

– Ну, что стоишь, – обратился он к Сархану, – или не рад встрече со старой знакомой?

– Тебя как зовут? – спросил Али у рабыни. Девушка молчала.

– А кто это хозяин? – спросил Сархан.

– Ты ничего не понял? Это твоя наперсница из купеческого дома. Можете теперь против меня плести интриги.

– Теперь понял. Отвечай, змея, когда тебя спрашивают. Все из-за тебя, да что ее спрашивать. Сара ее зовут.

– Иудейка? – спросил Али.

– Нет, – услышал он в ответ.

– Итак, Сара, Сархан тебя сейчас запрет на всякий случай. Но все же имей в виду, что я твой новый хозяин. Бежать тебе некуда. И самое главное, все твои обязанности по отношению к прежним хозяевам равны нулю, то есть, их нет. Как только ты это осознаешь, я перестану тебя запирать.

– Я уже поняла.

– Это хорошо. Но все равно, пока я не вернусь, посидишь взаперти. Сархан, отведи ее в дом и запри в своей комнате.

Али по привычке едва не пошел в медресе, но, вспомнив, изменил направление. Весь день он провел в бесполезной суете. Нанес визит своему знакомому чиновнику из правительственной канцелярии. Он надеялся, что-нибудь узнать о местонахождении двух людей – Егорки и Насави. По последним данным Насави был наместником Баракат-хана в одной из принадлежащих ему крепостей. А Егорка вместе с хорезмийцами продавал свою доблесть то одному, то другому мусульманскому владыке. Но все это была устаревшая информация. Катиб пообещал узнать, что можно. Затем Али выяснял, когда и в какую сторону направляются ближайшие караваны. Пока что он не собирался никуда уезжать, но из-за особенностей своего характера, пытался предвидеть все варианты развития событий. Он пообедал в одной скромной закусочной, которая была известна тем, что все блюда здесь готовились из свежайших продуктов. Так что ничего на следующий день не оставалось. Хозяин, курд по происхождению, ежедневно покупал для посетителей двух курдючных баранов и собственноручно резал их и свежевал. Их этого мяса готовились кебабы и другие мясные блюда. Даже, если мясо заканчивалось к середине дня, а клиенты еще шли, то в меню мяса уже не было. У курда имелись несколько закрытых кабинетов, куда подавалось запрещенное Кораном изысканное вино местного производства. Али заказал кебаб-ассорти – филе на кости, люля, печень и легкое, а также овечий сыр, свежеиспеченный хлеб и много зелени, и маленький кувшин вина. Пить в середине дня не стоило, но соблазн был велик. Да и настроение было паршивым. В закусочной он провел более двух часов. В канцелярии, куда он вернулся после обеда, новостей не было. Тогда Али отправился домой.

В его отсутствие Сархан убрался во внутреннем дворике, окопал и полил деревья.

– Как там наша подруга? – спросил Али.

– Простите, господин, какая подруга? – удивился раб.

– Ну, кого мы сегодня купили, Ребекка, Рахиль, или как ее там.

– Сара, – догадался Сархан.

– Так я и говорю, Сара, – подтвердил Али.

– Нет, хозяин, вы сказали Рахиль и Ребекка.

– Ну, хорошо, пусть будет Сара. Как она?

– Не знаю, я ее запер утром, как вы велели и все.

– Ладно, можешь ее выпустить.

– Слушаюсь, хозяин. А вам принесли письмо. Как только вы ушли.

– Что же ты молчал?

– Я не молчал. Мы все это время разговаривали.

Сархан протянул Али письмо. Подождал, пока тот вскроет и прочтет.

– Иди, чего стоишь, – сказал Али.

Когда Сархан вернулся с девушкой, Али спросил у нее:

– Сара, у тебя есть ко мне вопросы?

– Нет, господин, – холодно ответила она.

– Что ты думаешь делать?

– То, что вы прикажете.

– Ответ правильный. В пределах моего дома ты свободна. На улицу ни шагу. Наведи порядок в доме. Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Хорошо, иди.

Али еще раз взглянул на письмо. Оно было без подписи, но там было начертано:

«Я жду тебя, нам необходимо поговорить. Приходи, как стемнеет, не забудь веревку».

– Постели мне здесь в беседке, – сказал Али.

Сархан кивнул и бросился выполнять приказ. Али, дождавшись, лег и, сказав себе:

«Надеюсь, что они меня не зарежут», заснул и проспал до захода солнца. Проснулся от шума, донесшего с улицы. Встал, морщась от боли в висках. Умылся, привел себя в порядок, дождался сумерек и ушел, приказав, никому не открывать дверей.

Али следовал зову Зульфии, хотя этого не следовало делать. Он понимал, что судьба была благосклонна к нему в этой ситуации, и не надо было испытывать ее терпение. Тем не менее, он отправился к ней, только для того, чтобы объяснить ей, как следует себя вести, когда вернется муж. Он рисковал в последний раз из соображений безопасности. И своей, и Зульфии. Он шел, не торопясь, и подошел к дому, когда уже совсем темнело. Стоя под окном, он нашаривал подходящий камешек. Но услышал щелканье пальцев, поднял голову и увидел Зульфию. Она поманила его рукой. Али достал веревку, спрятанную под одеждой. Изловчившись, бросил в окно, держа один конец в руке. И, дождавшись, когда девушка закрепит веревку, забрался в комнату. После того, как он втащил за собой веревку и закрыл окно, в комнате воцарилась тишина. Молчание нарушил Али:

– Ты звала меня, и вот я здесь.

– Вчера ты начал разговор совсем с других слов, – усмехнулась девушка.

– Все изменилось.

– Не я в этом виновата, ты пришел в неурочное время.

– Виноват я, но что теперь говорить.

– Ты даже не обнял меня.

– Ты позвала меня за этим?

– Нет, но все же…

– Скажи, зачем ты меня позвала, по какой причине?

– Я отдаю должное твоему уму. Я бы до этого не додумалась. Но, что, по-твоему, я должна сказать мужу. С какой стати, я вдруг взяла и продала рабов, и осталась одна. Кстати говоря, мы одни в доме.

Пропустив последние слова мимо ушей, Али сказал:

– Служанку ты продала, потому что она стала тебе дерзить. Ты взяла палку, чтобы проучить ее, и тогда за нее вступился раб. Поэтому ты в гневе продала обоих.

– А если он не поверит? На меня это так не похоже.

– Кроме этого, тебе еще нужно расположить к себе одну из его жен.

– Одну?

– Одну, всех не получится. Пойдешь к кому-нибудь из них, пожалуешься на обнаглевших слуг, которых ты была вынуждена продать, и попроси у них временно служанку, до возвращения мужа. Если служанка шпионила по ее наущению, то она не откажет.

– Они поймут, что здесь что-то не так, заподозрят.

– Возможно, но у них нет доказательств. А желание поймать тебя есть, поэтому они дадут тебе новую шпионку.

– А где мои слуги?

– Их уже нет в Дамаске.

– Хорошо, я сделаю так, как ты говоришь, – согласилась Зульфия. После короткой паузы, спросила, – ты уже уходишь? Это наша последняя ночь, и мы одни в доме.

– Прости, – сказал Али, – я суеверен. Мы почти выпутались из этой истории. Но нам все еще грозит смертельная опасность. Шариат беспощаден к прелюбодеянию. Если я сейчас останусь, это будет означать, что я не извлек урока, и я могу быть наказан за это.

– Тогда обними меня на прощание, – попросила Зульфия.

Али медлил, но отказать в этой просьбе не смог.

В результате, домой он вернулся глубокой ночью. Сархан ждал его в беседке у жаровни с переливающимися оттенками красного цвета, углями. Ночью было довольно прохладно. На дворе была осень. Раб спал, привалившись плечом к деревянному столбу. Али присел напротив, взяв в руку кочергу, разворошил угли.

– Простите, хозяин, – хрипло сказал Сархан, – я, кажется, заснул.

– Ну, что же, ты не на посту. Ночь все-таки. Почему ты сидишь здесь? Разве я запретил тебе спать.

Сархан откашлялся и сказал:

– Я не стал спать, потому что в доме посторонний человек.

Али почувствовал неприятный холодок, ползущий по спине.

«Как быстро исполняются предчувствия», – подумал он.

– А разве я не велел тебе никому не открывать?

– Это посыльный. Он пришел сразу же после того, как вы ушли. Сказал, что у него письмо для вас, срочное. Я сказал, что вас нет. Он ушел, но через час вернулся. И так несколько раз. Потом он заявил, что не уйдет, пока не дождется вас. Я его пожалел и оставил дожидаться вас. Он сказал, что должен передать лично.

– Где он?

– Вон лежит. Спит. Это мальчик, поэтому я и впустил его. Простите.

Али увидел клубочек свернувшейся на скамейке в тени.

– Разбуди его.

Сархан поднялся, Али увидел кувшин, до этого скрывавшийся за ним.

– Это вино?

– Да, я подумал, что вы захотите выпить, когда вернетесь, приготовил.

– Ты слишком умен для раба, – заметил Али, протягивая руку к кувшину.

Пока Сархан тряс мальчонку, упорно не желающего просыпаться, Али наполнил чашу и осушил ее. Оставалась надежда на то, что это запоздалое письмо от купеческой жены. Но на бумаге было написано:

«Завтра возможен арест, дела плохи. Письмо сожги». Подписи не было, но был только один человек в Дамаске, который мог проявить к нему участие.

– Как тебя зовут? – спросил он мальчика.

– Ялчин, – ответил мальчик.

– Кто дал тебе это письмо?

– Какой-то человек, – мальчик пожал плечами, – он хорошо заплатил, поэтому мне пришлось ждать вас до ночи. Мать, там, наверное, с ума сходит.

– А отец?

– Отца нет, он от нас ушел.

Али еще раз взглянул на письмо, и бросил его в жаровню. Подождал, пока бумага вспыхнет. Достал золотой динар, сверкнувший в свете пламени, и дал мальчику.

– Это тебе, – сказал он, – за службу.

– Ух ты, золотой динар, – глаза Ялчина расширились, – вот мать обрадуется. Спасибо дядя, вы такой хороший. Благослови вас Аллах, во всех ваших делах.

– Твои слова дорогого стоят, – ответил Али. – А теперь беги домой, пусть мать успокоится.

Когда за мальчиком закрылась дверь, Али спросил:

– А Сара где?

– Она спит.

– Буди, мы уезжаем.

– Уезжаем? – переспросил Сархан. – Когда?

– Прямо сейчас.

– Может быть, дождемся утра.

– Ни в коем случае. Иди, разбуди ее и сам собирайся.

– Да мне то что собираться. Нищему собраться, только подпоясаться.

Али подождал, пока раб скроется в доме и налил себе еще вина.

– Да, но у меня есть кое-какое имущество, – запоздало сказал он ему вслед.

 

Юзбаши Егор

В 1233 году конийский султан Кей-Кубад при помощи хорезмийцев отнял у своего бывшего союзника, сирийского султана Малика Ашрафа, город Хилат, ставший, когда-то камнем преткновения между хорезмшахом Джалал ад-Дином и Маликом ал-Ашрафом. Из-за чего единственный мусульманский султан, могущий противостоять татарам, в конечном итоге потерпел поражение. Это вероломство заставило Айубидов объединиться. Владетель Египта, Малик Камил возглавил союз и начал захватывать земли на юге Анатолии. Кей-Кубад начал готовить новый поход против Айубидов, но скоропостижно умер. Глава хорезмийцев Кыр-хан был в группе эмиров, поддерживающих одного из сыновей Кей-Кубада – Кылыдж-Арслана, но престол занял другой сын Кей-Хосров. Последний не простил этого колебаний Кыр-хану. Он был обвинен в измене и заточен в крепости, где умер. Узнав об этом, эмир Баракат-хан увел хорезмийские войска из страны. Кей-Хосров, послал им вдогонку свою армию, но хорезмийцы разбили ее. После этого они поступили на службу к владетелю ал-Джазиры Малику ас-Салиху. При помощи хорезмийцев Малик ас-Салих стал захватывать земли Айубидов. Из предыдущего романа читатель знает, что наши герои встретились с хорезмийцами в тот период, когда они ушли от Кей-Хосрова и, выбирая себе службу, вели переговоры с мусульманскими правителями, в тот момент с Маликом Ашрафом. Стать и сила Егорки не остались незамеченными. Один из войсковых эмиров предложил ему службу. Егорка поначалу отказался, объясняя тем, что его свободолюбивая натура висакчибаши, не терпит подчинения. Эмир предложил ему должность, то есть, десятника, а затем юзбаши – сотника. И дал ему время на раздумье. Вскоре хорезмийские войска ушли из пределов Сирии, Егорка был предоставлен самому себе полгода, в течение которых он изнывал от безделья. Али целыми днями проводил в медресе, а ему занять себя было нечем. Охота в окрестностях Дамаска возможно и была, но гражданским людям оружие носить запрещалось. Когда от эмира пришло повторное приглашение, Егорка согласился. Он взял с собой Мариам (жены в обозе хорезмийцев были обычным делом) и присоединился к отряду. Он участвовал во всех сражениях. Но в его сотне бойцы долго не задерживались. Ибо со своими людьми он не находил понимания в одном вопросе – он не разрешал грабить дома мирных жителей. Мародерства не допускал и сам в этом не участвовал. Требовал платы за службу у эмира, и очень его этим раздражал. В спорах по поводу военной добычи – ганима, Егорка всегда приводил доводы, известные ему со слов Али. О правилах раздела добычи, установленных пророком Мухаммедом. Одна доля пехотинцу и две доли всаднику. И ни слова о грабежах и мародерстве. Спокойная аргументация ставила в тупик начальство, и от него вскоре отстали. Тем более, что это был один из лучших и бесстрашных младших командиров в хорезмийском войске. Когда Малик ас-Салих осадил и взял Дамаск, Егор, помня о своем друге, поспешил, чтобы первым оказаться у дома Али. Но двери оказались заперты. На стук никто не ответил:

– Али, это я, Егорка, – несколько раз крикнул он, думая, что Али заперся из страха за свою жизнь.

Поскольку дом безмолвствовал, Егор выставил оцепление вокруг и открыл дверь своим ключом.

– А, что, юзбаши, нам ждать здесь, пока ты все самое ценное подберешь? – спросил самый дерзкий из его отряда.

Егорка показал наглецу ключ и спросил:

– Что это? Как ты думаешь?

– Это ключ, – ответил смышленый воин.

– Правильно, а почему у меня находится ключ от чужого дома?

– Не знаю.

– Потому что это дом моего брата, и я поспешил сюда, чтобы не дать его разграбить. Наверное, ты, будь на моем месте, поступил бы также. Так что стой, и не говори лишнего.

Егор вошел в дом, закрыв за собой дверь. Комнаты были пусты. Он обошел их одну за другой. Вышел во внутренний дворик, внимательно осмотрел землю под ногами. Она совсем недавно была перекопана. Егор нашел лопату. И отрыл небольшой помост, под которым была пустота. Егор залез туда рукой, пошарив, вытащил небольшой кувшин. Больше в тайнике ничего не было. Этот кувшин принадлежал ему. Когда он решил уйти с хорезмийцами, спрятал в нем деньги на черный день. Егор вскрыл печать и высыпал деньги – все пятьдесят золотых динаров были на месте. «А где же этот умник?», подумал Егор, пряча деньги в поясе. В тайнике еще должны были лежать деньги Али, но их не было, второй кувшин был пуст. Он заглянул в него, потряс, и из него выполз клочок бумаги, на котором было написано: «Спасаюсь от преследования, но ты знаешь, где меня найти». Егор еще раз исследовал уже рукой внутренности кувшина, затем положил его обратно в тайник, зарыл помост и разровнял землю над ним. После этого он закрыл двери дома и увел своих людей. К вечеру Дамаск был полностью в руках хорезмийцев. Суета со сбором войск, перевязкой раненных, захоронением погибших длилась до полуночи. Когда со всеми делами было покончено, Егорка вернулся в лагерь разбитый за городом. Нашел в обозе Мариам, установил палатку, лег и сразу же заснул. Глубокой ночью его разбудил тихий голос жены:

– Кто-то стоит возле палатки, – прошептала она ему в самое ухо.

Егорка, обнажив меч, отдернул полог. У палатки стояло несколько человек. В лунном свете поблескивали их пики.

– В чем дело? – спросил Егорка.

– Юзбаши, тебя требует к себе Кушлу-хан, – объявили ему.

– Я арестован? – спросил Егор.

– Нет.

– Тогда, к чему столько солдат?

– Для безопасности, мало ли что.

– Я могу одеться?

– Конечно.

Егорка задернул полог, сунул жене кошель с деньгами:

– Как только я уйду, постарайся незаметно уйти из палатки. Спрячься и не показывайся, пока я не вернусь. Я не знаю, что у них на уме.

– А, что мне делать если ты не вернешься?

– Действуй по обстоятельствам.

Егорка обнял Мариам и вышел из палатки. Над Дамаском висело зарево пожаров. Со стороны города доносился шум. Солдаты продолжали грабежи, дозволенные командованием. В отсутствии Баракат-хана, штурмом Дамаска руководил Кушлу-хан, пресловутый встретил Егорку словами:

– А-а, урус, проходи, садись. Давно тебя не видел. Как сегодняшний бой? Надеюсь, ты вышел из него как обычно без единой царапины.

– Все в порядке, хан, – ответил Егорка, – благодарю за внимание.

– А много ли ты добычи взял?

Шатер военачальника был просторен и устлан коврами. Горело несколько светильников, освещая внутреннее пространство. Сам Кушлу-хан сидел на небольшом возвышении, подоткнув в бок подушки и сверлил Егорку недобрым взглядом.

– Ты же знаешь, мое правило, – ответил Егор.

Кушлу-хан недоуменно поднял брови.

– Я потому и спрашиваю. Я наслышан о твоих правилах. И был нимало удивлен, узнав, что ты присвоил золото. Нехорошо. Все время твердишь о том, что все общее. Как же так?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– До меня дошли слухи, что ты в одном из домов Дамаска нашел золото, и положил его в карман. Позовите свидетеля.

– В этом нет необходимости, – сказал Егор, – золото, о котором идет речь, принадлежит мне. И взял я его в доме своего друга. Я оставлял его там на хранение.

– Я вижу, что за словом ты в карман не лезешь, – недобро улыбнулся хан. – Но, так ведь любой может положить добычу в карман и сказать, что оставил на хранение. Какие ты можешь привести доказательства. Где твой друг, я пошлю за ним из уважения к твоей доблести.

– Я не нашел его.

– То есть, он не может подтвердить твои слова.

– Не может.

– В таком случае, золото должно быть внесено в общую долю. Дай его сюда.

– Этого не будет, – ответил Егор.

– Ты не оценил уважения, оказанного тебе, – раздражаясь, сказал хан, – ты, жалкий выскочка, осмеиваешься говорить нет мне! Кушлу-хану!

Военачальник повысил голос, свирепея. Он подал знак, и Егорку схватили за руки. Он мог бы вырваться, но почувствовал острие меча у затылка. С него сняли перевязь с пустыми ножнами (меч он оставил перед входом в шатер), обыскали, затем связали руки.

– В палатке смотрели? – спросил хан.

– Там ничего нет, – ответил один из людей хана.

– А жена? У нее спросили?

– Жена исчезла.

– Вот как, – удивился Кушлу-хан. – Да ты оказывается, не так прост, как кажешься. Все предусмотрел. Но ничего, надо полагать деньги у жены, а от мужа она никуда не денется. Привяжите его где-нибудь на видном месте. Чтобы отовсюду было видно. Подождете до полудня, а затем начните бичевать. Посмотри, так ли тебя любит жена, как ты предполагал. Уведите.

Тут в разговор вмешался эмир по имени Сары Келек.

– Хан, а может не следует его унижать на глазах бойцов. Дело уладится, а авторитет юзбаши будет потерян. Лучше запереть его, чтобы его никто не видел.

– Ты прав, – согласился хан, – но сейчас ночь. В темноте его никто не узнает. А его жена где-то рядом, глядишь, и выкупит мужа. Пусть повисит до утра. Я видел на холме подходящую перекладину. Распните его на ней. Ему это понравится. Ты ведь христианин – урус.

– Ты ошибаешься, я не христианин.

– Мусульманин? – удивился хан.

– Нет, у меня свои Боги.

– Уведите, – повторил хан.

Говоря о подходящей перекладине, Кушлу-хан имел в виду дерево на холме, у подножия, которого был разбит лагерь. В него когда-то ударила молния, оно высохло, почернело, растеряло листву и тонкие ветви. И, в самом деле, издали напоминало перекладину. Ствол и две оставшиеся поперечные ветки. Ветки росли на разных уровнях. Поэтому, когда Егорку привязали к нему, одна его рука оказалась выше другой, а тело скособочено. То есть, это была пародия на распятие. Первым дело Егор вспомнил Иисуса Христа, но тут совершенно явственно услышал, как кто-то рядом сказал:

– Не богохульствуй.

Егор покрутил головой – никого. Было довольно ветрено, и он решил, что ему послышалось.

– Что головой крутишь, – услышал он, – не нравится.

Теперь голос доносится снизу. Егор опустил голову. Его сторожили двое, один, ухмыляясь, смотрел на него. Это был тот самый наглый солдат из его сотни.

– Почему же, нравится, – ответил Егор.

– А чего головой крутишь?

– Вид отсюда хороший, любуюсь.

