Хафиз и пленница султана

Агаев Самид Сахибович

Действие нового исторического романа Самида Агаева происходит в XIII веке на фоне второго нашествия монголо-татар. Русская девушка Лада похищена печенегами и продана в гарем персидского владыки. Ее брат, отважный охотник Егорка отправляется на поиски сестры, но сам, обманутый караванщиком, попадает в рабство.

В это время в Табризе, осажденном войсками хорезмийского султана Джалал-ад-Дина, выпускник медресе Али поступает на службу к вазиру Шамсу и безответно влюбляется в его дочь Ясмин. Правитель страны бежит, бросив на произвол судьбы свою жену Малику-Хатун. Последняя, чтобы спасти государство от разорения, предлагает себя в жены султану. Джалал ад-Дин, пытающийся собрать коалицию против Чингисхана, вынужден воевать с правителями мусульманских стран, не понимающих смертельной опасности монголо-татарского нашествия.

 

© Издательство Алгоритм

* * *

 

Часть первая. Дочь вазира

Июнь 1225 г. Азербайджан.

Табриз. Зал судебных заседаний.

То, что появление этих людей не сулит ничего хорошего, Али понял, лишь взглянув на лица вошедших. Надменного, видимо облеченного властью человека, сопровождали трое вооруженных чаушей. Так бывает, входит человек, и ты сразу понимаешь, что от него жди неприятностей. Эти люди были из дворца. Али догадался об этом сразу, по их бесцеремонному поведению. Когда они вошли, в зале заседаний кроме него находился кади Кавам ад-Дина Джидари. Это было довольно странно, но, несмотря на то, что город, окружённый войсками хорезмшаха, султана Джалал-ад-Дина, находился в осадном положении. Люди, как ни в чем, ни бывало, продолжали судиться по бытовым делам. Посетители прервали их спор, по поводу предстоящего дела, – иска к человеку, который сжигал траву на своем участке, при этом огонь перекинулся на соседний участок и спалил чужое жнивье. Судья, изучив обстоятельства иска, продиктовал помощнику решение о том, что владелец упомянутой земли не несет ответственность, так как волен, делать на своей земле все, что угодно. Секретарь Али записал решение, но со свойственной ему дотошностью, возразил. Приведя в качестве доказательства, слова правоведа Абу-Йусуфа, апологета ханифитского мазхаба который действительно утверждал, что если кто-нибудь сожжет траву на своем участке, а огонь перекинется и сожжет чужое достояние, то владелец упомянутой земли не несет ответственности, так как имеет право зажигать огонь на своей земле. Вместе с тем в этом же положении он отмечает, что мусульманину не разрешается умышленно причинять ущерб соседу, и сжигать его посевы, в связи с какими либо работами, проводимыми на собственной земле.

– Умысел надо доказать, – отмахнулся судья, склонный к шафиитскому мазхабу, основатель, которого Мухаммад аш-Шафи, ничего подобного не говорил.

– Истец утверждает, – не унимался Али, – что в тот день дул сильный ветер, и было очевидно, что огонь может перекинуться на другой участок. В данной ситуации действия собственника можно расценить, как приведшие к утрате или гибели чужого имущества.

Это очевидное противоречие поставило судью в тупик, и он рассердился на Али, повысил голос, велев ему заниматься своими прямыми обязанностями, следить за ошибками в текстах документов, и, не лезть, куда не просят. Али обиделся и замолчал.

При появлении людей из дворца, кади не сразу поднял голову, несмотря на шум, произведенный вошедшими; звон шпор, бряцанье саблями и шуршание дорогой одеждой. А когда, поднял, смерил посетителей тяжёлым взглядом. Судья был раздражен.

– Кто такие, – сурово спросил он, – почему вошли сюда с оружием?

Спеси у придворных несколько поубавилось. Если в Табризе кто-то и не боялся власть предержащих, так это семья Туграи, к которой принадлежал и судья, племянник Шамс ад-Дина Туграи. Всеми уважаемого вазира города.

Другой его племянник Низам ад-Дин, был раисом Табриза и руководил сейчас обороной осаждённого города.

Уважаемый судья, – заявил хаджиб, – меня прислала принцесса Малика-Хатун по очень важному делу.

Упоминание имени жены атабека Узбека несколько смягчило судью, и он, продолжая хмуриться, жестом велел продолжать.

– Дело деликатное, – сказал хаджиб, – необходимо обсудить его наедине.

– Поэтому ты привёл сюда вооружённых людей? – спросил судья.

– Нет, они просто охраняют меня, – ответил хаджиб, не поняв иронии.

– Пусть они охраняют тебя снаружи, здесь тебя никто не тронет, сюда люди приходят за защитой.

Хаджиб дал отмашку и чауши с недовольными лицами вышли во двор.

– А этот? – спросил хаджиб, указывая на Али.

– Это катиб.

– То, что я скажу, записывать не следует.

– Али, оставь нас наедине, – приказал судья.

Али отложил калам и вышел, но не во двор, а в соседнюю комнату, куда кади обычно удалялся для вынесения приговора. В этой комнате было слышно всё, что происходило в комнате заседаний, поэтому он ничего не терял. Молчание в соседней комнате длилось так долго, что он, забеспокоившись, хотел уже выглянуть, но там, наконец, заговорили.

Хаджиб. Да будет тебе известно, о досточтимый судья, что Малика-Хатун обратилась к султану Джалалу с предложением о перемирии. Султан отклонил его, но позволил принцессе покинуть Табриз вместе со своим двором. Но Малика-Хатун небезучастна к судьбе жителей, в отличие от мужа, который, бросив нас на растерзание хорезмийцам, убежал и укрылся в Гяндже. Она не хочет покидать город. В то же время падение Табриза это вопрос времени. Сегодня к стенам подкатили осадные орудия катапульты, таран и штурмовые лестницы.

Судья. Нельзя ли перейти сразу к делу?

Хаджиб. Так я и говорю о деле.

Судья. Нет, ты говоришь о предпосылках дела. Переходи к сути. У меня мало времени. Ты видел во дворе людей?

Хаджиб. Видел.

Судья. Они ждут меня.

Хаджиб. Малика-Хатун решила принести себя в жертву, чтобы спасти город.

Судья. Вот как, похвально, но каким же образом?

Хаджиб. Она предложила себя в жёны хорезмшаху с условием, что он оставит за ней в качестве приданого в качестве икта города, Табриз, Хой, Салмас и Урмию со всеми их округами.

После длительной паузы.

Судья. Но принцесса, если мне не изменяет память, замужем.

Хаджиб. То же самое сказал хорезмшах, когда она послала к нему сватов.

Судья. Так как же она могла послать сватов, будучи замужем.

Хаджиб. Она сказала ему, что разведена. Султан готов на ней жениться, если Малика-Хатун докажет истинность развода с узбеком. Просьба заключается в том, чтобы ты оформил её развод.

Судья. У меня нет сведений о том, что атабек дал развод своей жене.

Хаджиб. Она готова представить свидетелей.

Судья. Ты хотел сказать лжесвидетелей.

Хаджиб. Ты слышал, что я сказал.

Судья. Каковы причины развода?

Хаджиб. Измена принцессы.

Судья. Ты утверждаешь, что Малика-Хатун изменила атабеку и жива до сих пор.

Хаджиб. Хочу напомнить, досточтимый судья, что речь идёт не о рабыне, не о простолюдинке, о дочери сельджукского султана Тогрула III, а её муж всего-навсего атабек.

Судья. С тех пор как пророк утвердил условия, при которых муж может дать жене уличенной в прелюбодеянии, развод, ещё ни один мужчина не смог выполнить эти условия. А именно представить не менее четырех свидетелей факта прелюбодеяния. А ты утверждаешь, что принцесса готова представить таких свидетелей.

Хаджиб. Нет, нет, уважаемый кади, ты меня не понял. Принцесса готова представить свидетелей разговора, а не прелюбодеяния… Так как судья, ты оформишь развод? А.

Али, затаив дыхание, ждал ответа. Дело было сомнительное. Судья должен был понимать, что если он примет во внимание доводы хаджиба и выдаст свидетельство, это бросит тень на его имя.

После длительной паузы судья сказал: «Я выдам свидетельство только в том случае, если атабек лично подтвердит мне, что он сказал трижды талак своей жене.

Хаджиб. (раздражаясь, повышая голос). Но ты же знаешь, что это невозможно сделать. Табриз осаждён, а Узбек сидит в Гяндже.

Судья. Я всё сказал, возвращайся к госпоже и передай ей мои слова.

Хаджиб. У меня есть приказ арестовать тебя, если ты откажешься оформить развод.

Али услышал, как хаджиб подошёл к дверям и кликнул своих людей. Пока арестовывали и увозили судью, он стоял едва живой от страха и всё ждал, что вот-вот ворвётся чауш и поволокёт его вслед за судьёй. Но шум прекратился, шаги стихли и он, не утерпев, выглянул из укрытия. Комната была пуста. Али подбежал к окну и увидел, как кади усадили на коня, и надели на голову чёрный мешок. Тайласан сорванный с него, упал в лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя. Как только всадники выехали со двора, Али выбежал из помещения, и укрылся в соседней пристройке. Через короткое время один из чаушей вернулся, торопясь, спешился и бросился в судейскую. Али не стал дожидаться, когда он оттуда выйдет, выскочил из ненадежного укрытия и выбежал со двора.

Дар ас-Салтана. Дворец атабека Узбека, правителя Азербайджана.

Ко времени появления сельджуков, империи халифов уже не существовало. Испания и Африка, вместе с Египтом, были давно потеряны для них. Северная Сирия и Месопотамия, были в руках арабских военачальников. Персия была разделена между многочисленными представителями рода Буидов, выходцев из горного Дейлема, отобравших власть у багдадских халифов. Туркменский князь Сельджук ибн Якук, пришел в Дженд из киргизских степей. Вместе со своим народом принял ислам. Он принимал участие во всех войнах между Саманидами, Илек-ханами и Махмудом Газневи. Его сыновья Чагры-бек и Тогрул-бек, усилились настолько, что во главе своих диких туркменских племен совершили нашествие на Хорасан. Затем присоединили Джурджан, Нишапур, Табаристан, Хорезм. В 1037 году Чагры-бек в Мерве был провозглашен шахиншахом, царем царей. Тогрул-бек вступил в Багдад и был провозглашен султаном. За короткое время под их властью объединилась вся западная Азия от Афганистана до границ Греческой империи в Малой Азии и Фатимидского халифата в Египте.

Упадок начался, когда великий сельджукский султан Малик-шах, к слову, покровитель Омара Хаяма, умер отравленный исмаилитами в возрасте тридцати восьми лет. Он скончался через тридцать шесть дней после смерти своего знаменитого вазира Низам ал-Мулка, заколотого также исмаилитами. После этого государство тюрков-сельджуков распалось. Сельджукские владетели Сирии, Кермана и Анатолии, обрели независимость, а в центральной части империи – Ираке, Хорасане и Закавказье, началась борьба за верховный престол. Против старшего сына Малик-шаха Боркийярука выступил его младший брат Мухаммад-Тапар, которого поддержал единокровный брат Санджар, и некоторые влиятельные эмиры. В сражении у Хамадана в ноябре 1101 г. Боркийярук разгромил братьев. После этого при посредничестве халифа Мустазхира, было заключено соглашение о разделе империи. Мухаммаду-Тапару отошли Азербайджан, аль-Джазира и Дийар-Бакр, а Санджару Хорасан.

Через три года Боркийарук умер и султаном всей империи был провозглашен Мухаммад-Тапар. После его смерти в 1118 году борьба за престол возобновилась. Против наследника Мухаммада-Тапара, 14-летнего султана Махмуда, которого признал халиф, и в Багдаде стали читать хутбу с его именем, тем не менее, восстали его братья, коих было четыре. Ма'суд, Тогрул, Сельджук-шах и Сулейман-шах. Махмуду в течение всего правления приходилось сталкиваться с претензиями своих братьев. Но главную опасность для него представлял дядя – последний великий султан Санджар, владевший землями восточнее Ирака. На требование Махмуда очистить Мазандаран от войск и платить ежегодную подать в размере 200 тысяч динаров, он ответил отказом и заявил послам: «Сын моего брата ребенок, им руководят вазир и хаджибы». В августе 1119 г. Близ города Саве между ними произошло сражение. У Санджара было 20 тысяч хорасанских воинов и 40 боевых слонов, а в войске Махмуда было 10 тысяч солдат. Махмуд был разбит и бежал. Через три месяца в результате переговоров Махмуд признал верховенство дяди. В свою очередь Санджар назначил его своим наследником и отдал ему в икта весь Ирак, положив, таким образом, начало иракскому султанату. Земли лежащие между Ираком и Ираком Персидским: Джибал, Казвин, Занджан, Дейлем, Фарс, Исфахан и Хузистан он разделил между братьями Махмуда. Создав, таким образом, в целях безопасности, пограничный барьер между собой и Махмудом. А также, чтобы ограничить свободу его действий назначил на должности вазира, главнокомандующего и канцлера, своих людей. Междоусобная борьба между сельджукскими принцами продолжалась много лет. Багдадские халифы всячески подогревали их честолюбие и натравливали их друг на друга. Надеясь на то, что Сельджукиды в борьбе ослабнут и халиф вновь займет подобающее ему положение не только духовного, но и светского главы мусульман.

Малика-Хатун была правнучкой принца Тогрула, которого великий султан Санджар, после смерти Махмуда, объявил главой иракского султаната и своим наследником. Когда Тогрул умер, его место занял Масуд. Он выдал вдову Тогрула Му'мине-Хатун замуж за своего мамлюка Ил-Дениза, который был атабеком ее деда Арслан-шаха, и теперь стал одновременно его отчимом. Султан Масуд наделил атабека в качестве икта Арраном, и тот выехал в свою резиденцию. С тех пор подлинным владыкой Азербайджана был атабек Ил-Дениз. Султанское достоинство Арслан-шаха заключалось лишь в том, что его имя чеканилось на монетах и упоминалось в хутбе. Ил-Дениз отдавал приказы, раздавал земли, распоряжался казнохранилищами, султан же даже не мог выразить ему свое несогласие. Когда же султан возмущался, его мать, которая была женой атабека, говорила ему: «Не обращай внимания! Этот человек рисковал жизнью, чтобы доставить тебе престол султаната. Посмотри сколько принцев из Сельджукидов, старше тебя, находятся в тюрьмах. А он и оба его сына служат тебе и сражаются с твоими врагами. Это все делается ради упрочения твоей власти». Слыша такое от своей матери, Арслан-шах умолкал. Когда умер Ил-Дениз, его сын Джахан-Пахлаван, немедленно отправился в Нахичеван, и захватил казну государства. Арслан-шах вместе с эмирами недовольными правлением Ил-Дениза собрав армию, направился в Азербайджан, но по дороге почувствовал недомогание, он вернулся в Хамадан и умер. Джахан-Пахлаван посадил на трон его семилетнего сына, отца Малики-Хатун. После смерти Джахан-Пахлавана ее отец в течение восьми лет с переменным успехом пытался вернуть себе власть, но счастье уже отвернулось от дома сельджукидов. Она была ребенком, когда Тогрул III, с 60 гулямами, не дожидаясь подхода основных сил, ввязался в бой с превосходившим по численности авангардом хорезмийских войск, которыми руководил сын атабека Джахан-Пахлавана, ренегат Кутлуг-Инандж Махмуд. В бою он был ранен стрелой в глаз и, воскликнул, обращаясь к подъехавшему Махмуду: «О Махмуд, помоги мне, и увези меня отсюда. От этого нам обоим будет польза». Но Кутлуг-Инандж отрезал голову султану и отвёз её хорезмшаху Текишу. Хозяину он всё равно не угодил, так как тот желал поражения, но не смерти последнего сельджукского султана. «Для меня было бы лучше, если бы ты привез его живым, – сказал он». Затем отправил голову султана в Багдад, где она в течение нескольких дней висела на Нубийских воротах, а тело султана было вздернуто на виселице на базарной площади Рея.

Кутлуг-Инанджу отомстила старшая сестра Малики, Фулана. Её муж Йунис-хан, брат хорезмшаха Текиша, заманил Кутлуг-Инанджа в ловушку и убил. Музаффар Узбек был братом Кутлуг-Инанджа, и на нем также лежала часть вины за смерть ее отца, и теперь Малика, пытаясь оправдать себя, все чаще вспоминала об этом. К тому же Узбек был трусом и пьяницей. Узнав о приближении хорезмшаха, он тут же оставил город, даже не подумав о том что станется с его законной женой. Так стоило ли хранить верность такому человеку.

Малика размышляла об этом в своих покоях, когда вошла невольница и, поклонившись, доложила о том, что чиновник, посланный к судье, вернулся и ожидает в большой зале. Прежде чем выйти принцесса взглянула в зеркало. В тридцать семь лет она была также красива, как и в юности. Этот факт несколько улучшил ее настроение. При её появлении все склонили головы. Малика прошла и села в кресло, стоявшее на возвышении и кивнула хаджибе. Должность, ее личного камергера, как и все другие, за исключением наружной охраны исполняли женщины.

Говори, – разрешила хаджиба.

Придворный всё это время стоявший в поклоне с усилием выпрямил спину и произнёс слова приветствия. Малика жестом остановила этот поток красноречия.

– Переходи к делу, – произнесла она.

Хаджиб как-то странно смотрел на неё, и принцесса сообразила, что забыла закрыть лицо. «Ничего, – подумала она, – вспомнив своё недавнее отражение в зеркале, – пусть пялится.

«Какие все нетерпеливые, – отметил хаджиб, – судья всё требовал перейти к делу и она туда же, словно сговорились».

Пока он складывал в голове словесную формулу, Малика-Хатун сдвинула брови, и хаджиб без обиняков сказал:

– Он отказался.

– Причина?

– Он требует свидетельства самого атабека.

– Ты всё объяснил ему, мотивы?

– Да.

– Про свидетелей сказал.

– Да.

– Дайте мне воды, – приказала принцесса.

– Со льдом или щербет? – спросила рабыня.

– Щербет со льдом.

Когда ей принесли золотой кубок, запотевший от холода, принцесса сделала глоток и заговорила:

– Какие времена настали. Дочь султана Тогрула, вынуждена уговаривать какого то жалкого судью дать ей свидетельство о разводе.

Малика отдала служанке кубок. Её вспыльчивый отец обычно швырял кубок в вестника.

– Я его арестовал и привёз сюда, – сказал хаджиб, – на тот случай, если госпожа захочет сама поговорить с ним.

– Ты предусмотрителен, – сказала Малика, – но сделал это напрасно. Авторитет семьи Туграи в Табризе слишком высок. Они сейчас руководят обороной города, на свои деньги, насколько мне известно, кормят жителей. Мы же, теряем лицо, – правитель страны сбежал, его жена хочет выйти замуж за врага, власть слабеет. Нежели ты хочешь, чтобы чернь сейчас осадила наш дворец.

– Я не подумал об этом, – сознался хаджиб.

Немедленно отпустите его, – приказала Малика.

– Повинуюсь, – хаджиб поклонился.

– Отвезите его домой со всем возможным уважением подобающим его сану.

– Слушаюсь госпожа.

Малика встала и стремительно подошла к высокому стрельчатому окну. Отсюда открылся вид на городские стены, облепленные городским ополчением.

– Что там происходит сейчас, – спросила принцесса.

– Хорезмийцы подкатили катапульты, – ответила хаджиба, её звали Солмаз.

– Это я уже слышала.

– Сейчас они рубят деревья вокруг Табриза.

– Для чего?

– Очевидно для того, чтобы освободить траекторию полёта снарядов.

Малика удивлённо улыбнулась.

– Солмаз, откуда ты такие слова знаешь, траектория, снаряды.

– Мой отец был эмир-хаджибом, военным. Он служил вашему отцу.

– Однако, что мы будем делать, один совестливый кади не должен расстроить наше дело. Мы не можем заставить его сделать это.

– Но ты можешь поменять судью, госпожа, в отсутствие атабека правительницей страны являешься ты. Назначаешь и смещаешь всю администрацию.

– Действительно, как просто, я не подумала. Подготовьте маншур о смещении Кавам Джидари. А кого мы назначим на его место?

– Того, кто согласится оформить развод.

– Есть ли человек, достойный этой должности, – спросила принцесса.

– В медресе преподаёт основы фикха некий Изз ад-Дин Казвини. Это человек искусный в богословии, и довольно честолюбивый Он не раз изъявлял желание стать кади Табриза, но это должность наследственная. Она принадлежит семье Туграи. Несколько поколений сменилось на этом посту.

Ну что же, – помолчав, произнесла Малика. – Самое время прервать эту связь поколений. Пошлите за ним.

Окрестности Табриза. Ставка хорезмшаха, султана Джалала Манкбурны.

Султан Джалал не собирался осаждать Табриз. Когда он вернулся из индийского похода, и его войска приблизились к границам Азербайджана, он получил письмо от жителей Мараги, они просили его прибыть поскорее к ним и освободить их от позорной власти атабека Узбека и засилья женщин. Марагинцы имели в виду принцессу Малику, управлявшую Азербайджаном, когда ее муж в очередной раз в страхе бежал из страны, перед опасностью. Будь то войска его братьев, во время междоусобной войны за наследство своего отца атабека Джахан-Пахлавана, или войска хорезмшаха Ала ад-Дина Мухаммада, или войска монголов. В самом деле, Марагу султан занял без боя. Находясь в Мараге, он направил к наместнику Узбека в Табризе вазиру Шамсу Туграи письмо с просьбой разрешить его воинам заходить в город и закупать провизию. Вазир дал согласие, но хорезмийцы вскоре, по своему обыкновению стали заниматься мародёрством. Получив жалобу, султан направил в Табриз шихну с отрядом для наведения порядка. Однако отряд, водворившись в городе, через некоторое время тоже стал заниматься поборами. Жители возмутились и убили несколько человек. В ответ султан двинул свои войска, и осадил Табриз. Мелочность его жителей возмутила султана. Хорезмийцы были единственной силой в странах ислама, которая пыталась противостоять нашествию проклятых татар. Да и с самим Узбеком у него были свои счёты. Четыре года назад, когда он находился в Индии, монголы во время первого своего рейда подошли к Табризу. Узбек направил к ним посла с просьбой о мире, и не думая воевать с ними, так как ночью и днём он был занят беспробудным пьянством. Монголы потребовали выдачи гарнизона хорезмийцев, оставленных хорезмшахом Мухаммадом, отцом Джалала. Узбек приказал часть гарнизона перебить, а остальных выдать монголам. Кроме того, отправил им в качестве откупа деньги, одежду и скот. Когда Джалал появился в Азербайджане, к нему прибыли послы от Узбека. Атабек изъявлял покорность, обещал провозглашать имя султана в хутбе и чеканить его имя на монетах. Кроме того, он предлагал немедленно внести в султанскую казну большую сумму денег. Султан послов принял, но остался глух к их мольбам. И тогда правитель Азербайджана бежал. Султан же вскоре получил неожиданное предложение от его жены принцессы Малики.

Шатёр султана был установлен на холме, полог был открыт и Джалал сидевший в обществе китаб ал-мунши Шихаб ад-Дина Насави, мог видеть верхушки и бойницы мощных стен Табриза. Шёл седьмой день осады и султан начал терять терпение. В шатёр заглянул амир-джандар

– Прибыл посол принцессы, – доложил он.

– Приведи его, – сказал султан.

– Это женщина, – уточнил начальник.

– Тем более, – улыбнулся Джалал.

Послом оказалась женщина пожилого возраста. Оно и понятно, кто же пустит молодуху в стан неприятеля. Лицо она скрыла под чадрой, но всё остальное – голос, осанка, движения говорили в пользу этого предположения. Джалал хотел было потребовать, чтобы она открыла лицо, но затем отказался от этой мысли. Женщина поклонилась, коснувшись рукой ковра.

– Моя госпожа приветствует тебя, о султан, – заговорила она. – Она передает тебе свидетельство о разводе, и просит назначить день свадьбы.

Посланница достала из рукава свиток бумаги, скрепленный печатью. Канцлер, по знаку султана подошёл и взял свидетельство. Сорвал печать и прочитал:

Свидетельство.

– Брак, заключённый между атабеком Музаффар ад-Дином Узбеком и принцессой Маликой-Хатун, расторгнут по желанию мужа. Показания свидетелей развода удостоверяет кади Варзукана. Изз-ад-Дин Изз ад-Дин Казвини. Факих . 12 июня 1225 г.

– Как выглядит твоя госпожа, – спросил Джалал. – Она ведь уже не молода?

– Молодость понятие относительное, – ответила женщина, – иной рождается стариком, а иной до старости сохраняет юность души.

– Это ты хорошо сказала, но я имею в виду не душу, а внешность.

– Она так же красива, как и в юности. И достаточно молода, чтобы помышлять о браке.

– Смотри, если ты обманешь меня, я отдам тебя замуж за самого некрасивого старика, какой только найдётся в Табризе, – предупредил султан, однако уста его тронула улыбка.

– Вообще-то, я замужем, – кокетливо ответила посланница.

– Ничего, я расторгну твой брак, я смотрю, у вас в Табризе это легко делается.

– В таком случае, прошу подобрать мне старика побойчее.

– Не беспокойся. За этим дело не станет. Как твоё имя, посланница?

– Фатима.

– Скажи мне, Фатима, что послужило причиной развода?

– Это вопрос деликатный, я не могу отвечать на него в таком большом собрании.

– Нас всего трое, ты считаешь это много.

– То, что знают трое, знает улица.

– Ну что же. Собрание придётся уменьшить, любопытство не даст мне покоя. Оставьте нас с ней наедине.

– Наедине, – переспросил начальник стражи.

– Наедине, не беспокойся за меня, она пришла сватать меня, не убивать.

– Я должен её обыскать, прежде чем оставлю её с тобой наедине, – заявил начальник стражи.

– Ты не будешь возражать, если тебя обыщут, – спросил султан. – Это его работа, я не могу с ним спорить.

– Хорошо, только пусть это сделает женщина, иначе мой муж действительно даст мне развод.

– Но поблизости нет ни одной женщины, – заметил начальник охраны.

– Не надо ее обыскивать, оставьте нас, – приказал султан. Когда все вышли, он спросил:

– Ну, какова причина, я же должен знать с кем связываю свою судьбу.

– Султан придаёт такое значение этому браку? Мне известно, что султан брал жену в каждой завоёванной им стране.

– Не отвечай вопросом на вопрос.

– Узбек дал ей развод по причине её измены…

– Продолжай, – приказал Джалал, – у этой истории должен быть другой конец, я не думаю, что ты пришла ко мне сватать женщину, изменившую своему мужу.

– Султан мудр. В действительности измены как бы и не было.

– Как бы или всё же не было?

– Всё зависит от того, что считать изменой. К примеру, если раб будет делать массаж своей госпоже, является ли это изменой.

– Это зависит от того, какие места он ей будет массировать.

– Ноги, – воскликнула Фатима, – ничего такого, я точно знаю, я была в другой комнате, мальчишка натирал ей ступни лечебной мазью от простуды, принцесса плохо себя чувствовала. Вошёл атабек, уж не знаю, что ему спьяну почудилось.

– Спьяну, – переспросил султан.

– Да, он любит выпить, с того момента как он достиг совершеннолетия, его никто трезвым и не видел. Именно этот факт он и счёл изменой и дал развод Малике-Хатун. На следующий день…

– Достаточно, – остановил ее султан, – довольно подробностей, а то в моей груди начинает зарождаться ревность, ведь речь идёт о моей невесте. Скажи мне только одну вещь, каковы мотивы её желания выйти за меня замуж. Я же позволил ей беспрепятственно покинуть Табриз, вместе с челядью, отдал ей город Хой и обещал защиту. Зачем ей это нужно.

– Она влюбилась в тебя, – ответила посланница.

– Удивительно. Как же это могло произойти, мы с ней никогда не видели друг друга?

– Она увидела тебя с крепостной стены в тот день, когда ты осадил город.

– Ну что же, улыбнулся султан, – с этого и надо было начинать. Как сказал поэт – перед разумом я склоняю голову, а перед чувством колени. Однако формальности соблюдены. Мы можем назначить день.

Вернувшись в Табриз и доложив о результатах своей миссии, Фатима добавила. – Госпожа, меня хотели обыскать. Мужчины.

– Обыскали? – Спросила принцесса.

– Нет.

– Не расстраивайся, следующий раз обыщут. Лучше скажи, как он выглядит?

– Ему лет 25–26. Смуглый, невысокого роста, на носу родинка.

– Родинка, надеюсь, она не очень портит его.

– Вовсе нет, я бы даже назвала его красивым. Он тюрк по речи, и по выражениям, но иногда переходил на персидский. Слишком серьезен, я шутила, он не смеялся, лишь улыбался иногда, немногословен. И, кажется, он вас уже ревнует.

– Вот как, мне только этого не хватало. К тому же невысокий, – вздохнула Малика. – А мне всегда нравились высокие мужчины. Я потому и вышла за Узбека. Он был высоким, статным, но оказался полным ничтожеством. Даже не знаю, как быть, может отказаться, пока не поздно.

– Уже поздно, он принял предложение, если ты сейчас откажешься, это уже будет оскорбление.

– Ну вот. Значит, я выхожу замуж против своей воли, это несколько меняет дело, и моя совесть чиста. Фатима ты свидетель – я не хочу выходить за него замуж.

Табриз.

После того, как Али удалось сбежать от людей принцессы, возвращаться в дом судьи было небезопасно. Но долг требовал известить о происшедшем семью судьи. Али поступил иначе – побежал к зданию администрации градоначальника Низам ад Дина, он приходился двоюродным братом судье, но раиса в присутствии не оказалось. Али передал сообщение одному из катибов и вернулся на площадь, прилегающую к дому кади. Здесь было множество торговых лавок и достаточно многолюдно. Он устроил наблюдательный пункт у лавки медника, спрятавшись между блестящих боков кувшинов. И принялся размышлять о своем будущем, которое виделось ему в довольно мрачном свете.

Али родился в Байлакане. Мать его умерла, когда он был еще младенцем. Отец его молла Мухаммад, овдовев, еще раз женился, но довольно поздно, и новая жена долго не могла зачать ребенка. И, только после того, как он посетил гробницу имама Хусейна в Кербеле, и вознес молитву, она понесла. Молитву молла так хорошо донес до высочайшего уха, что после, новая жена родила еще троих, хотя отец и просил ее остановиться. В Табризе Али жил уже 6 лет, с тех пор, как отец, отправил его в двенадцатилетнем возрасте учиться в медресе. Батюшка рассчитывал на то, чтобы он, обучившись грамоте и Корану, вернулся, наследовал его должность и помогал растить престарелому отцу малолетних детей. Но Аллах избавил отца от забот, переселив его в мир иной, а вместе с ним всю его семью. Они погибли, во время первого нашествия монголов в Азербайджан. Немногие спасшиеся очевидцы говорили, что горожане дважды отражали натиск. И лишь в третий раз монголы смогли прорваться в город и истребить мусульман. О проклятых татарах рассказывали ужасные вещи. После того как они захватывали город, монголы убивали всех, включая женщин и детей, не щадя никого. И чем больше сопротивлялся город, тем больше свирепствовали татары. Говорили, что они насилуют беременных женщин, а затем распарывают им животы.

Медресе он закончил с отличием. Когда вазир Шамс на чьи деньги была выстроена медресе, спросил у муддариса, кого он может выделить среди учеников, тот, не задумываясь, указал на Али. Оказалось, что вазир подыскивал катиба по просьбе своего племянника, судьи Кавама. Поскольку Али возвращаться было некуда, он с радостью согласился. У судьи он проработал больше года, вплоть до сегодняшнего ареста.

Из лавки выглянул медник, узнав, Али, удивленно кивнул.

– Ты, почему здесь сидишь, – спросил он?

Али объяснил. Медник озабоченно покачал головой и тут же скрылся в глубине лавки.

От греха.

Но через некоторое время показался вновь.

– Ты все-таки не сиди здесь, – сказал он, – придут за тобой, и мне убыток будет.

Али поднялся, намереваясь поменять пост наблюдения и перейти в лавку кожевника. И в этот момент он увидел судью. Он шел через площадь, направляясь к зданию суда. Али бросился к нему и на радостях схватил его за руку.

– Хвала Аллаху вас отпустили.

Судья строго взглянул на своего секретаря и тот, устыдившись своих чувств, руку отдернул. Кавам не любил фамильярностей.

Шагая рядом с ним, поглядывая на его мрачное лицо, Али понял, что судья не разделяет его радости. У дверей судейской маячила долговязая фигура сбира, он дежурил здесь постоянно, правда во время ареста судьи его, почему-то на месте не оказалось. Он почтительно приветствовал судью.

– Ты ведь все слышал, не так ли? – спросил судья, у Али когда они остались наедине.

– Да.

– В таком случае ты уволен.

– Вообще-то я не все разобрал, плохо было слышно, – уточнил Али, – во всяком случае, я ничего не понял.

– Это хуже, значит, мне придется объяснить, почему я тебя увольняю.

– Почему?

– Я больше не судья, меня отстранили от должности.

– За что, – возмутился Али.

– Принцесса Малика решила взять себе еще одного мужа. Моральное право у нее, конечно, есть, зачем нужен муж, который при первой же опасности бежит, бросая свою жену на произвол судьбы. Но официального развода он ей не давал, я не могу нарушить закон и дать ей свидетельство о разводе. Малика видимо решила – раз нельзя обойти закон, значит надо обойти человека, который этот закон соблюдает.

– Выходит, она нашла человека, который даст ей свидетельство.

– У тебя хорошая голова, Али, мне всегда это нравилось в тебе. Нашли очень быстро, меня даже поставили в известность. На мое место будет назначен Изз-ад-Дин Казвини, факих.

– Я его знаю, он читал нам курс богословия в медресе.

– Да, и на работу его взял мой дядя Шамс, который это медресе построил на свои деньги. Вот его благодарность.

– Может быть, следует обратиться к дяде за помощью, – предложил Али.

– В другое время, я бы так и поступил, – после короткой паузы, сказал судья, – но сейчас, когда над городом нависла угроза вторжения хорезмийцев, мне бы не хотелось подставлять его под удар и еще больше озлоблять правительницу.

То, что со мной произошло, в настоящий момент не имеет значения, это несущественно. Неизвестно какая участь ждет его самого, да и нас всех, после того, как в Табриз войдут хорезмийцы.

– Вы думаете, они возьмут город?

– Это вопрос времени.

– Ваше решение окончательное, я уволен? – Спросил Али. – Может быть, я буду выполнять какую-нибудь работу у вас дома?

– Нет, Али, для этого у меня есть слуги. Ты образованный человек, несмотря на свою молодость. Я дам тебе рекомендацию, пойдешь к Шамсу. Не обижайся. Это все, что я могу для тебя сделать.

– Спасибо.

Держался судья с достоинством, говорил как всегда уверенно, словно он вернулся домой не после ареста, а с прогулки.

Али невольно позавидовал его самообладанию. Он знал, что должность судьи ему досталась по наследству и отставка была сильным ударом по его самолюбию. Но положение Али было много хуже. Он потерял не только работу, но и крышу над головой, поскольку жил в одной из комнат здания суда. Денег накопить он не успел, да и не с чего было копить. Судья его особо не баловал, все, что он ему платил, Али тратил на собственное существование.

Как секретарь суда он имел неписаное право на побочные заработки. Иногда он помогал неграмотным людям составить исковое заявление, но брал за это ровно столько, сколько они сами ему предлагали, то есть мало. А чаще, обладая добрым сердцем, вовсе ничего не брал.

Судья начертал несколько слов на бумаге.

– Ступай к Шамсу, передай ему это, возможно, он тебе поможет.

Али поблагодарил судью за заботу, и, спрятав записку, отправился в диван Табриза. Здание городской администрации находилось через два квартала от дома судьи. По дороге остановился у пекарни. Чудесный запах свежеиспеченного хлеба вдруг напомнил ему о том, что он ничего не ел с самого утра. Перед тандиром стояли две большие корзины, наполненные хлебом, а пекарь продолжал выпекать.

– Зачем столько? – спросил Али, – никого же нету.

Улицы, в самом деле, были пусты.

– Это для защитников города, – утирая пот со лба, сказал, долговязый худощавый пекарь. Али вдруг отметил, что почему-то хлебопеки все худые, в отличие от мясников.

– Дай мне одну лепешку, – попросил Али, протягивая монету.

– Хлеб не продается. Спецзаказ. Раис все оплатил, – ответил хлебопек. – Лучше помоги мне отнести корзины, и я дам тебе хлеб бесплатно.

– Али, недолго думая, согласился, решив отложить визит к Шамсу, но не из-за дармового хлеба, а чтобы вновь оказаться на стенах города среди защитников.

Четыре года назад он сбегал с уроков в медресе, чтобы оборонять город. Но до боев так и не дошло, атабек договорился с монголами. Во время нынешней осады Табриза хорезмийцами, судья, несмотря на его просьбы, не разрешал Али приближаться к стенам, говоря, что каждый должен заниматься своим делом.

– Подожди немного, я вытащу последние хлебы, и пойдем, – сказал пекарь.

– Можно, все-таки, я сначала подкреплюсь? – Попросил Али, – с утра ничего не ел.

– Ладно, ешь, – разрешил пекарь.

Али взял лепешку и разломил ее пополам.

– На столе сыр лежит в миске. Хочешь, возьми, – предложил пекарь.

Пока поспел хлеб, Али управился с лепешкой.

После этого он взвалил на спину одну из двух соломенных корзин и вслед за пекарем направился к городским стенам.

На передовой было затишье, Али рассчитывавший принять участие в боевых действиях разочарованно вздохнул.

– Ты иди налево, а я направо пойду, – сказал пекарь, – когда корзина опустеет, вернешься, встретимся здесь. Али кивнул и пошел по стене в указанном направлении, оглядывая окрестности. Вокруг, куда ни падал взгляд, были войска хорезмийцев.