– Ну, ну, любуйся. Будешь знать, как зажимать добычу. Давай поделим деньги, и я тебя развяжу.

– Да, пошел ты, – бросил Егор.

Хорезмиец бесновался внизу, осыпая его проклятиями. Но Егор смотрел в небо, не обращая на него внимания. В прорехах облаков еще виднелись звезды, но небо затягивали грозовые тучи. И кое-где над вершинами гор начинали посверкивать тоненькие полоски молний.

– Все к этому и идет, – сказал вслух Егорка, думая о грозе. До утра было еще далеко. Егор услышал, как охранники устанавливали очередность сна. Вскоре один ушел вниз по склону, где была установлена палатка сторожевого поста, а второй – насобирал хвороста, и запалил костер. Над Дамаском все еще виднелось зарево догорающих пожаров. Основные силы хорезмийцев были сейчас в городе. В лагере за городом находилась ставка командующего, и гарнизон охраны. Сотне Егорки как раз и выпал черед войти в охрану. А если бы не это, то сегодняшнего инцидента, возможно, и удалось бы избежать. Когда бы его бойцу выпала возможность донести командующему на своего юзбаши. Молния сверкнула ближе, а через несколько времени донеслись раскаты грома. Хорезмиец, подняв плечи, опасливо поглядывал на небеса. Усилившийся ветер терзал робкое пламя костерка.

– Не боишься? – крикнул ему Егор.

– А чего мне бояться, – задиристо ответил охранник.

Хотя Егорка видел, что ему не по себе.

– Как чего? Это мои Боги гневаются. Перун осерчал, сейчас молнией тебе прямо в лоб шарахнет.

– Да пошел ты вместе с твоим Перуном, – крикнул охранник.

В этот момент громыхнуло так, что от неожиданности тот присел. Начали падать крупные капли дождя. Начался ливень. Хорезмиец пытался спасти костер, закрывая его щитом от дождя, но безуспешно. Сильные порывы ветра задули слабое пламя. Молнии вспыхивали все чаще, можно сказать, что они сверкали регулярно. Буквально каждые две-три минуты. Часовой уже сам пытался защититься от дождя, держа над головою щит.

– Эй, – окрикнул его Егор.

– Чего тебе, – огрызнулся часовой.

– А ты знаешь, отчего высохло это дерево, к которому вы меня привязали?

– Ну, знаю, молния в него ударила.

– И ты, зная об этом, так спокойно стоишь здесь.

– Ну, не такой уж я и дурак, – ухмыльнулся часовой. – Молния не ударяет дважды в одно место.

– Это правильно, молодец, – крикнул, превозмогая шум, Егорка, – в дерево оно уже не ударит. А вот, ты – для нее новая мишень. Мы же находимся на возвышенности.

– Закрой рот, – рявкнул охранник, – накаркаешь еще.

Егорка уже его не слышал. Он поднял голову, подставив лицо дождевым струям. Он получал от всего этого определенное удовольствие. Ночная гроза была в самом разгаре. Сверкали молнии, донося через некоторое время рокоты грома. Вспышки света озаряли окрестности, крепостные стены города, обездвиженный, словно вымерший лагерь хорезмийцев у подножия холма. Он видел себя со стороны, словно обретя сверхъестественное зрение. Распятую фигуру, довлеющую над пространством. Ему казалось, что ничего более значимого не существует в этом мире, лишь он, распятый на холме и эта невероятная гроза. И он даже подумал, что все эти годы прожил ради этого момента единения с природой – божественной сущностью. Он ощущал себя неразрывной, нераздельной частью этой ночи, этой грозы и этого ландшафта. Ему казалось, что с минуту на минуту он может воспарить вместе со своей перекладиной из обожженного молнией дерева, раскинув руки. Собственно, они уже давно были раскинуты, в ожидании полета. В этот момент молния сверкнула совсем близко, почти над головой. Егорка услышал испуганный возглас, крепкое ругательство. Он посмотрел вниз и увидел, как хорезмиец, согнувшись, бежит к палатке сторожевого поста.

– Что-то я в тебе раньше подобного нарциссизма не замечал, – услышал он. – Тебе не кажется, что ты впал в преувеличение. Да, не крути ты головой. Я перед тобой.

Егор различил перед собой человека, который сидел прямо в воздухе, словно развалившись в невидимом кресле. Сквозь пелену дождя, лица было не разглядеть. Глаза Егорки заливало дождем.

– Назар? – неуверенно спросил он.

– Он самый. Не узнал, что ли? – ответил старый знакомый. – Нехорошо друзей забывать.

– Да я не вижу ничего.

– Это называется – залить глаза.

– Тебе виднее, только, чем издеваться, козырек бы, какой приспособил.

– Это можно, – согласился Назар, – в правилах про это ничего не сказано.

Вокруг головы Егорки образовался сектор, укрывший его от дождя.

– Спасибо, – сказал Егорка, – это на время разговора, потом можешь убрать.

– Как скажешь, – ответил Назар, – а это ты хорошо сообразил. Я тоже что-нибудь приспособлю.

Над головой Назара появился едва заметный серебристый купол.

– Ну, – спросил Егорка, – зачем пожаловал?

– Хорошо ли встречать друзей таким вопросом? – укоризненно спросил Назар.

– А мы друзья? – спросил Егор.

– А разве нет? – удивился Назар. – Обижаешь ты меня. Я к тебе со всей душой, а ты насмешничать.

– Какие тут насмешки? Просто уточнить хотел. Ну, коли так, то будь другом – развяжи меня.

– Подловил ты меня, хитер, ничего не скажешь. Но этого я не могу сделать. Прости, не положено.

– Кем не положено?

– Должностной инструкцией, ты уж друг, сам выпутывайся.

– Ну что же, инструкция – есть инструкция. Это я понимаю.

– Дружба – дружбой, как говорится, а служба – службой. Давай поговорим лучше, чего замолчал-то?

– Это вряд ли. Несподручно мне с тобой разговаривать, – после долгой паузы объявил Егор.

– А что так?

– Руки у меня затекли, не до болтовни.

– Это как раз-таки мы поправим.

Назар щелкнул пальцами, и Егор вдруг ощутил, как исчезает тяжесть в перекрученных веревкой руках и во всем теле появляется легкость.

– Ты лучше мне скажи, какого рожна ты в это дело влез? – продолжал Назар. – Воевать отправился. Жизнью своей рискуешь ради междоусобной распри этих царьков мусульманских.

Вокруг грохотала гроза, дождь лил с такой силой, словно он только что начался. Влаги в воздухе было столько, что от давешних городских пожаров не осталось и следа. Ни всполоха, ни блика. Ливень залил все.

Егорка молчал долго. Минут через десять Назар сказал:

– Ничего, ничего. Я не тороплю с ответом. Но пока ты думаешь, я просто свое видение ситуации выскажу. Вы выскользнули из Иерусалима, живыми и невредимыми. При этом, одурачив могущественного человека, Великого магистра госпитальеров. Ты получил в жены молодую девушку, дом, деньги – все у тебя было. Зачем?

– Вообще-то она мне еще не жена, – заметил Егор, – мала больно. А насчет остального. Видишь ли, не знаю, как там у вашей братии на небесах или где вы еще обитаете. Человек не может быть долго без дела. Я не знал, чем занять себя. А они меня уговаривали. Я согласился.

– Согласился воевать за интересы тюркских эмиров.

– Нет, конечно, они меня убеждали в том, что миссия султана Джалал ад-Дина – одолеть татар, перешла к ним. Моей родине тоже досталось от проклятых. А вышло из этого то, что ты видишь перед собой.

– И ничего не напоминает тебе эта ситуация? – вдруг спросил Назар, – эта поза, в которой ты оказался.

– Мне это ничего не напоминает, – ответил Егорка, – но я понимаю, к чему ты клонишь, ибо это лежит на поверхности.

– Прекрасно, – с явным удовольствием сказал Назар, – мне всегда нравилась цепкость твоего ума. Это удивительно как простой охотник оказался столь восприимчив к знаниям, я бы даже сказал охоч. Да, но я отвлекся. Так и что же ты об этом думаешь?

– Ровным счетом ничего, – бросил Егорка, – я, вообще, не вижу связи.

– Не лукавь, Егор, тебе это не к лицу.

– Ладно, – согласился Егор, – я могу признать то, что я сейчас нахожусь в той же позе, что и тот бедолага, из которого вы сделали идола. Но из этого ничего не следует. Это я говорю на тот случай, если ты опять вздумаешь охмурять меня.

– Ну что ты, – укоризненно молвил Назар, – как можешь ты говорить про меня такое. Мне это вообще не к лицу. Охмурять, как ты выразился можно темного невежественного человека, но не тебя – с твоим ясным аналитическим умом.

– Хотя, – задумчиво сказал Егорка, – мы могли бы еще полетать, как в прошлый раз. Больно руки затекли, размяться хочется.

– Полетов не будет, – категорически сказал Назар.

– Это почему же? – весело спросил Егор. – Неужели на мне крест поставили?

– Погода нелетная, – насмешливо произнес Назар. – А насчет креста, ты точно подметил, прямо в самую точку попал. Хорошая идея.

– Ладно, летать не будем. А как насчет вина? В прошлую нашу встречу, ты меня отменным вином угощал. Выпьем?

– Нет.

– Корыстные вы все-таки ребята, – заметил Егор, – все с умыслом делаете. А чего тогда, позволь полюбопытствовать, ты сюда явился? На мучения мои глядеть?

– Нет. А почему ты обобщаешь?

– Наверное, не ты один этим делом занимаешься. Наверное, сотни вас рыщет по белу свету в поисках паствы?

– Хорошая идея, – задумчиво повторил Назар, – надо будет предложить начальству.

– О чем это ты?

– О кресте, из этого хороший символ может получиться – христианский.

– А что сейчас?

– Рыба, ихтис. Акроним слов – Иисус Христос Божий сын Спаситель. Это по-гречески. Первые христиане рисовали на стене рыбу, посвященные понимали, с кем имеют дело.

– На рыбу смотреть приятнее, – заметил Егорка, – чем на крест. Ассоциации разные.

– Так в этом-то все и дело.

– Ну что ж, раз так, то с тебя причитается. Авторские, так сказать, отчисления.

– Что-то я не понимаю к чему это ты?

– К тому, что от рыбы я бы сейчас не отказался… с хорошим вином. А? Что скажешь?

К этому времени дождь ослаб и из палатки вышел охранник, чтобы проверить арестанта. Подойдя, он проверил крепость уз, глумливо сказал:

– Как дела, начальник, нигде не тянет, не жмет?

Охранник стоял прямо под невидимым креслом Назара и тот сверху вниз разглядывал его.

– Наверное, ты думаешь, что меня уже никогда не развяжут, – бросил Егорка.

– Ты, что же урус, еще мне грозить будешь? – зловеще спросил охранник, – сейчас ты у меня иначе заговоришь.

Он стал снимать ремень. Но в этот момент прямо над головой сверкнула молния, и раздался оглушительный треск. Охранник, закрыв голову руками, бросился в палатку. Дождь припустил с еще большей силой.

– Спасибо, – сказал Егорка, – пустячок, а приятно.

– Не понимаю, о чем ты, – отрекся Назар, – я здесь не причем.

– Пусть будет не причем. Так как насчет, выпить и закусить.

– Ладно, – сдался Назар, – была, не была, полетели. Напишу в отчете, что клиент все еще подавал надежды. Верно? У нас же есть еще надежда?

– Конечно, – легко согласился Егорка, – надежда, как говорится, умирает последней. Или, лучше сказать, пока живу, надеюсь.

В следующий миг Егорка уже несся, рассекая воздушные слои атмосферы. Грозовой фронт остался далеко внизу. Над головой сверкали мириады звезд и тысячи солнц. Через короткое время тучи остались позади, и внизу теперь мерцала, отсвечивая зеленовато-синим цветом, бескрайняя равнина.

– Куда летим, ангел-спаситель? – крикнул Егор.

– Есть одно подходящее местечко, – услышал он в ответ, – тут недалеко.

– А что внизу?

– Как что, море. Не видишь, что ли.

– Море? – удивился Егор. – Никогда бы не подумал. А нельзя ли спуститься пониже?

– Чего зря высоту терять, спустимся, когда прилетим. Еще увидит кто. Чего зря людей пугать.

Сразу же после этих слов стали снижаться и вскоре сидели под навесом на скалистом берегу. Сверху было видно, как волны пенятся и ударяют в валуны, хотя вдали море было спокойным.

– Это Кипр, – не дожидаясь вопроса, объявил Назар. – Хозяин этой корчмы замечательно готовит рыбу на решетке. Очень вкусно. Ты что будешь – тунца или барабульку?

– Мне эти названия ни о чем не говорят.

– Это рыбы так называются.

– Тогда тунца.

– Почему именно тунца.

– Более благозвучно, а то, что это за рыба такая – барабулька. Рыбу с таким названием только кошкам скармливать.

– Это ты напрасно, барабулька – очень вкусная рыба. Тунец по мне, несколько суховат. Могу еще заказать рыбное мезе, это так здесь ассорти называется.

– Заказывай, что хочешь. Дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. Только не рановато ли мы сели. Еще совсем темно.

– Ничего, рассвет уже близок. А ты знаешь, откуда пошло это выражение?

– Нет.

– С осады Трои. Кстати, пить, как сказал поэт – надо начинать спозаранку, чтобы встретить наступающий день во всеоружии.

– Видать, отъявленный пьяница был твой поэт.

– Его звали Омар Хаям.

– Я, почему- то так и подумал, – заметил Егорка. – Мы долго будем здесь сидеть? Может позвать кого, позвонить в колокольчик.

– У тебя есть колокольчик?

– Нет, это я так, образно выразился.

– Я уже сделал заказ, – отозвался Назар.

Егорка оглянулся и увидел невысокого человека средних лет, он спешил к ним, насколько это было возможно спешить, держа на плече огромный поднос. Он поздоровался с таким невозмутимым видом, словно гости посреди ночи были для него обычным делом. Хотя это было не так. Егор заметил, как он зевает украдкой и трет глаза. Переложив все с подноса на стол, он зажег факелы, прикрепленные к столбам навеса на высоте человеческого роста. Уходя, он сказал:

– Подкрепитесь пока закусками, господа, рыба скоро будет готова.

Проводив его взглядом, Егор сказал:

– Мне понравилась рыба, которую я ел в Иерусалиме, не могу вспомнить название.

– Аурата, – сказал Назар.

– Точно, как ты узнал? – удивился Егор.

Назар неопределенно пожал плечами.

– Аурата – вкусная рыба, но надо и другие попробовать. Однако, ты не пьешь, друг мой.

Назар сломал печать кувшина и наполнил чаши.

– Кстати говоря, мне больше нравится другая рыба – лаврак. Ну, это, когда мне приходиться есть… и пить. Так-то я на диете, как ты понимаешь. Подолгу.

– Как это понимать – подолгу?

– До нашей встречи, я не ел и не пил ровно триста лет. Твое здоровье!

– Твое здоровье! – ответил Егор, осушив чашу, он заметил: – Должен сказать, что ты зачастил с этим делом.

Поскольку Назар ничего не ответил, Егор добавил:

– А почему ты со мной так возишься?

– Ты моя первая неудача, – вздохнул Назар, – невыполненное поручение. У меня теперь к тебе особое отношение. Тысячу лет безупречной службы и такой казус.

– То есть ты теперь от меня не отвяжешься, пока не обратишь в христианство?

– Ну зачем так грубо.

– Прости, если тебе это показалось грубым, я вовсе не хотел тебя обидеть.

– Пустое. Но я не могу понять, что ты так цепляешься за своих архаичных Богов. Человечество должно легко расставаться со своим прошлым. Вот взять хотя бы греков. Уж их пантеон не чета вашим дремучим божествам. Один Зевс чего стоил – борода, трезубец, а как он восседал на Олимпе!

– Трезубец был у Посейдона, – заметил Егор, – если, я не ошибаюсь.

– Да, это неважно. А Богини! Красавица Артемида, Диана-охотница. И что же? Отринули это невежество и уверовали в молодую современную религию.

– Так может мне в ислам обратиться? – предложил Егор. – Мусульманство еще моложе. Всего каких-то шестьсот лет с гаком.

– С каким еще гаком? – Удивился Назар.

– С лишним, – пояснил Егор. – Это у нас говорят – с гаком.

– Ненамного моложе, шестьсот лет в наших масштабах – это пустяки. Даже, если брать с гаком, как у вас говорят.

– А может, мне еще подождать? – спросил Егорка. – Глядишь, еще что-нибудь появится. Ведь, исходя из твоей посылки, христианство тоже когда-нибудь устареет.

– Посылки, – повторил Назар иронично. – Нахватался слов, философ понимаешь. Наливай, лучше выпьем.

Егорка наполнил чаши.

– Где же этот корчмарь? – оглянулся Назар. – Так и опьянеть можно на голодный желудок.

– Заснул, наверное, – весело предположил Егор, – пей лучше. Твое здоровье!

– И тебе не хворать, – Назар вдохнул и приложился к чаше. Осушив ее, спросил:

– Как вино-то? Не кислит?

– Вино отменное, – похвалил Егор, – а вот и хозяин наш идет, не заснул, значит.

– Поздно, – чуть заплетаясь, сказал Назар, – меня, кажется, уже разобрало.

Подошел корчмарь и поставил на стол перед ними железные посудины, на которых среди нарубленного салата возлежали роскошные зажаренные до золотистой корочки рыбины.

– Ешь, – пригласил Назар.

– Вот дела, – удивился Егор, взявшись разделывать рыбу, – а она без костей, как это?

– Обыкновенно, корчмарь уже удалил кости. На Кипре рыбу подают без костей. Ты ешь, ешь, закусывай.

Он был уже изрядно пьян.

– Да и тебе не мешало бы, – отозвался Егор.

Он ел с наслаждением. Вкус жареной рыбы напомнил ему Иерусалим, памятный обед и последовавшую за ним драку с крестоносцами. В последствии, будучи в хорезмийском отряде, он не раз встречался с ними в бою, и они неизменно обращались в бегство. Свирепому натиску хорезмийцев не мог противостоять никто. Удивительно, как такие лихие вояки не смогли справиться с татарами.

– А ты думаешь, нам ангелам легко? – услышал он, очнувшись от своих мыслей. – Летаешь, летаешь, носишься над безводной пустыней, в жару и в холод, не щадя своего здоровья. А кто-нибудь это ценит? Никакой благодарности. Более того, один единственный раз тебе попадается упрямец и все. Запись в учетной карточке, персональное дело и твоя безупречная репутация – коту под хвост. Видите ли, он не справился с заданием. Так вас и перетак.

– Ты бы полегче, – предостерег Егор, – услышат, еще одна запись появится.

– А у нас это… – запальчиво сказал Назар, – свобода слова. Демократия. Имею право. Да и спят сейчас все. Кому не спится в ночь глухую? Только нам с тобой. А ведь тебе ничего не стоило сказать – верую. И все были бы довольны.

– Извини, не могу.

– Да, понимаю. Давай, выпьем.

– Может тебе хватит. Ишь, как тебя развезло.

– Наливай, – обидчиво сказал Назар, – я свою норму знаю.

Егор выполнил его просьбу.

– Твое здоровье, – сказал Назар.

– И тебе не хворать.

Выпили. Назар спросил:

– Так, на чем мы остановились?

– Я за жену беспокоюсь, – сказал Егорка. – Может быть, ты мне скажешь, где она и что с ней?

– Да все нормально с женой твоей, – махнул рукой Назар, – не беспокойся.

– А можно поконкретнее. – попросил Егор.

– Конкретнее нельзя, – отрезал Назар, – я и так вышел за пределы дозволенного. Она, скажем так, недалеко?

– Как недалеко? Здесь что ли?

– Там. Не выпытывай. Не люблю.

– Ладно, тогда позволь спросить. Что будет после этой трапезы?

– Как что, верну тебя обратно на крест, и на этом простимся. Мое появление связано с крестом. Я поразился этому совпадению. Я подумал, что все это неспроста, что все это глубоко символично. Ассоциативный ряд. Судьба подталкивает тебя к христианству, но ты сам этого пока не осознаешь. Поэтому я пришел, чтобы направить твои мысли в нужном направлении. Но видно, время не пришло.

– То есть, после того как мы посидим и выпьем, как следует, ты вернешь меня на крест? И не поможешь освободиться?

– Извини, нам нельзя вмешиваться в дела людей. Поговорить, подсказать. Мысли направить куда надо – это да, но никакого физического вмешательства. Последствия будут самыми печальными.

– Для кого?

– Для меня, конечно, не для тебя же.

– То есть, такое понятие, как жертвенность, тебе незнакомо?

– Нет, Егор. В эти детские сети ты меня не поймаешь. Да и тебе это не свойственно.

– Ты прав, – согласился Егор, – мне это не к лицу. Не в моем характере. Скорее я пожертвую собой ради незнакомого человека.

– Егор, не взывай к моей совести, – предупредил Назар.

– Ты же сам сказал про ассоциативный ряд. Мне сразу вспомнился ваш мессия. Иисус Христос и страдания. Вообще-то страдания – это принцип буддизма. Ведь именно это понятие вы сделали основной догмой христианства. Он принял муки ради человечества. Назовем это словом – жертвенность. Пострадать ради другого. Иными словами – ты хочешь, чтобы я вошел в лоно христианской церкви. Но сам при этом не готов убедить меня личным примером. То есть, говоря одно, ты делаешь другое. Нелогично это все как-то, не находишь?

Назар долго молчал и сосредоточенно ел рыбу. Наполнил до краев чаши вином.

– Пей, – сказал он, – будет много мук, пока твой век не прожит, стечение планет не раз людей встревожит.

– Хорошо сказано, – оценил Егор, – да ты брат, еще и стихи сказываешь.

– Слова не мои, это сказал великий математик Омар Хайям, но дело не в этом. Подловил ты меня – возразить нечего. Но ситуация такова, какова она есть. Ни больше, ни меньше. Давай просто выпьем. И я верну тебя обратно на крест.

– Я тоже люблю честность, – сказал Егор. – Твое здоровье.

Он поднес к губам чашу с вином, медленно осушил ее. А когда оторвался от глиняных краев, над головой нещадно палило солнце, сам он был вновь распят на кресте. У подножия холма сгрудился народ, толпа зевак все время напирала на оцепление солдат. Егор с недоумением смотрел на их форму, не признавая в них хорезмийцев. Когда он повернул голову направо и налево, то увидел, что с обеих сторон в землю были вбиты еще по одному кресту и на них были распяты люди. Вдали виднелись городские стены, но это был не Дамаск.

– Сколько же я выпил? – озадачился Егорка. – Нельзя же набраться до такой степени, чтобы увидеть вместо ночной грозы полуденное солнце. Егор пытался разглядеть своих распятых соседей. Тот, что был слева от него, крикнул тому, что был справа.

– Погляди на него, вот живчик… пять часов висим, а ему хоть бы что, еще и головой вертит.

– Слышь, Гестас.

Сосед справа не реагировал. Он висел, уронив голову на грудь.

– Эй, друг, – окликнул его Егор, – он к тебе обращается.

Сосед молчал.

– Кажется, сомлел твой Гестас, – ответил Егор. – А тебя как зовут?

– Гисмас, меня зовут, – ответил сосед, – никак ты снизошел до общения со мной.

– Снизошел, – повторил Егорка, – да, пожалуй, что снизошел. А ты, из какой сотни будешь, что-то я твою разбойничью физиономию не припомню?

– На себя бы лучше посмотрел, – огрызнулся Гисмас, – тоже мне царь Иудейский.

– Что, – воскликнул Егор, – этот быть не может! Он перепутал, он не туда меня возвратил. Это что за город?

– Как, что за город? Иерусалим.

– Ну, так и есть. Вина, значит, перебрал. Ах Назар, Назар, голова твоя садовая. Слышь друг, долго ли нам висеть здесь?

– Пока не помрем, – осклабился сосед, – смешной, ты.

– Слышишь Назар, – вполголоса сказал Егор, – Назар. Назар, – крикнул и увидел направляющегося к ним стражника, держащего копье наперевес.

– Чего орешь? – тяжело спросил он.

Егорка молчал, не зная ответа. Стражник половчее перехватил копье и страшное подозрение закралось ему в сердце:

– Ты что собираешься делать?! – спросил он с ужасом.

– Славь великодушного прокуратора, – сказал стражник, – он велел сократить твои страдания.

– Не надо мне ничего сокращать! – воскликнул Егор. – Я хочу страдать. Я хочу в полной мере испить эту чашу. Передай великодушному прокуратору мою безмерную благодарность.

– Но я не могу не выполнить приказ, – возразил стражник. – Я – человек маленький, подневольный.

Он поднял копье и изготовился к удару.

– А деньги тебе нужны? – спросил Егор.

– Деньги, – насторожился стражник, – кому же не нужны деньги? Ты знаешь, какая жизнь нынче дорогая. Только жалование, получишь – глядь, и все на долги ушло.

– Повремени с приказом прокуратора. Он, конечно, мужик добрый. Но, боюсь, мне его доброта боком выйдет. Подожди дотемна. Я сам помру, своей смертью. Я тебе за это денег дам.

– За дурачка держишь, – разозлился стражник, – глумишься? Ну, что вы евреи, за люди. Ни слова в простоте, даже перед смертью без иронии не можете обойтись. Жиды, одним словом.

– Погоди, какие уж тут шутки, – сказал Егор. – Вот у меня в заднике сандалии есть углубление, достань оттуда монету. Это аванс будет.

Стражник подошел ближе, схватился за сандалию, выковырял золотую монету и сказал с благоговением, глядя снизу вверх:

– Спаситель!

– Остальные получишь, когда за мной придут. До моей смерти или после – неважно. Понял?

– Да. Что еще для тебя сделать?

– Вино есть?

– Вина нет, есть винный уксус. Принести?

– Уксус сам пей или вон ему дай. Гисмас, уксус пить будешь?

– Буду, – отозвался Гисмас.

– А с вот этого, справа, мух отгони, не могу я на его лицо смотреть.

– Слушаюсь, – сказал стражник.

– Что-то надо делать, – сказал себе Егор, – думай, голова, думай.

Стражник, намочив губку в уксусе, нацепил ее на острие копья и поднес ее к губам Гисмаса. Тот с жадностью стал ее высасывать. Егорка поморщился, глядя на его лицо.

– И как ты пьешь эту кислятину? – не удержался он.

– Так другой-то нету, – ответил Гисмас, – к тому же это последнее, что я вкушаю на этом свете.

– И то верно, – согласился Егорка, – задаром и уксус сладкий.

Стражник вновь подошел к центральному кресту, на котором висел Егорка и поднял копье.

– Эй-эй, – воскликнул Егорка, – ты что делаешь. Мы же договорились.

– Так начальство не знает, что мы договорились, – возразил стражник, – ты не бойся, со стороны не разглядишь. Пусть думают, что я приказ выполнил.

Он провел острием под левым соском Егорки и надрезал кожу. Из раны тут же выступила кровь.

– Вот так будет достовернее, – удовлетворенно сказал стражник и вернулся на свое место.

– Что делает паразит, – сказал ему вслед Егор.

Между тем, толпа редела, количество зевак уменьшалось. Солнце клонилось к закату. Оставались самые стойкие и самые любопытные.

– Эй, Гисмас, – окликнул соседа Егор.

– Чего тебе.

– Слушай друг, у меня ведь апостолы были, ученики верные, не знаешь часом, где они теперь?

– А я почем знаю, где они твои ученики. Нашел, у кого спросить. Смешной ты. Эх, друг, чего ты оставил и чего разыскиваешь? На кой они тебе сдались в этот смертный час?

– Мало ли, – вздохнул Егор, – тщусь надеждой, что они, держа под платьями ножи, стоят среди зевак. А, улучив момент, нападут на стражу, освободят меня.

– Размечтался. Чего они тебя сразу-то не отбили. Люди бают, двенадцать их было, когда тебя взяли, с тобой тринадцать. Некоторые с мечами. Какому-то бедолаге слуге ухо зачем-то подрезали. Ежели сгоряча не сподвиглись, то сейчас на холодную голову вряд ли осмелятся.

– И то верно, – тяжело вздохнул Егор, – но я все же надеюсь.

– Это ради Бога, сколько угодно.

Егор затеял этот разговор просто так, но теперь, в самом деле, разглядывал лица зевак, насколько это было возможно на расстоянии. Пытаясь узреть сочувствие, сострадание. Но видел лишь нездоровое любопытство. Никого из апостолов здесь на месте казни не было, и он почувствовал нешуточную обиду в сердце, не за себя, но за того парня. От этого предательства у него даже слезы выступили на глазах, и сердце закололо.

– А чего бы ты хотел? – услышал он голос Гисмаса. – Чтобы они сами пришли сюда на заклание? Хватит того, что тебя распяли. Своя рубашка, она, знаешь ли, ближе к телу.

– Если начистоту, – тяжело вздохнув, ответил Егор, – хотел бы, чтобы они пришли. Чего бы им сделали. Первосвященнику нужен был только он, а с ними бы ничего не случилось.

– Чего-то ты, друг, о себе стал в третьем лице говорить. Заговариваться стал, отходишь, что ли?

– Иначе их взяли бы вместе со мной, – продолжал Егор. – Эх, чего теперь говорить, но все равно обидно. А сколько я для них добра сделал. Ну, ты меня понимаешь.

– Вообще-то не очень, – возразил Гисмас. – Я бы на их месте поступил бы также. Тебе все равно не поможешь, а им – зачем зря рисковать.

– Сволочь ты, – в сердцах сказал Егор, – а я тебя еще уксусом угощал. Все вы одним миром мазаны. Я знаю только одного человека, способного на самопожертвование, но он сейчас далеко.

– Да пошел ты, – огрызнулся Гисмас, – совестить он еще будет.

– Твое счастье, что у меня руки к кресту привязаны, – сказал Егор, – я бы сейчас тебе язык укоротил.

– Насчет этого ты, брат, опоздал. Великодушный прокуратор Иудеи уже мне его укоротил. И, кажется, навсегда.

– Ладно, – миролюбиво сказал отходчивый Егор, – чего нам с тобой собачиться. Еще уксусу хочешь?

– А давай, – согласился Гисмас, – хороший ты мужик, все-таки. Зря Гестас тебя проклинал. Впрочем, он уже того, отошел, кажется.

– Если это так, то я думаю, что он изменил свою точку зрения, – заметил Егор.

Егор окликнул стражника, когда тот подошел, сказал:

– Дай моему другу еще уксуса. А я тебе еще монету дам.

– Сначала монету, – сказал стражник.

– Возьми в правой сандалии.

Стражник выковырял еще монетку и подал Гисмасу еще одну губку, наполненную уксусом. Между тем, погода быстро портилась, небо потемнело. Подул холодный ветер. Потом громыхнуло так, что Егор от неожиданности стукнулся затылком о крест. С неба стали падать тяжелые капли. Со Средиземноморья неудержимо надвигалась гроза.

– Что за напасть, – сказал Егор, – как только мне привязывают руки к кресту, так тут же начинается дождь.

В следующий миг он явственно услышал возле уха:

– Извини, друг, накладочка вышла.

– Ты, что ли, Назар? – обрадовано сказал Егор.

– Я, я. Не ори ты так. Не дай Бог услышит.

– Ты, что сукин сын делаешь?

– Ладно, не шуми. С кем не бывает. Перепутал немного. Сейчас исправим.

Егорка почувствовал, как неведомая сила возносит его в небеса, терзаемые грозой. Здесь в разреженном воздухе грохотало так, что закладывало уши. Молнии следовали так часто, что он летел в сплошном сверкании. Этот полет наполнил душу нашего русского друга таким восторгом, что он, не сдержав эмоций, закричал, что было сил и воздуха в легких. Когда же воздух закончился и клич иссяк, он услышал стоны и обращенные к нему слова.

– Чего так орать-то, смирись, все кончено, терпи и умирай молча, не позорь других.

Изумленный Егорка повернул голову и увидел распятого человека, за ним еще одного и еще. Он повернул голову направо, и с этой стороны было то же самое. Он вновь был на кресте, но это все еще был не Дамаск. Он подумал, что у него двоится в глазах, но не только, троилось и четверилось. Но, когда Егорка увидел, что вся дорого справа и слева уставлена крестами, и на каждом из них распят человек, он понял, что сошел с ума.

– Где я? – вслух взмолился он.

– На Аппиевой дороге, где же еще?

Сосед слева, с трудом повернув к нему голову, долго разглядывал его, затем спросил:

– Спартак, ты что ли? А говорили, что тебя изрубили на мелкие кусочки.

– Спартак, – молнией вспыхнуло в голове Егорки догадка, – этот пьяница опять все перепутал.

– Как тебя зовут? – спросил Егорка соседа.

– Орест, – ответил тот, с трудом разлепляя спекшиеся губы.

– Орест, если бы мне освободить руки, я бы и тебя и других освободил.

– А зачем? – спросил Орест.

– Заварим новую бучу.

– Мы уже третий день висим. Ребята мрут, как мухи. С кем ты бучу заваришь. Да и освободиться вряд ли получится.

Егорка хотел возразить, но в этот миг увидел Назара, и тот предупредительно вытянув вперед руку, сказал:

– Ничего не говори. Я полностью потерял квалификацию. Больше ни одного глотка вина никогда в жизни. Только, между нами, ладно?

В следующий миг Егор увидел перед собой стены и мечети Дамаска. И облегченно вздохнул.

– Ты еще здесь? – спросил он у Назара.

– Здесь, – отозвался Назар.

– Может быть, ты мне руки развяжешь? В качестве, так сказать компенсации морального ущерба. А?

– Извини, друг, я, конечно, немного виноват перед тобой. Но этого сделать не могу.

– Нет, вы только посмотрите на него – ели, пили вместе. Муки я из-за него принимал незаслуженно на кресте, то есть на крестах и никакой благодарности. Так нельзя.

Ответа не последовало. Но послышался шум, он нарастал. Казалось, что движется конница. Егорка вслушивался, напрягая слух, и различал монотонный топот копыт. Из палатки вышел охранник, с тревогой стал вглядываться в темноту. Затем он позвал второго часового. А сам стал быстро спускаться к месту бивуака. Несмотря на утренние сумерки, было видно, что в лагере тоже началось оживление.

– Эй, – окликнул Егорка часового, – что происходит?

– А я откуда знаю? – огрызнулся тот.

– Что-то неладное, – предположил Егор, – развязал бы меня.

– Ага, – бросил часовой, – сейчас, только разгон возьму. Что за черт…

Егорка увидел второго охранника, он бежал назад, размахивая руками. В следующий миг из-за соседнего холма показались всадники и атаковали лагерь хорезмийцев. Разглядев боевое знамя, Егор понял, что это войско сирийского эмира Малика Адиля.

– Развяжите меня, – крикнул Егор, но тщетно, оба хорезмийца бежали вниз, где уже шла сеча.

– Мать вашу, – в сердцах бросил им вслед Егорка.

И в ответ услышал.

– До чего же я не люблю, когда ты сквернословишь.

Изумленный Егор повернул голову и увидел свою жену. Мокрая до нитки, она стояла, держа в руках кинжал.

– Как ты прекрасна милая, – сказал ей Егор, – откуда ты? Не иначе как ангел послал тебя, хотя, в последнее время я ему как-то перестал доверять.

– И напрасно, – услышал он.

– Что это? – испугалась Мариам.

– Ты тоже слышала? – удивился Егор. – Значит, нам обоим показалось.

– Я, между прочим, провела здесь всю ночь, – сказала Мариам, – вон за тем камнем. Хотела убить часового, но он все в палатке прятался.

– Маша, промедление смерти подобно. Режь скорее веревку. А то мы попадем из огня да в полымя.

Мариам перерезала путы, и Егорка с блаженным стоном сполз с креста к ее ногам. Но сразу выпрямился и, схватив жену за руку, бросился прочь, говоря:

– Уходим, милая, нам здесь больше делать нечего.

 

Комиссар Жильбер

Звуки доносились приглушенными, как сквозь толщу стен.

– Если вы, скоты эдакие, не приведете его в чувство, то я вас самих подвешу за ноги.

– Вы же сами приказали оглушить его.

– Почему же он не приходит в себя, болваны? Лейте на него воду.

Раймонд слышал этот разговор, но как не силился, не мог очнуться и открыть глаза. Однако ушат ледяной воды привел его в чувство. Он открыл глаза, фыркая и отплевываясь. Он находился в полутемном сыром помещении. На стенах горели факелы. Прямо перед ним стоял его недавний гость – шевалье Жильбер. Сам рыцарь сидел на жестком деревянном стуле с высокой спинкой. Руки его были крепко привязаны к подлокотникам.

– Шевалье Раймонд, – услышал рыцарь.

– Шевалье Жильбер, – ответил Раймонд. – Я так полагаю, что происходящее есть ответное гостеприимство.

– Ну что вы, сударь. Это так сказать, походные условия. Когда мы доберемся до места, там все будет, как положено. Вместо веревок – цепи, вместо стула – специальное кресло.

– Странно все это слышать из уст рыцаря-крестоносца, – заметил Раймонд, – необычная осведомленность. Что происходит, шевалье?

– Нет, не просто шевалье. К вашим услугам шевалье Жильбер – комиссар ордена иезуитов. Шевалье Раймонд, от лица святой инквизиции я должен предъявить вам обвинение в богохульстве. В оскорблении нашего господа Иисуса Христа.

– И у вас есть доказательства? – осведомился Раймонд.

– Вашу кощунственную песню на приеме у наместника слышали многие.

– Какое же наказание мне определят?

– Пытки и казнь.

– Нельзя ли обойтись без пыток и сразу перейти к казни.

Иезуит не ответив, кивнул своим помощникам.

– Приступайте.

Один из них подошел поближе, подкатил столик и открыл лежащую на нем коробку. Раймонд увидел набор игл разной величины и поморщился.

– Что вы собираетесь делать?

– Сейчас вам будут загонять иглы под ногти – это самое пустяковое из имеющегося у нас арсенала. Правда, обычно, мы начинаем с дыбы, но как я уже говорил, мы в походных условиях.

– Нельзя ли сначала задать вопрос, – поинтересовался Раймонд, – может я вам, и так все расскажу, без иголок.

– Я вам уже задавал вопрос, вы ответили на него отрицательно.

– Вы имеете в виду чашу Грааля?

– Да, так и есть.

– Послушайте Жильбер.

– Комиссар Жильбер.

– Допустим. Я хочу напомнить вам о том, что у меня имеется охранная грамота императора Фридриха. Что будет, когда он узнает обо все этом?

– Фридрих покровительствует святой инквизиции, – ответил иезуит, – он вступился за вас в вашем споре с гроссмейстером, но между вами и инквизицией, он выберет последнюю.

– Ладно, вы меня убедили. Думаю, что бесполезно говорить о том, что подло вот так отвечать на гостеприимство, предательски из засады нападать, многократно превосходя численностью.

– Бесполезно, – согласился Жильбер.

– Что будет, если я верну вам чашу Грааля?

– Я немедленно освобожу вас.

– А как же быть с оскорблением Христа?

– От обвинения церковь откажется.

– А как же Христос?

– Пусть вас это не беспокоит, мы с ним все уладим.

– В таком случае, я готов вам вернуть вашу чашу.

– Значит, она все-таки у вас. Почему же вы сразу не согласились? Этой неловкой ситуации сейчас не было. Создали себе лишние хлопоты.

– Жильбер, вы меня совсем не знаете. Дело в том, что я никогда не лгу.

– Да, конечно, – насмешливо согласился комиссар. – Я имел возможность убедиться в этом.

– Не надо ухмыляться. Вы меня недослушали. Я ничего не знал о чаше. Все выяснилось после вашего отъезда.

– Полно, барон, к чему эти разговоры. Давайте перейдем к делу. Где чаша?

– Я вернусь в замок и привезу вам чашу.

– Нет, это меня не устраивает. Где гарантии, что вы вернетесь?

– Не судите по себе, господин иезуит. Я даю слово, что привезу чашу.

– Послушайте, рыцарь, возможно, что вы человек слова. Но я человек дела, тем более, что вы один раз уже ввели меня в заблуждение. Давайте поступим так. Вы сейчас напишете своей красавице жене. Она передаст нам чащу. После этого я вас отпущу.

– То есть, вы не доверяете мне, но при этом предлагаете довериться вам?

– Именно так, и никаких других вариантов.

– Давайте бумагу, – сказал Раймонд.

– Дайте сеньору рыцарю бумагу и перо, – распорядился иезуит.

В покои Лады вошла служанка и сказала:

– Сударыня, там внизу Лука, он говорит, что приехал какой-то человек от господина барона….

Недослушав, Лада выбежала из комнаты. Во дворе стоял Лука и еще несколько человек челяди. Лада не стала спускаться вниз и обратилась к Луке с галереи.

– Кто там, и что ему нужно?

– Какой-то человек, он не представился. Сказал, что привез письмо от сеньора.

– Возьми письмо и принеси сюда.

– Слушаюсь, сударыня.

Лада вернулась в свои покои. Вскоре появился Лука и протянул ей свернутый листок бумаги. Развернув его, Лада прочитала: «Дорогая, я попал в затруднительное положение. Отдай посыльному пресловутую чашу. После этого меня отпустят». Лада прочла еще раз и протянула Луке.

– Я правильно все поняла?

– Простите, мадам, я неграмотен, – виновато сказал Лука.

Лада прочитала письмо вслух и спросила.

– А если они его не отпустят?

Лука пожал плечами.

– Где этот человек? – спросила Лада.

– Стоит перед воротами. Он отказался въезжать во двор.

Лада стремительно вышла из комнаты, увлекая за собой Луку. Она поднялась на крепостную стену и посмотрела вниз. Перед воротами сидели на лошадях трое всадников.

– Письмо было у того, что посередине, – негромко сказал Лука.

– Это он приезжал к нам вчера?

– Пожалуй, но отсюда трудно разглядеть.

– Сколько людей в замке, боеспособных?

– Пятнадцать человек, со мной шестнадцать.

– Оружие есть?

– Да, сударыня.

Поставь двух лучников здесь у бойниц, пусть держат их на прицеле. Остальные пусть будут наготове. Я выйду к ним. После того, как я начну разговор, пусть остальные выходят и окружают их. А дальше будем действовать по обстоятельствам. Иди.

Лука бросился выполнять распоряжение.

Лада вернулась в свои покои, прицепила к поясу кинжал, накинула плащ, спрятав под ним чашу Грааля, спустилась во двор. Вооруженные крестьяне стояли у ворот слева и справа, прижавшись к стене.

– Лука, ты пойдешь со мной, – сказала Лада, – открывай ворота.