– Многовато их, – заметил он, обращаясь к одному из лучников.

– Ничего – ответил тот, – справимся. И плюнул в сторону врага.

На отдаленном холме стоял шатер, на котором развевались султанские знамена.

– А там что происходит? – спросил Али.

– Не знаю, возня какая-то, парламентеры туда-сюда шастают, договариваются о чем-то. Не нравится мне все это.

– Ну что делать друг, политика, глядишь, и договорятся, от монголов же откупились в прошлом году.

– Воевать надо, а не болтать, – вспылил воинственный лучник.

– Это ты мне – спросил Али.

– Нет, им, ты то здесь при чем.

– Дай стрельнуть, – попросил Али.

– Иди, куда шел, – буркнул лучник.

Али подхватил опустевшую наполовину корзину и пошел дальше.

На площадке с башенками, где обычно был сторожевой пост, стояли двое вельмож и переговаривались друг с другом.

Чтобы продолжить свой путь, Али нужно было по каменным ступеням подняться на площадку и спуститься с той стороны. Но на каменных ступенях стояли вооруженные мечами чауши и не пустили его дальше.

– Я хлеб разношу, – пояснил Али.

– Мы видим, – был ответ, – подождешь.

Али опустил корзину. Лицо одного из вельмож, того, что был постарше, показалось ему знакомым.

– Это вазир? – спросил у чауша Али, – Шамс Туграи, верно.

– Допустим, что дальше? – грубо сказал чауш.

– У меня к нему поручение от судьи.

– Не заливай, ты его только что увидел, откуда у тебя поручение взялось?

– Вот посмотри, – Али вытащил письмо и показал ему.

Чауш подозрительно оглядел Али и протянул руку.

– Нет, лично ему.

– Жди, он занят сейчас.

– Что там у вас, – оглянулся второй вельможа.

– Раис, этот человек говорит, что у него поручение к господину вазиру.

Шамс подошел к краю площадки.

– А это ты, – сказал он, увидев, Али. – Что ты здесь делаешь, – спросил он.

– Хлеб разношу, – ответил Али, дивясь зрительной памяти вазира. Шамс беседовал с ним только раз, год назад, перед тем как направить его к судье.

– А что в суде работы нет; может сын моей сестры, тоже снял тайласан и варит похлебку бойцам?

Говоря это, вазир улыбался.

– У меня к вам письмо от него, – сказал Али.

– Письмо, – удивился вазир, и обращаясь к чаушу, приказал – пропусти его.

Чауш посторонился и Али вместе с корзиной поднялся на площадку.

– Ты знаешь его, Низам, – обращаясь к собеседнику, сказал вазир – Это лучший ученик моего медресе. В прошлом году я рекомендовал его на работу в суд, к твоему двоюродному брату.

Раис подошел к Али, взял одну лепешку из корзины, понюхал, отломил кусочек и отправил в рот.

– А’фарин, – сказал он, – видишь, как важно хорошо учиться.

Шамс взял из рук записку, пробежал ее глазами.

– Видишь Низам, – сказал вазир, – стоит похвалить человека, как тут же выясняется, что он уволен, очевидно, за нерадивость. Хотя нет, иначе мой племянник не просил бы дать ему работу. Что произошло, дружок, почему он тебя уволил?

– Кади отстранили от должности.

Вельможи переглянулись.

– Как это отстранили, что ты городишь?

– Это произошло сегодня, господин.

– По какой причине? – хмурясь, спросил Шамс.

– Судья сам об этом скажет, я же обещал ему держать язык за зубами.

Вазир спрятал записку в рукаве.

– Ну что же, раз ты можешь держать язык за зубами, значит, ты мне подойдешь.

Приходи завтра в канцелярию.

Али поблагодарил вазира, и, спустившись с другой стороны площадки, продолжил раздачу хлебов. Когда корзина опустела, он вернулся назад, вазира и раиса уже не было на площадке. Али спустился вниз, где его поджидал пекарь.

Тот ревниво спросил:

– О чем это ты разговаривал с раисом?

– Хлеб хвалил, поблагодарил меня.

– Эх, надо было мне в ту сторону пойти, – сокрушенно произнес пекарь. – Вот так всегда, ты горбатишься, а похвала другому достается.

– Ну, ты приятель тоже ведь не в убытке, – заметил Али, – тебе ведь заплатили за все.

– Дай сюда, – разозлился пекарь. Он грубо выхватил пустую корзину из рук Али, и недовольно бормоча что-то себе под нос, пошел восвояси. Али вздохнул, огляделся по сторонам, думая куда податься, тут до его слуха донеслись призывные звуки азана, недолго думая, он пошел в соборную мечеть, на вечернюю молитву.

Во дворе мечети, возле колодца стоял мальчик, держа в руках медный кувшин с длинным носиком, и поливал на руки всем, кто совершал омовение. Али с наслаждением умылся холодной водой, вытер лицо рукавом, оставил чарыхи на ступенях и вошел в мечеть. Была пятница, и Али с интересом ждал, чье имя помянет имам в хутбе. Атабек Узбек был в бегах. У стен Табриза с войском стоял хорезмшах, а имя халифа ан-Насира не поминали с момента появления монголов. Поскольку сразу же по городу поползли слухи о том, что к их нашествию причастен халиф, с которым уже никто из мусульманских султанов и эмиров не считался. Имам к удивлению Али, проявил гражданскую смелость и не упомянул никого. Закончил молитву обращением к Аллаху, с просьбой даровать жителям Табриза силу и удачу для победы над врагом.

Когда молитва закончилась, люди стали подниматься с колен. У выхода, где все оставляли обувь, возникла небольшая толчея, но вскоре в зале никого не осталось, кроме священника и Али.

– Ну, – спросил имам, – ты, почему не уходишь?

Вы сделали ошибку, когда цитировали пророка Мухаммада, – без обиняков сказал Али.

– Что ты говоришь, – усмехнулся имам, – какое именно изречение?

– Вы сказали, говоря о заблудших: «но обещает им сатана обольщение».

– Да, и что не так? – Насмешливо спросил имам.

– Там есть обособление «но обещает им сатана только обольщение», вы пропустили слово – только.

Имам хмыкнул, вернулся к минбару, стал перелистывать страницы раскрытого Корана. Найдя нужное место, он, водя пальцами по странице, прочитал.

– Да, действительно, я пропустил слово, – согласился имам. – А ты что же – хафиз

– Да.

– Ну что же, это похвально. Однако ты не уходишь. Какие еще будут замечания, или пожелания?

– Можно я сегодня переночую здесь?

– И ты полагаешь, что после подобной дерзости я позволю тебе здесь ночевать?

– Полагаю, да.

– И на чем же основана твоя уверенность?

– Это дом Аллаха, не ваш.

– Смотри-ка, – удивился имам, – а ты за словом в карман не полезешь, молодец. Ладно, оставайся, только учти, просто так в доме Аллаха только увечные получают пищу и кров. А здоровые должны работать. Ты ведь здоров, не так ли?

Али кивнул.

– Возьми метлу, подмети террасу и крыльцо. Метлы лежат под крыльцом.

Али выполнил поручение, затем, войдя в раж, нашел тряпку, набрал воды, помыл и крыльцо и террасу. Имам придирчиво осмотрел все и удовлетворительно кивнул.

– Сейчас еще рано для сна. Погуляй пока, а как стемнеет, приходи, получишь еду и ночлег.

Али поглядел на небо, солнце на небосводе склонялось к закату. Он чувствовал такую усталость, что если бы ему позволили, заснул бы прямо сейчас. Однако делать было нечего. Он вышел со двора мечети, и побрел по улице, глядя себе под ноги. Вскоре он обнаружил, что по привычке идет в сторону суда. Али вздохнул, покачал головой, повернул в другую сторону, и вскоре вышел к дворцу правительницы города, где с удивлением обнаружил, что здесь царит веселье, у ворот толпились люди. Али из любопытства подошел ближе и услышал звон монет. Людям раздавали деньги. Али вклинился в толпу.

– По какому случаю? – спросил он у гуляма, получив дирхем.

– По случаю развода принцессы с атабеком, – ответил гулям, – следующий.

Али выбрался из толпы, сжимая в руке монету.

«Надо же, – подумал он. – Из-за развода Малики судью уволили, а мне дали денег».

Дождавшись сумерек, Али вернулся в мечеть.

Ночью он спал плохо, сначала не мог заснуть из-за мыслей, а потом из-за чужого храпа. Кроме него в мечети ночевало десятка два бездомных. Забыться ему удалось лишь под утро. К тому же, несмотря на жару, ночью в мечети было довольно прохладно. Едва рассвело, продрогший Али поднялся, умылся во дворе у колодца и направился в городскую канцелярию.

Ставка хорезмшаха.

Султан Джалал проснулся, и некоторое время лежал, вспоминая, в какой стране он находится. Сознание возвращалось к нему постепенно, из-за чрезмерно выпитого накануне ночью вина. Пил он теперь, почти каждый вечер и из-за этого, просыпаясь утром, досадовал на себя. Но спать трезвым он уже не мог, лишь валясь с ног от усталости, либо затуманив свой мозг вином. Началось это с ним после памятной битвы с монголами у реки Синд.

Перед этим он разбил наголову отряд Толи-хана, сына Чингиз-хана. При дележе добычи халаджи и карлуки поссорились с тюрками, дело дошло до потасовки. Султан вмешался, но, как ни старался, не смог удовлетворить обе стороны. Войска халаджей и карлуков сочтя дележ несправедливым, в гневе покинули его. В это время Чингиз-хан узнав о гибели сына, бросил против Джалала свои главные силы. Джалал ночью напал на авангард татар, разбил его и укрылся на берегу Синда, намереваясь вернуть оставивших его эмиров, и собрать суда для переправы на другой берег. Но ему не хватило времени. Чингиз-хан прижал его к реке. Подошло лишь одно судно, на котором он хотел переправить свой гарем, но и оно оказалось поврежденным. Войска сошлись, и бой длился на протяжении всего дня. На следующее утро, это была среда восьмого дня шавваля 618 года. Султан, с малым числом воинов атаковал центр войск татар и пробил в нем коридор, обратив Чингиз-хана в бегство. Но тут из засады в бой вступил десятитысячный отряд отборных татарских воинов, имевших титул бахадуров. Они опрокинули правый фланг хорезмийцев, которым командовал виновник ссоры с карлуками, эмир Амин-Малик. Из-за этого боевой порядок войск султана расстроился. Семилетний сын Джалала попал в руки татар, и мальчика убили на глазах у султана и обезумевшей матери мальчика. Тогда весь гарем во главе с Ай-чичек, матерью Джалала взмолился: «Убей нас, о султан и сократи наши страдания».

Стиснув зубы, султан распорядился, и они были утоплены в реке. Жены, дети, и его собственная мать.

Сам же он сражался до тех пор, пока не оказался прижат к реке. Тогда он в полном снаряжении направил коня в воду.

В том бою Аллах даровал ему спасение. Но с тех пор он не мог заснуть не выпив вина.

Юная наложница, которую он вопреки обыкновению, оставил до утра, еще спала. Джалал дотронулся до горячего плеча, и когда она испуганно открыла глаза, улыбнулся и сказал:

– Иди к себе.

Девушка быстро оделась, накинула на голову покрывало и выскользнула из шатра. Султан кликнул гуляма.

– Дай мне умыться, – сказал он, когда слуга заглянул в палатку, – и пусть позовут Насави.

– Воду подогреть? – спросил гулям.

– Не надо, неси, как есть.

Слуга выскочил и через короткое время вернулся, держа в руках медный кувшин и таз. Джалал стащил с себя шелковую нательную рубашку, и наклонился над тазом. Слуга стал лить ему на руки воду. Умывшись, султан оделся.

– Где канцлер? – спросил он.

– Ждет снаружи.

– Позови.

Вошел канцлер, приветствовал султана, поклонился, и застыл, ожидая распоряжений.

Взглянув на начальника канцелярии, султан сказал. – Нужно написать письма и разослать их следующим адресатам:

Конийскому султану – Кей-Кубаду. Правителю ал-Джазиры, Хилата и Майафарикинна – Малику Ашрафу Мусе;

Правителю Дамаска, Иерусалима, и Табаристана – Малику Муаззаму Исе;

Правителю Египта – Малику Камилу Мухаммаду.

В руках секретаря появились калам и чернильница, которая висела на цепочке прикрепленной к запястью, дощечка, которую он до этого держал подмышкой и свиток бумаги.

– Каково будет содержание писем, хакан.

– Содержание будет следующим, – сказал Джалал – записывай.

Салам. Наши молитвы, хвалу и так далее. …Великому султану, Джамшиду века, Александру эпохи, полюсу ислама и так далее. – Только там где я говорю и так далее, ты не пиши и так далее, а расписывай, как положено.

– Да хакан.

– …Желание обрести счастье союза с вами и упование на единство с вами настолько крепки в нашем сердце, что, как ни быстро был калам, все равно он будет беспомощен в изложении этого на бумаге и т. д.

Между нами, с благословения и милости Аллаха, существуют равенство в объявлении священной войны и сражений и единство в делах народа и религии. Самый подходящий человек для твоей любви и дружбы, тот, кто подходит тебе по языку и вере.

И так далее. …Ваше высокое положение среди падишахов Магриба – да пребудет оно высоким! – является средоточием защиты границ ислама и средством очищения людей от безбожия и хулы. А в странах Машрика мы своим могучим мечом гасим огонь смуты безбожных. И если в таком положении, когда так близки наши народы, мы не откроем пути дружбы, совместно не отразим наши беды, то кто же тогда станет нашим другом? Где и в каких местах мы найдем воду и пропитание?

Это письмо с благословения и милости Аллаха и так далее…

После паузы султан сказал.

Сделай четыре копии.

– Одно и то же письмо всем четверым? – спросил канцлер.

– Да, я не думаю, что они будут цитировать их друг другу. Только не забудь поменять обращения. Пошли за кади Муджиром, он должен доставить им эти письма.

– Что-нибудь еще государь?

– Ты свободен.

Начальник канцелярии удалился.

В палатку вошел хаджиб.

– Доброе утро, господин, надеюсь этой ночью, вы хорошо отдохнули.

Не могу сказать, что я отдыхал этой ночью, – сказал султан, – но, что я делал, тебя не касается.

Хаджиб улыбнулся, кланяясь. Султан говорил с самым серьезным видом, но он шутил, и это означало, что он в хорошем настроении.

– Вазир Шараф ал-Мулк просит дозволения войти.

– Пусть войдет.

Вошел вазир, человек средних лет, плотного телосложения, и приветствовал султана.

– Прибыли парламентеры от правительницы Табриза, – сказал он. – Они говорят о полной капитуляции и сдаче города, с некоторыми условиями.

– Ну что же, это хорошая новость, – заметил султан, – впрочем, ожидаемая.

– Еще немного и мы возьмем город, стоит ли сейчас принимать капитуляцию с условиями?

– Вазир, ты слишком кровожаден для своей должности. Если противник сдается, надо проявить к нему милость. Мы же не проклятые татары, чтобы убивать людей, не оказывающих сопротивления, к тому же это мусульмане. Наши единоверцы. А ведь это из-за тебя мы ввязались в осаду, это твои люди вместо того, чтобы закупать провизию в городе, стали заниматься мародерством.

Султан взглянул на вазира.

– Простите государь, – виновато заговорил вазир, – но там было больше шума, чем мародерства. Продавцы, пользуясь, случаем, видя, что нам больше некуда пойти, стали заламывать такие цены, что закупщики возмутились и наказали некоторых, забрали товар, дали реальную цену. Вот и все, клянусь Аллахом…

– Хорошо, – остановил его Джалал, – можешь идти.

Как он ни старался побороть в себе неприязнь к нему, она не исчезала. Фахр Дженди до того как получил лакаб Шараф ал-Мулк, и занял должность вазира, был одним из хаджибов. После сражения у реки Синд, в котором погибли многие видные сановники двора, оказалось, что на высшую должность дивана назначить некого. Тогда султан поставил бойкого и красноречивого хаджиба в качестве заместителя, того, кто позже окажется достойным этой должности.

Судьба благоволила к хаджибу, и он остался у власти. Но султан все же не позволял ему привилегии и атрибуты сопутствующие второй по значению должности государства. Как-то титуловать его «ходжа» и сажать по правую руку от себя. Шараф ал-Мулк во время общих аудиенций сидел на ковре с хаджибами. Дворцовый этикет требовал, чтобы вазир государства восседая в своем кресле, имел право не вставать даже перед владетельными лицами. Шараф ал-Мулк вставал перед видными должностными лицами. Перед вазирами, когда они ехал верхом, обычно несли четыре копья с позолоченными древками. Султан не разрешал ему этого.

Шараф-ал-Мулк выйдя из шатра султана, увидел эмира Ур-хана, родственника султана. Вазир постарался скрыться, но не успел, был замечен.

– А, Фахр ад Дин, – воскликнул Ур-хан. – Я к султану, а ты уже от него. На кого ты успел донести?

Вазир криво улыбнулся и попытался обойти эмира, но не тут то было. Ур-хан преградил ему путь и ждал ответа.

– Да так, – ответил вазир, – согласовывал с султаном свои действия. Ты уже знаешь, что Табриз капитулировал?

Ур-хан был женат на сестре султана и Шараф-ал-Мулк боялся его, поскольку эмир был единственным человеком, кто открыто осуждал все поступки вазира и открыто выражал ему свою неприязнь.

– Ты хочешь сказать оправдывал свои делишки?

– Султан послал меня с важным поручением, ему не понравится, что ты задержал меня.

Но Ур-хан продолжал удерживать его.

– Скажи Фахр сын Касыма, – спросил он, – Это правда что поскольку султан не позволяет тебе сидеть в своем присутствии в полагающемся тебе по должности кресле, ты раздобыл себе точно такое же кресло и сидишь в нем, когда возвращаешься к себе.

– Нет, – побагровев, ответил Шараф ал-Мулк, – это неправда, кто сказал тебе такую глупость?

– Никто, но я вижу, что ты возишь его всюду, куда бы мы ни ехали. Зачем ты таскаешь с собой кресло, если не сидишь в нем?

– Тебя это не касается.

Ур-хан захохотал.

– Ладно, лети птичка, клюй дальше, но помни, я слежу за тобой.

Урхан отпустил вазира.

Резиденция атабека Узбека, правителя Азербайджана. Гянджа.

В старые времена в стране кипчаков был такой обычай, если какой купец покупал сразу 40 рабов, то продавец брал с него только за 39 человек, а сороковой отдавался в подарок. Понятное дело, что сороковым, как правило, оказывался раб, какой-нибудь никчемный. Кривой, косой, горбатый, которого продать было трудно.

Во времена сельджукского султана Махмуда таким сороковым оказался грубый и некрасивый раб по имени Ил-Дэниз. (Рабов покупали не только для работы). Купец, посадив рабов на телеги, повез их в Ирак. Время было жаркое, поэтому караван двигался только по ночам. Ил-Дэниз был самым молодых из купленных рабов. В пути он сонный трижды сваливался с телеги. Два раза его подбирали, а на третий купец приказал его бросить на дороге, тем более что достался он ему даром. Когда утром Ил-Дэниз проснулся, каравана уже и след простыл. К большому удивлению купца, к вечеру брошенный раб догнал караван. В Ираке этих рабов у купца приобрел вазир султана Сумайрами. Но Ил-Дэниза он покупать отказался. Ил-Дэниз заплакал и стал упрашивать вазира взять его. Вазир пожалел его и взял.

В сафаре 516 г. вазир был убит исмаилитами в Хамадане. По закону, когда смерть настигала высокопоставленного чиновника, его имущество переходило в собственность султана, так как считалось, что богатство было нажито на султанской службе. Ил-Дэниз оказался в числе конфискованного имущества. Расторопный и смышленый раб попался на глаза султану, и он поручил его воспитание своему эмиру. Через некоторое время Ил-Дэниз превосходил своих сверстников в искусстве верховой езды и стрельбе из лука.

В правление султана Тогрула II, Ил-Дэниз был переведен в число личных султанских мамлюков. Здесь его приметила жена султана Мумина-Хатун и, благодаря ее особому расположению, фаворит стал быстро продвигаться по службе. Следуя ее наставлениям, Ил-Дэниз никогда не вмешивался в дворцовые интриги и не становился на сторону какой-либо враждующей группировки эмиров. Какие отношения связывали раба и жену султана, история стыдливо умалчивает. Но вдумчивый читатель может понять, насколько Мумина-Хатун благоволила к Ил-Дэнизу, ибо султан по совету жены через несколько лет возвысил его до ранга эмира и назначил атабеком своего малолетнего сына Арслан-шаха. Когда умер султан Тогрул II, новый султан М'асуд женил эмира Шамс-ад-Дина Ил-Дэниза на вдове Тогрула II. Султан выделил атабеку в качестве икта Арран, и тот выехал в свою резиденцию в Барде. Ил-Дэниз быстро привлек на свою сторону местных эмиров, постепенно овладел всем Азербайджаном и перестал зависеть от султанской службы. Атабек обладал качествами воина и политика и смог дождаться своего часа.

Действующий султан, а им был Сулейман-шах был свергнут и убит руками эмира Горд-Базу, который вошел к нему ночью, набросил на шею спящего тетиву лука и задушил. Коалиция эмиров-заговорщиков, во главе которой стоял пресловутый Горд-Базу, друг Ил-Дэниза еще с тех времен, когда они оба были мамлюками султана Масуда, обратилась к нему с просьбой привезти в Хамадан своего пасынка Арслан-шаха, чтобы посадить его на престол Иракского султаната. В зу-л-када 555 г. Атабек Ил-Дэниз во главе 20-тысячной армии прибыл в Хамадан с принцем Арслан-шахом. Их встречали вельможи и эмиры государства. Арслан-шах был коронован, и во всех владениях султана была провозглашена хутба с именем султана. Атабек Ил-Дэниз отныне стал именоваться – атабек ал-азам, великим атабеком. Его старший сын Джахан Пахлаван стал эмиром-хаджибом султана, а второй сын Кызыл-Арслан эмир-силах-салар ал-кабиром – верховным главнокомандующим войск султана.

Ил-Дэниз правил от имени Арслан-шаха 15 лет. Когда атабек умер, его сын, Джахан-Пахлаван немедленно отправился в Нахичеван, где взял под свой контроль казну государства и стал ожидать, каковы будут намеренья султана Арслан-шаха, освободившегося от опеки всесильного Ил-Дэниза. Султан во главе большой армии двинулся в Азербайджан, но по дороге, заболел и умер. Причиной болезни послужил отравленный шербет, который подкупленный за десять тысяч динаров таштдар Кутлуг, подал султану в бане. Убрав противника, Джахан-Пахлаван посадил на трон семилетнего сына Арслан-шаха, Тогрула III, отца Малики-Хатун, став его атабеком. Джахан-Пахлаван правил десять лет. Как опытный политик, он, учитывая возможность междоусобиц, пытался установить порядок наследования владений. Еще при жизни он разделил свои владения между сыновьями. Назначил управлять Азербайджаном и Арраном – Абу-Бакра, сына тюрчанки Кутайбы-Хатун. Рей, Исфахан и весь Ирак он отдал сыновьям Инандж-Хатун, Кутлуг-Инанджу Махмуду и Амир Амирану Умару, Хамадан отдал Узбеку, сыну наложницы Фуланы, а дочь Захиды-Хатун Джалалию назначил владетельницей Нахичевана. Атабек убрал непокорных эмиров и назначил вместо них своих личных мамлюков, числом около 60 или 70 человек, дав каждому из них во владение город или область, в надежде, что они, как обязанные ему рабы, будут охранять его детей от врагов. Но прозорливый атабек здесь допустил просчет, упомянутые мамлюки, став самостоятельными правителями, очень скоро стали несчастьем для его детей и государства. Когда атабек это понял, было поздно что-либо менять. Так незадолго до смерти Джахан-Пахлаван прибыл в Рей и во время беседы с одним сановником вдруг услышал крик чаушей.

– Кто это прибыл? – спросил атабек. Ему сказали, что это Каймаз, его мамлюк, ныне наместник в Рее.

– Каймаз тоже достиг в жизни степени, когда можно иметь собственных чаушей. – Заметил атабек, и, обратившись к сановнику, спросил:

– Что ты скажешь относительно моих рабов и того положения, что я им дал?

– Пусть жизнь атабека будет вечной, – ответил сановник. – Ты так поднял своих рабов, что после тебя они не будут повиноваться ни одному из твоих сыновей, и ни один не будет кланяться другому. И сколько будет продолжаться жизнь этих рабов, столько Ирак не будет знать мира и спокойствия.

У атабека выступили слезы на глазах, и он сказал:

– Ты прав. Что же теперь делать?

И сановник ответил:

– Теперь необходимо, как видно, полагаться на волю Аллаха.

Как предсказал сановник, после смерти Джахал-Пахлавана мамлюки стали управлять своими наделами икта, каждый по своему усмотрению и произволу.

Дерзость их доходила до того, что они чеканили монету и читали хутбу со своим именем. Они участвовали во всех распрях и междоусобицах, возникших после смерти атабека. Они подделывали государственные реестры и распоряжения, вписывая свои имена, лакабы и придуманные ими родословные в книги похищенные ими в медресе, в вакфах.

Первое время основная борьба за престол шла между султаном Тогрулом III и братом Джахан-Пахлавана, Кызыл-Арсланом. В этой борьбе победил Кызыл-Арслан, который, понимая, что у него нет законных прав на престол, заручился поддержкой халифа Ан-Насира. А также женился на вдове своего брата Инандж-Хатун, получив тем самым, в союзники, ее двух сыновей.

Потерпевший поражение султан был пленен, закован в кандалы и заключен в крепость Кахрам близ Нахичевана. Достигнув вершины власти, Кызыл-Арслан большую часть времени стал проводить в обществе гулямов и наложниц, трезвым его видели редко. При дворе его царил разгул. Инандж-Хатун и ее окружение стали бояться султана. Вскоре против Кызыл-Арслана был составлен заговор, и он после очередной попойки был задушен спящим в своей постели одним из гвардейцев.

Как только султан Кызыл-Арслан был убит, одна из вдов Джахан-Пахлавана Кутайба-Хатун, мать Абу-Бакра сняла с пальцев султана перстни с султанскими вензелями, вручила их своему сыну, сказав: «Отправляйся и возьми власть над Азербайджаном и Арраном. В ту же ночь Абу-Бакр отправился в Нахичеван, и завладел крепостью Алинджа-кала, где находилась казна государства.

В это время мамлюк Джахан-Пахлавана Махмуд Анас-Оглу договорился с вали крепости Кахрам, и они освободили султана Тогрула III из заточения, взяв с него слово, что тот даст им высокие должности. Пробыв два года в заключении, султан Тогрул III вышел на свободу и в первом же сражении близ Казвина разбил наголову Кутлуг-Инанджа и его сторонников. После этой победы Тогрул III торжественно вступил в Хамадан и вновь занял султанский престол. После этого Инандж-Хатун написала Тогрулу III письмо, в котором говорила: «Я никогда не переставала питать склонность к тебе, и была врагом твоих недругов – близких и далеких. Теперь, когда Аллах сделал тебя государем, ныне я также одна из твоих служанок и невольниц. У меня много сокровищ и денег, и если ты примешь меня, я буду служить тебе, как одна из твоих наложниц, при условии, что ты согласишься на договор о браке…»

Тогрул дал согласие на женитьбу. Вскоре после бракосочетания одна из рабынь сообщила султану о том, что госпожа насыпала яд в его напиток.

Тогрул заставил Инандж-хатун выпить его, и она умерла. Ее сын Кутлуг-Инандж, испугавшись, что его постигнет участь матери, бежал в Азербайджан, где в это время находился его единоутробный брат Амир Амиран. Братья стали собирать войска против Абу-Бакра, который, как мы помним, тоже приходился им братом. Последний выступил против них, и разбил. Кутлуг-Инандж бежал к хорезмшаху Текишу, где стал причиной гибели султана Тогрула III. А Амир Амиран в Ширван, искать убежища при дворе ширваншаха Ахситана I. Оказав Амир Амирану почести, шах женил его на своей дочери и снарядил для него войско. С этим войском Умар отправился на соединение с грузинской армией. Прибыв в ставку царицы Тамар, он заявил, что готов сражаться против своего брата Абу-Бакра на стороне грузин. Объединенные грузино-ширванские войска вступили в Азербайджан. В сражении у Шамхора Абу-Бакр был разбит, чудом избежав пленения, он укрылся в Нахичевани. Грузины осадили Гянджу, и Амир Амиран потребовал у жителей сдачи города. Ему ответили: «Если бы ты прибыл к нам один, мы сдали бы тебе город. Но ты явился с этим сборищем кяфиров, и мы не можем отдать тебе город». Тогда Амир Амиран пошел на хитрость. Он уговорил грузин отвести войска от города, и жители сдали ему город. Оставшись в Гяндже, после ухода грузинских войск, Амир Амиран стал притеснять мусульман и благоволить к христианам, как видно имея обязательства перед союзниками. Поэтому через 22 дня после ухода грузин он был отравлен.

Абу-Бакр вскоре вернулся и занял Гянджу. Узнав о смерти союзника, царица Тамар осадила Гянджу, но взять город не смогла. Тогда грузины сняли осаду и двинулись в Нахичеван. По пути они осадили город Двин, жители которого обратились за помощью к Абу-Бакру, но тот уклонился от помощи. Заняв город, грузины учинили в нем страшную резню и разграбили его. Узнав об этом, Абу-Бакр переместился вглубь Азербайджана, в Табриз.

К этому времени он вообще перестал заниматься государственными делами, не заботился о снаряжении войск, превратившись в беспробудного пьяницу. В стране хозяйничали мамлюки покойного Джахан-Пахлавана, а у Абу-Бакра не было войск, чтобы противостоять им. Через несколько лет грузины вновь вторглись в Азербайджан. Они заняли города Маранд, Миане, Занджан, Казвин, Абхан, и Ардабил. Войска под командованием Закаре Мхрагрдзели, не встречая нигде серьезного сопротивления, дошли до восточных берегов Каспия, избивая, грабя, убивая и насилуя население, пытавшееся защищать свои города. Из-за обилия военной добычи дальше они идти не могли и повернули обратно. Все это время правитель Азербайджана Абу-Бакр предавался разврату, пьянствуя в обществе гулямов. Он приказал хаджибам и эмирам ничего ему не сообщать о действиях грузин, дабы не расстраиваться. Но чтобы хоть как-нибудь остановить нашествие грузин, Абу-Бакр решил породниться с грузинским царем и женился на его дочери. Это было встречено резким осуждением в мусульманском мире. Но разбои грузин прекратились.

После смерти Абу-Бакра подвластными ему землями стал управлять Узбек, таким образом, безо всяких усилий получив их в наследство.

Единственный из сыновей Джахан Пахлавана, оставшийся в живых.

Когда атабеку Узбеку доложили о прибытии мустауфи Камала, которого он отправил послом к хорезмшаху с предложениями о условиях капитуляции, было утро. Не то чтобы раннее утро, но, скажем так, начало одиннадцатого.

Несмотря на это, правитель Азербайджана был уже навеселе. Он сидел в саду, перед ним был накрыт небольшой столик из дерева халандж. Свежеиспеченные лепешки, сыр, виноград, тонко нарезанные ломти вареной телятины. Но, как всякий изрядно пьющий человек, атабек к еде почти не притрагивался, лишь изредка отправлял в рот виноградину, которую он отщипывал от кисти.

– Я тебя слушаю, Камал, – сказал он согнувшемуся в поклоне мустауфи, – давай уже разогни спину царедворца и доложи нам об успешной своей миссии.

Мустауфи медленно выпрямился. По тому, с какой скоростью он выполнял это приказание, можно было догадаться, что он предпочел бы остаться в этой позе еще пару часов, а то и дней, чем докладывать о результатах своей миссии.

– Увы, мой повелитель, – наконец произнес он после долгих славословий, – хорезмшах остался глух к вашим предложениям.

Лицо атабека побагровело.

– Вот как. И чего же хочет этот выскочка?

– Султан не выдвинул встречных требований, он просто выслушал меня, а затем мне дали знать, что аудиенция закончилась.

После долгой паузы атабек спросил.

– Что сейчас там происходит?

– Горожане под руководством семьи Туграи держали оборону в течение семи дней. Сейчас Табриз в руках хорезмийцев.

– Значит, и моя жена тоже.

– Насколько я знаю, хорезмшах позволил ей беспрепятственно покинуть город и удалиться в Хой.

– Какое благородство, – злобно произнес Узбек.

Мустауфи опустил глаза долу. О слухах, бродивших по Табризу, касательно сватовства жены атабека к хорезмшаху он благоразумно решил промолчать.

– У нее был выбор, – продолжал атабек, – ехать со мной или оставаться в городе. Ей надо было ехать вместе с моим гаремом. Но разве может дочь султана послушаться сына наложницы? Она сделала это специально, чтобы бросить тень позора на мое имя.

Узбек сделал знак кравчему, тот, подойдя, наполнил кубок из черненого серебра. Атабек выпил вино, отер рукавом шелковой рубахи рот и приказал:

– Напиши письма и отправь мамлюкам моего отца; Айтогмышу, Оглымышу, Йавашу, Чагану, Гекча, Ай-аба, Менгли. Пусть они прибудут ко мне на службу, каждый со своим войском, ведь они должны мне подчиниться, не так ли? Если хорезмшах не принял мира, значит, получит войну, отправьте также письмо грузинскому царю с предложением о союзе.

– Ты хочешь, атабек, заключить союз с христианином против мусульманина?

– Почему нет, чем я хуже своего брата, ведь я не жениться собираюсь на грузинке в отличие от Абу-Бакра. Или ты считаешь, что я ошибаюсь?

– Нет, господин, ты абсолютно прав.

– Отправьте приказ наместнику Гянджи, пусть готовит город к обороне.

– У меня есть сведения, – осторожно заговорил мустауфи, – что раис города вступил в переписку с Ур-Ханом, эмиром хорезмшаха, он готов сдать Гянджу, с условием, что его оставят в должности и не тронут его богатства.

– Так что же вы медлите, – взорвался Узбек. – Арестуйте его, отнимите его богатство. Ведь это я позволил ему нажить его.

– Повелитель, будет лучше, если мы оставим Гянджу, – сказал Камал, – Вся власть в городе принадлежит раису. Мы даже арестовать его не сможем, не достанет сил. Триста человек охраны – этого крайне мало.

– Тогда дождемся прибытия мамлюков.

– Ур-хан завтра будет в Гяндже, – жестко сказал мустауфи, – надо немедленно уходить в Нахичеван.

– Неужели все так плохо? – растерянно спросил атабек. От недавней вспышки гнева не осталось и следа. Некогда всесильный правитель Азербайджана производил жалкое впечатление. – Что же мне теперь делать?

Мустауфи ответил пословицей.

– Прореху уже не заштопать, а на дыру заплаты нет – сказал он.

Хой.

Для заключения брака с Маликой во дворец отправился доверенный человек. Сам Джалал весь день был занят разработкой похода на Тифлис. Султан вошел к невесте, когда на сумеречном небе появились первые редкие звезды. В зал, примыкающий к покоям принцессы, его проводила хаджиба, лукаво улыбнулась и оставила их наедине.

На принцессе было тонкое зеленое платье, дивно облегающее ее фигуру, а широкий пояс с золотой пряжкой подчеркивал ее стройный стан. Лицо Малики закрывала полупрозрачная накидка.

– Ты не очень-то спешил ко мне, султан, – молвила новобрачная.

– Я веду военные действия. Это обстоятельство несколько ограничивает личную свободу, – ответил султан. – Но стоит ли начинать с упреков. Я всем сердцем спешил к тебе и готов искупить свою вину.

– В таком случае, беру свои слова обратно. С чего бы ты желал начать этот вечер?

– С легкого ужина, я не ел весь день. Но прежде я бы хотел посмотреть на то, что ты скрываешь под накидкой.

Малика открыла лицо. Джалал не сумел сдержать возглас восхищения.

– Твоя хаджиба не обманула меня, ты действительно прекрасна.

Султан подошел ближе и взял принцессу за руку.

– Как мог атабек дать развод такой красавице!

– Я никогда не любила его.

– Почему же ты не любила своего мужа?

– Он был ничтожеством. Его никогда ничего не интересовало, кроме пьянства. Впрочем, чего можно было ожидать от сына наложницы. Дочь султана и внук раба. Узбек был трусом. Когда после смерти Джахан Пахлавана, между его сыновьями началась междоусобица, он единственный устранился и выжидал. Когда они перебьют друг друга.

– Но ты же вышла за него?

– Каждая девушка мечтает выйти замуж за принца. А за кого мечтает выйти замуж принцесса, по-твоему?

– Если не за кагана, то за небожителя.

– Мы все зависели от его отца. Мой дед зависел от его деда. Я ненавижу весь их род. Они как пиявки присосались к султанату. Отец моего мужа Джахан Пахлаван отравил моего деда Арслан-шаха. Брат моего мужа Кутлуг-Инадж отрезал голову моему раненому отцу, желая выслужиться перед твоим дедом Текишем. Когда Джахан Пахлаван делил свои владения между детьми, Узбек был единственным, кому почти ничего не досталось. Он получил во владения только Хамадан, в то время как другие сыновья получили по стране. Даже Абу-Бекр, сын рабыни, и тот получил Азербайджан, который достался моему бывшему мужу после его смерти. Но это не лучшая тема для сегодняшнего вечера. Как считает султан?

Джалал улыбнулся:

– Ты права, прости, что я заговорил о твоем муже. Сегодняшней ночью нужно говорить о любви. Правда ли то, что ты влюбилась в меня, когда увидела с крепостной стены?

Малика опустила глаза.

– Ты голоден, – сказала она через минуту, в течение которой Джалал любовался ее смущением. Принцесса начинала ему нравиться, несмотря на возраст.

– Я велела накрыть стол здесь, прошу.

Джалал последовал за ней. В эркере с тремя высокими стрельчатыми окнами, из которых открывался прекрасный вид на окрестности Табриза, стоял мраморный столик, уставленный всевозможными закусками и напитками.

– В каком из этих сосудов вино? – спросил Джалал.

– Ты пьешь вино? – спросила Малика.

– Пью ли я вино? Да я ничего другого не пью, кроме вина, – ответил султан и добавил:

Пей вино, ибо друг человеку оно. Для усталых, подобно ночлегу оно.

Принцесса взяла колокольчик, стоящий на столе, и позвонила. На зов явились две служанки.

– Принесите вина, – приказала принцесса.

Султан сел за стол и принялся за еду. Малика взяла грушу, надкусила ее, украдкой наблюдая за ним.

– Ты пишешь стихи? – с улыбкой спросила она.

– Это стихи одного мудреца. Он жил сто лет назад недалеко отсюда, в Хорасане. Был дружен с великим султаном Малик-шахом, твоим предком. А мой предок Ануш-Тегин знал его лично. Это был великий математик и астроном. Его звали Омар Хайам.

– Да-да, слышала о нем, судя по его стихам, он был великим пьяницей.

– Может быть, он пил оттого, что был несчастен.

– А отчего ты пьешь?

Вместо ответа Джалал произнес:

– Где вино, что смывает страданий следы, Стоит губ его только коснуться губами. Нет тоски, нет и бед череды.

– Всесильный султан говорит о страдании как простой смертный. – Заметила Малика.

– У меня такое же сердце, как и у всех. Разве тебе не ведомо страдание?

– Я слабая женщина.

– Как-то наша беседа никак не примет нужное направление. То мы говорим о твоем муже, то о страдании.

– Бывшем муже, – поправила Малика. – А вот и вино.

Появились служанки. На плече одной из них был глиняный кувшин, бока его покрылись испариной, горлышко было запечатанным. Служанка сломала печать и наполнила чашу, стоявшую перед султаном.

– Холодное, и у него отменный вкус, – сказал Джалал, осушив чашу.

– В подвалах дворца есть специальное хранилище, там сотни кувшинов: маленьких, как этот, и огромных, с меня ростом. Мой муж любил выпить.

– Бывший, – поправил султан.

– Конечно, – согласилась Малика и засмеялась.

– Как видишь, твой нынешний муж тоже любит выпить, так что в некотором смысле в твоей жизни ничего не изменилось.

– В моей жизни изменилось главное, я избавилась от труса и приобрела героя.

Ведь ты герой, султан, в то время как мусульманские владыки сидят как крысы в своих норах, надеясь, что беда обойдет их стороной, ты единственный, кто не боится сражаться с проклятым Чингиз-ханом. Я слышала, что ты несколько раз разбивал его наголову. А о сражении у Синда твой конь перенес тебя через реку, не касаясь копытами воды.

– Это преувеличение. Как раз я вымок и чудом не заболел. Вода был ледяной, с нее только что сошел лед.

– А в сражении с раной Шатра ты собственноручно поразил его стрелой, и это решило исход сражения.

– Это правда. Откуда ты все это знаешь?

– Молва бежит впереди тебя.

– Это правда, что ты влюбилась в меня, увидев с крепостной стены? Ты не ответила.

– Ты не веришь в это.

– Не отвечай вопросом на вопрос.

– И все же?

– Мне кажется, что с крепостной стены лица не очень-то разглядишь. А близко я не подходил.

– А если я скажу, что полюбила тебя еще до того, как увидела, поверишь?

– В это, как ни странно, я поверю. Почему ты не ешь?

– Волнуюсь.

– Я внушаю страх?

– Ты внушаешь трепет.

Султан улыбнулся, взял в руку чашу, наполненную служанкой.

– Я хочу выпить за тебя, – сказал он, – И все-таки ты ешь, теперь ты моя жена, и ты не должна бояться меня.

Малика засмеялась и принялась за грушу.

– Расскажи мне о себе.

– Что рассказать?

– Все.

– На все ночи не хватит, а я хотел бы этой ночью заняться еще кое-чем.

– Тогда расскажи, что на тебя произвело сильное впечатление, что изменило твою жизнь?

Она сделала знак служанке, чтобы та налила султану вина. Султан ненадолго задумался.

– Пожалуй, вероломство моих братьев. Перед смертью мой отец изменил мнение о престолонаследнике. Первоначально наследником был назначен Узлаг-Шах, по настоянию матери отца Теркен-Хатун. Но перед смертью отец призвал меня и братьев, Узлаг-шаха и Ак-шаха, и сказал: «Узы власти порвались, устои державы ослаблены и разрушены. Чингиз вцепился в нашу страну когтями и зубами. Отомстить ему может лишь мой сын Манкбурны. Я назначаю его наследником престола, а вам обоим надлежит повиноваться ему. Затем он собственноручно прикрепил свой меч к моему бедру. После его смерти мы с братьями вернулись в Хорезм. С нами было всего семьдесят воинов. Затем к нам прибилось еще около семи тысяч из султанских войск, большая часть их была из племени Байавут, а предводителем у них был Буга-Пахлаван. Они питали склонность к Узлаг-шаху из-за родственных связей с ним, они не согласились с его отказом от наследования престола и сговорились убить меня. Но меня предупредили об этом, и я скрылся. За несколько дней я пересек пустыню, отделяющую Хорезм от Хорасана, в то время как караваны проходят ее за 16 дней. Из пустыни я вышел к округу Насы. Там меня уже поджидали татары в количестве семисот человек. Со мной же было всего триста. Но я сразился с ними и победил, из них спаслись лишь одиночки. Это была моя первая победа над татарами.

– А что стало с твоими братьями?

– После моего бегства, в Хорезм пришло сообщение о прибытии татар, они оставили город, но попали в западню и погибли.

– Возмездие за предательство не заставило себя долго ждать. – Заметила принцесса.

– Выходит, что так. Но все равно я плакал, когда узнал об их участи. Мне бы не хотелось, чтобы орудием возмездия выступали татары.

– Аллаху виднее, – сказала Малика. – Ведь за какие-то прегрешения он послал монголов в мусульманские страны.

– Аллах здесь не при чем, – возразил Джалал, – Это все происки халифа. Мои лазутчики перехватили письмо, в котором он призвал Чингиз-хана сюда, обещая ему свое покровительство. И смерть моего отца целиком лежит на ан-Насире. И за это ему рано или поздно придется держать ответ передо мной.

– Прости меня, султан, – возразила Малика, но в это трудно поверить. Халиф, повелитель мусульман, защитник и покровитель, наместник Бога на земле.

– В каком мире ты живешь, принцесса. Халиф давно уже не защитник мусульман, но защитник своих интересов. С тех пор как это твои предки сельджуки ограничили его в правах. Он только и делает, что стравливает мусульманских владык.

– Признаю твою правоту, – сказала Малика. – Я хорошо помню, как отец рассказывал мне о том что халиф Мустаршид даже объявил войну султану М'асуду. В сражении, в котором на стороне халифа было 8 тысяч воинов, а Масуда 3 тысячи, халифские войска были разбиты. Халифу предложили спастись бегством, но он ответил: «Подобный мне не убегает». Пленив его, султан Масуд обратился к великому султану Санджару с просьбой распорядиться судьбой халифа. Санджар ответил посланием, в котором предлагал просить прощения у халифа за причиненные неудобства, а затем, оказав ему самые большие почести вернуть его в Багдад. Однако вслед за этим к Масуду с тайной миссией прибыл второй посол Санджара, эмир Кыр-хан. Когда Масуд со своими военачальниками вышел ему навстречу, в лагере остались только халиф и несколько его телохранителей. Воспользовавшись этим, исмаилиты в количестве семнадцати человек, бросились в шатер халифа, перебили охрану и убили самого Мустаршида, нанеся ему 20 ножевых ран. Затем отрезали ему уши и нос, подрубили стойки шатра и бежали. Схватить удалось лишь семерых убийц. Остальные успели скрыться.

– Ты осведомлена не меньше моего, – с улыбкой сказал Джалал.

– О чем только мы не говорим в брачную ночь, – грустно произнесла принцесса.

– О чем угодно, кроме любви.

– Ты права, – сказал Джалал, – И это моя вина.

Он поднялся из-за стола и подошел к ней. – А где находится твое ложе, я почему-то его не вижу.

– Там, – сказала Малика, – За той дверью.

– Отпусти рабынь, мне нужно сказать тебе кое-что наедине, – сказал хорезмшах, – А точнее, придать правильное направление нашей беседе.

Султан Джалал поднялся до восхода, едва невидимое еще солнце позолотило верхушки редких облаков. Встал, подошел к окну, дворец был оцеплен его личной гвардией.

– Уже уходишь? – услышал он сзади голос.

Султан обернулся. Малика смотрела на него, приподнявшись на локте. Сейчас, в утреннем свете она не была так хороша, как накануне вечером. Джалал вдруг почувствовал к ней жалость и удивился этому. Обычно наутро он испытывал совсем другие чувства.

– Я разбудил тебя?

– Я не спала, – ответила принцесса. Помедлив, добавила: – Не сомкнула глаз.

– Почему?

– Потому что это была лучшая ночь в моей жизни, – сказала Малика.

– Даже не знаю, что сказать.

– Ничего не нужно говорить.

– Я выступаю в поход против грузин.

– Ведь ты уже покорил их.

– Они вновь подняли головы.

– Стоит ли растрачивать силы перед лицом такого грозного противника, как татары?

– Вот уж не ожидал услышать такие речи от женщины, – улыбнулся султан. – Ты мыслишь, как стратег.

– Я не обычная женщина, я дочь султана и правительница страны.

– Я встречал немало принцесс с обыкновенным бабьим умом.

– Я могу это принять, как хвалу?

– Конечно. Но ты правительница страны, которой грузины принесли много бед, они постоянно вгрызаются в тело Азербайджана.

– Меньше всего правитель должен руководствоваться чувством мести.

– В этом ты права. Но перед лицом грозного, как ты выразилась, врага недопустимо иметь в тылу еще одного, надо покончить с ним. Я предлагал им союз против татар, но они отказались.

– Когда татары в первый раз вторглись в пределы Азербайджана, мой муж предложил грузинам союз и получил согласие.

– И что же помешало им отразить наступление татар?

– Предательство одного мамлюка. Все беды страны от этих бывших рабов. Мой свекор дал им власть, желая обезопасить себя и своих сыновей. Но после смерти его, они перестали подчиняться, кому бы то ни было, и стали причиной многих бед для страны.

– Мне нужно идти, – сказал Джалал.

– Счастливого пути, я буду ждать тебя.

Хорезмшах быстрым шагом прошел по коридорам дворца. На всех этажах стояли вооруженные люди – его гвардия, и приветствовали его. У крыльца двое нукеров держали оседланного коня. Джалал вскочил в седло и поднял голову, глядя на освещенные солнцем окна резиденции. В одном из них он увидел Малику-Хатун. Султан кивнул ей и, пришпорив коня, выехал со двора.

Табриз.

Вопреки ожиданиям Изз ад-Дин Казвини не был назначен судьей Табриза. Все это произошло потому, что султан Джалал оставил в должности Шамса Туграи, так же, как и его племянника раиса Низама, и вообще не тронул никого из защитников города, несмотря на то, что у хорезмийцев были погибшие во время семидневной осады. К дому вазира ежедневно стекалось множество народа. В тревожные дни они приходили, чтобы защитить его, а в обычное время, просить помощи, искать покровительства. Отстраненный принцессой судья Кавама приказом Шамса вернулся к исполнению своей должности. Она отбыла в Хой, город, который она получила от султана в качестве свадебного подарка. В конечном итоге должности лишился один Али, единственный, кому она была необходима. Судья, надо отдать ему должное, вскоре послал за ним, желая, чтобы он вернулся обратно. Но Туграи не отпустил Али, говоря, что видно так угодно Аллаху. Вазир Шамс назначил его своим помощником. Али теперь выполнял его поручения и часто сопровождал во время передвижений по городу.

В один из дней Шамс послал Али к себе домой за документом. Шамс жил недалеко от здания городской администрации в трехэтажном особняке с башенками, шпилями и высокими стрельчатыми окнами. У дверей стоял чауш и ковырял в носу. Увидев Али, он прекратил это увлекательное занятие, взялся за кинжал и грозно спросил:

– Что надо?

– Вазир забыл дома бумаги, послал меня за ними.

– А ты кто?

– Катиб вазира.

– Что-то я тебя не помню, – подозрительно спросил чауш.

– Я тебя тоже, – ответил Али.

Чауш смерил его взглядов, сказав: «Жди», вошел в дом. Через несколько минут он вышел с хаджибом, который, увидев, Али, кивнул и сказал: «Пропусти».

– Вазиру нужны данные по сбору хараджа за этот год, – заявил Али.

Хаджиб жестом велел Али следовать за ним.

– Зачем ему вдруг понадобились данные по налогу? – спросил на ходу хаджиб.

– Вазир хорезмшаха прислал таук о введении тагара, сумма очень высока. Шамс хочет доказать, что налог будет для горожан непосильным.

По мраморной лестнице поднялись на второй этаж.

– Жди здесь, – сказал хаджиб, вошел в одну из комнат. Али огляделся. Дверь, за которой скрылся хаджиб, находилась по левую сторону от лестницы, направо уходил коридор, в котором виднелись двери еще каких-то помещений. Полы на этаже были мраморные и довольно скользкие. Али, встав на пятку, покрутился на месте, сделав один оборот. На этом достижении он решил не останавливаться. Сделал два оборота. Получилось. Хаджиба все еще не было, и Али замахнулся на большее. Когда он совершал второй виток, из коридора донесся топот, и на третьем обороте на него налетела девушка. Точка опоры у Али была крайне мала, его бы сбил с ног в этот момент даже ребенок, а девушка, несмотря на свой юный возраст, была все же, покрупней ребенка, Али рухнул как подрубленный, девица оказалась на нем. Нос к носу, глаза в глаза. Али услышал ее запах и почувствовал ее дыхание. Он девушки пахло яблоками. В следующее мгновение она, как дикая газель вскочила на ноги.

– Ты что здесь развалился, идиот? – сердито произнесла девушка, глядя на него сверху.

– Я не идиот, а секретарь, – возмущенно ответил Али, – Ты же сама с ног меня сбила.

– А ты не путайся под ногами.

Вид у нее был все еще сердитый, но глаза уже смеялись.

– Я не путался, я просто стоял здесь, – возразил Али.

– Да, но, кажется, при этом ты еще и пританцовывал, – заметила девушка. На вид ей было лет пятнадцать.

– Я просто кружился, – сознался Али.

– Ну вот, а говоришь не идиот, разве катибы кружатся? Ты так и будешь лежать? Я тебя не ушибла?

Али поднялся, поправил тайласан и с достоинством произнес: – Я катиб вазира Шамс-ад-Дина Туграи.

– Да, что ты, эка важность – хмыкнула девчонка, – А я представь себе, его дочь.

Али открыл рот от изумления.

– Теперь ты обязан на мне жениться, – лукаво сказала девушка.

– С какой стати я должен на тебе жениться?

– Как это с какой! Лежал со мной рядом, кто же теперь на мне женится?

– Но это ты меня повалила.

– Ну, значит, я должна на тебе жениться, – вздохнула девушка. – Тебя как зовут?

– Али, а тебя?

Ответить девушка не успела. Внизу на первом этаже послышались голоса, и она, прижав палец к губам, убежала так же стремительно, как и появилась. Али, глупо улыбаясь, смотрел ей вслед. Девушка была красива и совершенно не похожа на мусульманок, которых ему довелось видеть на улицах Табриза в чадрах и хиджабах. В ней чувствовалась независимость и свобода – свойства, не присущие мусульманской женщине.

Из комнаты вышел хаджиб, держа в руках объемную папку бумаг.

– Это это за шум был здесь? – спросил он.

– Да это я упал, – соврал Али.

– Что значит упал? Просто так взял и упал? – подозрительно глядя на Али, спросил хаджиб.

– Пол здесь скользкий, – пояснил Али.

– Странный ты, парень, пойдем, я дам тебе провожатого, раз ты подвержен падениям. Неровен час, на улице упадешь, потеряешь бумаги.

Он проводил Али до выхода и дал ему в сопровождение чауша.

Шараф-ал-Мулк начинал свою карьеру наибом мустауфи в диване Дженда. Вазиром в нем был некто Наджиб Шахразури, служивший хорезмшаху Мухаммаду, еще в те дни, когда тот был силах-саларом Хорасана. Дослужившись до должности мустауфи, он решил подсидеть своего начальника и самому занять пост вазира. Он подал жалобу султану о присвоении вазиром 2000 динаров казенных денег и с нетерпением стал ожидать реакции султана. Однажды во время общей аудиенции, он увидел вазира, который стоял с потерянным видом и догадался, что стрела попала в цель. Но в этот момент султан, обратившись к вазиру, сказал: «Что с тобой, Наджиб, мне не случалось видеть тебя таким опечаленным. Может быть, ты думаешь, что тот, кто подал на тебя жалобу, очернил тебя в моих глазах и умалил твое достоинство? Так вот клянусь Аллахом и могилой моего отца, что я не потребую с тебя этой небольшой суммы. Более того, я дарю ее твоему сыну». Вазир пал ниц и поцеловал землю перед государем. Наиб возвратился домой, едва волоча ноги от охватившего его ужаса. Тем не менее, вскоре последовал указ султана об отстранении вазира и назначении Фахра Дженди на эту должность. Когда, через четыре года султан на пути в Бухару проезжал через Дженд, к нему поспешили жители с жалобами на вазира. Они подняли такой крик, что султан не знал, кого слушать. Оказалось, что у одного вазир отнял имущество и забрал детей. У другого, захватил наследственные владения. Разгневанный султан позволил жителям сжечь вазира, но тот исчез, и разъяренные жители сожгли его заместителя. Фахр Дженди скрывался до тех пор, пока не появились татары. Во время пребывания Джалала Манкбурны в Газне, он явился ко двору султана и сумел поступить на службу хаджибом. Бойкостью и красноречием он привлек к себе внимание. Как говорилось выше, он исполнял должность хаджиба до сражения у реки Синд. Тогда погибло много достойных людей, в том числе и вазир Джалала Шамс ал-Мулк. Фахр Дженди за неимением лучшей кандидатуры, был назначен исполняющим обязанности главы вазирата временно, пока не найдется человек, по роду и уму соответствующий этой должности.

После того, как он избежал расправы в Дженде, судьба была к нему благосклонна. Он оставался номинальным главой вазирата все это время у власти, решая все вопросы наихудшим образом. Кто бы ни обращался к нему, уходил разочарованным. Фахр Дженди преследовал лишь одну цель – личного обогащения. Жалобы на него все время поступали к султану. Но из-за тягот военного времени у султана не было времени заниматься кадровыми вопросами. Число недовольных вазиром росло, но он продолжал оставаться у власти. Даже получил лакаб Шараф-ал-Мулк. А султан, испытывавший к нему неприязнь, продолжал терпеть его, позволяя ему решать вопросы целых областей и провинций. Его люди рыскали по городу в поисках наживы, но всюду натыкались на противодействие Низама, раиса города. Как мы помним, султан сохранил полномочия семьи Туграи. Смириться с этим Шараф ал-Мулк не мог. Город по праву принадлежал ему. Вазир явился к вазиру и потребовал выплат налогов – копчура, тамга, нал-баха, шараб-баха, а также хараджа.

С некоторыми видами налогов Шамс Туграи согласился. Но выплатить харадж отказался наотрез, заявив, что поземельный налог с населения собран. Шараф-ал-Мулк потребовал предъявить налоговые книги, и Шамс послал за ними своего секретаря.

Когда Али вернулся, в помещении дивана, где происходили переговоры, кроме Шамса и Шараф ал-Мулка, находились еще несколько человек катибов и двое телохранителей Шараф ал-Мулка. Али передал книги Шамсу и спросил:

– Мне уйти?

– Останься, – приказал вазир.

Шараф ал-Мулк бегло просмотрел книги.

– Ну что же, я вижу, что харадж собран, – наконец сказал он. – И это даже хорошо, не придется тратить время. Внеси эти деньги в казну хорезмшаха и все.

Шараф ал-Мулк даже улыбнулся собственной находчивости.

– То есть, как это внеси деньги, – рассердился обычно невозмутимый Шамс. – Может быть, ты вазир полагаешь, что казна государства и мой карман это одно и то же. В таком случае ты ошибаешься. Хотя такое случается с другими вазирами…

Восхищенный бесстрашием Шамса, Али бросил взгляд на Шараф ал-Мулка, ожидая его реакции, но тот был спокоен, лишь улыбка сползла с его лица.

– …Деньги находятся у Музаффар ад-Дина Узбека, нашего государя, а он находится сейчас там, где он находится.

– Твои грязные намеки тебе дорого обойдутся, – заявил Шараф ал-Мулк, тыча пальцем в Шамс ад-Дина. – Если деньги у Узбека, то они в надежном месте, так как он уже не сможет ими воспользоваться, они ему уже ни к чему. А я жду остальных налоговых поступлений, и не пытайся затягивать время пустой болтовней. Если султан, который в силу своего благородства неосмотрительно оставил тебя на своем посту, узнает о твоем нерадении, тебе не поздоровится.

С этими словами Шараф ал-Мулк, а за ним и его свита вышли из зала.

Крепость Алинджа-кала, округ Нахичевана.

Правитель Азербайджана Музаффар-ад-Дин Узбек проснулся от пения птиц за окном. Если, конечно, можно было назвать пением этот гвалт, который воробьи устроили в кроне дерева, растущего под окном. Хаджиб, которому он пожаловался вчера на то, что птицы не дают ему спать по утрам, предложил срубить чинару, но Узбек не согласился. Ему стало жаль и дерево, и птиц. Узбек тихо застонал и приподнялся на локте. Голова раскалывалась от боли. Каждый раз в такие минуты он давал себе клятву, что перестанет пить вино и займется, наконец, государственными делами. Но пресловутые дела были таковы, что только вино могло отвлечь его от мрачных мыслей по поводу будущего и развеять тоску. Он сел, тяжело дыша, сердце билось так часто, словно он убегал от кого-то. В коротком сне, увиденном им перед пробуждением, за ним, в самом деле, гнались вооруженные люди, но кто это были, он не понял – татары или хорезмийцы. Узбек не знал, кого из них следует бояться больше. Он нащупал босыми ногами чарыхи и, шлепая пятками по каменному полу, подошел и выглянул в окно. Он занимал небольшую круглую комнату в одной из сторожевых башен крепости. Солнце еще не взошло. Небо было серым, и, несмотря на макушку лета, затянутым в облака. Узбек не любил Нахичеван из-за сурового климата. Зимой здесь бывали морозы, и выпадал снег, а летом приходилось спасаться от жары. На подоконнике лежало надкусанное яблоко. Узбек отворил окно и запустил им в верхушку дерева. Оттуда с шумом разлетелась стая птиц. Узбек улыбнулся, но тут же сморщился, от резкого движения в голове застучали молоточки, от которых темнело в глазах от боли. На него накатила слабость, и он схватился за подоконник, чтобы не упасть. Придя в себя, он подошел к столу, на котором стоял бронзовый колокольчик, и позвонил. В комнату заглянул хаджиб.

– Дай мне умыться, – сказал Узбек.

Хаджиб поклонился, выглянул в коридор и сразу же, словно ждали его пробуждения, в комнату, вошла служанка, держа в руках таз и кувшин с подогретой водой. Рабыня полила ему на руки, подала полотенце, затем, когда он закончил, тихо удалилась. Хаджиб стоял, ожидая распоряжений.

– Какова обстановка? – спросил Узбек.

– Тихо, слава Аллаху, – ответил хаджиб.

– Я в безопасности?

– Крепость надежно укреплена, – уклончиво ответил хаджиб.

Узбек не стал требовать прямого ответа. Сельджукский султанат, номинальным правителем которого был его дед, великий атабек Ил Дэниз, а затем великий Джахан-Пахлаван, его отец, сузился до размеров крепости Алинджа-кала, и сам он последний атабек Азербайджана был вынужден скрываться за крепостными стенами как загнанный зверь. Усмешкой судьбы было то, что в крепости находилась казна государства несметные богатства, накопленные за многие годы, которыми он сейчас не мог воспользоваться. Бывшие мамлюки его отца не ответили на его призыв, не пришли и, видимо, уже не придут на помощь. Несколько дней назад он отправил еще одного посла к Джалалу, с просьбой оставить ему Нахичеван. За это Узбек предлагал огромные деньги. Но надежд было мало, он имел дело с воином, а не с купцом.

– Подать вам завтрак? – спросил хаджиб.

– Да, и принеси арак.

– Атабек, стоит ли пить арак в этот ранний час? – осторожно заметил хаджиб.

– Не твоего ума дело, – рассердился Узбек.

– Простите, господин.

Хаджиб поклонился и вышел.

Узбек не любил это пойло. Его изготавливали в одной из местных деревень, где жили армяне. Деревня эта была вакфом армянской церкви. Католикос, с которым Узбеку пришлось беседовать в прошлом году, и которому Узбек пожаловался на головную боль, узнав о причине, сказал, что в таких случаях помогает арак, выпитый натощак. Узбек попробовал и убедился в его правоте. Дверь отворилась, и в комнату вошла другая служанка, держа в руках поднос, на котором были изящный серебряный кувшин, с такой же чашкой, свежеиспеченный хлеб, масло и козий сыр. Узбек, морщась и превозмогая отвращение, выпил одну чашку арака, потом с небольшим перерывом другую. Зависимый от вина организм немедленно отозвался на эту форму терапии. Стихли молоточки в висках, откатила слабость, и жизнь вдруг показалась не такой уж безысходной. Атабек почувствовал некоторый душевный подъем. Он поел хлеба с сыром и сказал служанке, указывая на арак: «Унеси, а то я ее всю выпью, а до вечера еще далеко, да и делами надо заняться». Служанка унесла поднос, в душе осуждая атабека, который пил в столь ранний час. Вспомнив о делах, атабек позвонил в колокольчик, когда слуга вошел в комнату, Узбек велел вызвать к нему садра Рабиба, своего вазира. Но дожидаться его он не стал, набросил на плечи легкий плащ и отправился гулять по крепостной стене. Солнце уже пробилось сквозь облака и снежная шапка, лежащая на вершине Арарата, начинала искрить. Легкий ветерок приятно обвевал его разгоряченное лицо. С высоты крепостных стен хорошо просматривалась равнина, лежащая перед ним. Это была страна, которую он потерял. Азербайджан, с таким трудом доставшийся ему. Но он сделал все, чтобы сохранить страну. Пять лет назад, после разгрома монголами хорезмшаха, его гибели и падения государства. Монгольские войска под командованием Джебе-нойона и Сюбэтей-багатура, совершив рейд через весь Хорасан и персидский Ирак, вторглись в Азербайджан. Узбек предложил грузинскому царю Георгию Лаша, отцу Русуданы союз против монголов, но тот пренебрег этим и сам поплатился из за своего высокомерия. 20-тысячный отряд монголов разгромил 10 тысячное войско грузин возле Тифлиса. Георгий Лаша выступил против монголов, собрав 60 тысяч всадников на Котманском поле. Вначале он обратил монголов в бегство, но большой отряд сидевший в засаде напал на грузин с тыла, и они были разгромлены. Увидев в Грузии лесные и горные дороги, труднопроходимые чащи, монголы не стали углубляться в страну. Повернули обратно в Азербайджан. И тогда были разрушены Марага, Байлакан, Ардабиль, Сараб, Нахичеван. Владетель Нахичевана, Хамуш, его глухонемой сын, вышел к ним с повинной и тогда монголы прекратили разбой и выдали ему деревянную пайцзу. Услышав шаги за спиной, Узбек обернулся. К нему приближался садр Рабиб.

– Как ты меня нашел? – спросил с улыбкой Узбек.

– Трудно не заметить фигуру государя, – ответил вазир, – особенно, если он такого роста, как вы.

Узбек довольно улыбнулся. Он питал слабость к комплиментам, даже слыша их многократно, он не переставал получать от них удовольствие.

– Ты оправил еще письма к мамлюкам моего отца? – спросил Узбек.

– Да, атабек, но все сроки вышли, а они продолжают отмалчиваться.

– А ведь они клялись моему отцу перед его смертью, что будут защищать его детей, – с горечью произнес Узбек. – Верно сказал поэт. «Обещания сияют, как мираж в пустыне безлюдной. И так изо дня в день и из месяца в месяц.»

– Увы, мой господин, от бывших рабов и разбойников трудно ожидать порядочности.

– Почему ты называешь их разбойниками?

– Потому что они таковы по своей природе и в этом качестве были необходимы вашему отцу, Но они были его рабами. То есть разбойниками они и остались, но они не ваши рабы, их господин умер, – довольно резко сказал вазир.

Атабек удивленно взглянул на него.

– Мне неприятно это слышать.

– Это правда.

– Что сейчас происходит? – после недолгого молчания спросил атабек.

– Где?

– Вообще, везде?

Хорезмшах шаг за шагом захватывает вашу страну.

– Сегодня ты не щадишь меня, Рабиб, – укоризненно сказал атабек.

Вазир опустил голову. Узбек долго молчал, глядя на равнину, затем с грустью произнес:

– Земля принадлежит Аллаху: Он дает ее в наследство кому пожелает из своих рабов, и отнимает, когда пожелает. – Затем добавил: «Если Аллах пожелает чего-нибудь, то он подготавливает и причины».

– Философский взгляд на жизнь самый правильный, – заметил вазир. – Твои слова, повелитель, внушают уважение.

– Поэтому, – оборотясь, весело сказал Узбек, – давай-ка, проведем с пользой остаток дня. Пришли-ка ты мне танцовщицу и музыкантов, и сам приходи, повеселимся, вина выпьем.

– Атабек позволит мне завершить начатые утром дела? – спросил вазир.

– Конечно, позволит, – согласился Узбек, – дело на безделье не меняют. Иди, занимайся, приходи, когда освободишься.

Вазир поклонился и ушел. Атабек задумчиво смотрел, как он спускается по крутой лестнице со стертыми за многие годы ступенями. Произнес вполголоса: «Как лют разбойник мой. Я – словно крепость, он метнул в нее огонь, и мой напрасен стон. Затем неторопливо прошелся по стене. У угловой бойницы стояли двое дозорных, которые распростерлись ниц при его появлении. Узбек вернулся в свою комнату. Через некоторое время появились танцовщицы. Их было трое, одна держала в руках бубен, другая чанг, третья танбур. Но Узбек уже не хотел веселья, печаль овладела им. Вошел слуга, держа в руках огромный поднос с вином и снедью.

– Какой танец нам исполнить? – спросила девушка, держащая в руках бубен.

Она была светловолоса и белокожа.

– Ты славянка? – спросил Узбек.

– Да, господин.

– Не надо танцев, поиграйте мне немного, только в бубен не стучи – у меня болит голова, поставь его. Ты петь можешь?

– Да, господин, я хорошо пою. Еще Я могу поиграть на чанге, господин.

– Хорошо, поиграй.

Девушка поставила бубен, взяла чанг и кивнула товаркам, и тронула струны, зазвучала музыка, девушка негромко запела.

Узбек прислушался к словам, Но язык был ему незнаком. Он сел на ковер, подоткнув подушки под бок. Чувствовал атабек себя скверно, отступившая после выпитого арака головная боль вновь вернулась. Он чувствовал необъяснимую тревогу, если только в его положении можно было употреблять слово «необъяснимую». Все было предельно ясно. Атабек поманил пальцем славянку, девушка замолчала, подошла к нему. Она была юна и красива. Он еще вчера обратил на нее внимание, хотел взять ее к себе на ложе, но выпил слишком много и потерял интерес. Словом все было так, как описывал поэт.

И промежутки царь все делает короче Меж кубками. И вот проходит четверть ночи Когда же должен был почтителен и тих К невесте царственной проследовать жених Его лежащего без памяти и речи К ней понесли рабы, подняв себе на плечи. [64]

– О чем ты поешь? – спросил он.

– О моей родине, – ответила рабыня.

– Твоя родина так же красива, как эта песня?

– Нет, она намного лучше.

Две оставшиеся девушки продолжали играть. Атабек отпустил их движением руки. Оставшись наедине с девушкой, приказал:

– Налей мне вина.

Рабыня послушно наполнила чашу.

– Господин желает, чтобы я попробовала? – спросила она.

– Для чего? – удивился Узбек.

– Чтобы убедиться, что оно не отравлено, – пояснила девушка.

Атабек засмеялся, это даже не пришло ему в голову, вряд ли сейчас кто-то захочет его устранить, он уже никому не мешает.

– Ну, попробуй, – сказал он, – мне даже приятней будет пить после тебя из этой чаши.

Рабыня подняла чашу и сделала несколько маленьких глотков. Атабек принял у нее из рук чашу и медленно осушил, а затем привлек к себе девушку.

С прекрасных уст печать уста царя сломали Чтоб не ладони сласть, а губы принимали Поцеловав уста, он вымолвил: «Вот мед! Вот поцелуев край, куда наш путь ведет».

Произнеся про себя эти строки Низами, атабек вопреки сказанному, девушку отпустил. Желание обладать ею оказалось умозрительным.

– Как тебя зовут? – спросил Узбек.

– Лада.

– Что бы тебе хотелось больше всего на свете? – неожиданно для самого себя спросил Узбек, – говори, я выполню твою просьбу.

– О чем может мечтать рабыня, – тихо ответила девушка, – о свободе и родном доме.

– Хорошо, – сказал Узбек, – ты получишь и то, и другое.

Девушка упала ему в ноги и обхватила колени.

– Налей лучше мне вина, – приказал атабек.

Рабыня наполнила чашу и поднесла ему с поклоном.

Атабек осушил и эту чашку.

– Господин, у вас еще болит голова? – спросила она. – Хотите, я помассирую вам ее? Вам станет легче.

– Хочу.

Девушка принялась массировать ему голову, и Узбек, в самом деле, почувствовал облегчение. Затем в ее руках откуда-то появился жесткий деревянный гребень, которым она стала расчесывать ему волосы. Когда же она начала растирать мочки и края ушей, атабек блаженно застонал и сказал: «Нет, пожалуй, я не отпущу тебя». Девушка замерла в испуге, но атабек дотронулся до ее бедра. – «Я шучу, сказанного не воротишь». Девушка благодарно обняла его сзади, и атабек почувствовал желание, он повернулся и сорвал с нее тонкую прозрачную одежду.

Близость с рабыней доставила ему острое, почти болезненное наслаждение. После этого он отпустил девушку, а сам заснул.

Спал недолго, проснувшись, позвонил в колокольчик. Вошел хаджиб. «Принеси мне холодной воды», – сказал Узбек. Хаджиб исполнил приказание и, дождавшись, пока атабек, жадно пьющий воду, оторвется от кувшина, сказал: «Пока вы спали два раза приходил садр Рабиб. Но я не позволил вас будить.

– Позови его, – распорядился Узбек.

Вазир появился быстро, словно он стоял под дверью.

– Что? – коротко спросил Узбек.

Вазир кашлянул:

– Вернулся посол от султана Джалала.

– И что же?

– Я позову его, он сам доложит о результатах своей миссии.

– Ты испытываешь мое терпение, говори, я думаю, что тебе уже все известно.

– Хорезмшах по-прежнему глух к вашим словам. Он не оставит за вами Нахичеван. Но султан разрешил вам оставаться в этой крепости.

После долгой, тягостной паузы, во время которой вазир избегал смотреть на атабека, вазир спросил:

– Позвать посла?

– Не надо, – глухо произнес атабек, – ты тоже можешь идти.

Вазир пошел к дверям, Но остановился. Атабек недоуменно посмотрел на него.

– Это еще не все, – запинаясь, сказал Рабиб ад-Дин, – ваша жена Малика-Хатун, хорезмшах женился на ней.

После гробового молчания Узбек спросил:

– Было ли это по согласию принцессы, или против ее желания?

– По ее добровольному желанию и неоднократного с ее стороны сватовства. Она одарила свидетелей развода и оказала им милость.

Слова атабека удивили садра.

– Здесь у меня сейчас была рабыня, – глухо сказал Узбек, – славянка. Я дарю ей свободу, подготовь маншур. Ее зовут Лада.

– Слушаюсь.

– Можешь идти.

Атабек опустил голову на подушку, показал рукой вазиру, чтобы тот уходил.

Вазир вышел из комнаты и столкнулся с устаздаром, стоявшим у двери. Тот сразу же принял позу гвардейца, словно он охранял покои. Вазир понял, что тот подслушивал.

– Ну, что он сказал? – нимало не смутясь, шепотом спросил устаздар.

– Ничего, – коротко ответил вазир.

– А что он делает сейчас?

– Лежит, кажется, у него недомогание. Ты бы зашел, проведал.

Устаздар с готовностью кивнул и вошел к атабеку. Рабиб остался ждать его возвращения. Здоровье Узбека вызывало у него беспокойство. Устаздар вышел быстро.

– У него жар, – сказал он, – надо позвать врача.

– Врача нет, – хмуро сказал вазир, – Он сбежал пару дней назад.

– Видишь, все бегут от него, как от прокаженного, одни мы торчим здесь как глупцы, – пожаловался устаздар. – Пошлю кого-нибудь в деревню, может, там, кто найдется сведущий в медицине.

Он неторопливо пошел по коридору. Вазир мрачно смотрел ему вслед. То, что устаздар, не боясь разоблачения, говорил такие вещи, было дурным знаком.

Челядь всегда чувствует безошибочно начало конца своего господина. И бросает его раньше, чем этот конец наступает. Рабиб тяжело вздохнул.