Лада вышла и остановилась перед всадниками, лошадь одного из них, всхрапнув, попятилась назад.

– Баронесса, – кивнул всадник, сидевший на испугавшейся лошади.

– С кем имею честь? – спросила Лада.

– Шевалье Жильбер, – ответил всадник. – К сожалению, я не смог, нанося визит, засвидетельствовать вам свое почтение. Теперь должен сказать, что слухи о вашей красоте не лишены основания. Полагаю, сударыня, вы ознакомились с письмом вашего мужа? Каков будет ваш ответ?

– Вам нужно это? – спросила Лада, извлекая из-под плаща чашу.

Иезуит изменился в лице.

– Я никогда не видел ее, но по имеющимся у меня описаниям, это она и есть.

– Прекрасно, – Лада передала Луке чашу, и он вернулся с ней в замок.

– Что все это значит сударыня? – холодно спросил иезуит. – Вам недорога жизнь вашего мужа?

– Напротив, слишком дорога. Знаете, мужья в наше время на дороге не валяются. Уж я-то знаю. Поэтому у меня возникает вполне естественный вопрос – каковы гарантии того, что вы меня не обманете?

– Гарантии – мое слово. Слово иезуита.

– Не смешите меня, я попам никогда не доверяла.

– Вообще-то я не поп, как вы изволили выразиться, я – иезуит. И я советую вам внять голосу благоразумия, верните того малого с чашей.

– Хорошо, – согласилась Лада.

Она подала знак. Лука, а вслед за ним еще десяток людей выбежали из замка и скоро окружили их. Иезуит извлек из ножен меч. Его спутники последовали его примеру.

– Сударыня, – сказал комиссар, – мне ничего не стоит зарубить вас.

– Посмотрите наверх, – сказала Лада.

Иезуит поднял голову и увидел натянутые луки, целящиеся в его голову.

– Уберите оружие, – предложила Лада.

Жильбер вложил меч в ножны, его спутники последовали его примеру.

– Я поменяю эту чашу на своего мужа, – сказала Лада, – но не взамен вашего слова иезуита, а в натуральном виде – мужа на чашу. Ваши люди могут вернуться и привезти сюда барона, а вы пока, что останетесь моим пленником.

Лада сделала знак, и ее люди приблизились, взяв троицу в плотное кольцо из копий.

– Я недооценил вас, – криво усмехнувшись, сказал иезуит. – А шевалье Раймонду можно только позавидовать.

– Отдайте ваши мечи, – приказала Лада. – А вы, сударь, напишите распоряжение.

– Повинуюсь, – сказал иезуит, – выполнять приказы такой красивой и умной женщины – одно удовольствие.

Он написал несколько слов на клочке бумаги и передал одному из своих спутников.

– Свяжите его и заприте в амбаре, – приказала Лада.

– Помилуйте, сударыня, – сказал Жильбер, – лицо моего звания нельзя запирать в амбаре.

– Выполняйте, Лука, – бросила Лада, не обратив на слова иезуита ни малейшего внимания.

– Скачите, – сказал комиссар, – расскажите о том, что здесь видели.

Спутники комиссара уехали. Через три часа томительного ожидания Лада, одетая в костюм амазонки, спустилась во двор и приказала вывести комиссара, запертого в амбаре.

– Господин иезуит, – сказала она, – сколько времени нужно, чтобы доставить вашу записку к адресату?

– Я думаю, мадам, что часу хватило бы с лихвой.

– Значит, туда обратно – два часа. Прошло уже три часа, чем можно объяснить эту задержку?

– Я думаю, мадам, что кому-то условия показались неравноценными.

– Разве не вы всем управляете?

– Нет, мадам. Есть еще одна важная персона, чин из иоаннитов. Видимо, на него мой приказ не произвел должного впечатления.

– Почему вы называете условия неравноценными?

– Я в ваших руках. И чаша Грааля у вас, если сюда доставят еще вашего мужа – у нас не останется доводов для разговора с вами.

– Почему раньше молчали?

– Не сразу сообразил.

– И что теперь?

– Я предлагаю следующее. Вы отпускаете меня, я еду за рыцарем, и мы производим обмен.

– А, если я прикажу сейчас вас вздернуть?

– Вашему мужу это не поможет. Но ухудшит его положение.

Лада в сердцах произнесла крепкое русское выражение.

– Простите, – удивился иезуит, – что вы сказали?

– Ничего, мне нужно подумать. Заприте его, – приказала Лада.

Лада, дождавшись, пока Лука выполнит распоряжение, отозвала его в сторону:

– Что ты думаешь? Как мне поступить?

Лука развел руками.

– Сударыня решайте сами. Я не знаю, боюсь советовать.

– Ладно, тогда приготовь веревку.

– Какую веревку?

– Для виселицы.

Лада поднялась на крепостную стену. Дорога была пуста. Еще через час она приказала вывести иезуита во двор. Увидев веревку с петлей, свисающую с балки террасы, комиссар побледнел.

– Сударыня, вы сошли с ума, – крикнул он. – Это государственное преступление. Если вы повесите меня, то вам уже никто не поможет. Вы подпишете себе смертный приговор. Я предлагаю другое решение. Чаша остается у вас. Вы отпускаете меня, и я привожу вашего мужа. Вы уже убедились в том, что мое заложничество ничего не изменило.

– Ладно, – бросила Лада, – будь, по-вашему. Я отпускаю вас, езжайте за моим мужем.

Обретя свободу, Жильбер взобрался на лошадь и, бросив недобрый взгляд на Ладу, уехал не прощаясь.

– Не нравится мне все это, – сказала Луке Лада, – боюсь, что я совершаю ошибку.

– Я недооценил вашу супругу, – сказал иезуит, входя в комнату – как, впрочем, и вы, сударь.

Раймонд по-прежнему находился в деревянном кресле со связанными руками.

– Где моя записка, болваны? – спросил комиссар у своего окружения. Ему протянули записку, иезуит разорвал ее в клочья.

– Извольте, объяснится, – предложил Раймонд.

– Ваша жена отказалась выдать чашу в обмен на ваше освобождение. Более того, она поначалу пленила меня. Вообразите, она даже грозилась вздернуть меня на виселице. Даже веревку приготовила.

– Что же ей помешало? – поинтересовался Раймонд.

– Здравый смысл. Она выпустила меня, полагая, что я вернусь вместе с вами.

– Вероятно, она ошиблась, – предложил Раймонд.

– Совершенно верно.

– Выходит, зря она вас не вздернула, – заметил Раймонд.

– Я бы на вашем месте попридержал бы язык. Шевалье, не усугубляйте своего положения. Подумать только, если бы вы отдали мне чашу сразу, ничего бы этого не было. Но сейчас дело зашло слишком далеко. Я отправляю вас в городскую тюрьму, на суд инквизиции. А сам возьмусь за вашу жену.

Говоря это, иезуит неосмотрительно приблизился к рыцарю, тот, поднявшись вместе с креслом, ударил его головой в лицо. Охнув, иезуит схватился за нос, из-под пальцев показалась струйка крови.

– Этот удар вам дорого станет, – скрежета зубами, сказал иезуит, – бейте его.

Дожидаясь возвращения иезуита Лада, провела в тревоге остаток дня. Но у замка никто не появился. Она не сомкнула глаз на протяжении всей последующей ночи. И едва дождавшись рассвета, приказала седлать лошадей. Взяв с собой шесть вооруженных людей, она направилась к ближайшему монастырскому подворью, располагавшемуся в одном лье от замка. Приор монастыря встретил их сурово. На расспросы отказался отвечать. Монастырь был мужской, и Ладе туда вход был закрыт. Выслушав ответ Луки, Лада послала его вновь к приору передать, что супруга барона Раймонда, желает лично поговорить с господином приором.

После получасового ожидания приор соизволил выйти к воротам обители.

Выслушав приветствие, приор осенил посетительницу крестным знамением и спросил:

– Сударыня, чем мы обязаны вашему появлению?

– Ваше преосвященство, – Лада недолго думая, употребила единственную известную ей форму обращения к духовному лицу.

– Нет, нет, что вы, – улыбка смущения выступила на строгом лице приора, – такое обращение подобает лишь кардиналу, а меня можете называть – святой отец.

– А с виду вы, святой отец, ни дать, ни взять – вылитый кардинал, – сказал Лада. – Но дело не в этом. А дело в том, что моего мужа похитили, и я пришла просить вас о помощи.

– Это прискорбно, и я сожалею. Но чем же я могу помочь вам, дитя мое. Мы далеки от мирской суеты.

– Дело в том, святой отец, что похитителями руководил иезуит. И я подумала, что он мог поставить вас в известность о своей миссии.

Приор изменился в лице.

– Святая инквизиция, о нет, сударыня, ни о чем таком я не слышал. И, откровенно говоря, не хотел бы ничего слышать.

– Все равно, я благодарна вам ваше преосвященство. Кстати говоря, барон ежемесячно посылает вам дары.

– Да, конечно, его милость добр к нам, – ответил приор, стараясь удержать деревянную улыбку на лице.

– Просто я хотела уточнить, – продолжала Лада, – узнать, может быть, ваша братия нуждается в чем-то?

– Нет, сударыня, благодарю вас. У нас все есть.

– А сколько послушников в вашей обители?

– Пятьсот человек, – ответил приор.

– Пятьсот человек! – удивилась Лада. – Это же сила, если их вооружить.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать – церковное воинство.

– Можно так сказать, – неохотно согласился приор.

– И в крестовый поход, – воодушевленно произнесла Лада, сжав кулак и подняв его надо головой.

– А, ну да, – улыбнулся приор, – вы же супруга рыцаря Раймонда, героя крестового похода.

– Значит, вы ни в чем не нуждаетесь?

– Нет, сударыня.

– Тем не менее, я хотела бы пожертвовать на благо вашей обители деньги.

Лада протянула приору кошелек.

– Это золото.

– Золото, – взволновался приор, – неужели золото, кошелек довольно увесистый.

– Прощайте, святой отец, я поеду разыскивать своего бедного мужа.

– Пусть ваши люди отойдут подальше, – торопясь, словно, боясь передумать, сказал приор. – До меня дошли некоторые слухи. Будто бы его сегодня должны увезти в город. Но я вам этого не говорил.

– Благодарю святой отец. Вы можете помочь мне?

– Я, нет.

– А кто?

– Поищите высокое покровительство. Ему предъявлено обвинение в оскорблении церкви. Это очень серьезное обвинение.

– Благодарю вас, – сказала Лада. – Вы, наверняка знаете, что моего мужа нет поблизости, скажем в пределах вашей обители.

– У меня нет таких сведений, – ответил приор.

– Скажите, ваше преподобие, где он может быть?

– Я не знаю. Но в нескольких лье отсюда есть заброшенный замок. В прошлом году его хозяин умер, а замок за долги отошел инквизиции.

– Благодарю вас, господин приор. Я буду вам обязана, – уходя, бросила Лада.

– Ну вот, – сказал, глядя ей вслед, приор, – а, где же ваше преосвященство?

Заброшенный замок был пуст. Они даже нашли комнату, где держали рыцаря. Лада узнала перо с его шляпы. Оно лежало на полу.

– Они не так давно уехали, – объявил Лука, разворошив золу в камине, – здесь еще есть горячие угли. Попробуем догнать.

– Ты знаешь, в какую сторону ехать?

– В город здесь одна дорога. Но на всякий случай я поднимусь наверх, в башню, огляжу окрестности.

Лука стал подниматься по лестнице, а Лада вышла во двор. Отряд встретил ее почтительным молчанием. Они ждали от нее приказа, не сомневаясь в том, что она знает, что делать. Лада же в этот момент почувствовала приступ одиночества и безысходной тоски. Она не знала, что делать. Надо было ей прихватить из башни магистра эту чашу?! Так из-за пустяков и рушится привычная жизнь. Когда-то мать запретила ей уходить из дому. Но Лада не послушала и тайком отправилась собирать ягоды. Думая, каким сюрпризом для матери будет полное лукошко ягод. Кончилось тем, что ее похитили, и она попала в рабство. Ей вдруг нестерпимо захотелось оказаться рядом с Али и Егоркой. Уж они бы нашли выход из этой ситуации.

Из замка выбежал Лука.

– Какие-то люди скачут по дороге. Может быть это они.

– Мы сможет их догнать?

– Здесь есть короткая дорога, через лес. Встретим их у моста.

– Тогда вперед, – скомандовала Лада. Дальнейшее бездействие было невыносимо.

После часа бешеной скачки они выехали на тракт.

– Вон мост, – указал Лука, – мы успели вовремя. Они еще не проезжали.

Спрыгнув с коня, он изучал дорожную пыль.

– Думаю, что они вот-вот появятся. Какие наши действия? Вступим в переговоры?

– Переговоров недостаточно, – сказала Лада. – Надо сразу атаковать, отобьем барона силой, сколько их было?

– Столько же примерно, сколько и нас. Издали было не разобрать. Но ваша милость, против нас профессиональные вояки, чем дело кончится – неизвестно.

– Они едут, – прервала его Лада, – вперед!

Она пришпорила свою лошадь. Лука, за ним остальные с гиканьем помчались навстречу кавалькаде стражников, показавшихся из-за поворота. Их было шесть человек, не считая Раймонда, который сидел в седле со связанными руками и мешком на голове.

– Сударыня, возьмите в сторону, – кричал Лука, – не вступайте в бой, не женское это дело.

Лада вняла совету и стала притормаживать скакуна. Но, когда началась сеча, и дерущиеся рассредоточились, Лада выхватила копье, прикрепленное к седлу, и понеслась прямо на иезуита, который держался вблизи Раймонды. В короткое время трое из пяти крестьян были убиты. Противник потерял двоих. Лука и оставшийся в живых крестьянин отбивались от троих солдат. Иезуит сумел отбить удар копья. При этом Лада не удержалась в седле. Падая, она на мгновенье лишилась чувств. Рыцарь, оставшись без надзора, несмотря на то, что у него были связаны руки, сумел стянуть с головы мешок и, мгновенно оценив происходящее, бросился на иезуита, стоящего над Ладой и сбил его с ног. Комиссар без труда освободился от противника и, торжествуя, воткнул меч в грудь связанного трубадура.

– Лада, – успел крикнуть Раймонд, прежде чем потерял сознание.

Его жена, лежащая без чувств, не услышала этот зов. Но его услышал Лука, к этому времени убивший своего противника. Он снес кисть руки иезуиту вместе с мечом. Последний издал истошный крик, держась за руку, из которой хлестала кровь, и свалился без сознания. Последний слуга барона был убит, и двое солдат из отряда иезуита, теперь подступились к нему с разных сторон. Лада все еще была без сознания.

– Стойте, – хрипло сказал Лука. Он приставил острие меча к горлу комиссара и сказал:

– Я сохраню жизнь вашему господину и позволю забрать его, если вы поступите так же. Мой господин убит, я увезу госпожу. Чего нам-то с вами делить. А, если я его сейчас прирежу, с вас взыщут. Как? По рукам?

Солдаты, переглянувшись, согласились.

– Отойдите подальше, – продолжал Лука, – сойдите с коня, чтобы я мог уехать. Ваших коней я возьму и оставлю вон у той рощи. Это будет мне гарантия, что вы за мной не погонитесь. А я увезу своих господ.

Солдаты согласились и отошли подальше, негромко переговариваясь между собой. Лука перевязал рану своего господина, приник к груди. Сердце еще билось. Он поднял на лошадь Ладу и привязал ее к седлу, затем перекинул через седло тело своего хозяина. Сам сел на лошадь, собрав поводья всех лошадей, и начал свой скорбный путь к замку. У ближайшей рощи он оставил чужих коней и махнул рукой иезуитам, хлопотавшим над своим раненым начальником.

Дорогой Лада пришла в себя и смогла самостоятельно держаться в седле. В ближайшем селении они остановились, рискуя быть настигнутыми иезуитами. Но рыцарь срочно нуждался в медицинской помощи. У первого попавшегося дома Лука крикнул хозяина и с его помощью внес раненого в дом.

– Есть здесь лекарь? – спросил Лука.

– Мельник малость врачует, – ответил испуганный хозяин.

– Беги за ним, только дай нам чистых тряпок, рану перевяжем пока.

Владелец дома крикнул жену, а сам побежал за мельником. Рыцарь все еще был жив, но дышал с трудом. При каждом вздохе в его груди слышался клекот и свист.

– Он задыхается, – сказал Лука, – слышите воздух свищит. Надо заткнуть рану. Сударыня, помогите снять с него камзол.

Лада с белым, как бумага, лицом была близка к обмороку. Она сидела, вцепившись в руку мужа. Луке пришлось еще раз окликнуть ее, чтобы она пришла в себя. С ее помощью он снял с трубадура верхнюю одежду. Оторвав от полотна кусок, он сделал тампон и вставил его в отверстие раны. Затем он приподнял шевалье на бок и присвистнул.

– Мать, честная, да он насквозь проткнул его.

Лука сделал еще один тампон и заткнул выходное отверстие. Затем он туго перебинтовал грудь шевалье. Раймонд стал дышать ровнее. Появился хозяин с лекарем. Последний, охая, крестясь, и качая головой, стал осматривать раненого. Лука вывел Ладу во двор и оставил ее там, на свежем воздухе. А сам вернулся в дом. При виде его лекарь покачал головой и развел руками.

– Я за это не возьмусь, – сказал он, – я хворобами занимаюсь, а здесь хирург нужен, в город надо везти его.

– Где же я тебе хирурга возьму? – возразил Лука. – Сам врачуй, делать нечего, видишь помирает сеньор.

– Ему надо рану зашить. Я никогда этого не делал. Да, и неизвестно, что у него там с внутренними органами. Какие повреждения. Я не справлюсь, потом мне головы не сносить.

– Голову тебе я снесу, – рявкнул Лука, – вот этим мечом, если сейчас же не примешься шить. Хозяин давай иголку, нитки, что еще надо.

– Горячей воды. Водки.

– А водка тебе зачем?

– Иголку смочить.

Хозяин дома принес все необходимое. И мельник принялся оперировать.

– Телега у тебя есть? – спросил Лука у хозяина.

– Есть. Двуколка.

– Запряги в нее мою лошадь. И положи в нее соломы побольше. Повезем сеньора в замок. Иди.

– Тампоны в раны кто вставлял? – сердито спросил мельник.

– Я. А что? Не надо было? – ответил Лука.

– Правильно сделал. Хорошо.

Через час наскоро прооперированного Раймонда основательно перебинтовали. Мельник перед этим протер водкой края раны. А остаток жидкости вылил себе в рот.

– Мог бы мне оставить, – упрекнул Лука.

– Перебьешься, – дерзко ответил мельник.

Но Лука стерпел и ничего не сказал. Шевалье перенесли в двуколку и повезли в замок. Когда процессия выехала их деревни, Раймонд ненадолго пришел в себя. Увидев, что он открыл глаза, Лада спрыгнула с лошади и нагнулась к нему.

– Дорогой мой, как вы себя чувствуете?

– Мне холодно, – сказал Раймонд, – где мы? Что происходит?

Он с трудом выговаривал слова.

– Все в порядке. Мы отбились, вы ранены. Едем домой.

– Хорошо, – сказал Раймонд и вновь потерял сознание.

Когда процессия подъехала к замку, Лада вдруг сообразив, приказала:

– Пошли кого-нибудь за лекарем. Только, чтобы это был настоящий эскулап.

В ответ на это Лука снял шапку и сказал:

– Простите, мадам, но в этом уже нет необходимости.

– Что ты несешь? – бросила Лада. – Как ты смеешь? Немедленно пошли кого-нибудь за доктором.

Она спешилась и бросилась к мужу. Стала трясти его, пытаясь привести его в чувство. Но тщетно. Лада приложила ухо к его груди. Сердце трубадура больше не билось. Лада почувствовала, как ее собственное сердце наливается тяжестью и перестает биться. Неожиданно для самой себя она заплакала. Судьба в очередной раз не пощадила ее.

– Это я виновата, – всхлипнув, сказала она, – надо была сразу искать доктора, а не везти его в замок.

– Мадам, не вините себя, – проронил стоявший рядом Лука, – с таким ранением не живут, удивительно, что он еще так долго продержался.

– Пошли кого-нибудь за священником.

– Слушаюсь, сударыня. Надо известить родню.

– Поступай, как знаешь.

Лада поднялась в зал, приказала растопить камин. Когда истопник выполнил ее приказание, она поставила чашу Грааля на каминную полку. Попросила принести вина. Что было ей делать в чужой стране, потеряв единственного человека, который связывал ее с ней.

– Будь ты проклята, – сказала Лада, глядя на чашу Грааля, на боках которой играли языки пламени. Некоторое время Лада боролась с искушением швырнуть ее в огонь. Но осторожность взяла вверх. Появился Лука.

– Мадам, – сказал он, кланяясь, – все сделано.

– Ты убил иезуита? – спросила Лада.

– Нет, мадам. Я отсек ему руку после того, как он ранил сеньора.

– Почему ты не убил его? Мне бы сейчас не пришлось бы опасаться за свою жизнь.

– Мадам, если бы я его убил, вам действительно, не пришлось бы уже опасаться за свою жизнь. Мы бы с вами уже были мертвы. Я променял его жизнь на вашу.

– Хочешь вина? – спросила Лада.

– Не откажусь.

Лука принял кубок вина и выпил.

– Ты очень помог мне, Лука, – сказала Лада. – Я тебе благодарна.