Укрыться в Алинджа-кала было ошибкой, рано или поздно руки султана дотянутся до казны, которая здесь хранилась. Он предложил Узбеку перебраться в Аламут. Узбек когда-то был дружен с отцом нынешнего главы исмаилитов Ала ад Дина. Но, Ала ад-Дин боясь гнева хорезмшаха, отказал атабеку в гостеприимстве.

А ведь когда-то старец горы, так всегда называли главу исмаилитов, целых полтора года гостил во владениях Узбека, и радушный хозяин ежедневно посылал ему тысячу динаров на текущие расходы. Где эти дни?! А может, надо было не бежать от султана Джалала, а сдаться с самого начала. Рабибу довелось побывать в плену у его отца хорезмшаха Мухаммада. И ничего плохого с ним не произошло. Ведь Узбек считался вассалом хорезмшаха и когда-то провозглашал хутбу с его именем. Но гарнизон хорезмийцев, выданный когда-то Узбеком на растерзание монголам, отрезал пути назад.

Табриз.

Султан Джалал всегда оставлял на прежнем месте владетеля завоеванной им страны, если он обязывался платить определенную дань и провозглашать хутбу с его именем, даже если тот поначалу вступал с ним в сражение, Поскольку считал, что именно на таких людей в смысле верности, можно рассчитывать. Того, кто сдавался без боя, он также оставлял на своем месте, но уже не доверял. Ведущий себя таким образом, в трудную минуту с легкостью сдаст и его. Местная знать знала, как вести себя со своим народом и через нее проще было им управлять. Но покоренные страны были ганимат – военной добычей и подлежали разграблению. Таков был обычай, установленный Ануш-Тегином, предком Джалала. Табриз был единственным исключением, поскольку за него попросила его новая жена Малика-Хатун. Но вазир султана Шараф ал-Мулк считал иначе. Все завоеванные города, должны были приносить доход в казну. Управляющий делами султана, он должен был следить за этим. И вазир рьяно принялся исполнять свой долг. Когда султан, приведя к покорности правителя Азербайджана, направился в Грузию, Шараф ал-Мулк принялся извлекать доход из Табриза. Он обложил налогами каждого торговца, каждого ремесленника, его люди занимались поборами. Жалобы стекались отовсюду к Шамс ад-Дину, и тот приказал раису оказывать отпор хорезмийцам. Не проходило дня, чтобы не было стычки между жителями, и людьми Шараф ал-Мулка, которые набросились на город, как стервятники. Но вазир не мог дать волю себе и своим приспешникам, это означало бы саботировать распоряжение хорезмшаха. Но и смириться с тем, что кто-то противодействует его алчбе, не хотел. Последней каплей, переполнившей чашу его терпения, было то, что Шамс отказался выполнить его распоряжение и назначить на должность городского судьи вместо своего племянника Кавама Джидари, его протеже. Им был уже известный нам факих Изз ад-Дин Казвини, тот самый кади Казвина, который на основании показаний двух лжесвидетелей оформил развод между Узбеком и Маликой. Малика-Хатун отблагодарила судью деньгами. Но слух об этом быстро распространился по Казвину и репутация кади оказалась подмоченной. О том, чтобы продолжать отправлять свою должность в родном городе, не могло быть и речи. Тем более, что факих несколько ошибся в расчетах. Малика-Хатун, несмотря на то, что стала женой султана, все же утратила власть над страной. Она удалилась в Хой, один из трех городов, которые султан Джалал определил ей в икта, в качестве свадебного подарка. Изз ад-Дин Казвини лишился ее покровительства, на которое собственно и возлагал основные надежды, больше, чем на деньги. Он бросил свою должность, и перебрался в Тебриз, столицу Азербайджана. Здесь он свел знакомство с Шараф ал-Мулком, участвуя в посольстве Узбека к султану, преподнес ему две тысячи динаров и, расположив тем самым вазира, попросил место судьи Табриза. Шараф ал-Мулк недолго думая, пообещал выполнить его просьбу. Шараф ал-Мулк, несмотря на свою алчность, был щедр и расточителен, особенно тогда, когда это ему ничего не стоило. С тех пор Изз ад-Дин Казвини ежедневно приходил в присутствие и, стоял в толпе просителей, угодливо улыбаясь, при каждом удобном случае изливая клевету и злобу на семью Туграи.

Али после того памятного столкновения с девушкой еще несколько раз бывал в доме Туграи. Шамс много работал по вечерам, и часто оказывалось, что необходимый в диване документ не оказывался под рукой, и тогда Али отправлялся к нему домой. Но девушку больше не встречал. Каждый раз он старательно затягивал свое пребывание, поднимался по ступеням, не торопясь, ходил, все время, оглядываясь, медленно перебирал бумаги, долго думал, прежде чем дать ответ, вызывая неудовольствие хаджиба.

– Удивляюсь, – недоумевал хаджиб, – Как мог господин взять тебя на работу, такого увальня, как он тебя терпит, ты же спишь на ходу. Давай, пошевеливайся, переставляй копыта поживей. Клянусь Аллахом, скажу хозяину, чтобы гнал тебя.

Опасаясь, что хаджиб действительно исполнит свою угрозу. Али, желая задобрить хаджиба, отвечал: «Я восхищаюсь твоим умом, Хасан (хаджиба звали Хасан), твоей памятью, ведь ты всегда точно знаешь, где и какая лежит бумажка, список. Воистину главой канцелярии Табриза должен быть ты или хотя бы наибом вазира». От такого дерзкого комплимента хаджиб опасливо оглядывался по сторонам, но ему было приятно, и он переставал цепляться к Али, только вздыхал нетерпеливо. А когда Али, узнав, что хаджиб любит сладкое, преподнес ему пол-мана халвы, то окончательно завоевал его расположение. Хасан стал по-отечески поучать Али: «Оглан, – говорил он, – чтобы сделать карьеру, надо быть расторопней. Начальник еще не договорил, а ты уже бросаешься исполнять. При этом старайся выглядеть смышленым, но недалеким. Тут главное не перестараться: будешь казаться недоумком, выгонят, как непригодного, слишком умным – тоже выгонят, из опаски, чтобы не подсидел. Но ничего, слушай меня, и будет тебе польза». После этого Али, набравшись духу, как бы невзначай спросил:

– Я тут девушку видел как-то, по коридору бежала вон оттуда. Кто это был, такая с красными волосами?

Хасан сразу же стал ухмыляться. Удивительно, как люди одинаково реагируют на интерес парня к девушке, сразу начинают глумливо улыбаться, мол, вот оно что, влюбился. Но улыбка быстро сползла с лица хаджиба: «Там, – сказал он строго, – женская половина, андарун. Девушка, которую ты видел – единственная дочь Шамс ад-Дина. Больше о том, что ты ее видел, никому не говори. Хорошо, что ты меня спросил об этом, а никого другого. Законы шариата еще никто не отменял. Мусульманин безнаказанно может видеть лишь лица матери, жены, сестры и дочери. Мне ли тебе об этом говорить, хафизу, знатоку Корана. И вообще забудь о ней.

– Почему? – наивно спросил Али.

– Не про тебя плод.

– Как ее зовут?

– Я же сказал, забудь.

– Уже забыл, – смущенно произнес Али.

Но это была неправда. Запах девушки преследовал его, каждый раз когда беря в руки яблоко он вспоминал ее. С того самого дня, когда она, налетела на него.

И ее голос, насмешливая фраза: «Теперь ты должен жениться на мне». Али улыбнулся.

– Чему ты радуешься? Я не шучу, между прочим.

– Это ничего, это я о своем.

– Забудь, я тебе сказал. К ней уже с десяток сватались, и какие женихи, дети лучших людей города: богатые, сановные, уважаемые. А ты кто? Голодранец, без роду, без племени.

– Действительно, – согласился Али, – К тому же круглый сирота.

– Что?

– Вся моя семья погибла в Байлакане, от рук проклятых татар. Монголы вырезали весь город.

– Ладно, – миролюбиво сказал Хасан, – Иди уже.

– Мне еще нужны данные по сборам джизья.

– Когда же это кончится. Я ведь хаджиб, мне только за это жалованье платят, а я еще исполняю обязанности катиба. Сиди здесь тихо. Эти данные в другом месте лежат, сейчас принесу.

Хасан отправился на поиски необходимого документа. Несколько времени Али сидел, грустя от неразделенной любви. То, что он влюблен, он решил сразу же, в тот же день, когда девушка сбила его с ног. Для любви не нужно времени – разок взглянул, и баста. Али еще не любил никого, и ему нравилось свое новое состояние. В жизни появился смысл, который, казалось, был утрачен после гибели родных. Али часто бывал, рассеян, мечтая о новой встрече, о взаимности. Хасан мешкал, и наш герой как истинный философ и сторонник учения кадаритов, решил создать условия для новой встречи. Он вышел в коридор и стал на том же самом месте. Надо было еще вспомнить, о чем он думал в прошлый раз, но это ему не удалось. На память Али еще не жаловался.

Как мы говорили, он был хафизом, то есть знал Коран наизусть. И вероятнее всего он тогда ни о чем и не думал. Тогда Али решил усилить свой метод – стал думать о девушке, уговаривая ее выйти. Через несколько минут в глубине коридора послышались шаги, и перед юношей возникла старая безобразная тетка. Видимо, она оказалась более восприимчивой к сигналам и ответила на призывы его сердца.

– Ты чего здесь торчишь? – подозрительно осведомилась женщина.

– Жду… Хасана, – пролепетал Али.

– Иди отсюда, эта территория харам, запретна для мужчин, Здесь дочь Шамс ад-Дина ходит, – сварливо сказала женщина.

– Но Хасан сказал…

– Да мне плевать, что тебе Хасан сказал, и на него тоже плевать. Давай-давай, шевели копытами.

Слово «копыта» почему-то было очень популярным у челяди Шамс ад-Дина.

Али пожал плечами и спустился на первый этаж, поближе к выходу. Здесь его нашел недовольный Хасан.

– Я тебя что, по всему дому искать должен? Ты что, со мной в прятки играешь?

Когда Али объяснил, Хасан усмехнулся.

– А, этот Биби, кормилица хозяйской дочери. У нас с ней война идет за коридор.

Она считает, что он относится к андаруну. Но у господина там кабинет, а я там постоянно бываю. Вот и лаемся с ней, утром сцепились. А ты под горячую руку, видать, попал. Легко отделался, могла и огреть чем-нибудь, меня-то она побаивается, а вот другим достается. На вот, тебе бумаги, свободен.

В это время к дому подъехали несколько всадников. Али узнал Низама, градоначальника.

– Дядя дома? – спросил он, не сходя с коня.

– На работе, – ответил Хасан.

– Вот неугомонный старик, – сказал Раис, – весь день за ним гоняюсь.

– Вот его как раз за бумагами прислал, – добавил хаджиб.

– А, это ты, – приветливо сказал Низам, – Как дела?

– Спасибо, хорошо, – улыбнулся Али. Низам был ему симпатичен, к тому же он был героем, весь город восхищался им.

– Ну и где твой начальник? – шутливо спросил раис.

– Был у себя, когда я уходил.

– Видно, давно ты здесь околачиваешься.

– Это точно, – многозначительно поддакнул Хасан.

По его тону, Низам догадался, о чем идет речь, и спросил.

– Выкладывай, кого ты здесь присмотрел.

– Никого, – сказал Али и покраснел.

Видя его смущение, Низам не стал настаивать.

– Ну ладно, не хочешь говорить, не говори. Пойдем, прогуляемся по городу, проводишь меня к вазиру. Ты же туда идешь?

– Да.

– А вы поезжайте по своим делам, – обратился он к своим спутникам, – Вот он будет меня охранять.

Он показал на Али.

Свиту раиса составляли два молодых человека. Это были отпрыски знатных семей Тебриза.

Низам спешился, бросил поводья, которые принял подбежавший гулям. Несмотря на предложение прогуляться (что предполагало неспешную ходьбу), раис шел скорым шагом, Али едва поспевал за ним. Со стороны могло казаться, что гулям, как и полагается, идет, держась позади своего господина. Впрочем, так оно казалось наверняка. Рядом с щегольски одетым раисом он выглядел оборванцем, хотя до этого ему казалось, что он одет скромно, но со вкусом. «Скажу тебе по секрету, – говорил Низам, слегка повернув голову в сторону отстающего юриста, – Дядя доволен тобой, он утверждает, что давно у него не было такого порядка в бумагах».

Только теперь, идя рядом с раисом, Али увидел воочию, каким авторитетом пользуется Низам. Не было человека, который, попавшись навстречу, не приветствовал радушно градоначальника. В Байлакане, откуда приехал Али, при виде тамошнего раиса люди прятались в ближайшие подворотни, лишь бы не попасться ему на глаза. Улица пустела на глазах, как только раис сходил с коня для того, чтобы пообщаться с народом.

– Сказал же им, чтобы шли по своим делам, – заметил Низам, – Так нет же, все равно за нами увязались.

Али оглянулся и увидел давешних спутников раиса, которые шли за ними, стараясь не попадаться на глаза, на некотором расстоянии.

– Шамс приказал им не оставлять меня одного, – продолжал Низам, – А что со мной будет? Это мой город. Я в любое время могу поднять восстание против хорезмийцев, но дядя против этого. Он говорит, что Джалал – это наименьшее зло. Город сдал не я, а эта стерва Малика. Дал Бог правителей, муж пьет без просыпу, а жена рога ему наставляет. А ты как считаешь? Дядя говорит, что ты малый смышленый.

– Вы о чем, о Малике или о хорезмийцах? – спросил Али.

– И о то, и о другом.

– Я не знаю, – признался Али.

– А о чем же ты думаешь?

Вообще-то Али думал о дочери Шамса, но предпочел раису в этом не признаваться. Тем более что девушка приходилась ему двоюродной сестрой. И, …кто знает, в Азербайджане браки между двоюродными братом и сестрой – обычное дело.

Они шли через рыночную площадь, где царила обычная для середины дня сутолока. На базаре было много хорезмийцев. Они бесцельно слонялись меж торговых рядов, напоминая гончих псов, которым не дают награды за загнанную дичь. «Видишь, кружат, стервятники, – процедил Низам сквозь зубы, – Высматривают, что бы урвать». Словно в подтверждение его слов до них донеслись возбужденные голоса. Их глазам представилась следующая картина. У лавки шорника стояли трое хорезмийцев, один из них, судя по головному убору – расшитой серебряной лентой войлочной шапке – висакчи-баши, держал в руках седло, с другой стороны в седло вцепился азербайджанец-шорник и пытался вырвать его. Но хорезмиец держал крепко.

«Подойдем, посмотрим, что там» – сказал Низам и направился к лавке. Али следовал за ним.

«В чем дело, что тут происходит?» – спросил, подойдя, раис. Обрадованный появлением раиса, шорник приветствовал их и жалобно заявил: «Вот он, раис, не хочет деньги платить за седло». «Почему? – осведомился Низам. – Всякий товар стоит денег, или у вас в Хорезме по-другому было? Я к тебе обращаюсь, чужеземец».

Висакчи-баши оглянулся, смерил недоуменным взглядом вопрошавшего, и в свою очередь спросил:

– А ты кто такой? Что ты лезешь, куда тебя не просят?» Двое его спутников, с улыбкой наблюдавшие эту сцену, посуровели и, взявшись за рукояти сабель, подошли вплотную к Низаму. Хорезмийы, в отличие от них, были вооружены.

Люди Низама, уже не скрываясь, приблизились к ним. Окружающие с любопытством наблюдали эту сцену. Тут Али увидел, что через лавку в соседнем ряду находится мастерская оружейника и, торопясь, направился к ней.

– Кто я такой? – переспросил Низам, – Я раис этого города, главный здесь.

– Не знаем никакого раиса, у нас свое начальство, – вызывающе сказал висакчи-баши, а двое других захохотали.

– Меня назначил хорезмшах. Не думаю, что ему понравится ваше мародерство.

Упоминание хорезмшаха произвело впечатление.

– Мне седло нужно, – глухо сказал хорезмиец, – мое совсем развалилось, всю Индию на нем проехал, а деньги я завтра принесу – завтра нам жалованье выдадут.

– Отдашь в долг? – спросил Низам у шорника.

– Они все так делают. Берут якобы в долг, а деньги не приносят, еще никому не отдали. Закир, сосед мой, пошел к ним в лагерь требовать деньги за товары и не вернулся. Говорят, убили его они. Не дам.

На щеках раиса заиграли желваки.

– Оставь седло, – приказал он.

Висакчи бросил седло на прилавок и плюнул на него.

– Ничего, – угрожающе сказал он, – мы еще посмотрит.

После этого хорезмийцы ушли.

– Спасибо, раис, – поблагодарил шорник, – Дай Бог тебе счастья и долгой жизни, выручил ты меня.

– Торгуй спокойно, – ответил Низам.

– А вы откуда взялись? – спросил Низам у своих провожатых. – Я же вас отпустил.

– На базар зашли, купить кое-чего, а тут смотрим, ты стоишь, драку затеваешь.

– Какое совпадение, – удивился Низам и, обращаясь к Али, спросил: – А ты куда бегал, испугался, что ли?

Али извлек из рукавов два кинжала и показал ему.

– Вот это да, – изумился раис, – ты посмотри, какой смышленый малый, вот тебе и факих. Пожалуй, попрошу Шамса, чтобы он тебя отпустил ко мне. Будешь у меня работать?

Али замялся.

Низам был ему симпатичен, да и работать с бумагами, от которых он все время чихал, ему порядком надоело. Но он сразу сообразил, что на службе в канцелярии Шамса у него есть возможность бывать в его доме, что многократно увеличивает шансы увидеть девушку.

– Нет, не смогу, – заявил он.

– Почему? – удивился Низам.

– Я привожу в порядок налоговую отчетность. Вазир султана все время требует новые данные, проверку устроил. Шамс рассчитывает на меня.

– Сколько он тебе платит?

– Спросите лучше у него, я не могу сказать.

– Я дам тебе в два раза больше.

– Дело не в деньгах. Извините.

– Нет, вы слышали, – изумился Низам, – в первый раз встречаю человека, который заявляет, что дело не в деньгах. А в чем же, друг? Все в этом мире крутится вокруг денег.

– Я многим обязан Шамсу. Я учился в медресе, построенном на его деньги, он рекомендовал меня судье Каваму, а затем, когда я остался без работы, взял меня к себе.

– Молодец, – сказал Низам и хлопнул Али по плечу, – На тебя можно положиться. Поэтому я все равно заберу тебя у дяди, вот посмотришь. Приведешь в порядок отчетность, потом заберу. Ну что тебе киснуть в канцелярии? Ладно, иди, верни кинжалы, к счастью, они не понадобились. Впрочем, постой, я дарю их тебе. Время сейчас смутное, оружие может понадобиться в любую минуту. Где ты их взял?

– Там, – показал Али.

Раис подозвал оружейника и, узнав цену, заметил. – Однако ты схватил самые дорогие.

После этого он заплатил за оружие.

Это мой тебе подарок, – повторил раис, – И запомни: порядочность, и верность в этой жизни встречаются крайне редко, они должны вознаграждаться.

– Оба? – спросил Али, разглядывая кинжалы.

– У тебя же две руки, – улыбнулся Низам.

– Две, – подтвердил Али.

– Пусть обе разят без промаха, – благословил его Низам.

– Вообще то я факих. Человек мирный.

– Поэтому ты побежал за оружием?

– Вы же сами сказали: будешь меня охранять.

– А ты все так буквально воспринимаешь?

– Большей частью, я же юрист, буквоед.

Кинжалы были разные: один прямой, обоюдоострый, с рукояткой из маральего рога, с устрашающим кровостоком. Второй изогнутый, с широким односторонним лезвием. К нему полагались два крохотных кинжальчика, для выкалывания глаз и перерезания шейных вен и артерий, которые выглядывали из потайных карманчиков на кожаных ножнах.

Али поблагодарил раиса и спрятал оружие под одеждой.

Крепость Бджни

После бракосочетания султан отправился во второй набег на Грузию. Однако прежде чем начать поход на Тифлис, Джалал встретился с Аваком, сыном командующего грузинскими войсками Иванэ Махаргдзели. Встреча произошла в крепости Бджни. Инициатива исходила от султана. В беседе он сказал следующее: «Я не пришел грабить Грузию, а пришел с миром. Но вы почему-то быстро вооружились и настроились против меня, и мира не стало. Ты один из главных вазиров грузинского двора. Послушай, что я скажу. Я сын великого владыки. Но судьба отвернулась от дома хорезмшахов. Везде я был побежден Чингиз-ханом. Я оставил свою страну и сейчас собираю силы для борьбы с ним. Я слышал о мощи вашей страны, о смелости грузин. А сейчас я хочу, чтобы мы соединились и вместе боролись против врага. Я слышал, что ваш царь – женщина. Сделайте меня ее мужем и царем над вами, и мы вместе будем побеждать врага. Если вы так не поступите, то ваше государство будет разгромлено, а если даже я уйду, то татары уже здесь. Вы не сможете им противостоять и не имеете сил для борьбы с ними. Пошли гонца к царице и сообщи ей о моем предложении, ибо я не хочу разгрома грузин».

Авак послал гонца к Русудане, но та отвергла предложение султана, и тогда он двинул свои войска вглубь Грузии. По дороге, когда он достиг берега Куры, был перехвачен лазутчик с письмами Шалвы Ахалцихели, иберского князя, которого султан помиловал во время сражения в Гарни и оказал ему почет, надеясь, что тот окажет содействие в завоевании Грузии. В письмах Шалва предупреждал грузинских князей о походе султана. Идя походом на Тифлис, султан спросил у него – какая дорога лучше – Карская или через долину Маркаб. Он ответил, что Карская дорога проходит по укрепленным местам и лучше идти черед перевал, где хорезмийцев ждала засада. А сам поспешил сообщить об этом в Тифлис. Шалва был допрошен и разорван на берегу Куры на две части.

Грузинские войска, усиленные отрядами аланов, лакзов и кипчаков выступили навстречу хорезмийцам. Султан Джалал в нескольких сражениях разбил их. Царица Русудана вместе со своим двором, перебралась в Кутаис, оставив в Тифлисе большой гарнизон. Битва за город шла с переменным успехом но в одном из сражений грузины не смогли сдержать натиск, и хорезмийцы прорвались в город, учинив в городе погром. Гарнизон отступил и укрылся в цитадели, которую отделяла от города река, и сжег мост через нее. В течении одного дня султан переправился через реку, окружил крепость и стал готовить осадные орудия. Но в это время из крепости вышел парламентер с просьбой о пощаде. Султан ответил согласием, и крепость сдалась. После этого хорезмийские отряды в течении трех месяцев совершали набеги по стране, пока совершенно не опустошили ее.

Из письма принцессы Малики-Хатун хорезмшаху.

Возлюбленный мой султан! Я долго не могла подобрать слова для обращения, и эти три слова показались мне единственно верными. Один ты из мусульманских владык достоин этого титула. До меня дошли известия о славной твоей победе над неверными гюрджи. Это возмездие постигло их за многие годы страданий, которые они причинили Азербайджану. Воистину солнце победы взошло над моей страной. Не проходит и часа без того, чтобы я не думала о тебе. Как скоро ты оставил меня. Сердце мое разрывается от любовной тоски. Я не сплю ночами, мои руки все время ищут тебя на ложе. Я смотрю на ночное небо, полное звезд, и понимаю, что только они достойны тебя. Возвращайся же скорее, как только обелишь свое лицо победой над неверными.

Мой султан, меня беспокоит некоторая неопределенность моего положения. Ты подарил мне города Хой, Салмас и Урмию с их округами. Но твой везирь Шараф ал-Мулк заявил, что доходы с них все равно принадлежат казне, и требует, чтобы я отдавала их ему. Еще он требует, чтобы я подчинялась его приказам, так как он управляет имуществом султана. Мне было странно слышать о том, что я – жена султана отношусь к категории имущества. Знаешь ли ты об этом, одобряешь ли его действия, или это его самовольство? Мне казалось, что землями, которые ты подарил мне в качестве приданного, я вправе распоряжаться по своему усмотрению, равно и доходами с них. Ведь я принцесса, твоя жена, у меня двор, челядь, которые требуют денег на содержание, если это делается без твоего ведома, урезонь Шараф ал-Мулка. А если ты знаешь об этом, позволь мне пользоваться доходами, не ограничивай меня в средствах. Я не привыкла к этому. Ведь я принцесса. Шараф ал-Мулк заявил, что эти земли икта и облагаются налогом. Неужели жены султана платят налог своему мужу деньгами, а не собственным телом? Я бы предпочла второе. Я с нетерпением жду твоего возвращения.

Из письма и.о. вазира Шараф ал-Мулка, хорезшаху, султану Джалал ад-Дину Манкбурны.

Ничтожнейший из рабов целует землю и сообщает высочайшему престолу, что он доставил для кухни, пекарни и конюшни следующее: из дозволенных овец тысячу голов, пшеницы тысячу маккук и ячменя тысячу маккук. Великий султан, падишах ислама, ваш слуга шлет вам заверения в своей преданности и пожелания в успехе, в священной войне против неверных гюрджи. Я как пес, оставленный на хозяйстве, сторожу ваши земли и имущество. Неустанно собираю налоги и пополняю казну султана. Однако есть и тревожные, плохие известия. Местные правители – Шамс ад-Дин Туграи и его племянник – Низам ад-Дин, которых вы великодушно оставили на своих постах, вероломно нарушили свои обязательство, вместо благодарности к дому хорезмшахов, они замыслили предательство и готовят заговор, чтобы свергнуть вас и самим править Азербайджаном. Я узнал об этом после неудавшегося покушения на меня. Аллах хранил меня, убийцы были схвачены и под пыткой признались, поведали о подлых замыслах Туграи. Зная о том, что вы заняты войной с врагами Азербайджана, они готовили удар в спину. Ваше благополучие под угрозой. Ситуация требует немедленных действий. Прошу наделить меня полномочиями, чтобы я мог арестовать заговорщиков и предать их смерти.

Табриз.

Али сидел под навесом в крохотной закусочной недалеко от городской канцелярии во время обеденного перерыва и доедал свое жаркое – говядину, тушеную с баклажанами, алычой и луком, досадуя на то, что порция мала.

Цены в Табризе после завоевания его хорезмийцами, взлетели до небес.

Питаться в подобных заведениях было слишком накладно для катиба, который не брал взяток. Все его жалование уходило на еду. Но другого выхода не было, обедать дома он не мог из-за его отсутствия, а взятки не брал из-за особенностей характера. Вдруг поднялся невообразимый шум, люди, неторопливо прохаживающиеся по улице, стали разбегаться в стороны. Затем послышался топот копыт, и мимо промчалась кавалькада, состоящая из двух десятков всадников хорезмийцев. За ними бежала ватага ребятишек со свистом и издевательским улюлюканием. Ребятня была единственным сословием Тебриза, не признававшим власть завоевателей. С места, где находился Али, был виден парадный вход канцелярии. Али с растущей тревогой увидел, как отряд остановился у канцелярии, большинство спешились и, торопясь, вбежали внутрь. Несколько хорезмийцев осталось у дверей. Али, не доев, расплатился и быстро пошел к ним. Происходило что-то очень серьезное.

– Куда? – окриком остановил его висакчи – баши.

– Я здесь работаю, – сказал Али.

– Сегодня работы не будет, – оскалился хорезмиец, – Тебе повезло, иди отдыхай.

– А что такое? Что случилось? – спросил Али.

– Порядок наводим, давай-давай, иди отсюда.

Али отступил назад, пытаясь разглядеть что происходит внутри помещения.

Вдруг он увидел, как из здания, через боковой вход выскочил один из писцов и пустился наутек. Али догнал его и схватил за руку, напугав беднягу до смерти.

– Что они там делают? – спросил он.

– Аман, аман, – зачастил писец, – Они схватили раиса и допрашивают его, кричат о каком-то заговоре, пепел на наши головы. Надо уносить ноги, пусти меня.

– А Шамс, что с ним?

– Его там нет, он еще с обеда не пришел.

Али отпустил парня, вернулся к входу и увидел выходящих из здания хорезмийцев. Двое из них волокли за ноги какого-то человека. Али видел, как голова его стукалась по ступеням лестницы. Хорезмийцы бросили его прямо на улице перед входом, сели на коней и ускакали. Лежащий на земле человек не делал попытки подняться. Желая помочь бедолаге, Али подошел ближе и с ужасом узнал в нем раиса. Он был мертв. Несколько минут Али стоял в оцепенении, затем бросился бежать к дому Шамса. Надо было предупредить вазира, как это сразу не пришло ему в голову! Но Али опоздал. Очевидно, что полицейская операция против Туграи проводилась одновременно. В доме царил полный беспорядок, хорезмийцы разграбили все, что можно было, и устроили погром. Всюду валялась домашняя утварь. Тяжело дыша от быстрого бега, с колотящимся сердцем, Али вошел внутрь. В доме было пусто, очевидно, что слуги и домочадцы, спасаясь от бесчинств хорезмийцев, в страхе разбежались кто куда. Гадая об участи девушки с волосами цвета меди, Али поднялся на второй этаж. Но там тоже никого не оказалось. Он сделал несколько шагов по коридору в сторону андаруна. Дверь на женскую половину была раскрыта настежь, летал пух из разодранной подушки. Али осторожно заглянул внутрь и увидел голые стены, с которых были сорваны ковры. Он вернулся назад к библиотеке Туграи и вошел в комнату. Здесь также все было перевернуто вверх дном, все бумаги, вся налоговая отчетность в беспорядке валялась под ногами. Али потеряно стоял, думая, что делать дальше. И вдруг услышал некий звук, похожий на сдавленное рыдание. Али замер, пытаясь угадать, откуда он донесся. Через некоторое время звук повторился. Али понял, что звук идет из стенной ниши, в которой хранился архив. Али сделал несколько шагов, отдернул занавеску. Дочь Шамса сидела, сжавшись, и кусала ладонь, чтобы сдержать рыдания. Испуганная девушка подняла на него глаза, полные слез и отчаяния.

– Ради тех, кто тебе дорог, не трогай меня, пощади, – взмолилась она.

– Не бойся меня, – сказал Али, – Я работаю на твоего отца, я не причиню тебе зла.

Но девушка продолжала плакать, затравленно глядя на него.

– Я катиб Шамс ад-Дина, – повторил Али. – Неужели ты не помнишь меня? Ты налетела на меня здесь на лестнице и сбила с ног. Ну, вылезай оттуда.

Видя, что девушка медлит, он добавил:

– Ну ты еще сказала, что я должен на тебе жениться. Помнишь?

– Я вспомнила, ты тот самый увалень, – продолжая всхлипывать, сказала девушка. Она вылезла из ниши.

– Успокойся, – сказал Али, – Я не дам тебя в обиду, не бойся.

– Еще чего, защитник нашелся, – сквозь слезы сказала девушка, – Я не от страха плачу, мне отца жалко.

– Что с ним?

– Они его арестовали, увезли с собой, после этого стали грабить дом, в андарун ворвались. Его жены разбежались, стервы.

– А как тебе удалось спрятаться?

– Меня там не было, я здесь уже была, рылась в отцовских книгах, хотела сказку какую-нибудь найти. Потом вошел отец, он после обеда всегда здесь работал с бумагами. Я спряталась, он не любил, чтобы я без спросу брала его книги. Ворвались хорезмийцы. Шихна предъявил ему обвинение в заговоре против хорезмшаха, арестовал его, и его увели.

– Тихо, – прервал ее Али.

С улицы донеслось конское ржание.

– Оставайся здесь, – сказал он, – Я пойду посмотрю.

– Я тоже с тобой.

– Нет, побудь здесь, пожалуйста.

Али осторожно выглянул из комнаты, вышел и осторожно посмотрел вниз, на первый этаж. Там стояли двое хорезмийцев.

– Ты здесь посмотри, – сказал один из них, – А я пошарю наверху. Только, чур, уговор: кто что найдет – все поровну делим.

– Ладно, – согласился его товарищ.

Али понял, что это были мародеры, вернувшиеся в дом арестованного вазира в надежде поживиться. Один остался внизу, а второй стал подниматься по лестнице. Али спрятался за колонну, лихорадочно соображая, как ему поступить. Объявиться, и вступить с ними в переговоры было бессмысленно.

Даже в обычной ситуации солдат от насилия и грабежей удерживала шихна.

Теперь же они находились в доме, где были произведены аресты и разгром, то есть все здесь было вне закона. Шаги хорезмийца приближались, заскрипела дверь, и Али к ужасу своему понял, что мародер вошел в библиотеку. С первого этажа доносился грохот посуды, видно, там исследовали кухню. Али вышел из-за колонны, приблизился к открытой двери и услышал:

– Ах ты козочка моя, что же ты здесь делаешь, меня ждешь? Иди ко мне, не сопротивляйся, не бойся, ты большая, тебе это понравится.

Не думая более, Али вошел в комнату. Сабля хорезмийца лежала на столе, а сам он, облапив отчаянно сопротивляющуюся девушку, искал место, куда бы ее уложить. Словно что-то почувствовав, мародер обернулся, увидев Али, выпустил девушку и потянулся за саблей, но взять ее не успел. Али сделал шаг навстречу и, дивясь собственному хладнокровию, твердой рукой всадил кинжал в сердце насильнику.

Как скоро пригодился ему подарок раиса.

Хорезмиец издал сдавленный звук и упал замертво. Али вытащил окровавленный кинжал, при виде которого девушка побледнела, как смерть, и лишилась чувств. Али вытер кинжал об одежду хорезмийца. В этот момент ему стало дурно и его едва не вырвало. Но он справился, глубоко и часто вдыхая воздух. Убедившись в том, что коридор пуст, Али поднял девушку на руки и, осторожно ступая, вышел из комнаты. В доме был черный ход для челяди, но он никогда им не пользовался и сейчас от волнения не мог сообразить, в какую сторону ему двигаться. Надо было торопиться, пока труп хорезмийца не обнаружил его товарищ. Словно в подтверждение снизу раздался крик: «Эй, там наверху, нашел что-нибудь? Здесь ничего нет, одна жратва!» Поскольку наверху не отзывались, мародер повторил свой вопрос. Чтобы не вызвать подозрение наступившей тишиной, Али толкнул одну из дверей, чтобы она хлопнула, и свалил стоявший в коридоре вазон.

– Эй, – тихо сказал Али девушке, – Где у вас запасной выход?

Он подул ей в лицо, но она не приходила в себя, нужно было более действенное средство. Али приходилось видеть, как в подобных случаях хлещут по щекам. Но руки были заняты, и он, недолго думая, куснул ее за ухо, подумав при этом, что теперь он точно обязан на ней жениться, кому теперь она будет нужна с надкушенным ухом.

Дочь вазира открыла глаза и, пока она осознавала действительность, Али сказал тихо, на всякий случай зажав ей рот:

– Только не вздумай кричать, иначе нам конец. Помни я секретарь твоего отца. Где черный ход?

– Где я? – спросила девушка. – Что со мной?

– С тобой все хорошо, ты у себя дома. Где этот чертов выход? – он опустил девушку.

– Почему ты держал меня на руках?

– Потому что ты была в обмороке. Эх, опоздали, он идет сюда. Ни звука!

Он втолкнул девушку в ближайшую стенную нишу, а сам, не успев спрятаться, схватил валявшийся под ногами веник, которым видимо, Биби отбивалась от насильников, стал подметать коридор: «-Эй, а ты что здесь делаешь?» – услышал он гортанный возглас.

Али поднял глаза на приближающегося мародера, его сабля висела на поясе. В руках он держал баранью ногу.

– Я слуга господина вазира, – как можно жалобнее сказал Али, – Надо убрать дом, вот какой беспорядок устроили.

– Слуга, говоришь? – подозрительно сказал мародер, но успокоился.

– А где мой товарищ, ты не видел его?

– Как же, он там, в покоях господина, мешки набивает.

– Чем набивает? – встревожился хорезмиец.

– Там много добра.

– Ах черт, – солдат побежал в указанную сторону. Когда он поравнялся с Али, наткнулся на подставленную ногу и со всего размаху грохнулся на пол, выпустив из рук баранью ногу. Али схватил лежащий рядом вазон и что есть силы, опустил его на голову мародера. Затем он связал хорезмийца его же поясом. После посмотрел на девушку стоящую в нише прекрасной статуей.

– Хорошо смотришься, – сказал он, – выходи. Быстрее.

Девушка вышла, с опаской глядя на распростертого на полу хорезмийца. Затем взглянула на Али.

– Ты секретарь моего отца?

– Да, – подтвердил Али.

– Не очень-то ты похож на катиба, может, ты другие какие-то поручения выполнял для моего отца? Больно ловко ты с ними управляешься.

– Нам надо уходить отсюда, – вместо ответа сказал Али.

– Куда же я пойду из собственного дома?

– Ты видела, что с тобой хотели сделать в твоем доме.

– Но мне некуда идти.

– Не важно, куда идти, важно уйти отсюда. Накинь чадру, чтобы никто не смог тебя узнать.

– Я не ношу чадру, – гордо сказала девушка, – Я никогда в жизни ее не одевала, я не простолюдинка.

– Впрочем, чадра не подойдет, все равно женская одежда. Тебе придется надеть мужское платье.

– Вот еще, с какой стати я должна надеть мужское платье? И вообще, что это ты здесь командуешь, ты кто такой, чтобы мне указывать? Если ты служишь моему отцу, значит ты и мой слуга.

– Мы об этом после поговорим, – злобно сказал Али. Ситуация была глупейшей.

Вместо того, чтобы уносить ноги, он стоял над связанным хорезмийцем, который вот-вот должен был прийти в себя, и препирался с вздорной девчонкой.

– Послушай, дело дрянь, – жестко сказал Али. – Они убили раиса, кажется, он приходился тебе двоюродным братом. Что с твоим отцом – неизвестно, В любом случае ему будет легче, если ты окажешься в безопасности.

Али снял с себя каабу и тайласан, бросил девушке.