– Это мой долг, сударыня, – ответил Лука. – Какие еще будут поручения?

Лада поднесла к губам вино, вдохнула его дух, но пить не стала, отставила кубок в сторону.

– Как скоро они вернутся, Лука? – спросила она.

– Вы полагаете, что они вернутся?

– Это вопрос времени, но вот какого? И что мне делать, когда они вернутся? У меня мало людей, я не смогу противостоять солдатам. А ведь иезуит приведет с собой военных. Что ты молчишь?

– Я думаю, мадам, что вам следует просить помощи у своего суверена. Графиня Н. обязана вступиться за своего вассала. Кроме того, что это ее долг, она еще и благоволила к сеньору.

– Да, да, – прервала его Лада, – я наслышана об этом. Но это исключено. Сколько человек ты можешь собрать?

– Барон собрал в замке самых боеспособных.

– Пятнадцать человек. И это все?

– Пятерых мы сегодня потеряли, – безжалостно продолжал Лука, – осталось десять. Это все на что можно рассчитывать. Надо просить помощи у графини.

– Иди, Лука. Я подумаю, – резко сказала Лада.

Лука направился к выходу. У дверей он обернулся.

– Может, они не вернутся. Наверное, они похитили сеньора, чтобы получить за него выкуп. Ну, а теперь уже о выкупе и говорить нечего.

– Ты ошибаешься, Лука, – возразила Лада. – Они вернутся.

Когда за ним закрылась дверь, Лада вновь поднесла к губам кубок с вином, подержала у лица и вновь отставила. Она не пила вина, но ей нравились манипуляции. Они отвлекали ее от сегодняшнего несчастья. Кроме того, напоминали, что в ее жизни были ситуации гораздо безнадежней. К примеру, когда они сидели в буквальном смысле под землей, каждую минуту, ожидая смерти от рук монголов.

Пламя в камине бушевало и билось о каменную кладку. Жар от него начинал жечь лицо. Лада встала и отодвинула кресло. В этот момент она поймала себя на мысли, что в этих бессмысленных и суетливых телодвижениях, она оттягивает принятие какого-то важного решения.

– О, Аллах, – взмолилась она, – ну почему мне так не везет с мужьями.

Лада вдруг сообразила, что, будучи новообращенной католичкой, в минуту слабости и отчаянья, обратила свои мольбы к Аллаху, а не к Христу.

– Это знак, – мрачно сказала себе Лада, – меня здесь больше ничего не держит.

* * *

Барона похоронили на фамильном кладбище, недалеко от замка на возвышенности в сени деревьев. Лада хотела высечь на могильной плите стихи, какие-нибудь из тех, что сочинил за свою жизнь Раймонд. Но в последний момент передумала. В глазах общества погибший барон был лицом более достойным уважения, чем трубадур. К тому же Лада никогда не любила стихов, хотя и старалась это скрывать от мужа. Лука продолжал ее уговаривать обратиться за помощью к графине Н. Но Лада не столько не хотела просить бывший предмет воздыхания Раймонда. Ей, когда-то наложнице гарема атабека, это как раз не казалось чем-то оскорбительным. Сколько понимала, что графиня, узнав о том, что ей придется выступить против инквизиции, сразу же откажет ей в помощи. Лада продолжала оставаться в замке, испытывая судьбу. Хотя благоразумнее всего было бы бежать и скрыться. Она собрала в баул вещи, которые были ей дороги – деньги, одежду, пресловутую чашу Грааля. Но ей казалось зазорным и малодушным оставить поле битвы без боя. В борьбе против Святой инквизиции, пронизавшей своими щупальцами всю Священную Римскую империю, у нее не было ни малейшего шанса. Но просто так сдаваться она не хотела. Лада наняла для самообороны пятьдесят ландскнехтов из обедневших рыцарей. Выплатила им жалованье за месяц вперед и поселила их в ближайших деревнях, арендовав для них у крестьян лучшие дома. Пообещав за участие в боевых действиях утроить содержание. Лука после всего этого перестал уговаривать сеньору искать помощи и проникся к ней еще большим уважением. Как Лада и предполагала, прошло больше месяца, прежде чем иезуит, потерявший руку, смог вернуться. На дальней лесной опушке вдруг взвился столь дыма. Это специально обученный пастушок, завидев, вооруженный отряд, тут подпалил стожок сена, подбросив в него сырой травы. Когда отряд конницы показался ввиду замка, на башне взвился белый флаг, это был уже знак для ландскнехтов быть в боевой готовности. С крепостной стены Лада пересчитала всадников. Их было 60 человек, то есть немногим больше, чем наемников. Впереди ехал иезуит, держа одной рукой поводья коня. Другая рука его лежала на черной перевязи. Подъехав к замку, он поднял голову и увидел Ладу.

– Сударыня, – крикнул комиссар Жильбер, – соблаговолите спуститься вниз и прикажите опустить подъемный мост.

Не удостоив его ответом, Лада ушла. Иезуит выругался и подозвал к себе командира роты.

– Лейтенант, – сказал он ему, – приготовьтесь, если понадобится форсировать этот ров, благо в нем еще не так много воды.

– Это будет не просто, – озадаченно сказал лейтенант, – вы не говорили о том, что мы будем штурмом брать крепость. Речь шла об аресте и сопровождении опасной преступницы. Капитан не отдавал мне такого приказа.

– Да, да, – раздраженно прервал его Жильбер, – я сказал, если понадобится. К тому же…

– Кто-то вышел, – перебил его лейтенант.

Комиссар оглянулся и увидел Ладу. Она вышла из замка в сопровождении двух людей и остановилась шагах в десяти от ворот. Подъемный мост стал опускаться.

– Только вы один, – крикнула Лада.

– Заблокируйте чем-нибудь механизм, – бросил лейтенанту иезуит и скажите лучшему своему лучнику, чтобы держал этих двоих на прицеле. Но не стрелять в нее. Она мне нужна живой.

Дождавшись, когда мост ляжет ровно, иезуит приблизился. Он был бледен, как человек, недавно оправившийся от тяжелой болезни. После недолгого молчания Лада спросила:

– Что у вас с рукой?

– То же что у вас с мужем.

– Нет, не то же. Барон умер, а вы всего лишь потеряли руку. И вы обманули меня.

– Как и вы меня, мы друг друга стоим.

– Не оскорбляйте меня, мне до вас далеко.

– Сударыня, вы дерзите не мне, но церкви. Я, было, подумал, что этот белый флаг – знак капитуляции.

– Вы ошиблись.

– Зачем же вы подняли его?

– Узнаете в свое время.

– Сударыня, к чему эта перепалка. Вот приказ на ваш арест. Вы обвиняетесь в противодействии церкви. Я предлагаю вам вернуть чашу Грааля и добровольно сдаться в руки правосудия. Это смягчит вашу участь. Я даю вам час на раздумья. Вы можете вернуться в замок и принести чашу. А пока выдайте мне этого мерзавца.

Иезуит указал на Луку.

– Я не выдаю своих слуг, – не раздумывая, сказала Лада.

– Вы не поняли меня, сударыня, – раздраженно сказал иезуит, – вы арестованы и вам уже ничего здесь не принадлежит. А этого негодяя я должен вздернуть вон на том дереве, прямо сейчас.

Лада взглянула на Луку, последний сделался бледен, не менее, чем его враг. На миг ему показалось, что сеньора проявит слабость и сдастся.

– А теперь послушайте мои условия, – сказала Лада, – я предлагаю вам немедленно убрать отсюда ваших людей. К чему лишние жертвы. Что же касается чаши Грааля, то ни вы, ни ваша инквизиция никогда ее не увидит. Что же касается вас, то я собираюсь совершить обычай кровной мести.

– Что, что? – изумленно переспросил иезуит, казалось, он не верит ушам своим.

– К несчастью для вас, господин иезуит, я решила вернуться к исламу. Это будет поступок мусульманки, вернувшейся в лоно своей веры. Вы убили моего мужа и должны умереть. Я вас повешу, я вижу, что этот способ казни вам по душе.

– Что ж, – насмешливо сказал иезуит, – тем хуже для вас.

Он попятился назад и, обернувшись, махнул рукой. В воздухе просвистели стрелы. Но Лука и второй слуга, заранее предвидя этот маневр, сдвинули щиты, которые от воткнувшихся в них стрел, тут же ощетинились, словно ежи. Лада бегом вернулась к воротам, за ней отступили слуги. Мост поднять уже не удалось, так как его заблокировали солдаты. Они подступили к запертым воротам. В это время над башней взвился еще один флаг, но уже черного цвета. Увидев сигнал, появились вооруженные до зубов ландскнехты на конях. Гвардейцы иезуита, столпившиеся у ворот крепости, заметили их, когда время для боевого построения было упущено. Некоторые на свою беду побежали назад через мост, чтобы иметь простор для маневра. Но на мостике начали толпиться, мешать друг другу. Бой продолжался недолго. Те, кто успели встретить наемников лицом к лицу в открытом бою, оказались в меньшинстве и были разгромлены. Остальных, несмотря на их яростное сопротивление, добили перед воротами. Лада вышла из ворот, ступая по залитой кровью площадке. Только иезуит был взят в плен и теперь стоял перед ней, отказываясь верить в происходящее.

– Господа, что вы творите! Опомнитесь, – кричал он ландскнехтам. – Я иезуит, и вас всех ждет страшная кара за эти злодеяния. Вы служите сатане, мусульманке.

Поскольку никто не реагировал на его слова, он выдохся и замолчал, словно поняв, что все кончено.

– Как же я недооценил вас, – все повторял он, с ненавистью взирая, на Ладу.

– Я вас вздерну на том самом дереве, которое вам так приглянулось, – пообещала Лада и, обращаясь к Луке, приказала:

– Этого повесить. Погибших похоронить. Здесь все убрать. Кровь смыть. Чтобы к утру ничего не напоминало о битве.

Потом она подозвала командира ландскнехтов и передала ему деньги.

– Здесь все, как мы уговорились. И десять золотых сверху, специально для вас.

– Благодарю вас, сеньора, – сказал командир. – С вами было приятно иметь дело.

– Как и мне с вами.

– Может быть, еще будут поручения, обращайтесь. Поднимем восстание, затеем смуту, начнем маленькую войну.

– Благодарю вас, я подумаю над этим заманчивым предложением.

– Если что, вы знаете, где нас найти. Прощайте.

– Прощайте, – сказала Лада.

– Постойте, рыцарь – крикнул Лука, – не помогут ли ваши люди убрать трупы.

– Ну, что ты, малый, – усмехнулся ландскнехт, – это не по нашей части.

Лада вернулась в замок. Только оказавшись в своей комнате, она смогла перевести дух. Но, как только она вспоминала сражение, то снова ощущала недостаток дыхания, словно летела в пропасть. Пути назад не было. Лада приказала нагреть воды, чтобы искупаться. Служанки хлопотали вокруг нее с благоговейным ужасом. Снисходительное уважение сменилось с безусловным и заслуженным почитанием. Если раньше для слуг она была женой господина, то теперь она была, безусловно, госпожой. Сидя в дубовой бочке, наполненной горячей водой, Лада пыталась понять, какого из Богов она прогневила, что никак не может обрести семейного счастья. Горячая вода ли была причиной, но Лада дала волю слезам…

Вечером она позвала к себе Луку. Он явился и почтительно согнулся в поклоне.

– Брось, Лука, – сказала ему Лада, – выпрямись, не люблю я этого. Докладывай, что происходит.

– Где сударыня? В замке или в окрестностях?

– В окрестностях. Полагаю, о происходящем в замке, мне беспокоиться не надо.

– Окрест пока тихо. Убитых похоронили. Все убрали. Иезуита повесили, как вы приказали. Но вот, что касается замка, у нас нежданный гость.

Лука замолчал и взглянул на сеньору.

– Продолжай, – сказала Лада, – я надеюсь, что ты не зря употребил слово гость. Полагаю, мне нечего опасаться.

– Как знать, сударыня. Иной гость хуже врага, особенно непрошенный.

– Говори уже, не томи.

– Приехала старшая сестра покойного сеньора. Ее зовут Клотильда. И насколько, я понимаю, речь пойдет о наследстве. Она приехала за своей долей.

– А разве по вашим законам жена не наследует имущество супруга? – спросила Лада.

– Вообще-то наследует, но есть всякого рода лазейки. К тому же Бог, к несчастью, не дал вам детей с сеньором. Если она подаст в суд, то хорошего в этом будет мало. Тяжба затянется надолго, потребует времени, денег. Я думаю, что для вдовы – это не самое приятное занятие.

– Спасибо, Лука, что предупредил. Я сумею с ней договориться.

– Мне трудно в это поверить. Но вы не из тех людей, что бросаются словами. Я имел честь в этом убедиться.

– Скажи мне, Лука, сколько отсюда пути до Марселя. Ведь это ближайший морской порт.

– Верно, а пути туда два дня. С остановкой на ночлег.

– Значит, она уже приехала? Надо же, а я собиралась за ней посылать.

Лука удивленно бросил взгляд.

– Она видела повешенного?

– Да, сударыня. Мы не успели снять. Она ждет встречи с вами.

– Ну что же, зови, а сам не отлучайся далеко. Ты мне еще понадобишься.

– Слушаюсь.

Сестрой Раймонда оказалась дама лет сорока. В ее лице Лада заметила некоторое сходство с покойным мужем. Лада встала ей навстречу и ответила на ее приветствие.

– Примите, сударыня, мои соболезнования, – начала г-жа Клотильда, – я вместе с вами скорблю об этой невосполнимой утрате. Я не имела удовольствия познакомиться с вами ранее. Наша встреча происходит в этот трагический час.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Лада. – Прошу вас, разделить со мной ужин.

– Благодарю вас, как-то у меня пропал аппетит, когда я увидела виселицу перед воротами. Что здесь происходит?

– Может быть вина?

– Нет, благодарю, ответьте на вопрос.

– Я известила всех родственников о трагической гибели моего мужа, – ответил Лада.

– Да, я получила письмо, но, к сожалению, не смогла приехать на похороны.

– Понимаю, – сказала Лада, – дело в том, что перед воротами замка висит его убийца. Я отомстила за своего мужа.

– Кхм, – кашлянула сестра, – вообще-то можно было обратиться в суд.

– Знаете, у нас у мусульман в ходу кровная месть, – возразила Лада.

Пожилая дама с ужасом взглянула на собеседницу.

– Простите, вы сказали, у мусульман? Но я слышала, что вы приняли католичество.

– Я это сделала ради Раймонда. После его смерти я вернулась в лоно истинной веры. Не хотите вина? Не передумали?

– Пожалуй, я выпью, только можно попросить, чтобы его подогрели. Я продрогла дорогой.

Было видно, что Клотильда взволнована. Лада собственноручно наполнила кубок вином и поставила его на полок перед огнем. Через несколько минут она взяла нагревшийся кубок и поставила перед гостьей.

– Что за дело привело вас ко мне? – спросила Лада.

Гостья сделала глоток вина и обожглась, лицо ее пошло пятнами. Облизнув губы, она сказала:

– Сударыня, вы так прямолинейны со мной, но это хорошо. Я тоже буду говорить без обиняков. Я понимаю, что сейчас не лучшее время для вас, для этого разговора. Дело в том, что я почти без средств и рассчитываю получить часть из имущества моего брата. Если мы не договоримся об отступных, я дойду до суда.

– Я это уже поняла.

– Так что вы скажете?

– Я скажу, что нам с вами нечего делить.

– То есть, вы отказываетесь от мирового соглашения.

– Напротив, я отказываюсь от имущества. Мне ничего не нужно.

– В каком смысле? То есть…

– В вашу пользу.

– Нет, этого не может быть?

Дама, казалось, была потрясена той легкостью, с которой она получила желаемое.

– А вы знаете, как я любила Раймонда? – вдруг сказала она. – Да, он буквально вырос на моих руках.

Она вдруг заплакала.

– А как же вы, почему вы отказываетесь от своей доли наследства?

– Я уезжаю.

– Уезжаете? Куда?

– Я еще не знаю.

Пожилая дама на радостях сделала основательный глоток, пятна на ее лице расплылись в одно большое. Ее лицо покраснело от волнения.

– А вы не пьете вина? – спросила она, чтобы заполнить возникшую паузу.

– Практически нет, – поднося к губам кубок с вином, вдыхая его аромат, ответила Лада.

– Зачем же вам уезжать, милая, – вдруг проникаясь участием к невестке, спросила г-жа Клотильда, – может быть, вы останетесь? Я одинока, мы могли бы жить вместе.

– Увы, сударыня, после того, как я расправилась с убийцей своего мужа, мне лучше не оставаться здесь. Слишком опасно. Но я не жалею, ибо знала, на что иду.

– Но, дитя мое, вы были в своем праве, рыцарские законы допускают подобное.

– Дело в том, что он оказался иезуитом. И наш конфликт был делом не личным. За ним стоит церковь. Но лучше вам этого не знать.

– Да, да, – поспешно согласилась леди, – но мне так жаль.

– Поужинаете со мной? – спросила Лада.

– Пожалуй, – согласилась Клотильда. – Сначала не хотела, но вот, выпила вина, и аппетит появился.

После ужина, когда сестра Раймонда отправилась спать, а может быть, провести бессонную ночь, грезя о свалившемся на нее богатстве. Лада вызвала к себе Луку.

– Послушай, – обратилась она к нему, – я высоко ценю твою помощь. Вот деньги.

Лада положила перед ним увесистый кошелек.

– Это лишнее, – возразил порядочный малый, – я служу у вашей милости.

– Тем не менее, деньги ты возьми. Я не знаю, сохранишь ли ты свою должность при новой хозяйке.

– О чем вы говорите, сударыня? Я не понимаю. Какой новой хозяйке? – недоуменно спросил управляющий.

– Я должна уехать, Лука. Не просто уехать, а исчезнуть. Ты человек неглупый, и, наверное, понимаешь, что дело этим не кончится. Когда здесь появятся иезуиты – вопрос времени. Но они появятся, вне всякого сомнения. И следующее сражение мы можем проиграть. А я не хочу оказаться под пытками иезуитов и попасть на аутодафе. Даже не знаю, что хуже. Да и тебе еще рано умирать. У тебя есть семья?

– Нет, сударыня, – Лука помрачнел, но слушал, больше не возражая, ибо понимал, что Лада права.

– Рано или поздно они выяснят, что ты был причастен к казни иезуита. Завтра, до рассвета я отправляюсь в Марсель. Ты проводишь меня до морского порта. Я сяду на корабль, а ты можешь остаться там. В большом городе затеряться среди людей нет ничего проще. Там тебя инквизиция не достанет. В кошельке золото, ты сможешь на эти деньги купить себе дом и завести семью.

– Зачем мне семья?

– Не говори так. Поверь, лучше семьи нет ничего на свете.

– Когда мы выезжаем? – спросил Лука.

– А во сколько светает?

– В восемь.

– Значит, в шесть часов. Приготовь двух лошадей и все необходимое в дорогу.

– Слушаюсь, сударыня.

Оставшись одна, Лада произнесла вслух:

– Меня здесь больше ничего не держит.

Словно убеждала себя в правильности принятого решения.

 

Строптивая Сара

Мы оставили Али в сложной жизненной ситуации – в ночь, когда обвиненный в вольнодумстве и в фамильярном отношении к пророку, он был вынужден срочно покинуть свой дом перед угрозой ареста и преследования со стороны улемов Сирии. Необходимость срочно оставить Дамаск не застала Али врасплох, ибо с раннего возраста предоставленный самому себе, он выработал в себе качества человека предусмотрительного. Купленные заблаговременно верблюды ждали его на постоялом дворе. Единственно чего он не мог предвидеть – это время выхода подходящего каравана. Поэтому, разузнав у караванщиков необходимые ориентиры, он отправился в путь на свой страх и риск, в сопровождении своих двух вновь приобретенных рабов. Из Дамаска, минуя Хомс он направился в Мосул. И уже в Мосуле спокойно дождался каравана купцов и вместе с ними добрался до Ирбила. Здесь в Ирбиле, полагая, что уже достаточно отдалился от Дамаска, он сказал своим рабам следующее:

– Сархан и Сара, судьбе было угодно, чтобы я стал вашим хозяином. Однако я готов вам подарить свободу и отпустить вас. Но в благодарность за это вы должны пообещать мне лишь одну вещь – это непременное условие вашего освобождения – никогда, ни при каких условиях вы не должны рассказывать обо мне и о жене вашего бывшего хозяина. Если вы согласны, то я готов написать вам вольные бумаги.

Глаза Сархана наполнились слезами, и он упал перед Али на колени.

– Хозяин, – сказал он, – ваше благородство нельзя измерить ничем. Я буду всегда молиться за вас. Благодарю вас.

Али, растрогавшись так, что сам едва сдержал слезы, погладил его по голове и велел встать. Затем он обратился к Саре:

– А ты что скажешь? Что-то я не вижу радости на твоем лице.

– А чему мне радоваться, – сварливо ответила Сара, – на что мне свобода? Кто теперь будет заботиться обо мне, одевать, кормить? Хотите избавиться от меня, так и говорите. Не надо было выкупать меня у госпожи. У меня там была крыша над головой и богатые хозяева. Куда теперь мне идти?

Не ожидавший такого ответа, Али растерялся, взглянул на Сархана, словно ожидая подсказки, но тот пожал плечами. Тогда Али сказал первое, что ему пришло в голову.

– Послушай, Сархан, не хочешь ли ты взять в жены эту девушку?

– Нет, хозяин, боже упаси.

– Почему? Она молода, недурна собой.

– У нее тяжелый характер.

– У тебя тяжелый характер? – спросил Али у Сары.

– Уж, какой есть, – ответила Сара.

– Ну что же теперь делать, Сархан. Значит, тебе достанется жена с тяжелым характером.

– Прости, хозяин, в таком случае, я отказываюсь от свободы.

– Подумаешь, – фыркнула Сара, – да я сама за него ни за что не пойду. И свободы мне не надо. А если вы, господин, против моей воли это сделаете, то на вас будет грех, так и знайте.

– А, если, я тебя продам, – разозлился Али.

– Воля ваша, – пожала плечами служанка.

Разговор происходил на постоялом дворе. Али снимал лучший номер, состоявший из двух смежных комнат.

– Ладно, – мрачно сказал Али, – оставайся здесь, а мы пойдем, оформим вольную у кади.

– Но вы же вернетесь? – подозрительно спросила Сара.

– Куда же я денусь, – буркнул, уходя, Али.

После визита к судье Али простился с Сарханом, а сам разыскал приличный хан и намеками выяснил, подают ли здесь вино. И узнав, что подают, попросился в уединенное место. Кабинетов в заведении не было, но для Али завесили уголок в саду между деревьев. Здесь благоухали кусты роз, а меж деревьев вдали были видны горы. Несмотря на то, что стояла поздняя осень, здесь в Ирбиле было довольно жарко. Али заказал лучшего вина, закусок, ассорти из кебабов, часть попросил упаковать. После этого он отдал должное вину и еде. Он просидел в хане до его закрытия и вернулся в караван-сарай очень поздно. Как назло, ночь оказалась безлунной, и он изрядно проплутал в поисках нужного адреса. Кое-как нашел свою комнату и лег, стараясь производить как можно меньше шума.

Первое, что он увидел утром, с трудом разлепив глаза – было рассерженное лицо своей рабыни. Али хрипло и жалобно сказал:

– Послушай, Сара, не надо на меня так смотреть. Я тебя не освободил и не продал. И вообще не надо на меня смотреть. Ибо выгляжу я не лучшим образом.

– Я не спала всю ночь по вашей милости, – гневно сказала Сара.

– Только не говори, что я пытался приставать к тебе. Я за собой такого не помню.

– Да я бы вам этого не позволила.

– Чего же ты такая сердитая? Кто тебе не давал спать?

– Полночи я не спала, не находя себе места от беспокойства за вас.

– Спасибо, а вторая половина ночи.

– Вторую половину я не могла заснуть из-за вашего храпа.

– Извини, свои сны я пока еще не контролирую.

– Вы не собираетесь вставать?

– Нет, я не выспался. Тебе что-то надо от меня?

– Да, мне надо, чтобы вы выпили чай и позавтракали.

– А попозже нельзя?

– Второй раз я готовить завтрак не буду. Да и чай остынет.

– А где чай?

– У вас под боком.

Али сел на лежанке и, действительно, увидел рядом с ложем поднос, на котором дымился чай, лежала свежеиспеченная лепешка и овечий сыр.

– Мне надо пойти умыться, – сказал он.

Сара передвинула к нему таз и взялась за медный кувшин, высокий с длинным носиком. Она полила Али на руки, затем подала полотенце. Али принялся за чай, настоянный на каких-то травах, и вдруг вспомнил:

– Кстати, я же принес тебе еды.

– Спасибо господин. Это было бы хорошо вчера, потому что я помирала от голода. Поэтому и заснуть не смогла.

– Понимаю, дорога ложка к обеду. Надо было тебе заглянуть в сверток, вот он лежит.

– У меня нет привычки шарить по чужим вещам, а тем более брать.

– Неужели, – удивился Али, – и это я слышу от человека, шпионившего за своей хозяйкой?

– Мне нечего на это ответить, – чистосердечно призналась Сара.

– Странно даже это как-то слышать, – заметил Али, – у женщины обычно всегда есть что возразить.

Сара пожала плечами.

– Налей себе тоже и поешь.

– Спасибо, я поем у себя в комнате.

– Как знаешь, – сказал Али и добавил, – вот не лезла бы в хозяйские дела и жила бы себе в хорошем доме и в ус не дула.

– Во-первых, у меня нет усов, – ответила Сара, – во вторых, я делала то, что мне приказывали. И в третьих – на все воля Аллаха.

– Разве ты не иудейка?

– Нет.

– Как же твое имя? Оно ведь иудейское.

– Вообще-то меня зовут не Сара, а Сары. Меня так назвали из-за моего цвета волос.

– Покажи, – потребовал Али.

– Сара извлекла из-под платка локон красного цвета.

– Тебя должны были назвать Кырмызы.

– Нет, волосы у меня русые, это просто хна. Я половчанка.

– Да, – сказал Али и тяжело вздохнул, – у моей жены волосы тоже были красного цвета. Она умерла вместе с ребенком.

– Мне очень жаль, господин. Да упокоит…

– Спасибо, – прервал ее Али, чувствуя, как к глазам подступают слезы. – Ладно, иди к себе, а я пойду, справлюсь о ближайшем караване в сторону Ардабиля.

Во дворе караван-сарая было малолюдно. Несколько человек прятались от солнца под навесом и лениво бросали кости. Али подошел, поздоровался и осведомился о ближайшем караване на Ардабиль. Игроки, как по команде, стали качать головами.

– Что такое? – спросил Али. – Вы машете головами, словно сговорились.

Игроки сразу перестали качать головами, и один из них сказал:

– Мы здесь все сидящие перед тобой караван-баши. Любой из нас готов хоть завтра отправиться в Ардабиль. Но вот уже три недели не можем собрать в ту сторону хотя бы десять человек из купцов.

– А что так? – спросил Али.

– Говорят, что Ардабиль тоже в руках татар.

– Ладно, а куда идет ближайший караван? – спросил Али.

Ему ответил другой караванщик:

– У меня есть семь желающих отправиться в Зенджан. Можешь стать восьмым.

– И что тогда, ты поедешь?

– Поеду, но не сразу. Мне останется найти еще двоих. И сразу в путь.

– Хорошо, – сказал Али, – дай мне знать. Я живу в этом караван-сарае.

Он попрощался и пошел, но был остановлен вопросом.

– Не желаешь ли метнуть кости на счастье?

– Я отношусь к счастью слишком трепетно, – ответил Али, – чтобы испытывать его подобным образом.

– Хорошо сказал, – одобрительно отозвался вопрошающий человек, – тогда просто сыграй с нами. Мы играем на деньги. Один бросок – серебряный дирхам. Семь человек по одному даннику, выходит почти дирхам.

– Мне не везет в игре, все равно проиграю, – стал отказываться Али.

– Ну что же, проиграешь, не велики деньги, а все развлечение. Не все тебе выигрывать.

Али рассмеялся и присоединился к игрокам. Ушел от них спустя час, проиграв несколько серебряных монет, чем необычайно расположил к себе игроков.

Али собирался ехать в Ардабиль, потому что это был путь прямой, как стрела к точке назначения. Но он легко изменил маршрут, узнав, что там могут быть татары. Насколько он знал, Ширван, куда он держал путь, был еще свободен от их присутствия. Спустя два дня, он отправился в Зенджан, оттуда в Решт и, наконец, прибыл в Энзели, где находился крупный морской порт. Он вовремя вспомнил рассказы Егорки о морском путешествии и решил повторить его путь.

 

Бендер-Энзели

Прежде чем отправиться в порт, Али выяснил, где находится лучшая гостиница города. Это было двухэтажное здание на возвышенности. Из окна открывался вид на реку, по которой плавали лодки и небольшие суда, перевозящие груз от морской пристани вглубь города. Собственно, море тоже было видно. Али оставил Сару (он продолжал называть ее на еврейский лад) в номере и собрался в порт, а заодно пройтись по городу. Прежде чем уйти, он спросил у нее:

– Сара, как ты относишься к морским прогулкам?

– Не знаю, что это такое, – ответила Сара. – Я никогда не плавала на корабле.

– Представь себе, я тоже.

– А что?

– А то, что нам предстоит морское путешествие.

– А мы не утонем? – спросила Сара.

– Очень на это надеюсь.

– Постойте господин. Что, это опасно?

– Это настолько опасно, что моряков давно уже за людей не считают. Представь себе, что в судопроизводстве есть две категории людей, показания которых никогда не принимаются. Первая – это школьные учителя. Считается, что человек этого занятия настолько несостоятелен, что не смог найти себе в жизни более достойного занятия. У арабов есть пословица – глуп, как школьный учитель. Вторая – это моряки. Жизнь этих людей настолько подвержена опасности, что они не отвечают за свои слова. Поклялся в суде, а завтра утонул. Какой с него спрос. Еще говорят, что есть живые, мертвые и мореплаватели. Иначе говоря, люди постоянно находящиеся между жизнью и смертью.

– Я никуда не поплыву, – заявила перепуганная Сара.

– Как знаешь, все в твоих руках, – заявил Али.

– Правда? – обрадовалась Сара.

– Правда, – подтвердил Али, – для этого нужна самая малость. Мы пойдем к судье, и я напишу тебе вольную.

– А мы не можем присоединиться к другому каравану и ехать вдоль побережья.

– Других вариантов нет, – заявил Али, – или корабль, или свобода. Честно говоря, меня удивляет то, что ты выбираешь неволю.

Сара задумалась. Перед выездом из Ирбиля, Али еще раз предложил ей свободу. И девушка еще раз отказалась.

– Послушай, – сказал Али, – ты утверждаешь, что я не имею права просто так отпустить тебя? Допустим. А если мне придет в голову выдать тебя замуж.

– Это допустимо, но только если этот человек будет мне приятен.

– Так ты еще выбирать будешь? – возмущенно сказал Али. – Я никогда не встречал таких наглых рабынь.

– Между прочим, я молода, хороша собой и невинна, – гордо сказала Сара. – И меня нельзя отдать замуж за кого попало.

Али разозлился не на шутку.

– Не знаю, что мешает мне просто продать тебя или подарить первому встречному.

– Ваше благородство, – не промедлив, ответила Сара, чем совершенно обезоружила Али.

– Ну, так что, – спросил Али, – что ты выбираешь?

– Я поплыву с вами, – тяжело вздохнув, сказал Сара.

Али тоже вздохнул и закрыл за собой дверь.

– Жалко Егорка женат, – подумал он.

Он шел вдоль реки, спускаясь к морю. Прохладный ветерок обвевал его лицо. После тяжелого и долгого путешествия через горный массив, свежесть моря доставляла особенное удовольствие. В порту Али долго сидел на лавочке, бездумно глядя на морские волны. Затем он стал разыскивать подходящее судно. Расспрашивая всех подряд, он нашел корабль, совершающий плавание вдоль западных берегов Каспия, с заходом в порт Баку, конечной целью был Баб-ал-Абваб, иначе говоря, Дербент. Прежде чем подойти к кораблю, Али узнал примерную цену плавания до Баку. Капитан же, почуяв в пассажире благородство настоящего вельможи, заломил тройную цену.

Он был из местных. Как и подобает настоящему гилянцу, торговался до исступления. Он не успокоился, даже тогда, когда Али почти принял его условия.

– Человеку твоего звания, – сказал капитан, – не пристало наживаться на тяжелом труде морехода.

– Какого звания? – возразил Али. – я сын бедного моллы.

– Послушай, – укоризненно сказал капитан, – не к лицу тебе лгать. Я благородного господина за фарсанг чую.

– Хорошо, – согласился Али, – я не буду разуверять тебя в своем благородстве. Но с чего ты взял, что благородный человек должен платить втридорога.

– Так жизнь устроена, дорогой мой, – не моргнув глазом, сказал капитан. – Вельможа, благодаря своему положению за все платит дороже.

За словом он в карман не лез. Али был человеком, который никогда и ни с кем не торговался, но алчность капитана вывела его из себя.

– Я думал, что ты капитан корабля, а ты просто базарный торговец. Плыви себе с Богом. Я поищу себе другое судно, – он повернулся.

Но капитан не дал ему уйти. Он спустил цену на треть и предложил взойти на корабль. Осмотрев каюту, Али решил, что согласится, хотя цена была высока вдвое против обычной, но каюта ему понравилась. Она была небольшая, но светлая, с окошком, откидным столиком, и двумя спальными местами, друг над другом.

– Пассажиров, кроме нас много будет? – спросил Али.

– Один человек, купец из Баку, – ответил капитан. – Поэтому и цена такая, немного груза и три пассажира. Торговли нет совсем. Из-за этих проклятых монголов. Все словно вымерло.

– А далеко ли татары? – спросил Али.

– Что значит, далеко, – усмехнулся капитан, – они уже прошли. Мы за их спиной. Эта земля в их власти. А вы как думали?

– Для меня это новость, – растерянно сказал Али. – А, что в Баку? Может и туда ехать нет смысла?

– В Баку их нет. Они не смогли с ходу взять крепость. Баку тоже в их тылу. Зато они взяли Дербент и прошли дальше на Русь.

– Когда отплываем? – спросил Али.

– Послезавтра на рассвете, не опаздывайте. Ждать не буду. И вам нужно внести предоплату, половину цены.

Али отсчитал деньги и сошел с корабля.

– Простите, господин, а вы умеете плавать? – вслед спросил капитан.

– Нет, а что в этом есть необходимость? – насторожился Али.

– Просто так спросил, – отговорился капитан.

Вопрос Али не понравился, но делать было нечего. И он пошел в гостиницу.

– Ты умеешь плавать? – спросил Али у Сары, едва переступив порог.

– Умею, – сказала Сара, – а мы разве не на корабле плывем.

Али засмеялся ее шутке, но, посмотрев на рабыню, понял, что она не шутит. Он оборвал смех.

– На корабле, конечно. Просто так спросил. Но на всякий случай, ты можешь спасти утопающего?

– Да, я как-то спасла тонущего мальчика, а мне было всего 12 лет.

– Тогда, все в порядке, – заметил Али. – Я тоже умею плавать, правда, недолго. Ты есть хочешь, наверное?

– Очень, – созналась Сара, – а вы ничего не принесли, господин?

– Прости, я забыл, задумался. Одевайся, пойдем, найдем подходящее приличное местечко и поужинаем. И перестань уже называть меня господин.

– А как мне вам называть?

– По имени.

– Хорошо, господин Али. Но я не одета.

– Ну, тогда накинь что-нибудь на голову, закрой лицо.

– А вы знаете, что у нас у половчан, девушки не закрывают лица.

– У вас не закрывают, а у нас закрывают. Не устанавливай здесь свои порядки.

Через полчаса они вышли из стен гостиницы. Али шел впереди, сзади семенила Сара, с закрытым, как и полагается, лицом. Подходящее местечко нашли у самой реки. Точнее в реке, так как таверной служило списанное на берег судно. У трапа их встретил администратор, который радушно приветствовал Али, но, увидев за его спиной женщину, как-то растерялся.

– У вас есть отдельный кабинет? – спросил Али.

– Простите, джанаб, – сказал администратор, – в наше заведение, а оно лучшее в городе, нельзя приводить женщин легкого поведения.

– А с чего ты взял, что она легкого поведения? – сказал Али. – Напротив, я бы даже сказал, что у нее тяжелый нрав.

– Я сказал это в определенном смысле, – замялся администратор.

– Ах, вот ты о чем. Нет, нет, насчет этого можете быть спокойны. Она не по этой части. Эта девушка член моей семьи.

– Но вы попросили отдельный кабинет.

– Ну, да, чтобы на нее не пялились. Она молода и целомудренна. Мужское внимание ей во вред.

Администратор не нашелся с ответом.

– Ну что же, – наконец, сказал он, – проходите, пожалуйста.

Держась за поручни, они прошли по трапу. На палубе их встретил другой работник, узнав, что нужен отдельный кабинет, повел их на верхнюю палубу. Столик стоял прямо у окошка. Пока они шли, им встретились двое мужчин, которые проводили их любопытными взглядами. Когда дверь в каюту закрылась, Али сказал:

– Будем привыкать уже к морскому путешествию. Но как назло ветра нет, и судно не качает. Хотя нет, немного есть.

Сара сняла накидку и сразу высунулась в окно.

– Там рыбы, – восторженно сказала она, тыча пальцев вниз.

Али выглянул. Было еще довольно светло, чтобы в прозрачной воде увидеть стайки мелких рыбешек. Когда принесли хлеб, Сара тут же отломила кусок и стала крошить в воду. Али, видя ее радостную улыбку, еще раз выглянул и посмотрел вниз. Лазурная поверхность воды вскипала от множества рыбин, вырывавших друг у друга кусочки хлеба. Сара, наблюдая за всем этим, радовалась, точно ребенок. Али, глядя на нее, тоже не удержался, стал крошить хлеб в воду. Подавальщик принес деревянный поднос, который одновременно служил и блюдом. На нем уместились зелень с крупнонарезанными овощами, овечий сыр, сырная масса, перетертая с зеленью и чесноком, запеченный острый перец с баклажанами. Обозрев все это, Али спросил:

– Я надеюсь, здесь подают вино.

Подавальщик приложил палец к губам, но моргнул глазами в знак согласия.

– Что вы будете есть? – спросил он.

– А что вы можете предложить?

– Кебаб из баранины, индюшки, телятины, курицы.

– Опять кебаб, – вздохнул Али, – с тех пор как мы пересекли границу Ирана, мы ничего не едим кроме кебаба. Есть что-нибудь другое?

– Конечно, Ага, я могу предложить вам кебаб из осетрины.

– Это другое дело, – согласился Али, – неси осетрину.

– А вино?

– Вино надо было нести прежде хлеба, – сказал Али.

Сара, закрывшаяся платком, когда вошел подавальщик, бросила на Али быстрый взгляд.

– Ты чего глазками стреляешь? – спросил Али, когда за подавальщиком закрылась дверь.

– Это, конечно, не мое дело, – сказала Сара, – не сочтите за дерзость. Но вы очень много пьете. Почему? Вы такой благородный, умный человек. Наверное, вы отпрыск знатного рода.

– Я просто хочу пить. А поскольку с некоторых пор у меня испорчен вкус, то я вместо воды пью вино. Еще есть вопросы?

– Нет, – обидчиво ответила Сара.

– Тогда продолжай кормить рыбок. Хотя нет, давай поговорим. Ты заговорила о благородстве сословия. Так вот…

В этот момент вошел подавальщик, неся поднос, на котором накрытый полотенцем стоял кувшин с вином. Али дождался, пока он выйдет, и продолжил:

– Так вот, чтобы ты знала – я сын бедного провинциального моллы. Благородство человека зависит вовсе не от того, в какой семье он родился. Кроме благородства крови, существует еще благородство благоприобретенное.

– Нет, господин, – возразила Сара, – благородство может быть только в крови человека. Оно не зависит от воспитания, среды обитания и прочего.

Али с удивлением взглянул на нее. Он налил себе вина и выпил.

– В таком случае, – сказал он, – скажи мне, из какой ты семьи. Чтобы вести такие умные речи, надо иметь основание. Вообще, расскажи мне о себе.

– Извольте. Хотя, рассказ мой будет коротким. Я дочь половецкого хана. Мой отец погиб в битве с монголами на реке Калке. Меня с матерью и братьями взял к себе дядя, который служил в войске грузинского царя. Когда грузины потерпели поражение от хорезм-шаха, нас продали в рабство. Таким образом, я оказалась в Дамаске в доме купца. Дальнейшее вы знаете.

– А что с твоей семьей?

– Не знаю, нас разлучили.

Али увидел, как по лицу девушки покатились слезы, и впервые подумал о том, что она недурна собой. Можно даже сказать красива.

– Если ты дочь хана, отчего же ты отказываешься от свободы? – спросил Али. – Неволя должна быть противна твоей натуре.

– А мне некуда деваться. У меня никого нет в этом мире кроме вас. Так что вы от меня не избавитесь и не надейтесь.

– Странно, – заметил Али, – после этих слов я должен бы разозлиться. А на самом деле я тронут.

Али налил себе еще вина и с удовольствием выпил.

– А можно мне попробовать? – робко спросила Сара.

– Нет.

– Почему, я не мусульманка.

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Боюсь, ты ко мне приставать начнешь.

– Во-первых, этого никогда не будет.

– Не бросайся словами, – сказал Али, – а что во-вторых?

– Во вторых, вы же пьете все время и ни разу не сделали попытки посягнуть на меня. Кстати, а почему?

– Во-первых, – сказал Али и засмеялся, – я, как ты совершенно справедливо заметила – благородный человек и ничего не сделаю против желания женщины. Насилие не в моем характере. А во-вторых, мне не хочется подвергнуться участи работорговца, которому ты расцарапала лицо.

– А вам уже и об этом рассказали. Знаете, вообще-то, в этом не было ничего смешного.

– Извини меня, я знаю, что в этом нет ничего смешного, но с другой стороны, смех – лучшее средство избавиться от подобных воспоминаний.

В ответ Сара лишь пожала плечами. Вошел подавальщик, неся блюдо с кебабом из осетрины. Подрумяненный, местами подгоревшие куски рыбы были густо засыпаны сушеным барбарисом, зернами граната и толсто нарезанными кольцами лука. Рядом стояла плошка с густой рубиновой патокой. Это был наршараб. Он поставил блюдо на стол, пожелал приятного аппетита и вышел.