– Низам убит! – ахнула девушка. Это сообщение подействовало на нее сильнее уговоров. Она безропотно приняла одежду и натянула на себя.

– Подбери волосы, – приказал Али. Он помог ей завязать на голове тайласан и критически осмотрел ее. Из-под каабы виднелись ее синие шелковые шаровары.

– Закатай их, – сказал он.

Она послушно выполнила его приказ.

– Где черный ход?

– Там, – показала девушка.

Из дома они вышли незамеченными. Али увлек девушку за собой в одну из улиц, направляясь к мечети, где он жил все это время.

– Куда ты меня ведешь?

– В одно надежное место.

– Можно пойти к моей тете.

– Дома твоих родственников не подходят – туда придут в первую очередь, особенно к твоей тете. Низам был ее сыном?

– Да, – печально сказала девушка и покорно последовала за ним. Сделав несколько шагов, Али оглянулся и увидел, как по ее лицу катятся слезы. Во дворе мечети ошивался служка, который в отсутствие имама ведал всему хозяйственными делами.

– Брат приехал из деревни, – объяснил ему Али. – Побудет в моей комнате, пока я не вернусь.

У Али, к которому благоволил имам, была в мечети своя келья, которую он гордо именовал комнатой.

– У имама надо спросить разрешение, – сказал служка, подозрительно оглядывая «брата».

– Но его же нет, – резонно заметил Али.

– Ну ладно, – нехотя согласился служка, но тут же заявил: – Имам ругался, что ты давно не подметал полы.

– У меня времени нет, имама же знает, что я у вазира работаю.

– Ну вот, пусть он и подметет, – кивая на «брата», ухмыльнулся служка. – Он же еще не работает.

Положение было довольно щекотливым. Али взглянул на девушку.

– Ну что, брат, придется тебе за метлу взяться, – громко сказал Али, – А то ночевать не позволят.

– Сейчас я метлу понесу, – обрадовался служка и побежал за метелкой. Видимо, мести двор до этого предстояло ему.

– Если ты думаешь, что я буду подметать, то ты ошибаешься, – заявила девушка.

– Это нужно для конспирации, – сказал Али, подумав: «Это тебе за слугу». – Я постараюсь вернуться быстро, как только смогу. Узнаю, что с твоим отцом, и назад. Здесь сейчас самое безопасное место. Если что, прямо к имаму, он скоро появится. Скажешь, что ты мой двоюродный брат, сын тети из деревни под Байлаканом. Он ко мне хорошо относится, я ему иногда проповеди пишу. Поиски вазира Али начал, вернувшись к его дому. Близко он подходить не стал, затесался в толпу зевак, которые наблюдали за тем, как выносят труп найденного мародера. Дом был оцеплен шихной. Из разговоров он понял, что Шамс жив, но заключен под стражу и оштрафован на сто тысяч динаров. Судья Кавам Джидари был смещен с должности и также арестован, повергнут штрафу в десять тысяч динаров.

Шараф ал-Мулк должен был с лихвой компенсировать свои пятьдесят тысяч. Али немедленно отправился в тюрьму. Начальника тюрьмы он хорошо знал по работе в суде. К тому же они когда-то учились вместе. Если, конечно его не сменил Шараф ал-Мулк. Сахиб ал-хасс сидел в мрачных раздумьях о своей дальнейшей судьбе, поскольку должностью, которую он занимал много лет, был обязан именно вазиру Шамсу Туграи, который, к тому же, приходился ему дальним родственником. Вошел сбир и доложил о том, что пришел помощник судьи и просит встречи с арестованным вазиром.

– Приведи его сюда, – приказал начальник.

Вошел Али и приветствовал его.

– Зачем тебе вазир? – угрюмо спросил сахиб ал-хасс, – Он арестован.

– Я принес ему молельный коврик, – сказал Али.

– С ним запрещено видеться, передачи запрещены тоже.

– Закон гласит, что каждый мусульманин имеет право на молитву, где бы он ни находился, в особенности заключенный, который лишен права выбора, А какая молитва без коврика? Хорезмийцы тоже мусульмане и обязаны уважать закон.

– Оставь коврик, ему передадут.

– Я сам должен это сделать.

– Но в законе не сказано, что именно ты должен это сделать.

– Нет, не сказано, но об этом я и хотел тебя попросить. Ты ведь знаешь, что в том, что ему приписывают, его вины нет. Его скоро выпустят, а я ведь у него работаю, я хочу ему помочь, поддержать в трудную минуту. Когда он окажется на свободе, как в глаза ему будешь смотреть?

– Проведи его в камеру, – приказал сбиру начальник.

Вельможа даже в опале пользуется привилегиями. Шамс ад-Дин Туграи сидел не в обычной камере, а в большой комнате, окна в ней, правда, были зарешечены. И у дверей стоял надзиратель. Вазир сидел, погрузившись в невеселые размышления, когда открылась дверь, он воззрился на вошедшего. – Мир вам, господин вазир, – поздоровался Али. – Я принес вам молитвенный коврик.

Лицо вазира просветлело.

– Ва алейкум ассалам, это ты, как хорошо, что ты пришел, проходи, садись.

Али снял обувь и сел на соломенную циновку напротив вазира.

– Тебя я меньше всего ожидал увидеть, – сказал Шамс. – Видишь, Али, как все относительно в мире. Настали черные дни. Что сказано в Коране на этот счет?

– В Коране сказано, что душа справится со всем, что мы на нее возлагаем. Но я пришел не только за этим, – он оглянулся на дверь. – Я был у вас дома, – понизив голос, сказал Али, – он разграблен, домочадцы, слуги, жены – все разбежались. Я нашел вашу дочь, она пряталась в библиотеке. Я отвел ее в мечеть и оставил там, на ней мужское платье. Я пришел сказать вам об этом и получить указания, как мне дальше быть.

Помрачнев, вазир слушал Али, затем недоуменно спросил:

– Зачем ты отвел ее в мечеть, а не к моему племяннику Низаму? Или он тоже арестован?

Али не успел ответить, открылась дверь, в комнату вошел слуга, держа в руках коврик. Он расстелил его рядом с Туграи.

– Что это значит? – спросил Шамс.

– К вам судья Изз ад-Дин Казвини, это для него, чтобы он сел.

Слуга удалился. Шамс взял коврик, сложил его и бросил к порогу, туда, где стояла обувь. В этот момент на пороге появился Изз ад-Дин Казвини. Он посмотрел на коврик, валяющийся под ногами, затем, радушно приветствовав Туграи, стал выражать соболезнование по поводу казни его племянника. Шамс взглянул на Али, тот кивнул и опустил голову. Вазир не предложил Изз ад-Дин Казвини сесть, и тот продолжал говорить, стоя у двери. Лицо вазира ничего не выражало, пока Изз ад-Дин Казвини не сказал:

– Ваш племянник был повержен несправедливостью, он был брошен под открытым небом, прямо на улице, без всякого почтения. Я завернул его в саван и похоронил.

Лицо Туграи скривилось, и он заплакал.

Изз ад-Дин Казвини замолчал, с любопытством глядя на некогда всемогущего вазира.

Справившись с собой, Туграи вытер слезы и сказал:

– Мне не было больно из-за того, что ты сообщил о смерти моего племянника. Ибо каждого сына человеческого, даже если его благоденствие продолжительно, когда-нибудь понесут на похоронных носилках. Но то, что в саван завернул его ты – великий позор и вечное бесславие для нашего дома. Уходи.

Изз ад-Дин Казвини, как-то жалко улыбнулся, подобрал коврик и вышел, как подбитая собака.

– Каков негодяй! – В сердцах сказал вазир. – Ведь я когда то позволил ему преподавать в моем медресе. Выходит, его назначили на место Кавама.

– Да.

– А что с ним, надеюсь, он жив?

– Он тоже арестован.

Понурив голову, Шамс некоторое время молчал.

– Как его убили? – наконец спросил он.

– Я не был свидетелем убийства, я не знаю. – ответил Али.

– Почему ты сразу не сказал мне об этом?

– Я собирался это сделать. Примите мои соболезнования. Вы правильно сказали – человек смертен. К тому, что вы сказали, я добавлю, кто не гибнет от меча, гибнет иначе – различны причины, но беда одна… Теперь вам понятно, почему я спрятал вашу дочь в мечети.

– Ты поступил правильно, – сказал вазир, – Аллах свидетель, как только у меня появится возможность, я отплачу тебе сторицей. Но все же мечеть не лучшее место для девушки. Ты знаешь, где находятся серные бани? Это за городом. Недалеко от этих бань у меня есть деревня, называется Серхаб, ее легко найти. Спросишь старосту, его зовут Ризван, назовешь ему мое имя, он даст тебе ключи. Укроешь мою дочь в этом доме. Помни, ты сам вызвался, теперь ты отвечаешь за нее. Вот покажешь ему этот перстень.

– Не беспокойтесь, я буду беречь ее, как свою сестру.

– В доме, в нише под потолком стоит посуда, в одной из пиал лежат деньги. Не очень много, но на продукты хватит. Заботься о ней, пока не прояснится, то, что свалилось на мою голову. А ты не видел ее кормилицу?

– Нет.

– Странно. Неужели она убежала, бросила девочку одну? С женами все ясно, они ее не любили, у них была взаимная неприязнь. Но как эта тетка могла так поступить? Ладно, того, что случилось не изменить. Иди, Али, не задерживайся.

Первый, кого встретил Али, войдя во двор мечети, был служка.

– Ну и братец у тебя, – издалека бросил служка.

У Али упало сердце.

– Что случилось? – спросил он.

– Лодырь он, вот что. В первый раз вижу такого белоручку. Когда я принес ему метелку, он заявил, что она грязная, как будто бы метла бывает чистая. Потом поводил для вида ею по земле, потом заплакал, бросил ее и ушел.

– Как ушел? – всполошился Али. – Куда ушел?

– Да никуда, вон он сидит, бездельник.

Али оглянулся: «брат» сидел в дальнем углу в тени минарета, опустив голову на колени. Али направился к нему. Служка за спиной продолжал кипятиться.

– Метла, видите ли, грязная. Метла грязная, да, но она грязная оттого, что ею чистоту наводят. Я все имаму расскажу. Понаехали тут.

Али, не оглядываясь, поднял руку, желая урезонить его. Он сел рядом с девушкой и сказал:

– Привет, как дела?

Девушка повернула к нему злое, заплаканное лицо, под глазами были грязные разводы, следы от поднятой метлой пыли. Никто бы не признал сейчас в ней девицу.

– Ты еще спрашиваешь, – сквозь зубы произнесла девушка. – Я все отцу расскажу, так и знай. Как ты издевался надо мной. Я никогда в жизни не подметала двор. – Возмущенно добавила она.

– Когда-нибудь надо же начинать, – заметил Али.

– Не дождешься.

– Ладно, извини. Я нашел твоего отца, он в тюрьме, но с ним все в порядке, он жив и здоров.

– Правда? – обрадовалась девушка. – Мы можем пойти к нему?

– Увы, нет, пока не прояснится его судьба.

– Ты видел его?

– Да, и разговаривал.

– А я, почему не могу?

– Это рискованно, ты его дочь. Если тебя схватят, это свяжет ему руки. Одного человека вытащить из тюрьмы легче, чем двоих. Но он знает, что ты со мной.

– А ты не врешь?

– Он сказал, чтобы я спрятал тебя в доме, в деревне возле серных источников.

– Ты знаешь, где это?

– Знаю, я там жила летом с кормилицей. Похоже, ты не врешь.

Видно было, что она успокоилась, во взгляде исчезла вражда.

– Мне надо умыться, – сказала она, – Я, наверное, ужасно выгляжу.

– Умыться не помешало бы, но лучше этого не делать, так ты больше на мальчика похожа. Долго ли добираться до вашей деревни?

– Меньше часа.

– Это верхом?

– Ну конечно, не думаешь же ты, что мы пешком туда добирались.

– Значит, пешком часа три получится, – задумчиво сказал Али. – Ну что же, пойдем, иначе засветло не успеем.

– Значит, я зря подметала, ночевать мне здесь не придется? Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться.

– Ну не очень-то ты и подметала, судя по недовольной физиономии служки, – пряча улыбку, сказал Али. Он протянул руку и помог девушке встать. – Я до сих пор не знаю, как тебя зовут.

– Йасмин, – ответила девушка.

«Йасмин», – повторил про себя Али. – Хочешь узнать, как зовут меня?

– Нет.

– Почему нет? – удивился Али.

– Потому что мне все равно.

– Обидно, конечно, но ладно, пошли.

– Эй, вы, куда, бездельники? – крикнул им вслед служка, когда он пошли со двора, – Сейчас имам придет.

Али, не оглядываясь, неопределенно махнул рукой.

Серхаб. Предместье Табриза.

Весь путь проделали молча, время от времени Али пытался заговорить с девушкой, но она либо отделывалась односложным ответом, либо не отвечала вовсе. В деревню пришли в сумерках. Али схватил за плечо пробегавшего мальчишку, и тот привел их к дому старосты. Али заглянул за ограду – во дворе гулям жарил на углях кебабы, густой ароматный дым расползался по углам сада. Али почувствовал, как у него свело желудок от голода.

– Эй, – услышал он окрик, – ты чего здесь высматриваешь?

Али повернул голову, в глубине сада под навесом был устроен эйван, на котором, скрестив ноги, сидел человек, перебирая четки.

– У меня к тебе дело, – крикнул Али, – Подойти сюда.

Человек спустил ноги с возвышения и, не торопясь, направился к нему.

– Ну, в чем дело?

– Тебя Ризван зовут?

– Ну, предположим, что дальше?

– Меня послал Шамс Туграи, сказал, чтобы ты дал ключи от его дома.

– А почему я должен тебе верить? – резонно спросил староста.

Али, вспомнив, вытащил перстень и показал ему.

– Теперь вижу, что действительно от него. А это кто с тобой?

– Брат мой, – сказал Али, оглянувшись на Йасмину.

– А вы по какому делу к нам?

– Погостить.

– Понятно, что ж, добро пожаловать.

Помявшись, словно пребывал в затруднении, староста спросил:

– А что там с вазиром? Я слышал, дело его плохо.

– Пустое, – ответил Али, – Все в порядке. Он по-прежнему сахиб дивана Табриза. Так что если тебя беспокоит судьба вазира или твое благополучие зависит от него, вздохни спокойно, ему ничего не угрожает. И поторопись с ключами, уже темнеет, впотьмах в чужом доме не очень-то удобно располагаться.

Начальственный тон, который неосознанно взял Али в разговоре со старостой оказался верен. Привычка к повиновению взяла верх над подозрительностью и любопытством. Староста не только дал ключи, но и послал с ними провожатого, вручив ему еще и корзину с едой.

– Наверное, вы проголодались с дороги, – сказал староста, угодливо кланяясь им вслед.

– Спасибо, это будет как нельзя кстати, – одобрительно кивнул Али.

Село лежало у подножия холма, и дом вазира оказался в самой верхней части.

Сопровождаемые лаем собак, они пришли к дому. Али взял у слуги корзину и отпустил его. Дом вазира в темноте отличался от соседних разве что своими размерами. Али не без труда справился с замком, и они вошли внутрь. Ночь выдалась звездной, поэтому в комнате, в которой они оказались, было достаточно света, чтобы Али разыскал светильник, масляную лампаду.

Поболтав, убедился, что она заправлена, он нашарил на полке кресало и зажег его. Комната озарилась желтым неровным светом. Али, держа в руках лампаду, обследовал весь дом. Йасмин следовала за ним по пятам.

– Ты не хочешь присесть, отдохнуть? – спросил Али.

– Нет, я не устала.

– Душно, может быть, откроем окна?

– Не надо, – быстро возразила девушка.

– Почему?

– Комары налетят, и вообще, с улицы увидят.

– Действительно, – согласился Али. – Я как-то не подумал. А куда ведет эта дверь?

– Не знаю.

– Ты что, здесь не бывала?

– Бывала, только давно, когда маленькой была.

Али взялся за ручку, дверь оказалась незапертой, и она вела во внутренний дворик, заросший кустами роз. Огромные бутоны свисали с высоты человеческого роста. В глубине сада виднелась беседка. Осторожно ступая по тропинке, пошел к ней. Круглая скамья под навесом, стол. Али обернулся, чтобы позвать девушку, но Йасмин уже стояла за спиной.

Али улыбнулся. Всю дорогу девушка держалась от него на приличном расстоянии, а сейчас буквально на пятки наступала.

– Может быть, поедим? – предложил он.

Йасмин пожала плечами.

– Я схожу за корзиной, – сказал Али и пошел к дому. Йасмин последовала за ним.

– Вода здесь, откуда берется? – поинтересовался Али. – Хорошо бы умыться.

– Должен быть колодец.

Али принес в беседку корзину с едой, разыскал колодец, набрал воды.

– Тебе полить? – спросил он.

– Нет, я сама.

– Сама себе поливать будешь, это очень неудобно, – заметил Али.

– Ну ладно, – поколебавшись, согласилась девушка.

Она сняла тайласан, обрушив водопад красных волос, заголила руки.

Али стал лить ей, незаметно любуясь девушкой.

– Только ты не очень-то меня рассматривай, – заявила Йасмин.

– Я же должен видеть, куда лью воду.

Она промолчала.

– Почему у тебя красные волосы?

– Они не красные, они цвета меди, тебе то, что за дело, что за дурацкий вопрос.

– Может, ты мне польешь? – попросил Али, когда она закончила умываться.

– Еще чего, буду я слугам воду лить на руки.

– Я не слуга, прошу это запомнить, я свободный человек, а вожусь с тобой из уважения к твоему отцу. Я работал в его канцелярии.

– Хорошо, ты не слуга, не злись. Только поэтому ты со мной возишься? Из уважения к отцу? – спросила Йасмин.

Али послышалось кокетство в ее вопросе.

– Нет, не только поэтому, есть еще причина.

– Какая?

– Не скажу.

– Ну и не надо. А может быть, я тебе нравлюсь?

– Нравишься, – подтвердил Али, и добавил. – Но все меньше и меньше.

– А мне все равно.

Расположились в беседке. От лампады, стоявшей на столе, света было мало, да и фитилек, плавающий в масле, все время норовил погаснуть от движения свежего воздуха.

– Может, костер зажечь? – предложил Али.

– А здесь где-то должна быть жаровня, – сказала Йасмин, – На ней всегда кебабы жарили. А мы есть будем сегодня?

Услыхав про кебабы, Али полез в корзину, извлек из нее хлеб, головку сыра, помидоры, огурцы, и несколько перьев зеленого лука. Однако, сколько он ни обшаривал соломенное дно, в корзине больше ничего не было.

– Вот жлоб, – в сердцах произнес Али.

– Извини, – сказал он в ответ на строгий взгляд Йасмины, – Этот скряга не дал нам кебаба.

– Как не дал! – воскликнула девушка. – Вот скупердяй! Что же мы теперь, лук с хлебом есть должны?

– Ну почему же, еще есть сыр, и помидоры.

– Утешил. Я не ем такое, тем более перед сном. Это еда для простолюдинов.

– В таком случае тебе придется лечь голодной.

Али разложил все на столе и принялся за еду. Лук, все же есть он не рискнул.

– Может, все-таки попробуешь кусочек? – предложил он. – Хлеб вкусный, свежий, видно, недавно из тандира.

Йасмин, тяжело вздохнув, взяла кусочек хлеба и откусила.

«То-то, – подумал Али, – Голод не тетка», – вслух же сказал:

– Всухомятку кусок в горло не лезет. Я видел там кувшины на полках. Что в них?

– Вино, – ответила девушка, она вошла во вкус и разнообразила меню сыром.

Али поднялся.

– Надеюсь, ты не собираешься пить вино?

– Вообще-то я не пью, я хафиз – знаток Корана, мне не к лицу. Но сегодня я столько пережил, что глоток вина пойдет мне на пользу. А что?

– Мне бы не хотелось, чтобы человек, от которого я сейчас завижу, был пьяным.

– Ты меня боишься?

– Еще чего!

– Если ты боишься за свою репутацию, то хочу тебе напомнить, что ты здесь находишься в качестве мальчика.

– Нам еще ночь провести вместе предстоит. Поэтому я хочу, чтобы ты был трезв.

– Я же все равно обязан на тебе жениться.

Неизвестно, что ответила бы на это Йасмин – в этот момент послышался стук в дверь.

– Кто это? – испугалась Йасмин.

Али пожал плечами.

– Пойду, посмотрю.

– Не открывай никому.

– Не бойся, сиди спокойно.

Али вошел в дом, приблизился к входной двери и спросил:

– Кто там?

– Это я, староста, я пришел посмотреть, как вы устроились.

Подумав, Али отпер дверь. Староста вошел, хозяйским взглядом окинув комнату, проследовал в следующую комнату. Али последовал за ним.

– Ты что-то ищешь? – прямо спросил он.

– Нет, просто смотрю, не надо ли вам чего.

Но он явно пришел неспроста. Когда староста вдруг направился в сад, Али сообразил, что он сейчас увидит Йасмину с распущенными волосами. Но девушка сидела в головном уборе и выглядела вполне себе мальчиком.

– Ладно, – сказал староста. – Вижу, все в порядке, отдыхайте, завтра пришлю к вам женщину, убраться в доме. А вы кто будете вазиру, родственники?

– Я его катиб, буду здесь работать над его бумагами.

– Пойду, – сказал староста и, бросив взгляд на Йасмину, направился к выходу.

Али, заперев за ним дверь, вернулся в сад.

– А ты молодец, – сказал он, прихватив кувшинчик с вином. – Сообразила. Не ожидал.

– А чего ты ожидал? Что я глупей тебя? А это что ты принес, все-таки пить будешь?

– Совсем немного, – сказал Али. – А?

– Имей в виду, – предупредила Йасмин, снимая с головы шапочку, – Напьешься, позволишь себе вольности – тебе несдобровать.

– Хватит меня пугать, и так весь день в страхе провел.

Али сломал глиняную печать и наполнил вином чашу, пригубил, сморщился и выплеснул его на землю.

– Уксус, – сказал он. – Испортилось.

– Так тебе и надо, будешь слушать меня.

– Это ты сглазила. Заладила: не пей, да не пей. Раз в жизни захотелось вина выпить, а оно тут же в уксус превратилось. У Иисуса уксус в вино превращался, а у меня наоборот. Ладно. Как думаешь, староста узнал тебя?

Йасмин пожала плечами.

– Вообще-то я его не помню.

– Главное, чтобы он тебя не помнил. Не нравится мне он. Твой отец ничего не говорил о нем?

– Отец со мной не говорил о делах. Хотя про старосту я что-то слышала.

Кажется, он хотел его снять, как-то он себя неправильно вел во время монгольского нашествия. Но потом оставил его на своем месте.

– В трудных ситуациях человек всегда очень быстро проявляет свое истинное лицо.

– Значит, я ужасная трусиха.

– Почему?

– Потому что все время боялась, что монголы возьмут город, и нас всем убьют.

Мой отец с самого начала был настроен защищать город. Но атабек пошел на переговоры с татарами, откупился и приказал перебить хорезмийский гарнизон. Мой отец был против этого. Но с атабеком не поспоришь. Но татары вернулись и вновь осадили город. Узбек уже удрал к этому времени, и моему отцу уже никто не мешал занять оборону. Когда татары увидели, что Табриз укреплен, они решили довольствоваться откупом. Мой отец решил, что его размеры приемлемы и выполнил их условия.

– Вот, значит, почему Джалал ад-Дин напал на нас, из-за убитых хорезмийцев.

– Да, наверное. А где ты был в это время, ты ведь не табризец?

– Я из Байлакана, я закончил медрэсе, а в то время я был на стенах среди защитников города.

– Это там ты научился убивать?

– Я не мог поступить иначе, это был мародер, и он пришел грабить твой дом. Я же защищал тебя. Ты что, не поняла, что он хотел изнасиловать тебя?

– Поняла, поняла, совсем необязательно произносить это вслух.

– Извини, мне показалось, что ты осуждаешь меня.

– Ты не будешь это доедать? – спросила Йасмин, показывая на ломоть хлеба, лежащего перед Али.

– Нет, ешь, пожалуйста, – сказал Али, пряча улыбку.

– Не смей улыбаться.

– Однако пора отдыхать. Где ты будешь спать?

– У меня в этом доме есть спальня.

– Хорошо, пойдем, я тебя провожу.

Али отвел девушку в ее комнату, которая была сплошь устлана коврами, отчего в комнате воздух был еще тяжелей. Али отворил окно.

– Зачем ты открыл? – настороженно спросила девушка.

– Надо проветрить, дышать нечем.

– Не забудь закрыть.

– Обязательно.

У стены стоял сундук. Йасмин подошла к нему.

– Здесь лежит постель.

Али поднял крышку, извлек оттуда постельные принадлежности.

– Можешь себе тоже взять, – разрешила Йасмин.

– Спасибо, добрая девушка. Я пойду на крышу спать, если ты не возражаешь.

– Я не возражаю, только окно закрой.

Али закрыл окно.

– Спокойно ночи.

– Светильник оставь мне.

Али поставил светильник на сундук, взял подмышку тюфяк, одеяло, муттаку и вышел из комнаты. Услышал, как за спиной стукнула дверная щеколда.

Осторожно шаря руками в темноте, он вышел в сад и по лестнице поднялся на плоскую крышу. Видно, Шамс проводил здесь немало времени, так как здесь все было устроено для отдыха: две сколоченные из дерева лежанки, круглый низкий стол с каменной столешницей. Само место отдыха было огорожено каменными столбиками, видимо, для того, чтобы никто во сне не свалился с крыши. Али аккуратно расстелил матрас и с наслаждением вытянулся на нем, устремив взгляд в звездное небо. Некоторое время он мысленно перебирал события минувшего дня, улыбаясь, долго думал о Йасмин, а затем как-то неожиданно заснул. И, как ему показалось, мгновенно проснулся оттого, что кто-то шепотом повторял:

– Эй, эй, эй, ты, секретарь.

Али приподнялся на локте, увидел чью-то голову над лестницей. Распознав знакомые нотки, он сиплым со сна голосом сказал:

– Меня, между прочим, зовут Али.

– Секретарь Али, – произнесла голова.

– Можно просто Али.

– Али.

– Вот так значительно лучше. Я слушаю тебя.

– Я не могу заснуть, мне страшно там одной, – жалобно сказала девушка.

– Хочешь, чтобы я разделил твое одиночество?

Девушка не сразу ответила. В предложении Али ей почудился какой-то подвох.

– Мне страшно там спать, – наконец повторила она.

– Ты хочешь, чтобы я спустился к тебе?

– Нет, тем более, что я уже поднялась. Я тоже буду здесь спать.

– Ну ладно, залезай.

Йасмин ступила на крышу, подошла и села на второе ложе.

– Там в комнате жуткая духота, а здесь хорошо, прохладно. Сходи за моей постелью.

Али спустился вниз и принес ее постель, подождал, пока она устроится, помог расстелить тюфяк, нечаянно при этом коснувшись ее руки. Йасмин отпрыгнула, как кошка, сказав:

– Не смей дотрагиваться до меня.

– Случайно, – буркнул Али и вытянулся на своем месте. Усталость, накопившаяся в нем, была так велика, что, несмотря на присутствие девушки, он тут же стал засыпать.

– Какие звезды, – услышал он восхищенный шепот. А затем, погружаясь в сон, насмешливый: – Теперь уже ты точно должен будешь на мне жениться.

– Расскажи что-нибудь, – попросила девушка. Задремавший было Али, вздрогнул.

– Что рассказать?

– Сказку.

– Какую еще сказку?

– Какую-нибудь.

– Ничего в голову не приходит. Коран могу почитать.

– Не надо. Тогда я сама тебе сказку расскажу. Про Али-бабу и сорок разбойников.

– Про меня что ли?

– Разве тебя зовут Али-Баба.

– Меня так отец называл. Ладно рассказывай.

– Жили в Хорасане два брата, – начала Йасмин. – Одного звали Али-Баба, другого Касым…

Проснулись они под лучами палящего солнца. Несмотря на ранний час, было уже довольно жарко. Али, щурясь, поглядел на небо, чтоб определить время.

Судя по положению светила, было около девяти часов. Али заглянул в лицо спящей девушке, оно было так прекрасно, что у него защемило сердце. Он наклонился над ней, едва удерживаясь, чтобы не поцеловать.

– Только попробуй, – произнесла девушка, не открывая глаз.

Али отпрянул.

– И прекрати пялиться на меня, – добавила Йасмин.

Али отвернулся и стал обозревать окрестности.

– Что у нас на завтрак? – спросила Йасмин.

– То же, что и вчера.

– Нет уж, хлеб с сыром я больше есть не буду.

Йасмин села, отбросила одеяло и сладко потянулась. – О-ох, никогда я так хорошо не спала. Вот уж не думала, что на крыше так хорошо спится.

– Я думаю, что дело не в крыше, а в свежем воздухе. Я дома всегда в саду спал летом.

– Да, теперь я понимаю, почему тебя отец на работу взял.

– Почему? – удивился Али. – Потому что я в саду спал?

– Нет, потому что ты умный, хотя последнее твое замечание заставило меня в этом усомниться, – съязвила девушка. – Так что насчет завтрака?

Произнесенная тирада привела Али в некоторое замешательство. Он взглянул на Йасмин, думая, на какое из ее замечаний отреагировать.

– Ну, давай уже говори что-нибудь, – нетерпеливо сказала девушка.

– Как-то я с утра плохо соображаю.

– И давно это у тебя.

– После ночи, проведенной с тобой. Раньше я такого за собой не замечал.

– Ты хочешь сказать, что мужчины теряют разум рядом со мной?

– За других не скажу, но я, так, точно. Так что ты там говорила?

– Я говорила про завтрак, что я не буду есть черствый хлеб с сыром и запивать сырой водой.

– Ну, есть еще винный уксус.

– Уксус пей сам, тебе это на пользу пойдет, ухмыляться перестанешь.

– Чего же предпочитает принцесса на завтрак?

– Зря смеешься, ко мне сватался один принц из Сирии, но отец не отдал меня.

– Почему?

– Скучать, сказал, буду, далеко больно.

– А ты пошла бы?

– Пошла бы, в наше время принцы на дороге не валяются.

Али хмыкнул, поднялся и пошел к лестнице.

– Эй, ты куда?

– Пойду готовить завтрак вашему высочеству.

– Раздобудь молока и свежего хлеба. Я тоже сейчас спущусь.

Али спустился в сад, умылся у колодца. С крыши он видел, как во дворе одного из ближайших домов дымился тандир. Выйдя из дома, он направился туда. Хлеб выпекала женщина. Остановившись у ограды, Али вежливо поздоровался.

– Мир тебе, добрая женщина.

Обернувшись, хозяйка приложила ладонь ко лбу козырьком и, разглядев Али, закрыла нижнюю часть лица краем платка и слегка поклонилась, отвечая на приветствие.

– Можно ли купить у тебя хлеба и молока?

Женщина, обернувшись к дому, окликнула кого-то, прибежал малец, лет десяти. Она что-то сказала ему, он вернулся в дом и появился, держа обеими руками небольшой глиняный кувшинчик.

– Я в том доме остановился, – показал Али. – Я работаю у Шамса. Кувшин верну. Сколько с меня?

– Мы хлебом не торгуем, для себя печем, возьмите так, денег не нужно. Тем более человеку Шамса. Мы ему многим обязаны. Только передайте ему, что староста нас мучает, так и скажите.

– Передам, обязательно, а за еду большое спасибо.

Али взял хлеб, молоко и вернулся в дом.

Табриз.

– Опять ты, – сказал сахиб ал-хасс.

– Я, – подтвердил Али.

– Что тебе на этот раз нужно?

– Ничего особенного, навестить Туграи.

– Исключено, – заявил начальник.

– Да?

– Да.

– На каком основании? – Поинтересовался Али.

– На основании запрета, наложенного вазиром Шараф ал-Мулком.

– Может, ты меня все-таки пустишь к нему ради нашей дружбы?

Выдержав изумленный взгляд начальника, Али напомнил:

– Мы же вместе учились, ты что, забыл?

Али поступил в медресе в тот год, когда Рамиз, так кажется, звали начальника, заканчивал его. Но Рамиз, учившийся на богословском отделении, (туда легче было поступить), не пошел работать по специальности.

– Может быть, мы и учились вместе, но вот дружбы я что-то не припомню, – заявил Рамиз.

Али не стал настаивать, заметив лишь, что грешно отвергать руку, предлагающую дружбу, затем спросил:

– Скоро его выпустят?

– Послабления режима содержания не ожидается. – Сверля посетителя взглядом, – ответил начальник.

Поняв, что в этот раз он ничего не добьется, Али направился к дверям. Но Рамиз сам окликнул его и поманил. Али подошел к нему и наклонился.

– У меня были неприятности из-за твоего прошлого визита. – Понизив голос, сказал сахиб ал-хасс.

– А кто стукнул?

– Изз ад-Дин Казвини.

– А, вот оно, что, как я сам не догадался. Ты помнишь, он читал нам курс «Основы фикха». А когда Шамс приезжал в медресе, он только что перед ним спину не выгибал.

– Я получил приказ отправить его в Марагу, – продолжал начальник, – Но следом мне доставили другой приказ – казнить его.

Побледнев, Али посмотрел на Рамиза. Тот развел руками – не знаю, что делать.

– Я могу сказать, что с тобой будет, – заговорил Али, – если ты пустишь к нему палача. Хорезмийцы рано или поздно уйдут. Тогда тебе придется уйти вместе с ними, табризцы тебе этого не простят. Шамс для них – отец родной.

– Я не такой дурак, как ты думаешь? Я отправлю его под конвоем в Марагу. Но там его должны казнить, вместе с ними поедет курьер, который везет приказ о казни. Шараф ал-Мулк не хочет этого делать в Табризе, зная его авторитет в городе, опасается народных волнений. Султан усмиряет грузин, в городе всего лишь один гарнизон шихны.

– Покажи приказы, – попросил Али.

Сахиб ал-хасс полез в сундучок и извлек оттуда два свитка бумаги. Изучив оба, Али сказал:

– Приказ о пересылке в Марагу датирован более ранним числом.

– Естественно, умник. Это я и сам знаю.

– Исполни первый.

– Но второй отменяет первый, это же дураку ясно.

– Ну, знаешь, не всякому. Скажешь, что ты уже исполнил первый приказ, когда получил второй. Кто поставит тебе в вину твое старание.

– Но они пришли в один день.

– Кто это может утверждать?

– Пожалуй, никто, – задумчиво произнес Рамиз.

– Тебе предоставляется случай явить свое благородство.

– Слушай, ты кто такой? Ходишь здесь, благородству меня учишь, – возмутился сахиб ал-хасс.

– Я твоя совесть, – скромно заметил Али.

– Послушай, дай мне работать, у меня есть своя совесть, жить не дает.

– А с отправкой помедлить нельзя, – спросил Али.

– Поздно об этом говорить.

– Что значит поздно? – холодея от ужаса, закричал Али.

– Я его уже отправил в Марагу, – ухмыляясь, сказал сахиб ал-хасс. – Вчера еще.

– Что же ты мне сразу не сказал, комедию устраиваешь? Что ты мне морочил голову столько времени?

– Все, что я мог, сделал, боюсь только, что это ненадолго отсрочит его гибель. – Сказал начальник тюрьмы, – Через три часа, выезжает курьер с приказом о казни. Поторопись, если можешь что-то сделать для него.

Али лихорадочно соображал, вникая в сказанное.

– Удивительно, как быстро рушится то, что казалось незыблемым. – Вновь заговорил сахиб ал-хасс. – Всесильный Шамс-ад-Дин, которого, даже Узбек побаивался, сидит в тюрьме, он подвергнут штрафу в сто тысяч динаров бербери. Дом его конфискован, Кстати, ты слышал, что его дочь с помощью какого-то гуляма расправилась с двумя хорезмийцами, одного убила, а второго связала. Шихна объявил ее в розыск.

– Надо же, – удивился Али, – Кто бы мог подумать.

Сахиб ал хасс внимательно поглядел на него, поскреб бороду, но ничего не сказал.

– Да храни тебя Аллах, – искренне пожелал ему Али и ушел.

Выйдя из здания тюрьмы, Али посмотрел по сторонам, выискивая Йасмин.

Девушка наотрез отказалась остаться в деревне и теперь сидела в толпе просителей под тюремной стеной. Али подошел к ней и сел рядом. Долго молчал, чувствуя нетерпеливый взгляд Йасмин.

– Ты ждешь расспросов? – сказала девушка.

– Нет, просто не знаю, с чего начать, – тяжело вздохнув, ответил Али.

– Что случилось, говори же, не рви мне сердце, что с отцом? – она повысила голос, и сидящие вокруг люди стали оглядываться на них. Али схватил девушку за руку, сжал ее, говоря:

– Тихо, прошу тебя, с ним все в порядке. Он жив и здоров, только…

– Что только?

– Его здесь нет.

– Я убью тебя сейчас, – гневно произнесла Йасмин. – Ты можешь говорить связно? Где он?

– Его отправили в Марагу.

– Почему?

– Пойдем, я скажу тебе по дороге.

– Почему не здесь?

– Ты привлекаешь внимание людей, сейчас нам это ни к чему.

Али поднялся, помог встать Йасмин.

– Сынок, – обратилась к нему женщина, – Ты ведь из тюрьмы сейчас вышел.

Будут сегодня передачи принимать?

– Не знаю, мать, иншааллах будут, – ответил Али.

– Не знаешь, да? Жаль. А у вас кто сидит?

– Отец.

– А-а, храни его Аллах.

– И твоих родственников пусть Аллах хранит, – пожелал Али и двинулся прочь, увлекая за собой девушку.

– Порадовать мне тебя нечем, – начал Али, когда они отдалились от людей. – Твоего отца отправили в Марагу…

– Зачем? – перебила его Йасмин, – Говори правду.