– Ешь, – сказал Али, – это царская еда. Я ем это впервые в жизни, хотя слышал о нем много раз.

Али налил себе вина и немного плеснул в чашу Саре.

– Попробуй, – сказал он, – твое здоровье!

Некоторое время они молча вкушали кебаб из осетрины. (Кажется, только такой глагол уместен, когда речь идет об осетрине).

– Ну, как тебе вино? – спросил Али.

– Очень хорошее, – ответила Сара.

– Ты разбираешься в вине? – удивился Али.

– Совсем не разбираюсь, но сказать иначе было бы невежливо с моей стороны. Нет, просто я думаю, что вы не станете пить плохое.

– Спасибо, что ты такого мнения обо мне. Но в жизни бывают разные ситуации. Мне приходилось пить даже армянскую водку, а это – такая гадость, что меня передергивает, даже, когда я просто вспоминаю о ней.

– Значит, и вы знали трудные времена?

– Представь себе. Но, послушай, Сара, ты не иудейка, не мусульманка и, даже, не христианка. Так какое еще вероисповедание в ходу? Может быть ты огнепоклонница? А то я, знаешь ли, питаю к ним слабость.

– Мой народ верит в Тенгри – в высокое синее небо, – ответила Сара, – и в Умай – матушку Землю.

– Вот еще одна язычница, – заметил Али, – сначала Егорка, а теперь ты. Подумать только, я – лучший ученик табризского медресе, богослов, знаток Корана – вожу знакомство с кем попало, окружил себя язычниками.

– Вы, господин, не станете меня принуждать перейти в вашу веру? – с тревогой спросила Сара. – Прошу вас не делайте этого.

– Милая, я не собираюсь тебя ни к чему принуждать – ни к религии, ни к телесной близости. Поскольку я сам уже отовсюду вышел. Бога нет, забудь об этом.

– Может быть, вам не надо больше пить? – озабоченно спросила Сара.

– Пожалуй, – согласился Али, – кувшин этот великоват для одного человека. Вот, если бы здесь был Егор.

Али позвонил в колокольчик, и, когда появился подавальщик, расплатился за ужин.

На следующий день, ранним утром Али со своей спутницей был в порту. Капитан встретил их неприветливо, холодно ответил на приветствия.

– Может быть, ты меня не узнал? – поинтересовался Али у него.

– Почему же, я вас узнал, – ответил капитан. – Поднимайтесь на борт.

– Отчего же ты так сердит? – спросил Али.

– Я не сердит, – буркнул капитан, – просто радоваться нечему.

– Ну, как же, – возразил Али, – мы встретили новый день в добром здравии. В наше время этого уже немало.

Капитан разлепил губы, изобразив подобие улыбки, нехотя соглашаясь с очевидным фактом.

– Это вы правильно говорите, – произнес он, – только ветер с моря, тяжело будет из гавани выйти.

– Мы кого-то еще будем ждать?

– Нет, я только вас ждал. Сейчас отплываем. Вы помните, где ваша каюта? Там в носовой части.

Матрос дождался, пока пассажиры пройдут на судно, и поднял сходни. К нему присоединился второй. Вдвоем они закрыли дверцу, и шестами стали отталкивать корабль от пристани. Солнечный диск едва приподнялся над морем. Было ветрено и довольно прохладно. Гребцы сели на весла, и судно, лавируя между других кораблей, стоявших в гавани стало выбираться в открытое море. Али отвел Сару в каюту, а сам вернулся на палубу поглядеть на город со стороны моря. Капитан, завидев его, что-то буркнул, но ветер унес его слова. Корабль изрядно качало. Держась за борт, Али приблизился к нему.

– Я говорю, – повторил тот, – что было бы лучше, если бы мы подождали с выходом. Здесь неспокойно, а в открытом море волна будет покруче. Придется жаться к берегу, чтобы если что вправь добраться.

Али с тревогой взглянул на капитана, но тот широко улыбнулся.

– Шучу я, – сказал он, – зарафат.

– Странные шутки у тебя. Я думал, вы моряки, народ суеверный.

– Так и есть. Я, например, никогда не беру одну и ту же плату с пассажира, все время увеличиваю. Из суеверия.

Капитана так развеселила собственная шутка, что он захохотал. Но Али не разделил его веселья. Юмор капитана показался ему грубоватым. Сдерживая раздражение, он предложил:

– Так может быть, вернемся, пока не поздно.

– Не могу. Товар ждут.

– Далеко отсюда остров Ашур-аде? – спросил Али.

– Нет, не так далеко, – капитан с любопытством взглянул на Али. – А на что вам Ашур-аде. Это в Мазандаране. Недалеко от гавани Абескуна.

– Говорят, там нашел свой конец всемогущий хорезм-шах Мухаммад, – сказал Али.

– Так оно и есть, – сказал капитан, – и я был тому свидетелем. А вы, почему интересуетесь этим?

– Я был знаком с его сыном, – сказал Али, и тут же пожалел об этом. Кто знает, с кем якшается этот талыш. А ведь Энзели уже во владении татар.

– Так вы водили знакомство с сильными мира сего, – почтительно сказал капитан. – А я ведь сразу понял, что вы непростой человек. А с кем из его сыновей. У него было много сыновей.

Помедлив немного, Али все же сказал:

– С великим Джалал ад-Дином, героем и мучеником.

Капитан от избытка чувств хлопнул в ладоши.

– Машаллах, – сказал он, – это был человек. Многие на него жаловались, но он был единственным, кто не боялся проклятых.

Тем временем судно вышло из гавани. Несмотря на свои опасения по поводу волн, капитан все же взял мористее. Али смотрел на удаляющийся Бендер-Энзели до тех пор, пока город не скрылся из виду. Все еще была видна горная гряда и вершина Эльбурса, но плотные серые облака вскоре закрыли их толстой пеленой. Там в горах, по всей вероятности, шел дождь.

– Хорошо бы он сюда не добрался, – подумал Али. – Внизу вода, сверху вода – это будет уже слишком.

Не успел он додумать эту мысль до конца, как заморосил дождь.

«Почему-то всегда исполняются только нежелательные прогнозы», – с этими словами Али вернулся в каюту.

Сара сидела, глядя в окошко. Она была закутана в толстый шерстяной платок. Али сел напротив и передернул плечами, здесь в относительном тепле каюты, он вдруг почувствовал, что основательно продрог на палубе.

– Вам холодно, – заметила Сара, – возьмите, а то заболеете еще. Она протянула платок.

– Вот еще, – возразил Али, – пьющие люди не болеют.

Но платок, тем не менее, взял и накинул на плечи.

– А вы пьющий? – спросила Сара с некоторым удивлением.

– Пьющий, – весело подтвердил Али. – Правда, не знаю, как это получилось. Всегда осуждал тех, кто был привержен к вину.

– Вы что-нибудь хотите? – спросила Сара. – Накрыть на стол? У нас есть хлеб, сыр, вяленое мясо, масло, финики…

– Довольно, – перебил ее Али, – ты мне лучше скажи, вино мы взяли?

– Взяли. В последний момент, я хотела, правда, выложить, но побоялась, что вы меня прибьете. Достать?

– Нет, просто спросил, ничего не надо.

– Почему, уже время завтрака.

– Потому что меня слегка мутит.

– А что значит мутит?

– Мутит – это когда тошнит.

– А, ну тогда я вас понимаю.

– А ты себя нормально чувствуешь?

– Да.

– Странно. Ты все- таки – дочь степей.

Сара пожала плечами.

– Может быть, это у вас после вчерашнего. Вы тот кувшин почти допили.

– Нет, но довольно об этом. Ты поешь, если хочешь. А я пойду на борт, на всякий случай.

Али вышел из каюты. Сара проводила его взглядом, чему-то вздохнула, и, пользуясь, отсутствием хозяина прилегла и сразу задремала.

Али же, обойдя судно, нашел уединенное место и свесился за борт. Проведя в таком положении несколько времени, он почувствовал облегчение. Пройдя на корму, спросил воды у матроса и умылся. На обратном пути он встретил на палубе человека, который кивнул ему и протянул ему маленькую серебряную коробочку.

– Что это? – ответив на приветствие, спросил Али. В коробочке катались желтые шарики.

– Лимонные леденцы, – сказал человек. – Положите одну под язык, вам будет полегче. Я всегда беру их в морское путешествие.

Али поблагодарил и взял леденец.

– Меня зовут мирза Джамал, можно просто Джамал, – представился мужчина. – Был здесь по делам торговым, сейчас плыву в Баку.

Али назвал свое имя.

– Так вы, значит, и есть второй пассажир, – сказал он. – Я тоже плыву в Баку.

– Вы родом из Баку? – спросил Джамал. – Мне ваше лицо кажется знакомым. Наверное, мы встречались где-нибудь.

– Это вряд ли. Я никогда не был в Баку. Я родом из Байлакана, жил в Табризе, а сейчас из Дамаска еду. Рад знакомству.

– Взаимно, – ответил Джамал и предложил, – возьмите еще.

Али поблагодарил и взял еще один леденец.

– Пойду, прилягу, – сказал он, – извините.

– Ну что вы, конечно. Только я бы на вашем месте не принимал бы горизонтальное положение.

Али вежливо улыбнулся и нетвердой поступью направился в каюту, чувствуя, что новый знакомый смотрит ему вслед.

Сара спала, как ни в чем не бывало.

– Вот счастливый человек, – завистливо подумал Али и сел напротив.

Сара, словно услышав его мысли, открыла глаза и поднялась.

– Простите, – сказала она.

– Лежи, – сказал Али, – чего ты вскочила?

– Я все равно не спала. Как вы себя чувствуете?

– Лучше не спрашивай. Хочешь конфету? – Али протянул к ней ладонь.

– Спасибо, – Сара взяла леденец.

Али глубоко вздохнул, пытаясь справиться с новым приступом тошноты.

– Капитан обещал, что это плавание займет два дня, – сказал Али. – Так что терпеть мне осталось всего немного, полдня ведь прошло.

– Где вы взяли конфету?

– Меня угостили. Один человек, приятный в общении. Он наш попутчик.

Сара немедленно выплюнула леденец. Бледно-желтый блестящий шарик покатился по полу и затих, где-то под скамьей.

– Вы поступили необдуманно, – заявила Сара, – не следует брать у незнакомых людей ничего. Это опасно.

– Хуже не будет, – Али пожал плечами. – К тому же я с ним познакомился, его зовут Джамал. Он из Баку. Поскольку мы плывем туда, то знакомство не будет лишним. У тебя есть кто-нибудь в Баку?

– Нет, – ответила Сара.

– То-то же. У меня тоже никого.

Али лег и закрыл глаза. И немедленно ощутил, как все переворачивается – и скамейка, и море, и корабль. И сам он переворачивается и летит в черную бездну. Али вскочил и быстро вышел из каюты. Спустя полчаса он вернулся, со страданием на лице. На вопросительный взгляд своей рабыни сделал рукой знак, приказывая ей удалиться. Сара удивилась, но вопреки обыкновению прекословить не стала. Поднялась и, накинув на плечи платок, вышла из каюты. Присутствие служанки стесняло Али. Теперь же он расслабленно вздохнул, снял с себя верхнюю одежду, лег и задремал вконец обессиленный. Когда он пришел в себя и открыл глаза, был вечер. Солнце, пробившееся сквозь дождевые облака, с чувством выполненного долга опускалось за горный хребет. Сара сидела напротив и задумчиво смотрела на него. Отвечая на невысказанный вопрос, Али сказал:

– Во рту пересохло, голова болит, но все равно чувствую себя гораздо лучше. А ты как? Подышала свежим воздухом?

– Да, я дышала до тех пор, пока не замерзла. Потом ослушалась вас и вернулась. Не накажете?

– Я знаю, тебе этого бы очень хотелось, – пошутил Али, – но нет.

– Хотите чаю? – предложила Сара.

– Чаю? Откуда у нас чай?

– Там мужчина на палубе, заговорил со мной, справился о вашем самочувствии. Сказал, что пришлет для вас чай. И, действительно, матрос принес вот этот поднос с чаем.

Али повернул голову, поднялся и увидел на столике поднос, на нем чайник и две чашки.

– Налить? – спросил Сара.

– Налей, раз принесли. А ты, значит, пользуясь моей немощью, разговариваешь с чужими мужчинами.

– А что мне оставалось делать, когда вы меня выгнали из каюты. Я стояла на палубе. Молчать, когда ко мне обращаются? И это не я, а он со мной заговорил. Я поступила неправильно?

– Кажется, кто-то предостерегал от даров незнакомцев. Я шучу, успокойся. Ты тоже пей.

Али с наслаждением выпил две чашки.

– Он тебя о чем-то расспрашивал?

– Только о вашем здоровье.

– Какой любезный и воспитанный человек. В наше время это такая редкость, что даже вызывает подозрение. Но в любом случае, я должен поблагодарить его за участие. Пойду, поищу.

Мирзы Джамала на палубе не было. Али не стал разыскивать его каюту. Был пасмурный вечер, дул холодный ветер. Но сейчас Али получал от этого определенное удовольствие. В наступивших сумерках он тщетно пытался разглядеть берег. Возвращаться в каюту Али не спешил. Заснуть сейчас он не сможет, а сидеть нос к носу в крошечной каюте с молодой девушкой ему было неловко. За два месяца прошедших с тех пор, как она стала его собственностью, он впервые находился с ней в такой тесноте. Прислонившись спиной к деревянному борту, Али наблюдал за работой матросов, которые, работая правыми и левыми галсами, управляли парусом, заставляя корабль двигаться против ветра. Их работой с мостика зычными командами руководил капитан. Али пошел к нему.

– Почему не видно берега, – спросил он, – мы, что уклонились от курса?

– Точно так, – ответил капитан, – я взял мористее, здесь волна меньше. А вы, почему не отдыхаете? Ложитесь спать лучше.

– Где мы сейчас плывем? – спросил Али.

– Должны Ленкорань проплывать, – ответил капитан.

– И ночью плыть будем?

– Если только небо прояснится. А так вряд ли. Наверное, бросим якорь, и дождемся утра.

– Я познакомился с другим пассажиром, – сказал Али. – Приятный человек. Прислал мне чай. Откуда он, вы не знаете?

– Вообще-то чай я для вас послал, по его просьбе. Он тоже человек непростого звания. Какая-то шишка из дворца ширваншаха. Часто здесь плавает.

– Спасибо за чай. А мне сказал, что по торговым делам.

– Не стоит. Он за чай заплатил. Одно другому не мешает.

– Уже совсем темно, – сказал Али, – как вы ориентируетесь. И звезд нет.

– Ваша правда, ориентиров нет. Плывем по наитию. Эй, – закричал капитан, – спускай парус. Дождемся утра. Час уже вслепую плывем. Неровен час, наткнемся на лихих людей. Русы здесь одно время разбоем занимались. Пока их хазары не усмирили.

Спустив парус, матросы зажгли фонари и повесили их. Один – на носу, другой – на корме.

Али кивнул капитану и вернулся в каюту.

Слова капитана стали пророческими. Или лучше сказать, что гилянец накаркал. Когда наступило утро, на море был полный штиль. Кругом было море. И по озабоченному виду капитана можно было догадаться, что они сбились с курса.

– Как только солнце выйдет, я определю куда двигаться, – ответил на вопрос капитан. – Мы бы пошли на веслах, только я не знаю куда. Я забыл, на каком галсе мы остановились. Как бы не поплыть обратно.

Однако день был пасмурным, и судно стояло на якоре.

– Есть удочка? – спросил Али.

Капитан удивился, но ответил утвердительно. Матрос принес Али моток ниток, кованый крючок, грузило и наживку. Али снарядил снасть и расположился на носу. Когда на палубе появился мирза Джамал, у ног Али трепыхались несколько рыбешек.

– Бог в помощь, – улыбнулся Джамал. – Как ваши дела?

– Спасибо, хорошо, благодарю вас за чай. Он мне здорово помог.

– Не стоит благодарности. Простите, что я заговорил с вашей женой.

– Это была моя рабыня.

– Вот как, – оживился Джамал, – тогда я могу сказать, что она очень красива. Не желаете ли продать ее? Я дам хорошую цену.

– Я бы с радостью, – ответил Али, – но не могу. Я давал ей свободу. Она отказалась. Продать ее против желания было бы жестоко. А сама она заявила, что уйдет, если только я выдам ее замуж.

– Вот как, – Джамал заметно расстроился. – Жаль, у меня хороший дом в Баку.

– Но я у нее спрошу, может согласится? – вежливо сказал Али.

– Буду вам признателен. Клюет? – спросил Джамал, замечая рыбу под ногами.

Словно в ответ, Али, у которого леса натянулась в ладони, вытащил небольшого желтоватого сазанчика.

– Надеюсь, на обед у нас будет свежая рыба, – улыбнулся Али.

– А с вами можно путешествовать, – заметил Джамал, – с голоду не дадите умереть, случись нам попасть на какой-нибудь необитаемый остров.

Вскоре у ног Али было около десятка рыбешек.

– Можно я попробую? – спросил Джамал.

– Пожалуйста, – Али передал лесу.

Но в этот момент, гребцы, повинуясь приказу капитана, сели на весла, и снасть пришлось смотать. К ним подошел капитан, одобрительно поцокал язычком, оглядев улов.

– Я прикажу их зажарить для вас, – сказал он.

– Спасибо, а я как раз хотел вас просить об этом, – поблагодарил Али.

– Выбрать якорь, – крикнул капитан.

– Мы плывем? – спросил Джамал.

– Сколько же можно стоять, – сказал капитан. – Берега, правда, не видно, но с пути не собьемся. Земля должна быть по левому борту.

Он отдал команду, и гребцы одновременно опустили весла. Судно медленно двинулось вперед. По знаку капитана подошел матрос, и, собрав рыбу, ушел с ней на камбуз.

– Приглашаю вас разделить со мной этот скромный обед, – сказал Али.

– С удовольствием, – ответил Джамал.

– Отдыхайте пока, – заметил им обоим капитан, – я позову, когда будет готово.

– Капитан, – раздался крик вахтенного матроса, – впереди по курсу лодка.

Капитан поднялся на мостик и стал вглядываться вдаль, приложив ладонь козырьком ко лбу. Джамал ни слова не говоря, ушел в свою каюту. Али показалось, что он обеспокоен. Али пошел на нос, но на море был штиль и больше ничего. Лодку видел только матрос, висящий на мачте. Али тоже вернулся в свою каюту. Оставив у себя какую-то мелочь, он отдал все свои деньги Саре и велел спрятать на себе.

– Зачем это? – подозрительно спросила Сара.

– Я думаю, что тебя не станут обыскивать.

– А что случилось?

– Пока ничего, но мало ли.

Али вернулся на палубу, оставив девушку в недоумении. На судне, тем временем, уже все пришло в движение. Капитан с мостика кричал гребцам – «навались». Преследователей уже можно было видеть и с палубы. Это была большая лодка, и она была несравненно легче корабля. Около десятка весел с каждой стороны гнали ее вперед. У торгового корабля не было ни малейшего шанса уйти от погони.

Признав усилие тщетными, капитан закричал «табань», а затем «суши весла, посмотрим, чего им нужно от нас». Когда лодка поравнялась с судном, с нее полетели абордажные крючья и десятка полтора вооруженных людей перебрались на борт корабля и угрожая мечами и кинжалами, хотя никто и не думал сопротивляться, потребовали капитана.

Последний спустился с мостика.

– Я капитан, – сказал он, – что вам угодно?

– Нам угодно получить плату за проезд, – заявил один из морских разбойников.

У него была седая борода, хотя он не выглядел стариком.

– За какой, такой проезд? – возмутился капитан.

– Хорошо, пусть будет проплыв, – не стал настаивать пират.

– За что я должен платить? – капитан повысил голос, видя, что пират настроен миролюбиво.

Но пират так же миролюбиво прекратил трения сторон. Он сказал:

– Ты сейчас плывешь на нашей территории, должен заплатить за право прохождения корабля.

– И сколько же я должен заплатить? – спросил капитан.

– Десять процентов от стоимости провозимого товара. А если ты будешь, несговорчив, я могу забрать все. Татары все завоеванные города облагают данью – заявил пират, – и все им платят, а ты со мной споришь. Вот благодарность за справедливость.

Последний аргумент подействовал. Капитан не стал более препираться.

– Денег у меня нет. Берите десятую часть товара. Не знаю, правда, что я скажу владельцу. Тебя как зовут? – спросил капитан.

– Тебе мое имя ни к чему, – ответил пират, – переходи к делу.

– Можешь не говорить своего имени, – сказал капитан, – но я же вижу, что ты не татарин, а наш брат азери, и мусульманин к тому же. Что ты мне про татар рассказываешь?

– Не надо меня совестить, – огрызнулся пират. – Или ты хочешь сказать, в порту Энзели у тебя не брали плату за стоянку? И ты не будешь платить в Бакинском порту? Каждый как может зарабатывает свой кусок хлеба. Лучше скажи, какой товар везешь? А то я еще не возьму натурой.

– Товар обыкновенный, – мрачно сказал капитан, – пенька, кожа, ткани, специи, шерсть. Уважаемый, – крикнул он, обращаясь к Али, – вы будете свидетелем, когда я буду объясняться с владельцем товара.

– Можете на меня рассчитывать, – ответил Али.

– Это кто? – спросил пират у капитана.

– Пассажир, – ответил капитан.

– Много у тебя пассажиров? С них отдельная плата.

– Трое. Этот с женщиной и еще один.

– Деньги есть? – спросил пират у Али. Тот пожал плечами и вытащил горсть медяков. – Приведите второго, – приказал пират.

Когда на палубе появился бледный мирза Джамал, пират сказал.

– По всему видать, люди благородного звания. Думаю, что за них дадут хороший выкуп. Ладно. Все спускаетесь в трюм, на палубе остаются только гребцы, а им мы завяжем глаза.

– Зачем это, – недовольно спросил капитан, – мы же договорились.

– Поплывете за нами. Перегрузим там нашу долю и вернем вас сюда.

– А почему здесь нельзя перегрузить?

– Моя лодка не предназначена для таких тяжестей. Если взять еще груз, может перевернуться. Не будет терять времени. Все в трюм, кроме гребцов.

– Ничего, если моя рабыня останется в каюте? – спросил Али. – Она все равно не запомнит дорогу.

– Пусть остается, – разрешил пират.

Али под конвоем пошел в свою каюту, но Сара, узнав о случившемся, категорически отказалась оставаться одна в каюте и первой сошла в трюм. За ней пошли Али, мирза Джамал, капитан, боцман и кок. Оставшимся гребцам завязали глаза. Один из пиратов стал на руль. И корабль поплыл за лодкой.

Это был небольшой остров с довольно редким для Каспия скалистым ландшафтом, местами пологим, а местами крутым каменистым берегом. Судно бросило якорь на отдалении от острова. Среди скал виднелся даже большой грот, идеальное убежище для пиратских стоянок. Именно оттуда вышла другая лодка и приблизилась к торговому судну. На нее стали перегружать часть товаров. Команду к тому времени выпустили из трюма и непосредственно заставили участвовать в переносе тяжестей. Пассажиров заставили перейти на лодку и переправили на остров. Внутри грота оказался полноценный причал. Пленники, повинуясь командам, сошли с лодки и двинулись вглубь пещеры. Чем-то знакомым повеяло от этой атмосферы. Али напрягал память, пытаясь извлечь какое-то далекое, давно забытое воспоминание. Некоторое время шли в полумраке ведомые разбойником, освещавшим путь факелом. Они остановились в каком-то переходе, сверху из щелей в скальной породе проникал дневной свет. Но впереди виднелась еще одна пещера, куда пошел пират, оставив их под присмотром своих людей. Они простояли так в томительном ожидании в течение получаса, пока, наконец, вернувшийся пират не позвал их следовать за ним. Следующая пещера была более освещенной, поскольку имела естественный выход на свет божий. В большой скальной сфере было устроено возвышение и что-то вроде алькова, там горел костер в каменистом углублении, а вокруг костра сидели люди. Пират обратился к одному из них со словами.

– Хасан, вот те люди, о которых я тебе говорил.

Главарь лежал на меховой шкуре, подперев скулу ладонью. Он повернул голову, некоторое время изучал пленников взглядом исподлобья. И взгляд этот был столь суров, что не сулил ничего хорошего.

– Пропали наши головы, – тяжело вздохнув, тихо молвил Джамал.

Однако гнев главаря испытали не они.

– Салман, – обратился Хасан к пирату, – зачем ты привез их сюда?

– Мы за них можем хороший выкуп получить.

– И как это будет выглядеть, болван. Сюда приедут их родственники и привезут деньги?

Салман надолго задумался и потом виновато сказал:

– Башган, я об этом не подумал.

– И что, по-твоему, я должен с ними теперь делать? Отпустить? Они теперь знают наше местонахождение.

– Они ничего не видели. Я запер их в трюме, – ответил Салман.

– А что, по-твоему, в трюме нет бойниц, щелей каких-нибудь. Они могли проковырять дырку в носу или в корме. Мы не можем так рисковать. Так что иди, избавься от свидетелей.

– Утопить их или зарезать? – виновато спросил Салман.

От этого уточнения смертная дрожь пробежала по жилам пленников. Это простодушие было лучшим доказательством того, что с ними именно так и поступят. Джамал сделался бледен, как человек, который уже умер. А Сара навалилась на плечо Али и медленно стала сползать вниз. Подхватив девушку, Али дождался ответа. Хасан просто сделал жест рукой, скорее всего означавший – избавь меня от деталей.

Али заговорил.

– Уважаемый Хасан, в любом деле надо соблюдать правила. И на свете должна существовать справедливость. Почему за оплошность твоего работника мы, ни в чем не повинные люди, должны лишиться жизни. Справедливее всего будет утопить или зарезать его самого.

Взбешенный Салман, у которого от негодования отвалилась челюсть, схватил Али за ворот и вытащил из ножен кинжал, намереваясь прямо здесь поправить свои дела.

Хасан захохотал и пока он смеялся, Салман ожидал, занеся клинок над головой Али. От смеха у главаря на глазах выступили слезы. Он вытер их рукавом и сказал.

– В твоих словах, незнакомец, есть зерно истины. Но это мой работник, какой ни есть, а вы мне – чужие люди. Салман, опусти нож, мне здесь только крови не хватало. Уведите их.

Пираты подхватили пленников под руки и поволокли из пещеры. Их вели по какому-то лабиринту, пока они не оказались на небольшом каменистом плато, которое кончалось обрывом. Здесь им связали руки и поставили на колени.

– Видишь, как все повернулось, – сказал Али Саре, – наверное, жалеешь теперь, что не ушла от меня. А то мужа ей подавай.

Впрочем, Сара, вряд ли слышала его слов, поскольку находилась в полубессознательном состоянии. Их видимо решили зарезать, поскольку они стояли на коленях лицом к обрыву. Что было внизу не известно, но, судя по звукам, там плескалось море.

– Нас сначала зарежут, а потом утопят, – поделился Али своей догадкой с Джамалом.

Тот, осознав эти слова, повалился на бок, лишившись чувств, как и Сара. Оставшись в относительном одиночестве, Али вздохнул и, запрокинув голову к пасмурному небу, стал говорить с Ясмин, извещая ее о скорой встрече. Пираты медлили, ожидая, видимо, команды. У правого плеча Али отливал серебром клинок. Чтобы его не видеть, Али отвернул голову влево, увидел Сару, лежащую в беспамятстве. Над ней стоял пират с обнаженным кинжалом и разводил руками, не зная, как к ней подступиться. Внезапно подул легкий ветерок, и Али подумал, что это знак. В следующий миг пират тряхнул его за плечо и приказал встать. Его повели обратно. Он проделал весь путь по лабиринту и вновь оказался в алькове главаря пиратов. На этот раз Али обратил внимание на то, что стены задрапированы войлоком, на стенах висят драгоценные светильники, много предметов роскоши, вазоны из цветного стекла. Столик для письма из эбенового дерева, канделябры, письменный набор. Хасан был человек со вкусом.

– Я вижу, что вы человек с богатым внутренним миром, – заметил Али, указывая на письменные принадлежности. – Дневник, наверное, ведете, переписку обширную с друзьями и знакомыми.

Хасан ухмыльнулся, поскреб седую бороду и сказал:

– А ведь я тебя с трудом узнал, сказочник. А знаешь как? По голосу. Ты здорово изменился. Весь седой, но у меня исключительный слух. А ты меня, почему не узнал? Только не говори, что я постарел.

– Нет, ты нисколько не постарел, – возразил Али.

– Почему же ты меня не узнал, ведь от этого твоя жизнь зависела. Она буквально висела на волоске.

– Как тебе сказать, обстановка другая, кто бы мог подумать, что вы теперь на море промышляете. Да и у тебя седины прибавилось.

– Это да, – вздохнул Хасан. – Вот думаю, хной покрасить, правда, цвет мне красный не идет. Говорят, правда, что надо в хну кожуру грецкого ореха добавить, тогда натурально получается.

– Не знаю, – сказал Али, – вот Лада много экспериментировала с добавками. Я про вашу госпожу, вы ее помните?

– Помним мы ли ее? – укоризненно сказал Хасан. – Да можно сказать, дня не проходит, чтобы мы о ней не говорили. О ней и о атабеке. Да будет доволен им Аллах! Что с ней, где она? Может быть, ты знаешь? И зачем она с хной экспериментировала. Она так красива и так молода, что ей еще рано бороться с сединой.

– Я и ваша госпожа попали в серьезную передрягу с татарами. Это было в Байлакане. Город пал, но мы спаслись.

– А говорили, что там никто не спасся.

– Это правда, никто не спасся, кроме нас. Это стоило малике Ладе седой пряди, а я весь поседел. Правда, не только от этого.

– А где она сейчас?

– Мы расстались с ней, когда она воевала с крестоносцами.

Возглас одобрения и уважения пронесся в пещере.

– Я вернулся в Дамаск. А она осталась.

Али решил не говорить о том, что Лада уехала с трубадуром. Подробности личной жизни монархов лишают их сакральности.

Хасан сделал знак, и пираты внесли огромную деревянную столешницу на низеньких витых ножках. Ее стали уставлять закусками.

– Приглашаю тебя разделить со мной мою скромную трапезы. Ты пьешь вино?

– Пью ли я вино, – усмехнулся Али, – да я только и делаю, что пью вино.

– Это правильно, – сказал Хасан. – Присаживайся к столу, и вы тоже, – обратился он к другим пиратам.

И они стали подсаживаться к столу, всего было десять человек вместе с Али. Принесли огромный глиняный кувшин.

– Это вино из Гиляна, – сказал Хасан, сделав знак виночерпию, чтобы тот разливал. – Лучшего вина я не пил в своей жизни. А о нем никто не знает. Все носятся с сирийским и прочими. Несправедливо это. Выпьем за встречу.

– Прости меня Хасан, но я не могу пить, когда мои попутчики находятся в ожидании смерти.

– А что их разве еще не привели? – удивился Хасан. – Салман, где спутники этого господина.

– Там, – кивая головой, ответил Салман.

– Вот ты из-за стола выйдешь в наказание. А их сюда приведи и посади за стол.

Салман встал с недовольным видом и ушел.

– Выпьем, – предложил Хасан.

– Я должен убедиться в том, что они живы, – настаивал Али.

– Щепетильный, ты, однако, – заметил Хасан, – но мне это по душе.

– А почему вы здесь, на море? – спросил Али.

– Так на суше теперь монголо-татары, будь они прокляты. У нас был выбор – в небеса или на море. Я выбрал море. Здесь, по крайней мере, мы с ними на равных, если что. Здесь у них нет численного преимущества. То есть, здесь их вообще нет.

– Вот как, – задумчиво сказал Али. – Кто бы мог подумать? И какое простое решение. Я восхищен твоим умом.

– Да полно тебе, – улыбнулся Хасан, но он был доволен похвалой Али.

– А мне это даже не пришло в голову. Представь себе, в какие дали я отправился вместе с маликой. В какие тяжкие испытания я пустился. Какие невзгоды, лишения мы испытали, а всего то нужно было нанять лодку и высадиться на необитаемом острове. Постой-ка, а как ваша основная задача? Где теперь казна государства Атабеков. Неужели вы перевезли ее сюда?

Хасан тяжело вздохнул.

– Ты заговорил о том, чего бы я ни хотел касаться. Мы должны были погибнуть в битве с татарами, защищая сокровищницу. Но судьбе было угодно сохранить наши жизни. Землетрясение повредило механизм. Казна навсегда закрыта для людей. Скала теперь не двигается. И я не знаю такого пахлавана, который мог бы сдвинуть ее с места. Откровенно говоря, ну, между нами, конечно, – Хасан наклонился к Али, – если появится хатун, то я не знаю, что ей сказать.

– Ты имеешь в виду Малику-Хатун? – удивленно спросил Али.

– Ну что ты, – укоризненно сказал Хасан, – какая Малика-Хатун? Она теперь нам чужой человек, опозорила атабека, вышла замуж при живом муже. Кто знает, где она теперь? Я имею в виду Ладу-Хатун… или ты знаешь, где Малика-Хатун теперь обретается. Я так зол на нее, что готов даже совершить акт мщения за своего господина. Кроме меня ведь некому избавить его честное имя от позора.

– Я знаю, что она теперь живет в Сирии, – ответил Али, – но, думаю, что не стоит тебе вмешиваться в отношения между мужем и женой. Сам останешься в убытке. Она тоже никакого счастья не приобрела. По-своему несчастный человек. Великая сельджукская принцесса вынуждена жить на подаяние правителя Сирии. Бог ей судья.

– Может и так, – сказал Хасан.

В пещере появился Салман, за ним шли Джамал и Сара.

– Развяжите им руки, – приказал Хасан. – Присаживайтесь к столу.

Сара, получив свободу, бросилась к Али и вцепилась в него мертвой хваткой.

– Милая, здесь люди, – мягко сказал ей Али, – веди себя прилично.

Сара послушалась его, но села рядом и опустила голову. Джамал, не веря в избавление от смерти, изумленно переводил взгляд с Али на Хасана.

– Садись уже, – прикрикнул на него Хасан.

Салман подтолкнул Джамала к столу.

– Если вы нас потом все равно казните, то я ничего не буду есть, – вдруг гордо заявил Джамал.

– Ишь ты какой, с принципами, – ухмыльнулся пират. – А я бы, зная, что меня ждет казнь, не отказался и поел бы, и выпил перед смертью как следует.

По мере того, как он говорил, Джамал вновь начал бледнеть и хватать воздух ртом. Али хотел уже встать, чтобы подхватить его, когда он начнет подать в обморок, но Хасан сказал:

– Радуйтесь, благодаря этому человеку, я сохраню вам жизнь. Но, если ты не хочешь есть, я могу отправить тебя на корабль. Или поешь все-таки?

– А можно на корабль, – попросил Джамал, рассудив, что на пиру всякое может случиться, и лучше сейчас воспользоваться возможностью отдалиться от морских разбойников.

– Отведите его на корабль, – распорядился Хасан.

Уходя Джамал спросил:

– А женщина остается здесь?

– Женщина со мной, – подтвердил Али.

– Стой, – вдруг сказал Хасан, – я передумал. Теперь, когда я сохранил вам жизнь, вы мои гости. И я не могу отпустить тебя без угощения. Налейте ему вина, пусть выпьет, закусит, а потом иди на свой корабль.

– Вообще-то я не пью, – робко сказал Джамал, – я мусульманин.

– Мы все здесь мусульмане, – весело сказал Хасан, – возвращайся.

Джамал вернулся с видом побитой собаки и сел за стол, скрестив ноги. Перед ним поставили большую глиняную чашу и наполнили ее до краев.

– Ты ведь, тоже мусульманин, – сказал Хасан, поднося Али чашу с вином.

Али кивнул и сказал, принимая чашу двумя руками:

– Я обойдусь без комментариев.

– А женщина твоя, тоже выпьет? – из вежливости спросил Хасан.

– Конечно, выпьет, – подтвердил Али, – почему же ей не выпить.

Он пошутил, но Сара, в самом деле, схватила чашу и, не дожидаясь тоста, отвела платок от губ и осушила ее. Хасан одобрительно крякнул и сказал:

– Ну что же, и мы последуем примеру этой ханум, за здоровье так сказать присутствующих.

На столе лежала стопка хлебов, испеченных в тандыре, в большой глубокой тарелке плавал в рассоле белый овечий сыр. Много редиски, зеленого лука, гора кресс-салата и длинный плоский кусок вяленого мяса. Один из пиратов отрезал от нее тонкие пластинки и клал на общую тарелку. Другой отрезал такие же пластинки от сыра. Третий отрывал куски хлеба, клал на них сыр, мясо, лук с редиской и передавал по кругу.

– Мяса можно бы и побольше отрезать, – бестактно сказал Али, которому выпитое вино ударило в голову.

– Ты сначала попробуй, – ответил резчик.

Мясо было сильно перченым. Али съел его и тотчас схватился за чашу с вином, чтобы залить пожар во рту. Пираты засмеялись.

– Мы тут корабль взяли армянский, так это оттуда – бастурма называется.

– Вот уж не знал, что у армян свой флот имеется, – заметил Али.

– Имеется, – подтвердил Хасан, – он базируется на озере Севан, которое, как известно, имеет выход к Каспию.

Али изумленно взглянул на Хасана, но тот, не выдержав, захохотал.

– Наливай, чего спишь, – прикрикнул Хасан на виночерпия. Последний обошел всех по кругу, и сам сел, наполнив свою чашу.

– Купцы армянские были на том корабле. А теперь, выпьем за встречу, – предложил Хасан.

После второй чаши Джамал опьянел окончательно. Он немного сполз, облокотился на стол и уронил голову на ладонь.

– Ты посмотри, даже горячего не дождался, – сокрушенно сказал Хасан. – Ладно, ведите его на корабль.

Двое пиратов подхватили Джамала под руки и унесли, Сара была в полудреме, она сидела, привалившись головой к Али.

– Может быть, ее тоже на корабль? – вопросительно сказал Хасан.

– Я останусь здесь, – неожиданно твердым и ясным голосом ответила Сара.

– А знаешь, Али, – сказал Хасан, – третью чашу я хочу выпить за тебя. Я за эти годы много раз вспоминал твой сказку. Мы даже друг другу его пересказывали. А, может быть, ты нам что-нибудь расскажешь по старой памяти. А?

– Лучше сразу зарежьте, – ответил Али.

Раздался сдержанный смех.

– Почему ты так говоришь, друг мой? – воскликнул Хасан. – Неужели у тебя остались такие тяжелые воспоминания? Мы ведь так хорошо сидели, выпивали, закусывали. Ты рассказывал нам замечательную историю. Хорошие были дни. Мы часто вспоминаем.

– Не знаю, о чем вы вспоминаете. Но я помню, как чудом избежал смерти. И воспоминания эти не доставляют мне удовольствие. Почему мне всегда приходится что-нибудь рассказывать.

– Зря ты так, – возразил Хасан, – хорошая поучительная история продлевает жизнь.

– Возможно, тому, кто слушает, но тому, кто рассказывает – укорачивает.

– Дорогой Али, – почтительно сказал Хасан, – никто из нас не посмеет неволить тебя в этом. Ты наш дорогой гость, ешь, пей и не думай ни о чем таком, что могло бы омрачить твое чело. Скажи здравицу, и мы выпьем за что-нибудь хорошее.

Покладистость и миролюбие главаря породили в Али чувство неловкости. Так часто бывает, когда человек упорствует, встречая сопротивление, но, если ему удается настоять на своем, он тут же готов идти на попятную. Особенно, после того, как он был на краю гибели. Али взял в руки чашу, наполненную виночерпием, и сказал:

– Дорогой Хасан, я хочу выпить за твое здоровье. Мне нравится твоя принципиальность и верность долгу. Последнее качество – такая редкость, что оно может быть свидетельством благородства и знатности. Давай, посидим, попируем, поговорим на отвлеченные темы. А там, как знать, может и придет мне в голову какая-нибудь занятная история. Я мог бы рассказать тебе, как государыня Лада воевала против крестоносцев. Как обвела вокруг пальцев Великого Магистра госпитальеров, но это займет слишком много времени.

Довольный Хасан улыбнулся и с готовностью поднял чашу.

– Конечно, мой дорогой гость. Как ты скажешь, так тому и быть. Я только сейчас начинаю в полной мере осознавать, какая счастливая судьба привела тебя на этот остров, и я смог узнать новости о своей госпоже. Мы же с моей ватагой, как цепные псы. Мы не можем жить без хозяина. И мы сейчас просто испытываем радость. А счастьем будет возможность вновь лицезреть ее. Может быть, ты знаешь, где она? Мы готовы тут же сняться и поступить к ней на службу и умереть за нее.

«Подумать только, какой авторитет у этой девицы, – сказал себе Али, – вряд ли, в этом мире найдется хотя бы несколько человек, не считая Егорки, столь преданных мне».

– Ты не думай, что мы принуждаем тебя рассказывать. Но сам посуди. Я ведь из пещеры никуда, света белого не вижу, – вдруг пожаловался Хасан. – Ребята, вот выходят на промысел, а я отсюда ни ногой.

– Почему, сам бы тоже плавал, – заметил Али. – Плохо разве, выйти в море проветриться?

– Я бы с радостью. Не могу, укачивает меня. Уж чего только не пробовал, и орешки грыз мускатные, и соль лизал бакинскую, ничего не помогает.

– У моего попутчика леденцы имеются от тошноты. Мне помогло.

– Это хорошо, что ты сказал, я пошлю за ним, – обрадовался Хасан.

– С другой стороны, – продолжал Али, – есть много пользы от того, что ты живешь в пещере и не видишь того, что творится в мире. Сколько лет прошло со дня нашего знакомства. Меня носило по земле, сколько раз я был на волосок от смерти, утратил многие идеалы. А ты всего лишь перешел из одной пещеры в другую. Мне нравится твое постоянство. Тебе ни до чего нет никакого дела. Ты можешь воспринимать мир таким, каким он кажется тебе из этой пещеры. Почти точная аналогия с платоновской пещерой. Если бы здесь был мой товарищ, он бы тебе со знанием дела описал бы все. Потому что он слегка помешан на древнегреческой философии.

– Что это за пещера Платона?

Сообщение о какой-то другой пещере живо заинтересовало Хасана, пещерного обитателя.

– Так я же говорю – древнегреческого философа.

– И он тоже жил в пещере? Видать умный человек был. Расскажи нам о его пещере.

– Если только в общих чертах, то, что вспомню. Платон, говоря о человечестве привел в пример людей, живущих в пещере, в которую извне проникает свет. Сами люди, живущие в ней,