– …Там его должны казнить, – без обиняков сказал Али, – Имущество его конфисковано. На него наложен штраф в размере 100 тысяч динаров бербери. Йасмин после этих слов сделала несколько шагов в сторону и опустилась на землю. Плечи ее затряслись от рыданий. Али остановился возле нее, растерянно оглянулся. Улица была многолюдна, и они привлекали внимание.

Али присел рядом, но утешать ее не стал, это было бесполезно. Он попытался заглянуть в ее лицо, мокрое от слез.

– Ты плачешь как девчонка, – жестко сказал он. – Возьми себя в руки, ты в мужской одежде. Я тебе еще не все сказал, ты объявлена в розыск, тебя ищут за убийство солдата. Если мы сейчас попадемся на глаза хорезмийцам, нам конец.

– Я его не убивала, – всхлипывая, сказала Йасмин. – Это ты его убил. Почему меня ищут?

– Но они же этого не знают, – заметил Али.

– Как умно, – бросила Йасмин, но всхлипывать перестала.

– За что его хотят казнить? Он ничего плохого не сделал.

– Его обвинили в том, что он устроил покушение на Шараф ал-Мулка, и готовил заговор против хорезмшаха.

– Но это неправда.

– Правда, неправда, кто в этом будет разбираться. Твоего отца оклеветал Шарф ал-Мулк. Шамс ад-Дин мешал ему грабить город, и он, таким образом, решил его устранить.

Глаза Йасмин смотрели на Али.

– Что? – спросил он.

– Заклинаю тебя всем, что для тебя свято, помоги мне спасти отца. Я знаю, ты можешь это сделать, – с мольбой произнесла девушка.

– Почему ты так решила? – взволнованно спросил Али.

– Ты умный и смелый.

Это было так странно и неожиданно – услышать из ее уст такие слова, что Али смутился и покраснел. Обычно она говорила с ним свысока. Али кашлянул и сказал:

– Я сделаю все, что в моих силах. Твоя вера окрыляет меня.

В последней фразе был некоторый пафос, но Йасмин так не показалось.

– Ну, что мы будем делать? – с надеждой спросила Йасмин. – Как мы спасем его?

– Я должен подумать, – заявил Али, хотя уже знал, что делать. В свете последних высказываний он приобрел некоторую значимость и вес в их маленьком обществе. Взяв долгую паузу, в течение которой Йасмин, затаив дыхание, смотрела на него, он сказал:

– Тебе придется отрезать волосы, они все время выползают из-под шапочки.

– Это обязательно? – жалобно спросила Йасмин. – Я их давно отращиваю.

– Желательно. Это увеличивает опасность. Они могут вывалиться в самый неподходящий момент, и тогда нам несдобровать.

– Я буду следить за ними.

– Ну ладно, – Али не стал настаивать, все равно Йасмин была слишком красива для парня. Большие глаза, нежная кожа. Одной опасностью больше, одной меньше.

– Курьер с приказом выедет через три часа, и торопиться он вряд ли станет, зачем гнать лошадь, если узник еще в пути. До Мараги для курьера день пути, с учетом того, что он будет менять лошадей. Наша задача перехватить его и… устранить.

– А что, значит, устранить, это, в каком смысле?

– Это в смысле убить.

– За что его убивать, он же не виноват ни в чем.

– Тогда отнять или подменить маншур.

– Первый вариант самый простой. Последний самый сложный.

– А подменить на что?

– Изменить содержание приказа. К примеру, написать, что арестанта следует немедленно освободить, снабдив его конями.

– Вот это хороший вариант.

– Но это практически невозможно.

– Зачем же говорить о том, чего невозможно сделать!

– Тогда попробуем выкрасть приказ. Потом доберемся до Мараги и попытаемся вызволить твоего отца. Для этого нам нужны лошади, пешком мы его точно не догоним. Даже если отправимся в путь сейчас. В середине пути между Марагой и Тебризом есть караван-сарай. Мимо проехать невозможно. Скорее всего, он там сделает привал. Там мы его будем поджидать, если, конечно, раздобудем лошадей.

– Может, пойти к сыну моей тети, судье? – предложила Йасмин. – Попросить денег.

Али покачал головой:

– Он тоже арестован. О Аллах, какой же я осел! – воскликнул Али, ударяя себя по лбу.

– В самом деле, – возвращаясь к прежнему тону, осведомилась Йасмин.

Мыслительный процесс, который только что продемонстрировал Али, вселил в нее уверенность в том, что все будет так, как он говорит, и спасение отца – это вопрос времени. Она несколько успокоилась.

– Деньги есть в доме, где мы ночевали сегодня, как же я забыл про них.

– Откуда ты знаешь, что там есть деньги?

– Вазир сказал, они в пиале, в стенной нише. Придется вернуться туда.

– Мы потеряем время.

– Другого выхода нет, я не цыган, воровать коней не умею.

Тем более, что это по дороге.

– А что же ты умеешь?

– Читать Коран, толковать смыслы, знаю юриспруденцию, – начал перечислять Али.

– Неправильную ты себе профессию избрал.

– А ты бы хотела, чтобы я что делал? Коней крал?

– Нет, это я так, просто, – примирительно сказала Йасмин, – Не сердись.

До деревни добрались быстро, вопреки ожиданиям. По дороге попался арбакеш, везущий в попутную сторону мочалки для бань. Две трети пути они проделали на телеге. Али сидел рядом со стариком, на козлах, а Йасмин с удобством расположилась на мягких мочалках. Через некоторое время Али, обернувшись, заметил, что она спит.

– Это парень или девушка? – спросил арабакеш.

– Парень, брат мой младший, – ответил Али. – А что?

– На девицу похож, красив больно, – сказал старик.

– Мать девочку хотела, а родился мальчик, – не долго думая, заявил Али и постарался перевести разговор на другую тему. Сделать это было просто, старик оказался на редкость любознательным. Всю дорогу расспрашивал о происходящем в стране и в жизни. Али коротко обрисовал ему политическую ситуацию в Азербайджане.

– Откуда они взялись на нашу голову? – спросил удрученный старик.

– Кто, монголы или хорезмийцы? Или, может быть, грузины или мамлюки? Кого ты имеешь в виду?

– С проклятыми татарами все ясно, – в сердцах сказал старик. – Но почему хорезмшах ополчился на нас? А, что ты думаешь о хорезмшахе? Я смотрю, ты парень грамотный. Я о нем слышал, что он с татарами воюет, а он за нас взялся.

– Долго рассказывать.

– А ты вкратце, все равно разговариваем.

– Ну ладно, – сказал Али, – слушай. Если вкратце, то дело обстояло так. Атабек Узбек как-то позарился на земли, которые принадлежали хорезмшаху Мухаммаду, отцу Джалала, тот выступил против него. Узбек испугался, и убежал, бросив свое войско. С тех пор Азербайджан принадлежит хорезмшаху. Султан Джалал ад-Дин пришел сюда по праву владетеля.

– Можешь не продолжать, – раздраженно сказал арбакеш, – все ясно, наша земля для них для всех, охотничьи угодья. Вот они и охотятся здесь. А защитить нас некому.

– Это точно, – подтвердил Али. – Наш государь убежал, как последний трус, заперся в крепости и пьянствует там, старается не трезветь, чтобы не расстраиваться и не отвечать ни за что, а с пьяницы какой спрос. Даже жена его опозорила – вышла замуж при живом муже. Ты здесь прямо поедешь, отец?

– Да, через деревню мне ближе, я до бань доеду, а потом на рынок, я мочалок с избытком взял. Может, продам, сколько-нибудь.

– Очень хорошо, значит, прямо до дома нас довезешь.

В деревне арбу встретили лаем собаки. Али оглянулся на Йасмин, ожидая, что она откроет глаза от шума, однако она не проснулась.

– Видать, крепко умаялся твой братец, – заметил арбакеш.

– Его не буди, так он весь день проспит, тот еще лодырь. Надо будить, все равно уже подъезжаем.

Когда показался знакомый фасад, Али протянул руку, чтобы дотронуться до Йасмин, но в следующий момент замер, вглядываясь в очертания дома. Ему вдруг почудилось, что на крыше мелькнула чья-то голова. Через мгновение он уже явно увидел человека. В доме определенно кто-то был.

– У какого дома остановить, сынок?

– Я скажу, ты пока езжай, – попросил Али.

Деревенская улица сделала поворот, и телега оказалась на прямой видимости дома.

Али приподнялся и увидел в саду хорезмийцев, которым староста что-то объяснял. Али сел и откинулся спиной назад на мочалки.

– Что, сынок, тебя тоже сморило? – засмеялся старик.

– Точно, – упавшим голосом произнес Али, – До рынка с тобой доедем, купить надо кое-что, раз такое дело, а потом вернемся. Далеко еще?

– Да нет, рукой подать.

Дело принимало скверный оборот. Если до этого с переодетой Йасмин они могли чувствовать себя в относительной безопасности, то теперь, благодаря старосте, у хорезмийцев есть их описания. Али лежал с колотящимся сердцем, моля Аллаха о помощи.

– Ну, вот и рынок, – сказал арбакеш.

Али осторожно приподнялся. На пустыре толпился народ. Али огляделся. Не узрев поблизости ни одного хорезмийца, спрыгнул с арбы.

– Спасибо, отец.

– Тебе спасибо, сынок, за беседу, приятно с образованным человеком поговорить.

Али разбудил Йасмин, подал ей руку, помогая сойти с телеги.

– Приехали? – сонным голосом спросила Йасмин.

– Точнее будет – проехали, – сказал Али.

– Почему? Что случилось? Ты тоже заснул? О, я так крепко заснула. Интересно, с тех пор, как я с тобой познакомилась, – сплю как убитая, хотя спать не должна вовсе, учитывая свое положение. А почему проехали? Ты что, уже забрал деньги, а почему меня не разбудил?

– Домой нельзя, там хорезмийцы вместе со старостой, как они нас нашли? Не иначе, кто-то выдал, скорее всего, сам староста за ними послал. Надо уносить ноги отсюда.

– А как же наш план, мой отец? Ты передумал?

– Все остается в силе. Только лошадей купить не на что.

– Может, продать что-нибудь? – предложила Йасмин.

– Что? Мне продать нечего, если только чернильницу и калам.

– Ты, что же, их с собой носишь?

– Да, я же человек умственного труда. Подожди, какой же я осел, у меня же перстень твоего отца. Можно продать его, если ты не возражаешь.

– Я не возражаю.

Али полез в карман и извлек оттуда перстень с большим красным камнем.

– Как думаешь, сколько за него можно выручить? На пару лошадей хватит?

– Это бадахшанский лал, – сказала Йасмин, – На него можно купить десяток лошадей.

Рынок представлял собой небольшой вытоптанный сотнями ног пустырь на окраине села. Здесь был всего один торговый ряд, где на деревянных прилавках продавались молочные продукты, напротив, у каменной стены под навесом висели разделанные бараньи туши, это был отдел мясников. Далее было место хлебопека. На земле стоял тандир. Следующей была закусочная – дымился мангал, на котором жарились кебабы.

– Я хочу есть, – сказала Йасмин, мы с утра ничего не ели, если я сейчас не съем кебаб, то я упаду в голодный обморок.

– Вообще-то нам нельзя терять ни минуты, – неуверенно сказал Али, но сжалился, купил один шиш кебаба и хлеб. На противоположной стороне пустыря сгрудился стреноженный гурт овец. Покупатели придирчиво рассматривали их, мяли бока, хватали за курдюки, запускали руки в шерсть.

– Ты побудь здесь, – сказал Али, – Я сейчас вернусь.

– Куда ты? – встревожилась Йасмин.

– Пойду, узнаю, где лошадей можно купить.

Лошадей Али нашел быстро, но барышник отказался менять их на перстень.

– Мне нужны деньги, оглан, – сказал он. – Кобыла стоит десять динаров, двадцать динаров, и две прекрасные ездовые лошади твои.

– Этот перстень стоит тысячу динаров, – убеждал его Али. – Если бы ты знал, кому он принадлежал раньше, ты его только за имя купил бы.

– Очень хорошо, – ответил барышник. – Пойди и продай его, разницу себе оставишь.

Делать было нечего. Али разыскал лавку менялы. Сидевшей в ней еврей, долго и придирчиво рассматривал перстень, затем предложил пятьдесят динаров.

– Ты, наверное, шутишь, – сказал Али, – Этому перстню цена тысячу динаров.

Еврей отдал перстень и сделал жест, означающий – уходи или точнее – убирайся. Али протянул руку, положил перстень в карман и сделал вид, что собирается уходить.

– Подожди, – остановил его еврей. – Дай-ка еще раз взглянуть.

На этот раз он изучал его два раза дольше и предложил сто динаров.

– Пятьсот, – сказал Али, входя в раж. Хотя денег на лошадей уже хватало.

– Какие пятьсот? – возмутился еврей. – Да здесь таких денег отродясь ни у кого не бывало, вот тебе еще пятьдесят, бери и уходи.

Али задумался.

– Послушай, парень, – доверительно сказал меняла, – Даже если это кольцо и стоит дороже, здесь тебе этих денег никто не даст. Единственный, кто может за него заплатить, это я. Бери деньги и уходи.

Али счел его слова разумными. Взял деньги и вернулся к Йасмин.

– Ты в лошадях разбираешься? – спросил он у девушки.

– Конечно, разбираюсь, – ответила Йасмин. – У меня есть собственная лошадь, отец подарил. Бедная моя лошадка, где она теперь.

– Пойдем, – сказал Али, – Поможешь выбрать, а то обманут.

– А ты не разбираешься в лошадях? – удивилась Йасмин.

– Нет, представь себе, не разбираюсь, мне это без надобности, я верхом-то всего несколько раз ездил.

В этот момент появились хорезмийцы. Их было пять человек. К счастью, без старосты.

– Кажется, мы влипли, – пробормотал Али. – Иди, выбирай лошадей, я здесь съем чего-нибудь.

– Я одна не пойду.

– Пойдешь. Они двоих ищут, а мы порознь побудем, может, пронесет.

Йасмин пожала плечами и неуверенно пошла в указанном направлении, сторонясь встречных людей.

Али подумал, что, стоя без дела, он будет привлекать внимание. Подошел к мангалу и купил порцию кебаба, стал есть его, капая жиром и обжигаясь. Хорезмийцы рассредоточились вокруг базарной площади, словно взяв рынок в оцепление, и остановились, разглядывая людей. Али вдруг осознал, что затея с покупкой лошадей обречена. Вряд ли можно будет покинуть площадь двум всадникам, не привлекая внимания. Время было упущено. Только теперь он понял, какая серьезная опасность нависла над ними. Он продолжал есть, уже не чувствуя вкуса мяса. Один из всадников, подъехав к мангалу, наклонившись, взял из рук кебабчи вертел с шашлыком. При этом бок лошади едва не коснулся плеча Али. Он попятился назад и в этот момент увидел давешнего арбакеша. Старик поправлял оглобли у телеги. Потом взобрался на козлы, намереваясь ехать.

Али направился к нему.

– Возвращаешься в Табриз? – спросил Али.

– Нет, сынок, домой поеду, в деревню, – арбакеш назвал местность.

– Это в сторону Мараги? – спросил Али, надеясь на удачу.

– Да, ты знаешь те места?

– Возьмешь попутчиков?

– Конечно, садись.

Али взобрался на козлы. Когда они поравнялись с барышником, он тихонько свистнул, но Йасмин услышала, невольно оглянулась, увидев, Али, возмущенно спросила:

– Это ты меня так подзываешь?

Али сделал страшные глаза и стал кивать головой, указывая на телегу. Йасмин пожала плечами, подошла и села на телегу.

Барышник тоже увидел Али, крикнул:

– Эй, парень, лошадей будешь покупать?

– Не ори, – сказал ему Али, – Мне сейчас отъехать надо, вернусь – куплю, если скидку дашь.

– Конечно, дам, – заверил барышник. Видя, что клиент уезжает, он был готов к торгу, – Может, ты аванс оставишь?

Но Али махнул ему рукой. Барышник раздраженно отвернулся.

– Ложись, – сказал Али девушке.

– Ты что это раскомандовался? – огрызнулась Йасмин. – И вообще не смей меня свистом подзывать, я тебе не собака.

– Ложись, пока нас не заметили, – приказал Али – ему было не до церемоний.

Йасмин откинулась на оставшиеся мочалки, устилавшие дно арбы.

– Случилось что, сынок? – спросил старик.

– Не люблю хорезмийцев, – невпопад ответил Али и в свою очередь спросил, переводя разговор на другую тему: – А что, мочалки не все удалось продать?

Расчет Али оказался верным.

– Что за люди, я не знаю, – вскипел арбакеш. – Каждый раз я на них удивляюсь.

Все не купили, что заказывали, как будто мне нечего делать, лошадь гонять туда-сюда. В Табризе порядочные люди, что заказывают – все берут, а с деревенскими вообще дело нельзя иметь. Денег, говорит, нету, зачем тогда заказывать. Оставь, говорит, продам, тогда деньги заплачу. Ничего не оставил, сколько заплатили, столько отдал. Цену не дают, думают, что легко выращивать.

Арбакеш продолжал говорить, но Али уже не слушал его, следя за хорезмийцами. К счастью, на отъезжающую арбу они не обратили внимания.

Деревня осталась позади. Через некоторое время арбакеш съехал с караванной тропы и погнал телегу прямо по степи.

– Здесь короче, – пояснил он.

«Еще лучше» – подумал Али. Оглянувшись, он посмотрел на Йасмин. Девушка лежала с открытыми глазами, глядя в небеса.

– А ты что же, сынок, лошадь хотел купить? – спросил арбакеш.

– Да, – рассеянно отозвался Али.

– Здесь дорого. Впереди есть становище туркмен. Они кочуют по степи. Можете у них купить, намного дешевле обойдется.

– Не ограбят нас эти туркмены? Разное о них говорят.

– Они пастухи, мирные. Кто бы им позволил кочевать здесь, если бы они грабежами занимались. А что брат твой все лежит, не захворал ли?

Али посмотрел на Йасмин, которая, заметив его взгляд, показала ему язык.

– Не захворал, я же тебе говорил, лентяй он. Где есть возможность, сразу принимает горизонтальное положение.

Теперь Йасмин показала ему кулак.

Вскоре старик остановил кобылу и сказал, указывая кнутовищем на близлежащий холм:

– Вот за ним их шатры. Я уж туда не поеду, уж больно рытвины глубокие.

Али поблагодарил старика. Они слезли с арбы и направились в указанную сторону.

Видя недовольное лицо девушки, Али спросил.

– Не могу понять, в чем причина твоего недовольства, почему ты злишься на меня?

– Я не на тебя злюсь, – ответила Йасмин. – Но мы потеряли уже полдня. Почему ты не купил лошадей?

– Потому что появились хорезмийцы, они искали нас. Если бы мы поехали на купленных лошадях, то привлекли бы их внимание. Неужели не понятно?

– Понятно.

– А зачем тогда язык показываешь?

Йасмин промолчала.

– Покажи еще раз, – попросил Али.

– Зачем?

– Взволновал меня твой язык.

– Обойдешься, – сказала Йасмин.

За холмом действительно оказалось кочевье. Когда подошли поближе, их встретили лающие собаки. Из ближайшего шатра вышел туркмен и отогнал рычащую свору. Узнав о то, что они хотят купить лошадей, обрадовался, отвел их к изгороди, за которой стоял стреноженными десяток лошадей.

– Выбирайте, – предложил он.

Али посмотрел на Йасмин, та подошла поближе и недолго думая, сказала, указывая пальцем:

– Эту и эту.

– По каким признакам надо выбирать? – полюбопытствовал Али. – Расскажи, пригодится.

– Признак один – красота, – ответила девушка. – Они мне нравятся.

– Слушай, я видел, как лошадей покупают. Зубы смотрят, копыта разглядывают, холку меряют, а ты говоришь, понравились. Я лучше самого продавца попрошу выбрать.

Но туркмен сказал:

– Смотри-ка, оглан в лошадях знает толк. Лучших моих коней выбрал, даже не знаю, стоит ли мне продавать их. Сколько вы за них заплатите?

– Двадцать динаров достаточно будет?

Услышав сумму, туркмен немедля вывел лошадей из загона.

– Седла нужны еще, – сказал Али.

– Седлами мы не торгуем, – ответил туркмен. – Но я вам могу свои продать, даже подарю, у меня как раз два старых седла есть.

Седла нашлись, хоть и старые, но во вполне приличном состоянии.

Дальнейший путь наши герои продолжили верхом. В караван-сарай, находящийся между Табризом и Марагой, приехали ночью, когда звезды уже сияли на небосводе.

У ворот их встретил работник, приветствовал радушно. Крикнул гуляма, который принял у них лошадей.

– О них позаботятся, – сказал работник. – Возьмете комнату или будете на крыше отдыхать?

– Много там народу? – спросил Али.

– Да все там почти спят, кому охота в такую жару в комнатах париться? К тому же там намного дешевле, с них только за постой животных деньги берем.

– Комнату, – сказал Али, увидев, что Йасмин качнула головой. – Окно есть в ней?

– Есть, конечно, есть, – работник проводил их в комнату.

– Если хотите ужинать, поторопитесь, а то все съедят.

– Из Табриза кто-нибудь прибыл сегодня? – спросил Али.

– С десяток, и почти все из Табриза.

– Какого звания?

– Вообще-то нам запрещено рассказывать о постояльцах, – заявил работник.

Али извлек из кармана монету и вложил ее в руку работника.

– В основном купцы, – сказал он, разглядывая серебряный дирхем. – Дервиш, мулла и один курьер, перед вами приехал, как раз сейчас с поваром ругается.

– Почему?

– Есть, говорит, нечего, одни кости остались от жаркого. С ними всегда так: вечно недовольны. Они никогда не платят за постой, перемену лошадей и еду.

Считается, что это за счет казны, но, сколько я здесь работаю, не помню, чтобы казна перевела деньги. Может, они и списываются из казны, но кто-то кладет их в свой карман.

С этими словами он ушел.

– Мы что, вот здесь будем спать? – с отвращением, показывая на тюфяки, лежащие на деревянных лежанках, спросила Йасмин.

– Лично я буду, а ты можешь бодрствовать.

– Подожди-ка, ты что, тоже здесь спать собираешься? – удивилась девушка. – Со мной в одной комнате?

– А что тебя смущает? – улыбнулся Али. – Все равно же я должен на тебе жениться. Впрочем, я могу пойти спать на крышу, а ты оставайся здесь.

Такое быстрое решение вопроса ввергло Йасмин в замешательство.

– Ладно, – сказал Али, – Для того, чтобы решить эту проблему, еще есть время.

Я думаю, что тебе не стоит появляться на ужине. Тебе, откровенно говоря, вообще здесь не место. Я принесу тебе чего-нибудь.

– Я вообще-то есть не хочу, – заявила девушка.

– Давай так договоримся: ты сейчас закройся, когда я вернусь, стукну. Если не откроешь, пойду на крышу.

– А откуда я узнаю, что это ты стучишь?

– Я вот так стукну, – Али показал условный стук.

Али вышел из комнаты, услышал, как за спиной звякнул засов. Оказавшись один, он посерьезнел и как-то обмяк. Некоторая бравада, которую он нарочно поддерживал в себе, чтобы подбадривать девушку, внушая ей уверенность, ушла, так как план, который он с такой легкостью расписал девушке, сейчас ему казался совершенно невыполнимым. Но делать было нечего, Али, положась на милость Аллаха, пошел в трапезную. Курьера он опознал сразу, по черной каабе специального образца и головному убору, которые носили служащие почтового ведомства. Он был единственный, кто сидел за столом, не сняв шапку, – очевидно, для того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что он на службе. Это был человек в возрасте, далеко за тридцать, в котором следовало бы уже перейти на следующую ступень служебной лестницы. В лице его было недовольство, (ужином, как уже было известно), и некоторое высокомерие. Али сел напротив и приветствовал его, назвав (чего уж мелочиться) сахиб-беридом. Столь очевидное заблуждение, тем не менее, произвело впечатление, и растопило лед казенного сердца. Хотя это было все равно, что чауша назвать силах-саларом, или на худой конец эмиром войск. То есть это было не заблуждение, а намеренное преувеличение, желание сделать приятное собеседнику.

Курьер с интересом поглядел на Али и ответил на приветствие.

– Чем нас кормят? – спросил Али. – Есть можно?

– Тем же, чем и всегда, – живо откликнулся курьер. – Жаркое, в котором невозможно отыскать ни кусочка мяса, одни кости и хрящи. Мясо, видимо, повар срезает и уносит домой.

– А заказать что-нибудь другое можно здесь?

– Можно, но за отдельную плату, но я же на службе, за меня платит казна.

Али подозвал подавальщика, велел зажарить на мангале курицу, принести хлеб, сыр, зелень и вино. Подавальщик стремительно исполнил заказ.

– Вы позволите угостить вас, уважаемый? – спросил Али.

– Нет-нет, спасибо, я уже ухожу спать, – стал отказываться курьер, – Я никогда не принимаю угощений, не обижайтесь, у меня принцип, я на службе.

– Дело в том, – сказал Али, – Что я тоже на службе и трачу командировочные деньги, то есть этот ужин за счет казны, а поскольку вы человек государственный, значит, это вас ни к чему не обяжет.

Такой поворот дела пришелся курьеру по душе.

– Ну что ж, это другое дело, – сказал он. А что-то курицу не несут, – заметил он.

– Готовится, – сказал Али. – Может, пока вина выпьем, для аппетита?

Усталость, говорят, хорошо снимает.

– Что вы! – стал отказываться курьер, – Я не пью, тем более, что пост наступает завтра.

– Но мы же в пути, пророк освободил от обязанностей поста больных, беременных женщин, детей и людей, терпящих тяготы. Мы ведь с вами терпим тяготы.

– В самом деле, – согласился курьер, – Я сегодня весь день в седле.

Далее, не говоря ни слова, Али разлил вино по чашам.

– Ну что же, – сказал курьер. – Все доводы за то, чтобы выпить, и ни одного против. Как ваше имя?

– Абдаллах, – сказал Али.

– А меня Фарух. Ваше здоровье.

Фарух с легкостью осушил чашу, причмокнул и заметил, что вино совсем молодое. Али улыбнулся. По всему выходило, что Фарух в этом деле понимает.

Он медленно выпил терпкое вино и немедленно наполнил чаши.

– Как говорил Омар Хаям, – сказал он. – Перерыв между кубками должен быть краток, ибо в них утекают драгоценные мгновения жизни. Впрочем, – поправился Али, – Может быть, он этого не говорил, но так думал.

В голове у него зашумело, и во всех членах усталого тела сделалась приятная легкость.

– Как приятно иметь дело с образованным человеком, – сказал Фарух. – Вы, в каком ведомстве служите?

– В юридическом, – ответил Али.

К удивлению своему он обнаружил, что язык заплетается. – Диван Табриза послал меня в Марагу участвовать в судебном процессе по обвинению Шамс ад-Дина Туграи.

Подумав, что если они будут пить такими темпами, то он свалится раньше курьера, Али решил брать быка за рога. Фарух хотел что-то сказать, но не успел. Али предложил выпить за его здоровье. Выпили.

«Когда же принесут еду?» – с беспокойством подумал Али. После второй чаши он оказался совершенно пьян.

– Какое удивительное совпадение, – заявил Фарух, – Давай выпьем, и я тебе расскажу о нем.

Очень скоро кувшин оказался пуст, курьер на дармовщину пил без остановки, просто как лошадь, к тому же, успевший перекусить, он был в более выгодном положении. В то время как Али, пивший практически на голодный желудок, вдруг понял, что он пьян катастрофически. И если дальше так пойдет, задание будет безнадежно провалено.

С чувством обреченного, Али взялся за вновь принесенный кувшин, Судя по весу, вина в нем было не менее киста. Едва не пролив, он наполнил чаши и вдруг вспомнил об этом радикальном средстве, о котором ему рассказывал знакомый еврей, владелец кабачка. Али поднялся, извинившись.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Слишком много жидкости, заодно узнаю, что с нашей курицей.

Фарух понимающе кивнул.

Али сделал несколько шагов и спросил у подавальщика, где умыться можно. Тот показал. Али отошел подальше, в темноту и сунул два пальца в рот. Затем он умылся, говоря про себя: «О Аллах, какие муки я терплю ради этой высокомерной девчонки». Али вернулся к столу, чувствуя значительное облегчение. Он все еще был пьян, язык по прежнему заплетался, но в голове прояснилось.

– Все в порядке? – участливо спросил Фарух.

– Да-да, не беспокойтесь, весь день ничего не ел, вино в голову ударило.

– Давайте выпьем, – повторил Фарух, – И я вам расскажу.

Али держал чашу у рта столько же времени, сколько и собеседник, чтобы курьер не заметил, но сделал всего лишь два глотка, и поставил на стол.

– Удивительное совпадение, – повторил Фарух. – Так я в Марагу тоже путь держу, – Фарух хотел что-то еще сказать, но запнулся и, видимо, передумал. – А ты его обвинять будешь или защищать?

– Защищать, конечно, Шамс ведь вазир Табриза. Мы считаем, что обвинение в заговоре не соответствует действительности. Он же отец города, уважаемый человек, в почтенном возрасте. Стал бы он устраивать заговоры, если хорезмшах оставил его при должности. Как вы считаете, уважаемый?

– Не моего это ума дело, – ответил Фарух. – Мое дело отвезти корреспонденцию. У меня нет причин думать об этом. Когда Шамс был в полном порядке, разве ему было дело до меня?

– Я вижу, что вы разумный человек, – сказал Али. – Возразить нечего. Мне, честно говоря, до него тоже дела нет, я по долгу службу вынужден так говорить. А вы другое дело, вы вольны говорить так, как вам вздумается. Давайте выпьем за вас.

– Может быть, подождем курицу? – неуверенно сказал Фарух, запинаясь.

Чувствовалось, что он тоже изрядно захмелел.

– Пора бы уже ее принести, что-то долго они ее готовят, может, петуха подсунули. – Сказал Али. – А вот, кстати, несут, кажется, к нам.

Повар принес румяную курицу, и водрузил ее перед ними на глиняной тарелке.

– Все равно сначала надо выпить, – сказал Али. Пользуясь темнотой, он наполнил чашу Фаруха и сделал вид, что наполняет свою, хотя в ней еще было вино. Подержал чашу у рта, сделав два маленьких глотка, поставил на стол.

Взялся за курицу, обжигая руки, разделил ее на две части, одну положил перед курьером, вторую взял себе и стал есть.

– Вкусно, – сказал он.

– Первый раз с таким удовольствием ем за счет казны, – довольно произнес курьер. Али, вспомнил о Йасмин, оторвал ножку и завернул в кусок лаваша.

– На завтрак, – объяснил он, заметив взгляд Фаруха, – Рано выйду, завтрака ждать не буду.

Али вновь стал разливать вино. После сурового испытания, которому он себя подверг, он вполне контролировал ситуацию, но все равно был пьян изрядно.

Курьер с сомнением смотрел на то, как Абдаллах наполняет чашу. В голове у него шумело, и он понимал: пить больше не следовало бы. Но, во-первых, не мог отказаться от дармового угощения, неловко, понимаешь, есть курицу и в то же время воротить нос от вина. Во-вторых, не хотел обижать этого радушного человека отказом. Тем более что вокруг, несмотря на приближающийся пост, а может, именно поэтому, все пили вино. А может быть, это был внутренний протест зароастрийцев против навязанной арабами религии. Ведь не так уж много времени прошло с тех пор, каких-нибудь жалких пятьсот лет.

Подавальщик то и дело сновал между столами с кувшинчиками. Поэтому курьер продолжал пить, надеясь, что сумеет вовремя остановиться. Лишь спросил, указывая на кувшин:

– Там… Много еще осталось?

Али поднял кувшин, поболтал.

– Нет, самая малость, но я закажу еще.

– Нет-нет, – испуганно сказал курьер. – Ни в коем случае.

– Ну, как знаешь.

Вовремя остановиться курьеру все же не удалось, вернее, остановиться пришлось невольно. Рука, поддерживающая подбородок, поползла в сторону, и он как-то обмяк за столом, голова с глухим стуком опустилась на стол.

Али подозвал подавальщика, рассчитался.

– Из какого он номера? – спросил Али.

– А я знаю? – неопределенно ответил подавальщик, с удивлением глядя на спящего курьера. – У коридорного спроси. Вот ведь набрался.

Али с помощью подавальщика приподнял курьера, влез ему под руку и повел его в помещение. Фарух вдруг затянул негромкую песню, Али разобрал следующие слова: «Вершины гор зимой побелеют, покрывшись снегом, а лица влюбленных в разлуке пожелтеют от тоски».

– Какая у тебя комната? – спросил Али, не надеясь услышать ответ.

– Двадцать три, – неожиданно ответил курьер.

– Ключ есть?

Вместо ответа Фарух продолжил песню: «Приходи, моя красавица, моя судьба в твоих руках». Али похлопал по его бокам и нащупал ключ. Возле «23» номера он прислонил курьера к стене, отпер дверь, втащил его в комнату и уложил на тюфяк. Фарух тут же расслабился и захрапел. Али огляделся.

Кожаная курьерская сумка стояла в углу. Али расстегнул пряжку ремня и извлек из нее несколько свитков бумаги. Подойдя к окну, под ярким лунным светом, стал рассматривать их. Разглядев на одной печать тюремной канцелярии, он сунул ее в рукав, остальные положил обратно, закрыл сумку и вышел из комнаты. Подойдя к своей двери, он осторожно постучал.

– Кто там? – отозвался тревожный голос Йасмин.

– Это я, открой, – тихо сказал он.

– Что тебе надо? – подозрительно спросила девушка.

– Как что? – удивился Али. – Войти надо.

– Зачем? – последовал новый вопрос.

Не мог же он на весь коридор объяснять, что ему надо войти для того, чтобы подделать кое-какие документы.

– Ты пьян, – сказала Йасмин, – От тебя даже через дверь разит, иди спать на крышу, утром поговорим.

Как бы ни была умна девушка, (Али все же был высокого мнения об уме Йасмин), все равно природа или инстинкт самосохранения взяла над ней верх и объяснить, что ему вовсе не этого от нее надо, было довольно затруднительно.

– Ты забыла, зачем ты здесь? – едва сдерживаясь, зашипел Али. – Открой сейчас же, ты же не девушка, а мальчик, сейчас кто-нибудь увидит, что ты меня не пускаешь, это вызовет подозрения.

Пока Йасмин боролась с инстинктом самосохранения, Али, потеряв терпение, вытащил кинжал, сунул лезвие в щель между дверью и стеной и откинул засов.

Увидев его, Йасмин ахнула и сказала:

– Попробуй только подойти ко мне, я закричу!

– У вас у женщин только одно на уме, – произнес Али, протягивая вперед бумажный свиток. – Вот письмо, которое мы ищем.

Йасмин сразу успокоилась и схватила свиток.

– Осторожно, не повреди печать, – предупредил ее Али. Он зажег светильник, нагрел лезвие кинжала и осторожно вскрыл письмо, отделив сургучную печать от бумаги. Письмо содержало лаконичный приказ, состоящий из трех размашистых слов: «Туграи казнить немедленно».

Али достал калам и чернильницу, которые он, всегда носил с собой, как отличительный знак своей профессии.

– Мне пришлось немного выпить, – сказал он. – Боюсь, пальцы подведут, тебе придется исправлять.

– А что исправлять? – спросил Йасмин. – Может, лучше новое написать?

– Не получится, под текстом подпись Шараф ал-Мулк. Между словами «Туграи» и «казнить» надо втиснуть слово «не», после слова «немедленно» допишешь слово «отпустить». Постарайся, чтобы почерк не очень отличался.

После исправления приказ гласил: «Туграи не казнить, немедленно отпустить».

Али долго критически оглядывал надпись, потом сказал:

– Стилистически коряво получилось, но да ладно, смысл ясен. Тюремщики все равно в грамматике мало смыслят. Молодец, похоже, получилось. Сразу видно, что ты дочь главного канцлера.

– Дыши лучше в сторону, – ответила Йасмин, – А то я сейчас захмелею и с ног свалюсь.

– Кстати, это тебе.

Али протянул девушке кусок курицы. Йасмин взяла курицу, подозрительно оглядела ее, понюхала и осторожно стала есть, забыв поблагодарить. Али, нагрев сургучную печать, скрепил письмо и спрятал его в рукаве.

– Пойду, положу на место, – сказал он.

Йасмин кивнула головой, рот ее был набит.

– Так мне где спать ложиться? – поинтересовался Али.

Йасмин мотнула головой, показывая на потолок.

– Понял, – Али вышел в коридор и закрыл за собой дверь. В комнате курьера ничего не изменилось – музыкальный храп и стойкий винный дух. Али, правда, его не чувствовал. Он вложил письмо в сумку, закрыл ее, затем приподняв дверную щеколду вертикально, вышел и слегка прихлопнул дверь. Щеколда упала в гнездо. Радуясь, что все прошло успешно, Али поднялся на крышу, отыскал свободное место, лег и некоторое время смотрел в звездное небо.

Затем он закрыл глаза, мир сразу же перевернулся, и он полетел в черный космос.

Гянджа.

Выше уже говорилось о том, что когда султан находился в Индии, и у него не было средств, чтобы платить людям за службу и верность, он обещал каждому из эмиров, которые были с ним, – владения икта, когда он завладеет Ираком и Хорасаном. Когда это произошло, он выполнил свои обещания. Ур-хан, получив во владение земли в Хорасане, поставил там своего наиба, который стал нападать на пограничные земли исмаилитов, занимаясь грабежами. От исмаилитов к султану в Хой прибыл посол, имевший титул ал-Камал. Он пожаловался на наиба Ур-хана. Шараф ал-Мулк распорядился устроить встречу с Ур-ханом, чтобы разобраться в этом деле.

Когда Ур-хан явился на разборку и услышал слова ал-Камала, в которых содержалось нечто наподобие угрозы, он вытащил из-за перевязи несколько ножей, бросил их перед послом и сказал:

– Это наши ножи, и у нас есть мечи, которые еще длиннее и острее. Имейте в виду.

Посол посмотрел на вазира, который до появления Ур-хана представлял собой важную фигуру, а теперь выглядел совершенно оплеванным. Тот жалко улыбнулся и развел руками.

– Он родственник султана, – сказал он после ухода Ур-хана, – На него нет управы.

Посол желчно улыбнулся, ответив:

– Ничего, на всякого человека найдется своя управа.

Он возвратился, не получив ни удовлетворения, ни ответа на свою просьбу. А через несколько дней, когда Ур-хан, занявший Гянджу, проходил по улице, к нему с криками «правосудия, правосудия», обратились трое фидаи под видом простолюдинов, показывая в руках бумагу. Когда же он остановился, чтобы спросить, кто их обидел, взял в руки жалобу, и стал читать. Фидаины, достав из-под одежды ножи, набросились на него. Бросив бездыханное тело эмира, они шли по городу с окровавленными ножами, выкрикивая клич Ала ад-Дина, своего предводителя, пока не пришли к воротам дома Шараф ал-Мулка. Вазир в это время был у султана в крепости. Тогда они ранили его постельничего, и вышли, провозглашая свой клич и хвастаясь победой. Народ стал бросать в них камни с крыш и забил их до смерти, но они продолжали выкрикивать до последнего дыхания: «Мы жертвы за господина нашего Ала ад-Дина.

Через некоторое время прибыл новый посол Аламута, некто по имени Бадр, который направлялся ко двору султана. Когда он узнал об этом происшествии, он засомневался в целесообразности своего посольства. Он обратился к Шараф ал-Мулку, спрашивая совета в этом деле. Вазир обрадовался его прибытию, так как боялся за свою жизнь, после того как фидаи ворвались в его дом. Он обещал послу устроить его дело так, как он хочет. Он пригласил посла исмаилитов следовать вместе с ним ко двору. По дороге он всячески угождал Бадру, посол присутствовал на всех собраниях и на общей трапезе. Как-то во время пиршества, когда все изрядно захмелели, исмаилит, в которого угодливость вазира вселила некоторую самоуверенность, стал хвастаться:

– У нас среди вашего войска, – сказал он, – Есть группа фидаи, и они так устроились, что их нельзя отличить от ваших гулямов. Одни из них служат конюхами, а другие у главы султанских чаушей.

Шараф ал-Мулк стал упрашивать его, чтобы он вызвал их и дал ему свой платок, как знак их безопасности. Бадр вызвал пятерых фидаи. Когда они предстали перед вазиром, один из них, индиец заявил:

– Я мог убить тебя в такой-то день, в таком-то месте. Но я ожидал приказа с высокой подписью.

Услышав об этом, перепуганный вазир сбросил с себя фарджию и, оставшись в рубахе, сел перед послом и, унижаясь стал говорить:

– Какова причина этого? Чего хочет от меня Ала ад-Дин? В чем моя вина и нерадение, что он жаждет моей крови? Я его мамлюк так же, как и мамлюк султана. Вот я перед вами, и делайте со мной, что хотите.

Когда об этом донесли султану, он пришел в ярость. Он направил к вазиру своих личных слуг, которые обязали его схватить и сжечь перед входом в свой шатер этих пятерых фидаи. Как Шараф ал-Мулк ни просил, ни извинялся, его заставили это сделать. Фидаи были брошены в костер, они горели, повторяя: «Мы жертвы за господина Ала ад-Дина!» Пока не замолкли навсегда. Султан казнил также главу чаушей за то, что он взял их на службу. После этого султан отбыл в Табриз, а Шараф ал-Мулк остался в Барде. Вскоре туда прибыл еще один посол из Аламута, по имени Салах, который заявил вазиру: «Ты сжег наших людей, после того как тебе их доверили и открыли. Если хочешь быть в безопасности, то заплати за каждого из них выкуп в десять тысяч динаров». Расстроенный Шараф ал-Мулк щедро одарил посла и написал для исмаилитов указ дивана об уменьшении ежегодно вносимой ими дани в казну султана, которая составляла 30000 динаров на 10000 за город Дамган, и приложил к нему свою печать.

Султан находился в Табризе, когда из Хорасана пришло сообщение о том, что татары готовы перебраться через Джейхун. Джалал немедля собрался в поход, он решил, что правильным будет выдвинуться к Исфахану и встретить их там. Султан послал четыре тысячи всадников в качестве авангарда в Рей и Дамган. Получаемые им ежедневно сообщения говорили о том, что татары продвигаются вперед. Наконец авангард возвратился с известием, что татары укрепились восточнее Исфахана на расстоянии дневного перехода, в селении под названием ас-Син. Звездочеты советовали султану воздерживаться от выступления в течение трех дней и только на четвертый день вступить в сражение. Группа эмиров и ханов, обеспокоенная бездействием хорезмшаха и приближением татар, пришли к нему. Они сидели некоторое время у входа в шатер, пока он не разрешил им войти. И стал говорить с ними совсем о других вещах, пренебрегая татарами, показывая тем самым, что дело не так уж серьезно. Он долго беседовал с ними на разные темы и этим совершенно успокоил их. Затем усадил их и стал советоваться с ними, согласовывая боевой порядок предстоящей битвы. После этого он взял с них клятву в том, что они не обратятся в бегство и не предпочтут жизнь смерти. Затем он вызвал кади и раиса Исфахана и приказал им произвести смотр пехоте в полном вооружении, в панцирях и кольчугах.

Татары, видя промедление Джалала, решили, что он в смятении от страха перед ними оттягивает время сражения. Они отрядили две тысячи всадников в горы Луристана для того, чтобы захватить припасы необходимые на время осады Исфахана. Султан отобрал из своих войск около трех тысяч всадников, которые перекрыли ущелья и устроили засаду, разгромив возвращающихся с добычей татар. Около четырехсот пленных они привели с собой в Исфахан. Султан передал часть кади и раису, чтобы казнить на улицах города, и удовлетворить страсти простонародья, а остальным собственноручно снес головы. Их трупы выволокли за город и бросили под открытым небом на растерзание собакам.

Султан выступил в день, предсказанный звездочетами, и построил войска в боевом порядке хорезмийских войск. В центре находился авангард, за ним центр, правое и левое крыло, затем следовал арьергард, и завершал построение корпус, который находился в засаде.

Татары выстроились напротив, и, когда султан увидел их, он приказал пехоте Исфахана вернуться назад, так как количество его войск многократно превышало количество татар. Правое и левое крылья так далеко отстояли друг от друга, что не знали о положении друг друга, ни о каком взаимодействии не могло быть и речи. В этот момент брат султана Гийас ад Дин покинул его и увел свои отряды. Воспользовавшись для бегства тем, что султан слишком занят, чтобы разыскивать и преследовать его. Вместе с ним ушел со своим отрядом и эмир Джахан-Пахлаван Илчи. Но хорезмшах не придал этому значения и отдал приказ к началу атаки.

Сражение продолжалось весь день и к вечеру правое крыло хорезмийцев потеснило левое крыло татар и вынудило его обратиться в бегство, они преследовали их, убивая тех, кого настигали, до границ Кашана, думая, что левое крыло сделало со правым крылом татар то же самое. Когда султан увидел, что солнце клонится к закату, а татары отступают, он сел на крутом берегу. К нему подошел эмир Йилан-Бугу и сказал с упреком и порицанием: «Мы давно ждали этого светлого дня, чтоб выместить свой гнев на проклятых, и погасили бы жар в груди. И когда судьба подарила нам этот день, наша месть остается неутоленной. Если мы не будем сейчас преследовать татар, то в дальнейшем раскаемся в этом. Не следует ли нам догнать их и уничтожить!» Султан тотчас же сел на коня. Когда он переправился через реку и вышел на другой берег, солнце близилось к закату. В этот момент, командующий татарским войском Тайнал-нойон бросил в бой спрятанных в засаде за холмом отборных воинов – бахадуров. Они вышли из укрепления со стороны левого крыла войск султана и ударили по нему. Это был только один удар, но насколько сильный, что левое крыло оказалось опрокинуто и отброшено к центру. Были повержены знаменосцы, от ударов мечей сыпались искры, кровь из рассеченных артерий била фонтанами, от боевых кличей стыла кровь в жилах. Но ханы и эмиры стояли насмерть, верные своей клятве. Из десяти военачальников в живых остались только трое. Только теперь стало ясно, чего стоил Ур-хан, убитый исмаилитами в Гяндже, возглавлявший левое крыло ранее. На протяжении всех битв левое крыло доселе одерживало победы.

Султан находился в центре, но здесь уже все смешалось, и боевой порядок нарушился. Татары окружили его со всех сторон, и выход из тенет стал уже, чем игольное ушко. Джалал огляделся и увидел, что при нем осталось только четырнадцать его личных мамлюков, а тот, кто нес султанский санджак, спасается бегством. Он настиг его ударом копья, затем оборотясь, ударил по татарам и сумел выйти из окружения.

Когда Тайнал-нойан увидел то, что произошло, он протянул жезл в его сторону и сказал ему вслед: «Ты спасешься, где бы ты ни был! Поистине ты муж своей эпохи и вождь своих сверстников».

Центр и левое крыло, спасаясь от татарских мечей, рассеялись по разным областям. Часть из них оказалась в Фарсе, другая в Кермане, некоторые в быстрой скачке достигли границ Азербайджана, а другие, оставшись без коней, вернулись в Исфахан. Правое крыло султанских войск вернулось через два дня со стороны Кашана, полагая, что центр и левое крыло находится в Исфахане и что они также одержали победу. Когда же они узнали правду, то стали рассеиваться и небольшими группами расходиться в разные стороны. Это было очень странное сражение, когда оба войска оказались, разбиты и одновременно одержали победу.

Восемь дней о султане не было слышно, никто не знал, жив ли он. Простонародье Исфахана начинало поглядывать на хорезмийских женщин и их имущество. Но, к счастью, для простонародья, судья уговорил народ повременить до предстоящего праздника рамадана для того, чтобы выяснить судьбу султана.

Султан Джалал появился в день праздника рамадан и присутствовал на молитве. Он наградил эмиров правого крыла чинами и наградами. Ханам и эмирам, оставшимся в Исфахане и уклонившимся от сражения с монголами, Джалал приказал надеть на головы женские покрывала и провести по улицам города. Что же касается татар, то они возвратились от Исфахана в страхе. Несмотря на то, что они победили в конце дня, потери их составили значительно большее число, чем у мусульман.

Из Исфахана хорезмшах двинулся на восток в Рей, а часть войск направил в Хорасан преследовать татар. В это время из Азербайджана пришла весть о заговоре и бунте некоторых мамлюков Узбека. Султан решил направить вазира для усмирения восставших. Шараф ал-Мулк уклонялся от этого до тех пор, пока султан не разрешил ему распоряжаться всеми землями, хасс и икта по своему усмотрению и необходимости. После этого вазир отправился наводить порядок в Азербайджане.

К султану в Рей прибыл посол от исмаилитского владыки с необычным подарком. Ала ад Дин посылал Джалалу в дар девять фидаинов-смертников, чтобы он мог направить их против своих врагов. Султан сказал об этом в кругу своих близких друзей и спросил их совета. Большинство рекомендовало принять подарок и использовать против своих врагов. Насави, присутствовавший при этом в качестве секретаря, не в качестве друга, записывал за султаном не поднимая головы, но Джалал все равно обратился к нему.

– Шихаб ад Дин, – сказал султан, – у тебя, я вижу, как всегда особое мнение.

– Я ничего не говорил, – скромно возразил канцлер. – Почему вы так решили?

– Это видно по твоему лицу. Ну, начинай, испорти нам настроение, как ты любишь это делать, и радость от чистосердечного подарка.

Ощущая на себе множество разных взглядов, от насмешливых и до неприязненных. Насави сказал:

– У Ала ад Дина в этом поступке нет иной цели, нежели раскрыть намерения султана, и разведать его тайные помыслы. Кроме того, мне представляется, что держать при себе исмаилитских фидаинов, в качестве оружия, это все равно, что хранить при себе в качестве оружия ядовитую змею. Каким молоком ее не пои, рано или поздно она поступит сообразно своей природе.

Выслушав канцлера, Джалал обвел глазами собрание и сказал:

– Друзья мои, закончим на этом нашу беседу, идите, отдыхайте, вы много сделали для меня. А с этим человеком я еще поговорю. Последние слова прозвучали угрожающе.

Присутствующие стали подниматься и расходиться, Насави провожал их завистливым взглядом. Султан, оставшись наедине с канцлером, сказал:

– Шихаб ад Дин, ты убедил меня, распорядись отправить их обратно и сопроводи следующим письмом. Записывай.

…Не тайна ни для тебя, ни для других, кто наш противник и кто заодно с нами, кто наш враг и кто союзник. Если ты пожелал совершить это, то сделай, а в том, чтобы указать нет нужды. Мы, если Аллаху будет это угодно, не будем возлагать на тебя такую обязанность. Поистине, с острыми мечами и свирепыми львами, мы не нуждаемся в ножах и фидаинах.

Письмо Малики-Хатун хорезмшаху.

Возлюбленный мой султан!

Земля полнится слухами о славной твоей победе над проклятыми татарами. И я радуюсь вместе с тобой.

Однако радость моя омрачена твоим долгим отсутствием. Целыми днями я сижу у окна, не сводя глаз с дороги, по которой ты должен вернуться. Мне не терпится обнять тебя и прижать к груди. Страдания мои усугубляются еще и неопределенностью моего положения, о котором я тебе уже писала. Пресловутый Шараф-ал-Мулк приставил ко мне своего наиба в качестве моего вазира некоего Зайна Бахарди. Упомянутый управляет и властвует в моих землях по своему усмотрению. Он требует, чтобы я отдавала распоряжения только по его распоряжению и по согласованию с ним. А когда я противлюсь и препятствую ему в этом, он пишет Шараф-ал-Мулку и восстанавливает его против меня. Он распорядился взимать ушр в моих областях ежемесячно, так, как это делается в других землях икта. Но мои земли, поскольку я твоя жена, относятся к категории хасс и не подлежат налогообложению. Сейчас в страхе за свою жизнь я поселилась в крепости Тала, что находится возле озера. Узнав об этом, Шараф-ал-Мулк, счел это бегством, прибыл в Хой, и разграбил мой дворец. Мне сказали, что он вывез столько моего добра, что гнулись спины вьючных животных. Сокровища, что накоплялись в течение многих лет, редкие самоцветы и превосходные древние одеяния, равных которым никто не видел. Он увез моих луноликих служанок и распоряжается ими так, как хозяин своими рабами. Я написала ему письмо с просьбой открыть мне доступ к тебе, о султан, чтобы ты решил мое дело. С просьбой о милости и возвращении к тому, что было бы ближе к благочестию. Но мое письмо только увеличило упрямство и несговорчивость Шараф ал-Мулка. В ответном письме вазир отказал мне во всем, сказав, что я должна выполнять его распоряжения. Вдобавок, посланник, который привез мне ответ, некий Тадж Сахиб, выйдя из крепости, угнал самых лучших моих коней. Прошу тебя вмешаться. Я пишу тебе потому, что не верю, что все это происходит с твоего ведома. Я сама предложила себя в жены и удовольствовалась малым по сравнению с тем, что у меня было. Но сейчас я загнана в угол и могу совершить безрассудный поступок.

Каждая женщина, особливо знатного рода, претендует на исключительность своего положения. Но султан Джалал женился при каждом удобном случае на принцессах, на дочерях владетелей покоренных стран из политических соображений для упрочения связей, и не только. Джалал был женолюбив и не связывал себя приличиями в этом вопросе. Уже после того, как по его приказу в Синде утопили весь его гарем, он женился на дочери владетеля Фарса, атабека Сада, затем, после ее смерти, на ее сестре. На дочери Амин-Малика, главе туркмен племени ал-Йива, на Малике-Хатун, жене атабека Узбека, на ее невестке Сулафе-Хатун, которая была женой Хамуша, сына Узбека. Тем не менее, он помнил о Малике-Хатун, хотя писем ее не получал. Но всякий раз, когда он собирался посетить ее, возникало обстоятельство, препятствующее этому. Так было во время осады Хилата, к которому он приступил после захвата Тифлиса. Но стоило ему уйти из Тифлиса, как грузины напали на город. Гарнизон хорезмийцев бежал, султан, получив известие, возвратился, но было поздно: грузины подожгли город и ушли. Затем он усмирял распоясавшихся туркмен, которые, воспользовавшись тем, что султан занят осадой Хилата, захватили азербайджанские города Аштар и Урмию. Приведя к поминовению туркмен, султан с сотней всадников из его личных слуг направился к Малике. Когда он был близок к городу, ему сообщили о том, что на лугах Хоя находятся взбунтовавшиеся мамлюки Узбека, и людей у них вдвое больше, чем у него. Но султан напал на них и преследовал до самой Гянджи, пока они не запросили пощады. Затем ему пришлось с войсками вернуться в Ирак, где в Кермане отказался платить установленную дань правитель Барак-хаджиб. Султан все время занимался тем, что приводил к повиновению вассалов, которые, чувствуя шаткость и непостоянство власти, проявляли самостоятельность и переставали платить дань.

Безрассудный поступок принцессы состоял в том, что она, отчаявшись получить ответ от султана, обратилась за помощью к хаджибу Али, наибу владетеля Сирии Малика Ашрафа в Хилате. Она призвала спасти ее от притязаний Шараф ал-Мулка, обещая за спасение передать ему принадлежащую ей крепости Тала. Хаджиб Али немедленно откликнулся на лестную для него просьбу сельджукской принцессы. Шараф ал-Мулк, находился на лугах Салмаса, готовясь осадить этот город, уверенный в то, что на горизонте нет никого, кто мог бы дать ему отпор. Он был настолько беспечен, что разрешил некоторым эмирам держателям икта возвратиться в свои владениям. Поэтому, узнав о том, что к нему приближается наиб айубидов со всеми войсками Сирии, находящимися в Хилате, он тотчас бежал, покинув Азербайджан на произвол судьбы. Хаджиб Али прибыл в крепость Тала, получил ее во владение и вернулся. Вместе с ним уехала и Малика.

Встревоженный таким поворотом событий, Шараф ал-Мулк направился в Арран. Он остановился в Мугане и разослал своих амилей для сбора податей в племена туркмен. Один из них, Сирадж Хорезми, отправился к племени Куджат-Арслан и стал требовать чтобы они каждый день резали для них тридцать овец. Туркмены возмутились и заявили Сираджу Хорезмзи: «Возвращайся к своему хозяину, а подати, которые мы должны казне, мы отвезем сами, и нет надобности, чтобы ты собирал их у нас». Амиль вернулся и доложил Шараф ал-Мулку. Тот переправился через Аракс на судах, окружил становище туркмен и угнал их скот к Байлакану. Стадо составляло до тридцати тысяч голов, за своим скотом пошли туркменские женщины с малыми детьми, надеясь, что Шараф ал-Мулк вернет им овец. Но когда он прибыл туда, то разделил скот между своими людьми, оставив лично для себя четыре тысячи голов с ягнятами. Он послал ширваншаху Афридуну ибн Фарибурзу требование доставить ему предназначенную для султана подать в пятьдесят тысяч динаров. Ширваншах заявил, что не нуждается в посредничестве для уплаты дани. Вазир направился к берегам Куры и отрядил в Ширван четыре тысячи всадников, но ширваншах успел скрыться из города, и хорезмийцы вернулись ни с чем. Тогда Шараф ал-Мулк направился в Нахичеван и остановился на лугах близ города, намереваясь осадить город. К нему прибыла хаджиба Джалалийи, владетельницы Нахичевана. С подарками и подношениями. Во время своей миссии она передала слова своей госпожи, смысл которых состоял в следующем – если ты вознамерился напасть на меня, то обратись к тому, кто получает от меня ежегодные подати. И знай, что доход от Нахичевана меньше, чем я посылаю твоему господину.

Шараф ал-Мулк снял свои войска, направился к крепости Шамиран, и остановился в селении Курт. Крепость принадлежала владетелю Сирии. Вооруженные гулямы разошлись по домам, стали грабить, Жители этого селения закрылись в крепости, но одного из грабителей поймали и отрубили ему голову. Узнав об этом, Шараф ал-Мулк пришел в ярость, его войска окружили крепость и пробили бреши со всех сторон. Жители стали взывать о пощаде, но вазир был непреклонен.

В это время послышались звуки литавр и барабанов, стали заметны сначала желтые, за ними красные знамена сирийцев. Затем появились всадники, окружили осаждавших и стали избивать их. Ошеломленный Шараф ал-Мулк стоял неподвижно среди своих мамлюков, пока кто-то не потянул его за рукав, сказав: «Спасайся сам». После этого он обратился в бегство, оставив свой лагерь с добром и множеством скота. Страх и погоня привели его в Маранд, проведя там ночь, он направился в Табриз. Здесь его настигло сообщение о поражении султана, прибыли воины, бежавшие из-под Исфахана, они сообщили о бегстве султана, об отсутствии сведений о нем. Шараф ал-Мулк совершенно растерялся, не зная, что делать дальше.

В это время хаджиб Али прибыл в Хой, где в то время наместником был Насир Буга – мамлюк Шараф ал-Мулка, который тут же оставил город, и жители открыли ворота хаджибу. Затем хаджиб направился в Нахичеван, который сдался ему, после этого он занял Маранд и выслал свой авангард в направлении Табриза, где находился Шараф ал-Мулк. Вазир немедля отправился в Арран собирать людей. Здесь он узнал о том, что в Азербайджан из аш-Шама прибыл Бугдай, мамлюк атабека Узбека. Бугдай был виновником смерти многих хорезмийских воинов. Когда султан овладел Азербайджаном, Бугдай сбежал в Сирию к Малику Ашрафу, а, сейчас узнав о том, что Азербайджан терзают раздоры, вернулся. Когда Бугдай приблизился к округу Хоя, хаджиб Али направился на встречу с ним. Однако Бугдай уклонился от схватки, спасаясь бегством, переправился через Аракс и, находясь на противоположном берегу, вступил с ним в переговоры. Он заявил: «Я мамлюк Малика Ашрафа, раб его милости и питомец его благодеяний. Я пришел только помочь делу его победы». Хаджиб отступил, а Буграй вошел в область Кобан. Здесь было много крепостей, которые находились в руках мятежных эмиров. Бугдай заставил их присягнуть на верность и призвал их к службе внуку Узбека, чтобы вызволить его из крепости Котур и возвести на трон.

Шараф ал-Мулк собрав войско, двинулся на встречу хаджибу Али, намереваясь отомстить ему. Когда он достиг Маранда, к нему явились три эмира из левого крыла султанских войск, прибывшие от Джалал ад-Дина на помощь ему. В обычае султана было подвергать своих сторонников, проявивших нерадивость в сражении, новым опасностям, пока они не смывали с себя позор. А так как кроме этих трех эмиров никто из левого крыла не спасся, то султан поручил им поддержать вазира. С усилившимися войсками Шараф ал-Мулк направился в Хой, но в город не вступил, обошел его справа, стремясь только к встрече с хаджибом.

Сражение состоялось у города Беркли, и хаджиб Али, потерпев поражение, отступил и укрепился в городе. Множество его сторонников было перебито. Шараф ал-Мулк собрал их литавры, барабаны, флаги и знамена и отправил все это в Исфахан с эмирами Левого крыла. Его войска рассеялись для набегов, а он оставался там еще три дня с сотней всадников. А хаджиб Али сидел в городе, но не смел выйти из него из боязни. Хотя если бы он вышел, то без труда одолел бы Шараф ал-Мулка. Потерпевший поражение полководец, лишается рассудка. Хаджиб Али оставил город и ушел в крепость Котур.

Из письма Шараф ал-Мулка султану

Великий султан, падишах ислама!

…Ваш слуга шлет вам заверения в своей преданности и пожелания в успехе в священной войне против проклятых татар. С радостью сообщаю вам, что ваше поручение выполнено. Арран и Азербайджан очищены от тех, кто имел отношение к смуте и от тех, кто вышел из повиновения. Однако, мой господин, есть и тревожные вести. Достоверно известно, что взбунтовавшихся мамлюков подстрекала ваша жена Малика, дочь Тогрула…

Из письма султана Джалал ад-Дина Манкбурны и.о. вазира Шараф ал-Мулку.

…Ты должен наблюдать за каждым караваном вышедшим из аш-Шама ли и возвращающимся из ар-Рума к исмаилитам. Если ты схватишь посла татар, то держи его при себе и сообщи нам о нем, чтобы мы решили, как быть с ним.

Причиной бегства брата султана, было следующее: Группа сархангов Гияса покинули его из того, что ему не на что было содержать их. Сархангов взял к себе на службу сотрапезник султана Нусрат, сын знатного эмира, бывшего правителя Гура. Как-то ночью, на пиру у султана хмельной Гияс спросил у него: «Вернешь ли ты гулямов к моему двору?»

Нусрат ответил: «Гулямы служат тому, кто их кормит, они не выносят голода». Гияс пришел в ярость. Видя, это султан приказал Нусрату уйти с пира. Нусрат ушел, а за ним вскоре последовал Гияс. Он перелез через забор, спустился во двор и ударил надима ножом в бок, так, что другого удара не потребовалось. Султан был вне себя от этого поступка своего брата, так как был привязан к Нусрату. Тем не менее, он не дал волю своему гневу, заявив Гиясу, что отныне он свободен от присяги которую дал ему и передал его дело в суд. Для того, чтобы кади судил его по закону. Кроме того, Джалал приказал, чтобы тело убитого дважды пронесли мимо дома Гияса, опозорив его. После этого жизнь для Гияса стала невыносимой, он все свое время проводил в страхе. Так продолжалось до тех пор, пока султан не стал готовится к бою с татарами у стен Исфахана. Воспользовавшись тем, что он занят, Гияс покинул его, уведя своих людей в Луристан.

Из письма Гияс ад Дина Пир-шаха халифу аз-Закиру.

…Я всегда был хорошим соседом и никогда не стремился преступить границы запретного и нарушить заповедь уважения к Вам. Так было до тех пор пока из Индии не прибыл мой брат, который сбросил покрывало и отступил от приличий, стал совершать набеги и перевернул все верх дном. Но если бы вы помогли мне вернуть то, что у меня отняли силой, то нашли бы во мне слугу более податливого, чем разношенные сандалии и более покорного, чем верховой верблюд.

Письмо Гияса нашло у халифа благосклонный отклик. Посланца вернули с обещаниями и подарком в размере 30 тысяч динаров. Но этим и ограничились. Узнав о победе султана над татарами, Гияс в страхе отправился в Хузистан и далее в Аламут, ища покровительства у исмаилитов. Джалал передал исмаилитам требование выдать изменника, и разослал отряды, взяв Аламут в кольцо. После этого от главы исмаилитов Ала ад Дина, прибыл посол с ответом.

Из письма Ала ад Дина Мухаммада хорезмшаху Джалал ад Дину.

……

Твой брат укрылся у нас. Он султан и сын султана, нам не дозволено выдавать его и мы оставим его у нас, не отправляя его в какую либо из твоих земель. Мы просим тебя быть к нему милостивым и дать нам гарантию в этом. А мы приложим все усилия, чтобы убедить его вернуться на твою службу.

Джалал оставил письмо без ответа и отбыл в Азербайджан. Гияс скрывался у исмаилитов до тех пор, пока не стал очевиден замысел Джалала, окружить Аламут. Тогда он при помощи Ала ад Дина ушел из Аламута.

Шараф ал-Мулк установил посты на дорогах, и стал обыскивать караваны, пока со стороны Сирии не подошел караван, состоящий из семидесяти исмаилитов. Шараф ал-Мулк, направил к ним отряд, который перебил их всех. Грузы каравана, навьюченные на верблюдов, были отправлены в его личную казну.

Когда войска вернулись из набегов, вазир вступил в Хой, и не осталось никого из богатых людей, у которых он не конфисковал бы богатство. Также он поступил в Маранде, Нахичевани и других областях Азербайджана. Он разорял страну до тех пор, пока не пришло сообщение о том, что султанские знамена были замечены на пути в Азербайджан. Последняя крепость, которую он осадил, называлась Руиндиз и принадлежала Сулафе-хатун, жене малика Хамуша, сына атабека Узбека. Сулафа-хатун предложила сдать крепость, с условием, что Шараф ал-Мулк заключит с ней брачный союз. Вазир ответил согласием, они обменялись сватами, но брак не состоялся. Из Ирака вернулся султан и сам женился на Сулафе-хатун. Шараф ал-Мулк в это время осаждавший крепость Шахи, находящуюся на острове посреди озера Урмия, в бешенстве снял осаду, и крепость осталась непокоренной. Через некоторое время к султану прибыл посол от главы исмаилитов Ала ад-Дина с упреками за поступок Шараф ал-Мулка. Разгневавшись, Джалал отчитал Шараф ал-Мулка и приказал вернуть все что было захвачено у убитых купцов. Вопрос о цене крови он обсуждать не стал, поскольку пришло известие, что его брат Гияс, вероломно оставивший его перед боем, и скрывавшийся у исмаилитов, ушел из Аламута. На границе Хамадана на него напал отряд хорезмийцев под командованием силахдара Таваши Джэбэ, посланный Джалалом. Гияс отбился и с пятьюстами всадниками, ушел в Керман. Барак, его наместник в Кермане, встретил его в пустыне во главе 4-тысячного отряда. На первой же стоянке наиб, совершил мерзость, изъявив желание жениться на его матери, вопреки ее желанию. Пользуясь стесненным положением Гияса, он вынудил его согласиться на этот брак. А после этого, спустя несколько дней, обвинив их в том, что они хотели его отравить, приказал задушить их обоих.

Аламут.

От долгого подъема в горы у Насави заложило уши, и начало стучать в висках. Аламут, крепость-столица государства исмаилитов, куда он держал путь, находилась на вершине одноименной скалы в горах Эльбурса. С тех пор, как основатель его Хасан Саббах, иначе шейх аль-джебель, старец горы, обманом захватил ее. Наслушавшись фатимидской ереси Насира Хосрова, он создал на ее основе собственное учение и секту убийц-фидаинов, которые не колеблясь жертвовали собственными жизнями по приказу главы исмаилитов. Причина такого послушания была в том, что он брал на службу молодых недалеких людей, давал им гашиш, делая зависимыми, от этого зелья и обещал им рай после смерти. Он даже построил искусственный рай, где били винные ключи и молодые женщины, изображавшие вечно девственных гурий мусульманского рая, ублажали выборочно попавших туда одурманенных гашишем фидаинов. После этого они искренне верили в могущество Хасана и готовы были в любой момент умереть, чтобы вернуться туда. Эта, казалась бы порочная и уязвимая идея оказалась на редкость живучей и срок государства исмаилитов разменял уже вторую сотню. Все исмаилитские города представляли собой неприступные горные крепости, которые захватывались обманом, подкупом, посулами, угрозами. Исмаилиты всюду находили своих сторонников. Дипломатическую миссию Насави совершал с большой неохотой и против своего желания. Цель, которую преследовало посольство, носило провокационный характер и канцлер не понимал почему для подобных дел султану понадобился именно он. Джалал был разгневан на Ала ад Дина, за то, что он не вернул изменника Гияса, и позволил ему уйти, оделив его деньгами, лошадьми и продовольствием. «Ты должен быть дерзок и придирчив, нарушай правила этикета, – наставлял его султан, – Заставь его выйти из себя, пусть он даст мне повод к войне». «Разве для войны необходим повод,» – удивился Насави.

«Представь себе. Однако ты начал дерзить раньше времени», – заметил Джалал.

– Простите.

– Тебе известно, что я обложил их данью, в отместку за убийство Ур-хана, и заключил с ними мирный договор. Я не могу первый нарушить его.

– Это был повод, – не удержался Насави, и тут же пожалел об этом.

– Он упущен, я пошел на поводу у Шараф ал-Мулка.

– Стоит ли ввязываться в новую войну?

– Не стоит, поэтому я посылаю тебя.

– Но почему я, государь? Ведь я не воин, может стоить мне головы.

– Не бойся Насави, они не посмеют. Я хочу привести их к повиновению, и ты прав, говоря, что сейчас не время для войны с исмаилитами. Эту задачу можешь решить только ты. Кроме хорошей головы, у тебя еще легкая рука. Первую победу я одержал именно над твоими татарами.

– Над моими?!

– Когда я был вынужден бежать из Хорезма, из пустыни я вышел у Насы. Ведь это твой округ.

– Милостью вашего отца…

Когда за очередным поворотом показались зубцы и башни крепостных стен. Канцлер, взглянул на своего спутника, это был сановник из администрации наместника Ирака, сопровождавший его от Казвина, по имени Камил ад Дин. Кроме него и солдат охраны с Насави ехало тридцать человек посольства.

– Аламут, – произнес вазир. Канцлеру послышалась дрожь в его словах, но он ничего не сказал. Отряд остановился перед воротами. По приказу вазира один из солдат спешился, подошел к воротам и постучал. Хотя это было излишним, за подъехавшей процессией наблюдало с десяток настороженных глаз. Сперва в воротах открылось смотровое окошко, и выглянувший страж осведомился о цели прибытия. И услышав, «Посол хорезмшаха, султана Джалал ад Дина Манкбурны, Шихаб ад Дин Насави.» – Закрыл окошко. Через некоторое время ворота тяжело поддались и стали открываться вовнутрь. Насави взглянул на Камила. Ему было явно не по себе, он был бледен и ерзал в седле отчего его лошадь все время норовила пуститься вскачь.

Посольство встречали вельможи исмаилитского государства. После взаимных приветствий Насави провели в помещение, устланное в несколько слоев коврами, очевидно, это был зал, предназначенный для приемов. Исмаилитам была чужда роскошь, во всяком случае, показная. Последовав приглашению, Насави сел, скрестив ноги. Наступила долгая пауза, во время которой, стороны любезно улыбаясь, разглядывали друг другу. Наконец один из них заговорил:

– Меня зовут Имад ад Дин Мухташам, я вазир его светлости Ала ад Дина. Мы готовы слушать вас, что привело вас к нам.

– Султан поручил мне задать ряд вопросов вашему повелителю. Я не вижу необходимости предварять их здесь.

Ответ был дерзок, Насави внутренне поежился, произнося слова.

Лицо Мухташама было непроницаемо.

– Ты можешь изложить их здесь, – сказал вазир, – а мы передадим их нашему повелителю. Завтра же ответы будут готовы.

– Это неприемлемо, – возразил Насави, – если ваш господин не примет посла хорезмшаха, это будет расценено, как неуважение к последнему.

По дороге в Аламут мустауфи Камил сказал Насави:

– Вы можете требовать от них все, что угодно. Это уже не те исмаилиты, что прежде. Султана Джалала они боятся не меньше, чем татар. Только не требуйте от них одного, – встречи с Ала ад Дином, на это они не пойдут никогда.

– Отчего так, – спросил канцлер, – он, что уродлив, или глуп, или его не существует вовсе, и от его имени правит другой человек.

– У них есть правило. Существует определенный возраст, раньше которого их глава не может садиться на коня. Ала ад Дин еще не достиг этого возраста.

«Это правило, – понял Насави, – было известно Джалалу. Ибо напутствуя его он приказал ни в коем случае не соглашаться на посредничество.

В течении некоторого времени вельможи пытались уговорить Насави, он был непреклонен. Наконец Мухташам заявил, что они должны передать это требование Ала ад Дину, а покамест уважаемый гость может отдохнуть в отведенных для него покоях, его люди также будут определены на постой. Мухташам сделал неопределенный жест, словно испытывал неловкость, и добавил. – И еще, в целях безопасности, передвижение по крепости ограничено.

– Означает ли это, что я не могу покинуть ее, – спросил Насави. Недавнее посольство конийского султана Кей-Кубада, Шараф ал-Мулк удерживал больше месяца, не давая ни ответа, ни возможности уехать.

– Ни в коем случае, – ответил Мухташам, вы можете в любое время выйти из крепости, а для прогулок по крепости у вас будет провожатый.

Комната, отведенная канцлеру, единственным крошечным окном глядела в пропасть и на ближайшую скалу за ней. В комнате ничего не было кроме ковров и подушек. По требованию Насави ему принесли низенький столик. Он захватил с собой сумку и сейчас был даже рад неожиданно возникшей проволочке, дающей возможность разобрать накопившиеся бумаги. Мустауфи Камил жил в соседней комнате и заходил к нему, чтобы позвать на прогулку. Для этой цели им отвели небольшую часть крепостной стены, с которой открывался прекрасный вид на соседние вершины. Насави подолгу стоял и любовался ими, расспрашивая Камила об исмаилитах. Мустауфи отвечал неохотно, кое-что, рассказывая, но чаще делая страшное лицо, показывая, что об этом лучше не говорить. Когда канцлер спросил его о фидаинах. Камил сказал, закрыв губы ладонями: «Они могут убить кого угодно».

– Это я уже знаю, но за что?

– За деньги. Это основная статья их дохода. Конрад Монферрат, король Иерусалима был убит двумя фидаинами, переодетыми в христианских монахов, по просьбе Салах ад Дина и за большие деньги.

Насави хотел еще о чем то спросить, но мустауфи умоляюще сказал: «На обратном пути я расскажу тебе, все что знаю, а сейчас давай о другом о чем-нибудь поговорим.

На третий день, когда наступила ночь и Насави уже готовился ко сну в комнату вошел слуга и позвал его на аудиенцию к Ала ад Дину. Камал уже ожидал его в коридоре. В сопровождении хаджиба они спустились во двор, а затем выйдя из крепости, стали подниматься в гору. Ночь была довольно темной, единственным источником света был снег лежащий на соседних вершинах. «Они из всего устраивают представление,» – с раздражением подумал Насави. На высоте дул сильный холодный ветер и он пожалел, что не оделся теплее. О том, что встреча произойдет вне стен крепости, его предупредить никто не подумал. Гора была вполне обитаемой, там и сям виднелись фигуры дозорных, которых выдавал холодный блеск копейных наконечников. Два дня назад, едучи в крепость он никого не заметил. Видно ночью они не считали нужным скрываться.

На вершине горы на разостланном прямо на земле ковре, сидели несколько человек, один из которых был посажен выше остальных. Насави понял, что это и есть старец горы. Этим титулом называли главу исмаилитов, невзирая на его возраст. Нынешний шейх аль-джебель наследовал престол три года назад девяти лет от роду. Насави приветствовал его и сел на предложенное место. Имад Мухташам, сидевший по правую руку от своего господина, предложил зачитать послание хорезмшаха. Насави понял в чем был смысл этой встречи. Ночью, на горе. В темноте нельзя было разобрать ни одной буквы. Его пытались провести. Детская шалость, да и только. Исмаилиты не учли того, что послание составлял лично Насави, как и все важные письма султана. Канцлер по памяти прочитал первый пункт, это было требование возобновить чтение хутбы с именем хорезмшаха, так как это было во времена великого султана Мухаммада, отца Джалала.

– Речь не может идти о возобновлении, так как такая хутба никогда не провозглашалась, – возразил Мухташам. Насави полез в сумку, предусмотрительно захваченную с собой, извлек оттуда бумагу и протянул ее вазиру.

– Что это, – спросил Мухташам?

– Это свидетельство кади Муджира, которого султан посылал к вашему отцу с требованием читать хутбу, и она провозглашалась.

Насави говорил, обращаясь непосредственно к Ала ад Дину. Вазир развернул письмо, некоторое время, попавшись на собственную уловку, силился в темноте разобрать почерк судьи.

– Это ложь, – наконец заявил Мухташам.

– Вы обвиняете хорезмшаха во лжи, – спокойно осведомился канцлер.

– Ни в коем случае, – воскликнул вазир, – кади лжет, а султан введен в заблуждение.

– Мы можем спросить человека живущего в Ираке, – предложил Насави, он вазир наместника султана.

– Пусть говорит, – согласился Мухташам. Взоры обратились к Камилу, но тот совершенно потерялся, запинаясь, силился что-то произнести, но выходило что нечленораздельное.

– Не будем терять времени, – сказал Насави.

– В каком смысле, – спросил Мухташам?

– Оставим этот вопрос открытым и перейдем к следующему.

– Извольте.

– Султану известно, что вы отправили посла к татарам, он желает знать обстоятельства этого посольства. Чтобы затем высказать свое мнение.

Насави полагал, что исмаилиты станут отрицать этот факт. Но Мухташам сказал:

– Султан знает, что наши земли граничат с татарами, и мы должны вести переговоры с ними. Но из этого не следует, что наше посольство имело цель причинить ущерб вашему государству. Мы просто хотим отвести беду от нашей страны. Если султан убедиться в обратном, пусть пристыдит нас и воздаст нам как пожелает.

Насави все ждал, что Ала ад Дин возьмет инициативу в свои руки, и будет вести переговоры. Несмотря на то, что Насави всякий раз обращался к нему лично, на вопросы отвечал Имад Мухташам. Глава исмаилитов лишь повторял его слова, ничего не прибавляя от себя.

– Вы обязаны, согласно условиям мирного договора, выплачивать ежегодно тридцать тысяч золотых динаров, но в прошлом году прислали только 20 тысяч. – Восклицал, помня о дерзости, Насави.

– Шарф ал Мулк уменьшил нашу дань на 10 тысяч динаров, – возражал Мухташам, – у нас есть документ подтверждающий это, скрепленный его подписью и печатью.

– Вынужден напомнить, что речь идет о деньгах султана, – парировал канцлер, – и уменьшить поступления возможно лишь по письменному распоряжению султана.

– Все деньги султана расходуются по указаниям Шараф ал-Мулка, – настаивал Мухташам, – по его подписи, в любую сторону, куда ему угодно и никто не стесняет его в этом. Почему же когда речь зашла о нас распоряжение вазира стало недействительным.

В доводах исмаилитов был резон, Насави не мог не признавать этого.

– Давайте поступим следующим образом, – предложил он. – Вы отвесите 20 тысяч динаров, а по поводу оставшихся 10 тысяч, вы напишите письмо султану, где изложите свои аргументы. И пусть султан сам решит этот вопрос. Может быть, он будет взыскивать недостающее у Шараф ал-Мулка. Не знаю…

На следующий день Насави увозил из Аламута 20 000 золотых динаров ежегодной дани. Кроме того Ала ад Дин прислал ему лично в подарок тысячу динаров: а также два набора почетной одежды; каждый из которых состоял из атласной рубахи, меховой шубы, шелкового и атласного плаща. Два наборных пояса, семьдесят рубах. Два коня с седлами и полной сбруей. Четыре лошади с попонами и тридцать почетных одежд для сопровождающих Насави лиц. Мустауфи Камил так долго удивлялся, качал головой, цокал языком, что Насави счел нужным заметить, мол, подарки послам, обычное дело. Как и то, что их часто лишают жизни. «Вот и я о том же, – сказал мустауфи, Меня удивляют вовсе не эти подношения, а твоя резкость в разговоре с Ала ад Дином. А ведь это тот, кого бояться владыки. Я не надеялся, на то, что нам удастся уйти живыми из этой крепости».

Наутро, после прибытия в Казвин, в дверь дома, где остановился Насави, постучал человек и передал письмо от Ала ад Дина, в котором было следующее.

«Дошло до меня, что ты покупаешь овец для ханаки. Мы желаем участвовать в этом добром деле. Поэтому мы перегоним тебе столько овец, сколько необходимо». Насави стал вспоминать, где и кому он говорил о своем желании купить овец в качестве вакфа для ханаки, которую, он построил в своей крепости в Хорасане. Поскольку после набега татар, там не осталось ни одного животного. Он интересовался ценами на овец, это было в разговоре с наместником Ирака, но они были не одни. Вряд ли это сделал Шараф ад Дин, скорее кто-то из его окружения донес его слова главе исмаилитов. У них везде есть шпионы. На всякий случай Насави не стал торопиться с покупкой и действительно, через несколько дней к его воротам пригнали стадо овец в четыреста голов. Канцлер нанял пастухов и отправил его в Хорасан. А сам поспешил в Азербайджан на султанскую службу.

Караван-сарай между Табризом и Марагой.

Под утро Али увидел сон, в котором он помимо своей воли почему-то обнимал какого-то мальчика. От этого он проснулся, осознал, что это ему привиделось, и облегченно вздохнул. После этого он несколько времени пытался понять, что с ним и где он находится, так как надо головой было темно-синее небо с редкими звездами, остаток белой луны, а голова трещала от боли. Али восстановил в памяти события вчерашнего дня, дойдя до ужина с курьером, поморщился и тяжело вздохнул. Рассвет был близок, Али не стал пытаться вновь заснуть, еще немного, и весь странствующий люд начнет просыпаться – купцы, погонщики. Не стоило дожидаться толчеи и сутолоки. До его слуха вдруг донесся стук копыт. Али поднялся и увидел, как к караван-сараю подъезжает несколько всадников. Томимый нехорошим предчувствием, Али спустился вниз и стал ожидать их появления. Вскоре в ворота постучали. Спящий сторож, чертыхаясь, вышел из своей будки и открыл ворота.

Это были хорезмийцы, те, которые искали их вчера, в доме Туграи. Али укрылся под дверью, стараясь не пропустить ни слова из их разговора. Они потребовали управляющего, сторож ответил, что управляющий ночует у себя дома, в ближайшей деревне и вот-вот должен подойти. Потребовали дежурного работника. Появился заспанный работник, к счастью, это был не тот, кто вчера принимал Али и Йасмин, поэтому на расспросы все отвечал:

– Не знаю, я ночью заступил. А что случилось?

– Дождемся управляющего, – скомандовал висакчи, и отряд, их было пять человек, спешился. Али не стал дожидаться появления управляющего, бросился к комнате Йасмин, не став стучать, уже привычно, лезвием кинжала поддел щеколду. Сон Йасмин на этот раз оказался крепок, она не проснулась, но полюбоваться спящей красавицей, или, как он втайне надеялся поцеловать украдкой, не было времени. Он схватил ее за ногу и потряс. Йасмин открыла глаза.

– Опять ты, – спросонок сказала он. – Что за напасть, стоит мне открыть глаза, так я вижу твое лицо.

– Чем тебе мое лицо не нравится? – спросил задетый Али.

– Тем, что напоминает о действительности, – садясь и зевая, ответила Йасмин. – Мне хочется проснуться и понять, что мне все это приснилось, и я нахожусь у себя дома. Ну, что еще я должна сделать в эту ночь?

– Между прочим, я здесь не по своим делам, – заметил Али.

– Ну вот, уже упреки начались.

– Одевайся, – приказал Али.

– Во-первых, я не раздевалась, чтобы одеваться, во-вторых, что за тон?

– Закрой глаза и иди за мной.

– Куда? Там еще темно.

– Тем лучше, больше шансов, что удастся спастись.

– А что случилось?

– Во дворе караван-сарая хорезмийцы, они приехали за нами, быстрее.

Али приоткрыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Он поманил девушку.

Йасмин, следуя за ним, спросила:

– А глаза, зачем закрывать?

– Чтобы мое лицо не видеть.

– Что ты к словам цепляешься? Я имела в виду не само лицо, а то, что оно напоминает.

В противоположной от выхода стороне коридора, Как и рассчитывал Али, оказался черный ход. Дверь была не заперта. Деньги за постой брали вперед, поэтому хозяин не боялся, что кто-то уйдет не заплатив. Выйдя, они оказались на заднем дворе. Здесь их встретили удивленные взгляды работников, которые, несмотря на ранний час, занимались своими делами: растапливали глиняную печь, доили коров, выгоняли стадо овец, которое держал при кухне хозяин, на пастбище. Али схватил Йасмин за руку и, лавируя меж баранов, вывел ее за ворота.

– Теперь бежим! – скомандовал он.

– Как бежим? А как же наши кони?

– Догадайся с трех раз, – ответил Али и припустил по полю. Йасмин, помедлив, бросилась за ним.

– Они нас не выдадут? – крикнула Йасмин.

– Кто? – не оборачиваясь, спросил Али.

– Работники, они же нас видели.

– Выдадут, конечно, – бросил Али на бегу.

– Зачем же мы бежим в эту сторону? Они видели, куда мы побежали.

– Нам нужно в Марагу, а она в этой сторону.

– Надо было, пока нас видели, побежать в противоположную сторону, а потом изменить направление.

– Не сообразил, поздно уже.

– И что теперь?

– Положимся на волю Аллаха, они не сразу начнут всех расспрашивать, сначала перероют всю гостиницу.

Под взглядами работников, которые все до одного, бросив работу, подошли к воротам, парочка пересекла поле и выбежала на караванную дорогу.

– Интересно, далеко отсюда до Мараги? – тяжело дыша, спросила Йасмин.

– Этот караван-сарай, стоит на полпути между городами, – запыхавшись, ответил Али.

– Мы пойдем пешком?

– Ты догадливая девушка, – заметил Али.

– Это что, насмешка? – подозрительно спросила Йасмин, опровергая утверждение спутника.

– Боже упаси.

– А то смотри у меня, я насмешек не люблю.

– Кто же их любит? – переводя вопрос в теорию, сказал Али. – Я могу тебя понести на руках, если ты устанешь.

– Что это вдруг?

– Нравишься ты мне, – вырвалось у него, но Али тут же пожалел об этом. Не лучшее было время до признаний.

Йасмин бросила на юношу строгий взгляд, в котором сквозило любопытство, ничего не ответив, и пошла по дороге.

– Эй, подожди, – окрикнул ее Али.

Девушка обернулась, и Али невольно залюбовался ею.

– Ну что, – нетерпеливо спросила она. – На тебя столбняк напал, говори уже!

В этот рассветный час кругом на полях и на дороге, в том числе лежал утренний туман, и в этой дымке она была похожа на пери, выглядывающую из облаков.

– Нам нельзя идти по дороге, – наконец выдавил он, – хорезмийцы именно на ней и будут нас искать, когда поймут, что мы сбежали. Пойдем по степи, вдоль дороги.

– Но так мы далеко не уйдем.

В этот момент послышался стук копыт. Али, Схватив девушку за руку, он сбежал с дороги в сторону, Где туман был гуще, и для верности бросился наземь, за небольшим холмиком, потянув за собой Йасмин, которая безропотно подчинилась. Ждать пришлось недолго. Вскоре обрисовался контур лошади, которая неторопливо переставляла копыта.

– А где же всадник? – удивленно пробормотал Али. Когда лошадь приблизилась, он разглядел всадника, который ехал, полулежа, склонившись к холке. Это был курьер. До них донесся жалобный стон и ругательство, что-то вроде «Не тряси, сволочь!», которое он отпустил в адрес лошади, требуя, чтобы она ехала медленно.

– Друг, – сказал ему вслед Али, – как я тебя понимаю. – Потом добавил: – А говорят, на дармовщину голова не болит.

– А что это с ним? – спросила Йасмин. – И кто это?

– Это курьер, – пояснил Али. – У него похмелье.

– Это как?

– Это ужасно. Голова раскалывается.

– А у тебя? Ты ведь тоже пил с ним.

– У меня тоже.

– А что же ты не стонешь и не жалуешься?

– Я мужественный, – заявил Али.

Йасмин насмешливо взглянула на него. Потом перевела взгляд на курьера.

– Таким ходом он нескоро доберется.

– Нам это как раз на руку.

– Это уже не имеет значения. Дело сделано, – возразила Йасмин, – И чем быстрее он доберется до Мараги, те быстрее отца выпустят. Разве не так?

– Когда его выпустят, иншаллах, – сказал Али. – Ему надо будет тут же уносить ноги, а кто-то должен будет сказать ему об этом.

Курьер проехал и скрылся из виду. Они поднялись, и Йасмин, оглядев себя, воскликнул: – Я вся мокрая!

– Роса, – сказал Али. – Я тоже мокрый. Сейчас выйдет солнце и высушит нашу одежду.

– Но мне уже холодно, я могу заболеть.

– Пойдем, от ходьбы согреешься.

Али направился к дороге.

– Кажется, ты сказал, что лучше идти вдоль дороги.

– Вдоль дороги будем идти, когда роса просохнет. Я не хочу, чтобы ты заболела.

– А как же хорезмийцы?

– Мы услышим топот копыт и спрячемся.

Али вышел на дорогу и бодро зашагал по ней. Йасмин последовала за ним.

После часа ходьбы он сказала:

– Я устала, ты что, собираешься до Мараги пешком идти?

– У тебя есть другое предложение?

Йасмин ничего не ответила, и они продолжали идти. Дорога шла через степь.

По правую руку тянулись невысокие горы, очень старые, лишенные какой-либо растительности. Между тем взошло солнце, и утренний туман растаял, словно его и не было. Через некоторое время Али увидел в низине поодаль пасущееся стадо овец. Сказал девушке: «Подожди меня здесь» – сбежал с тропы к стаду и, переговорив с пастухом, вернулся через некоторое время, ведя за собой осла.

– Вот, – сказал он, – Прошу садиться.

– Ты хочешь сказать, что я сяду на осла? – высокомерно спросила Йасмин.

– Ну да, ты же устала.

– Ни за что, это ниже моего достоинства.

– Послушай, – разозлился Али, – Ты не дочь вазира, ты мальчишка, которых бродяжничает со своим братом. О каком достоинстве ты толкуешь?

– Сам садись.

– Между прочим, я заплатил за него деньги.

– Мог бы купить лошадь.

– У него не было лошадей. Ладно, не хочешь, сам поеду.

Али собрался, было, сесть на осла, но Йасмин передумала.

– Ладно, – сказала она. – Я поеду.

Али помог ей взобраться на животное и пошел, ведя за собой осла поводу.

– Спасибо, – через некоторое время услышал он. – Ты обо мне все время заботишься, а я неблагодарная. Когда мы спасем отца, он вознаградит тебя.

– Ладно, – сказал Али, – Я это делаю не ради денег.

– А ради чего? – лукаво спросила Йасмин.

Али хотел сказать правду, но в последний момент передумал.

– Я многим обязан твоему отцу и вообще вашей семье. Я помню добро.

– Ну что же, похвально, – сказала Йасмин, однако в голосе ее слышалось разочарование. – А что это за кучи? – спросила она. Али повернул голову.

Девушка указывала на конусообразные возвышения, которые тянулись в разные стороны и через неравные расстояния.

– Это кяризы, – сказал Али.

– А что такое кяризы?

– Колодцы, подземная система орошения, – начал было объяснять Али, но замер, прислушиваясь.

– Что? – спросила Йасмин.

– Кажется, кто-то скачет.

Йасмин прислушалась.

– Да нет, по-моему, тебе кажется.

– Точно, это хорезмийцы, – сказал Али, указывая рукой назад.

В перспективе прямой как стрела дороги, показались головы всадников. Али оглянулся, ища укрытия, но кругом была степь, лишенная каких-либо деревьев, за которыми можно было бы укрыться. Тогда он сдернул с осла Йасмин, сильно хлопнул по крупу животного, отчего оно припустило вскачь, и, скомандовав: «Беги за мной», бросился к вышеупомянутому кяризу, на ходу разматывая чалму.

– Что ты собираешься делать?

– Мы спрячемся в кяризе, – бросил Али и стал завязывать вокруг ее талии один конец чалмы.

– Ты с ума сошел! – воскликнула девушка, с ужасом глядя на отверстие в центре конусообразной кучи. – Я не крот, я туда не полезу.

– Не бойся, это обыкновенный колодец.

– Нет, – твердо сказала Йасмин, – Развяжи меня.

– Черт, они нас заметили, – сказал Али. – Лезь в колодец, дура!

– Сам дурак, развяжи меня.

Хорезмийцы в самом деле их заметили, так как отряд изменил направление и скакал теперь по степи прямо на них. Али, не медля более, схватил девушку, и, невзирая на ее визги и сопротивление, запихал ее в колодец.

– Я не хочу, – вопила он. – Мама!

Али стравливал чалму, упираясь в землю обеими ногами, откинув тело назад под углом, для большей устойчивости. В какой-то момент «канат» дал слабину.

Али заглянул в колодец и крикнул:

– Как ты? Стоишь на ногах, там не должно быть глубоко.

В ответ он услышал:

– Негодяй, мерзавец, я по грудь в ледяной воде, вытащи меня немедленно.

Али оглянулся, хорезмийцы были так близко, что можно было разглядеть их лица. Он крикнул вниз:

– Прижмись к стене, я прыгаю, – и сиганул в колодец.

Черная ледяная вода сомкнулась над его головой, он поднял столп брызг, сердце едва не выскочило из его груди, в следующий миг он вынырнул, судорожная хватая воздух, и тут получил пощечину, затем другую. Али схватил ее за руки.

– Совсем не ледяная, – сказал он, фыркая и отплевываясь. – Хорошая вода, прохладная. Просто наверху было жарко. К тому же у нас нет другого выхода. Ты это понимаешь?

– Да.

– Тогда возьми себя в руки.

– Я боюсь, и мне холодно. Что мы будем теперь делать, сидеть в колодце?

– Понятия не имею, положимся на волю Аллаха всевышнего.

– Куда течет эта вода?

– Куда она только не течет.

Стенки колодца заканчивались на высоте человеческого роста, потом начинались своды галерее, по дну которой текла вода.

– Долго мы здесь будем сидеть? – спросила Йасмин.

– Не знаю.

– А как мы будем вылезать отсюда?

– Не знаю. Слушай, ты можешь помолчать немного?

– У меня немеют ноги, – пожаловалась она. Голос ее дрожал.

– Потерпи немного, пожалуйста.

В этот момент в колодец заглянула голова, долго вглядывалась в полумрак колодца. К ней присоединились еще несколько голов. Затем чей-то начальственный голос произнес:

– Они точно сюда прыгнули?

– Точно, – ответили ему вразнобой другие голоса.

– А что ж их не видно?

– Так ведь темно.

– Может, это не они были вовсе?

– Зачем бы они стали прыгать?

– Тоже верно.

– Ну что, кто полезет? – спросил начальственный голос после недолгого молчания.

– Зачем лезть-то, давайте змей наловим и туда побросаем, сами вылезут!

– А что, хорошая мысль.

– Нет, мысль дурная, – изрек начальственный голос. – Такая же, как и ваши головы, вернее, из ваших голов ничего другого и выйти не могло.

– Почему?

– Если про головы спрашиваете, то я не знаю, это вы у своих матерей спросите. А если про ваше предложение, то я вам отвечу следующее – эти люди нужны нам живые, а если змеи их покусают, тогда чего? Давайте, кто-нибудь обвяжитесь веревкой и спускайтесь туда.

Али вытащил кинжал и заслонил собой Йасмин, готовясь поразить того, кто появится в шахте колодца. Но в следующий миг передумал. Что толку было убивать солдата, если наверху стояло еще пятеро. Не дожидаясь, когда появится хорезмиец, он вложил кинжал в ножны, схватил Йасмин за руку и повел ее за собой. Уровень воды в подземном ручье доходил до пояса, и сила течения была слабой. Они шли, осторожно переставляя ноги. По мере того, как отдалялись от колодца, свет убывал, вскоре вокруг настала совершенная темень. До них донесся голос хорезмийца, который крикнул: «Здесь никого нет». Потом он еще что-то кричал, но слов уже было не разобрать.

– Я не думаю, что он пойдет за нами, – стуча зубами, сказал Али.

– Почему? – стуча зубами, спросила Йасмин.

– Просто не думаю, и все.

– Спасибо, утешил, – сказала Йасмин, потом добавила: – Какой ты все-таки умный.

– Это ирония, – спросила Али. Но Йасмин не ответила.

По мере того, как они продвигались вперед, тьма рассеивалась, и вскоре впереди показался столб света.

– Мы подошли к следующему кяризу, – пояснил Али.

– Сама знаю, – бросила Йасмин.

Они подошли к колодцу, Али осторожно посмотрел вверх и тут же отпрянул. В отверстии торчала чья-то голова.

– Что? – спросила Йасмин.

– Нас уже здесь ждут, – тихо сказал Али.

– Они нас будут караулить у каждой дырки в земле. – В отчаянии произнесла Йасмин. – Какой смысл в том, что мы спрятались?

– Смысл есть, арыки текут в разные стороны. Хорезмийцы стерегут нас у ближайших колодцев. Им надо было идти за нами, но они этого не сделали. Теперь мы от них уйдем.

Они обошли шахту колодца и двинулись дальше. Уровень воды все время менялся. Через некоторое расстояние поток воды в самом деле раздвоился. Али взял левее, стараясь мысленно сохранять направление к Мараге, хотя уже с трудом представлял, где она находиться. У следующего колодца их уже никто не сторожил.

– Будем вылезать? – трясясь от холода, спросила Йасмин.

– Рано еще, мы недалеко ушли, пойдем дальше.

– Я уже ног не чувствую, – пожаловалась девушка.

Али вдруг почувствовал острую жалость к ней, повернулся и обнял ее, пытаясь согреть. Вопреки ожиданию, Йасмин не вырвалась из объятий. Девушку била крупная дрожь.

– Ничего, – шептал Али. – Потерпи, наверху нас ожидает смерть. Холод – это не худшая ей замена.

Он крепко сжал ее напоследок и отпустил. Арык вскоре вновь раздвоился, но Али от долгого нахождения в темноте потерял уже ориентацию. Недолго думая, он взял еще левее.

– Откуда течет эта вода? – спросила Йасмин.

– Этого никто не знает, с гор, по-видимому.

– Как никто не знает? Кто же ее строил, кто-то ведь проложил эти каналы.

– Она существует очень давно, возможно, она была построена еще при Ахеменидах. А может, и раньше, две тысячи лет назад при Кире.

– А почему нельзя было поверху пустить ее?

– Это сделано было специально, древние земледельцы предвидели, что нам придется здесь прятаться.

После долгой паузы Йасмин спросила:

– Ты серьезно, или шутишь, а то у меня от холода голова не соображает?

– Шучу, это сделано для того, чтобы сократить потери влаги при испарении. В нашей стране очень жаркий климат.

Они подошли к следующему колодцу, он также был пуст.

– Вылезаем? – спросила Йасмин.

– Дойдем до следующего, – сказал Али. – Осторожность джигита украшает, – и двинулся дальше.

Йасмин покорно следовала за ним. От холода она стала чрезвычайно послушной. Арык вновь раздвоился. Али остановился и спросил у девушки:

– Ты помнишь, в какую сторону мы пошли?

– Конечно.

– В какую?

– Лично я шла за тобой, а в какую сторону шел ты, тебе лучше знать.

– Понятно, вопросов больше не имею.

Али взял правее.

– Как все-таки мы будем вылезать? – спросила Йасмин.

– Понятия не имею, – честно признался Али. – Но я что-нибудь придумаю.

У следующего колодца стояла лестница.

– Вот видишь, – заявил Али. – Я же говорил, что-нибудь придумаю. Я словами не бросаюсь.

– Действительно. Я смотрю, ты хозяин своему слову. Так что вылезаем?

Али задумался, он пытался сообразить, как далеко они ушли от преследователей.

– Надо вылезать, – заявила Йасмин.

– Почему?

– Это знак, свыше.

– С чего ты взяла?

– А откуда, по-твоему, лестница взялась?

– Действительно, я как-то об этом не подумал, вернее, я подумал, что оставил кто-нибудь.

– Наивный, в наше время лестницами не бросаются.

– Ладно, будь, по-твоему.

Али обнажил оба своих кинжала.

– Что ты собрался делать? – испугалась Йасмин.

– Барашка свежевать, не видишь разве!

– Какого барашка, где ты здесь видишь барашка? – от холода Йасмин совершенно утратила чувство юмора.

Али не стал ничего объяснять, выставив перед собой кинжалы, полез наверх и осторожно выглянул из колодца. Всюду, насколько хватал взгляд, была степь, лишь с одной стороны по прежнему тянулась гряда невысоких гор. Вдалеке паслась отара овец.

– Как чувствовал, – вкладывая кинжал в ножны, подумал Али. – Поднимайся, – сказал он внизу, – Кажется, нет никого, – он спустился на несколько перекладин, протягивая девушке руку. С его помощью она выбралась наружу и сразу же принялась стягивать с себя одежду.

– Ты что делаешь?

– Снимаю мокрую одежду, не видишь разве?

– Мне отвернуться?

– Как хочешь, мне все равно.

– Хорошо, я буду смотреть.

– Зачем?

– Давно мечтаю об этом.

Йасмин пожала плечами.

Тем не менее, когда на ней осталась лишь одна нательная рубаха, она взглянула на юношу и грозно спросила:

– Ну?

– Что ну?

– Может быть, все-таки отвернешься?

– Ты же сама сказала…

– Я передумала.

Али вздохнул и отвернулся. И сам стал раздеваться, жалея, что на затылке у него нет глаз. Он стянул с себя одежду, выкрутил и разложил прямо на земле.

– Представляю, что думают о нас на небесах, глядя, как торопливо мы раздеваемся, – отбивая дробь зубами, пошутил он, оставшись в исподнем.

– Ты за них не беспокойся, – огрызнулась Йасмин, – У них свой взгляд на вещи.

– И как они ошибаются, – добавил Али, раскидывая руки и поворачиваясь лицом к солнцу. – Все время удивляюсь, откуда в тебе это философское начало.

– Не поворачивайся, – предупредила его Йасмин.

– Я не думал поворачиваться к тебе, я к солнцу.

– Солнце в небесах, туда смотри.

– Не могу понять, где мы оказались, – сказал в ответ Али, оглядывая окрестности в дозволенном секторе видимости. – Нет ни одного знакомого ориентира. Не могли же мы под землей так далеко уйти. С одной стороны, это хорошо, конечно.

День был жаркий, через четверть часа одежда, разложенная на земле, была все еще сырой, но уже утратила избыток влаги.

– Одевайся, – сказал Али и стал натягивать одежду. – Время не ждет.

– У меня еще одежда не высохла.

– Ничего, одевайся, по дороге высохнет, – бросил Али и, не оглядываясь, пошел в сторону пасущейся отары. Через некоторое время он все же оглянулся.

Йасмин шла за ним на порядочном расстоянии. Казалось, что отара находится недалеко. Но на самом деле до нее оказалось не менее двух газов. За овцами ходил мальчик лет 12-ти. Он отогнал овчарок, с лаем бросившихся им навстречу. Али обратился к нему с вопросом.

– Скажи, приятель, где здесь дорога на Марагу?

Пастушок долго с любопытством разглядывал Али и его спутника. Наконец покачал головой:

– Не знаю.

– А вообще дорога есть здесь?

– Не знаю.

– А деревня твоя где?

– Мы кочуем, – сказал мальчик, – Здесь нет деревни, вон там стоим.

Али посмотрел в указанную сторону. В низине в небольшой рощице стоял шатер. Али задумался. Судя по тому, как степь скрадывала расстояния, ходу до становища было не менее фарсанга. Стоило ли терять время. Но он никак не мог сориентироваться и понять, где они находятся. У кочевников можно было бы разузнать дорогу. Али махнул Йасмин рукой, чтобы она изменила направление, и пошел к шатрам, не упуская девушку из поля зрения. Потом ему в голову пришла мысль, и он остановился. И когда Йасмин подошла к нему, сказал:

– Слушай, тебе придется стать моей женой.

Йасмин показала ему кукиш и стала крутить головой, видимо, в поисках палки.

Али торопливо добавил:

– Или сестрой, что тебе больше понравится. Я имею в виду, что тебе опять надо стать девушкой. После караван-сарая хорезмийцы уже знают, что ты переодетая в мальчика девица. Переодевайся, может, удастся сбить их с толку. Давай, я отвернусь.

– Ты-то отвернешься, – ответила Йасмин. – А он?

Али оглянулся. Пастушок стоял, опираясь на посох, положив на руки подбородок и, не скрываясь, смотрел на них.

– Там впереди какой-то стожок виднеется, – сказал Али. – Пойдем к нему.

Они добрались до небольшой копны накошенного сена. Йасмин повалилась на него и закрыла глаза.

– Я просил не спать, а переодеться, – заметил Али.

– Я не буду переодеваться.

– Почему?

– Одежда мокрая, я ее не высушила.

– Ну ничего, солнце, видишь какое, быстро высохнет.

Йасмин достала платье, выкрутила и, встряхнув, бросила на сено.

– Пока не высохнет, не одену, мне холодно. Я полежу немножко, ладно?

– Как холодно? – удивился Али, – Жарко, дышать уже нечем, надо в тень прятаться.

Но Йасмин закрыла глаза и, казалось, тотчас же уснула.

– Слушай, не время спать, – сказал Али. Он подсел к ней и взял за руку, намереваясь растормошить. Но рука была безжизненна, девушка действительно спала или была в беспамятстве. Рука была горячей, он дотронулся до ее лба.

– Только этого не хватало, – в сердцах воскликнул Али. – Она умудрилась заболеть, нашла время! Намочила ноги немножко, и, пожалуйста. Ох уж эта мне знать.

Али поднялся и посмотрел на кочевье, они не прошли и половины пути, оглянулся. От пастушка они недалеко ушли, но возвращаться не имело смысла, вряд ли от него можно было получить какую-нибудь помощь.

– Что же делать? – спросил вслух Али, но ему никто не ответил, тогда он повалился рядом с ней на сено и стал набираться сил. Положение было безвыходным, точнее, выход был только один – тащить ее на себе. Оставить ее здесь на солнцепеке он не решился, мало ли что. Али встал, похлопал девушку по щеке. Когда она слабо застонала, сказал:

– Я сейчас посажу тебя на спину и понесу, старайся держаться за меня.

– Еще чего, – слабо произнесла Йасмин, – Сама пойду, – и вновь заснула, приоткрыв рот.

Но когда Али стал взваливать ее на спину, она оттолкнула его, встала и, пошатываясь, пошла в обратную сторону. Али догнал ее, взял за руку и повернул. Поднял ее платье и сунул в хурджин, выпустил косы из-под ее шапочки. Когда они дошли до становища, из ближайшего шатра навстречу вышел мужчина. Али приветствовал его.

– Мы сбились с пути, – сказал он. – Далеко отсюда до Мараги?

Человек непонимающе смотрел на него.

– Дорога на Марагу где? – добавил Али.

– Не знаю. В той стороне есть какая то дорога, несколько фарсангов отсюда?

– Как же вы здесь живете, если ничего не знаете?

– Кочуем мы по степям, овец пасем, нам дороги ни к чему, – резонно ответил человек. – А вы откуда взялись?

– Там, мальчик сюда показал.

– Это мой сын.

– Как тебя зовут? – спросил Али.

– Юсуф.

– Юсуф, помоги нам, сестра простыла. В шатре есть женщины?

– Сейчас жену позову.

Юсуф вернулся к шатру, отдернул полог и сунул голову внутрь. Оттуда вышла женщина, Али поздоровался.

– Что случилось? – спросила она.

– Вот ей нездоровится, – сказал Али. – Можно ей отдохнуть немного?

Женщина, подойдя, взяла Ясмин за руку, потрогала лоб.

– А может, она заразная? – заявила она. – А у меня дети.

– Женщина, это гости, – подал голос Юсуф. – Попридержи язык.

– А если она заразит их? Кто с ними возиться будет, ты, что ли?

Йасмин с безучастным видом следила за происходящим.

– Красивая, – сказала женщина. – Кто она тебе?

– Сестра, – запнувшись, ответил Али.

– Не больно-то вы похожи. Открой рот. Язык покажи, Глотать больно?

Йасмин послушно выполнила все ее приказы.

– Ладно, пойдем, похоже, у нее жар, простыла.

– Точно простыла, – подтвердил Али. – Мы тут вымокли изрядно. Вот она и заболела.

Женщина взяла ее за руку и повела в шатер, бросив, Али:

– Ты здесь подожди.

Они скрылись в шатре, а оттуда вылезли несколько ребятишек, которых выгнали оттуда.

– Все твои? – спросил Али.

Пастух кивнул.

– Дай бог здоровья.

– Спасибо, и твоим родственникам здоровья.

Еще одна девочка лет восьми, выйдя из шатра, заявила:

– Мама сказала, что надо вскипятить воду, – и, улыбаясь, добавила: – Она такая красивая.

Ребята глазели на Али с любопытством.

Али тоже улыбался, хотя радоваться было нечему. Юсуф наломал сухих веток из хвороста лежащего кучей позади шатра, запалил костер, подвесил над треногой котел с водой.

– Издалека путь держите? – спросил Юсуф.

– Из Тебриза. Так все-таки где дорога, неужели никто не знает? Мне к вечеру надо быть в Мараге.

– Вот за теми горами лежит какой-то город. Может быть, это и есть Марага.

Али посмотрел в указанном направлении. Горы были невысокие и пологие, но лежали в синеватой дымке. А значит, были довольно далеко.

– Там есть тропы, мы там пасли отару весной.

– Сколько мне до них идти?

– К вечеру доберешься, до них не так далеко, как кажется. У подножия заночуешь, а утром…

– Не знаю, у меня другие ощущения, всегда дальше, чем кажется. Один – то, может, я и добрался бы, а вдвоем…

Али покачал головой:

– Тем более что она заболела.

Пастух развел руками. Из палатки вышла женщина. В руках у нее была одежда Йасмин.

– Твоя спутница сильно простыла, у нее жар, да и одежда на ней почему-то вся влажная. Я ее переодела, приготовлю отвар травяной, ноги сейчас ей попарю.

Два-три дня, и она поправится. Надо, чтобы она пропотела, как следует.

– Два-три дня, – повторил Али. – Между тем к вечеру мы должны быть в Мараге.

– Ей никуда нельзя идти в таком состоянии, – категорически заявила женщина. – Мне надо поговорить с ней, можно я войду?

– Она спит сейчас, подожди еще немного. Сейчас вода вскипит, я буду ей парить ноги, разбужу.

– Спасибо тебе, добрая женщина.

Вода вскоре начала булькать, жена пастуха принесла таз, наполнила его водой и скрылась в шатре. Али обратился к Юсуфу.

– Скажи, уважаемый, сколько дней вы еще здесь пробудете?

Юсуф пожал плечами.

– Может быть, неделю, может, больше.

– Ты сможешь приютить сестру на два-три дня, пока я не вернусь. Я заплачу тебе.

– Сколько ты заплатишь?

– По золотому динару за каждые день.

– В таком случае ты можешь ее подольше здесь оставить. Пусть живет, сколько угодно.

– Если она согласится, конечно. – Сказал Али, – наверное, уже можно войти?

И вошел в шатер. Когда глаза его привыкли к полумраку после яркого солнца, он увидел укутанную в одеяло Йасмин. Она слабо улыбнулась Али. Он взглянул на женщину.

– Мне надо поговорить с ней, – сказал он женщине. Та, взяв девочку за руку, вышла из шатра.

– Как ты себя чувствуешь?

– Бывали дни и получше.

– Ты должна решить один вопрос.

– Какой?

– К вечеру мы должны быть в Мараге, в крайнем случае, завтра утром, чтобы встретить твоего отца, когда он выйдет из тюрьмы. Но тебе нельзя идти, для выздоровления понадобится два-три дня в лучшем случае. Если твоего отца не предупредить, он может вернуться в Табриз, где его схватят. А надо, чтобы он скрылся, как только выйдет из тюрьмы. Эти люди согласны оставить тебя, пока я не вернусь, и ухаживать за тобой.

– Я должна остаться здесь одна? – Испугалась Йасмин. – Я не хочу.

– Я тоже не хочу. Но я тебе все объяснил. Я здесь по твоему делу, ты должна решить. Как ты скажешь, так и поступлю.

– Может быть, я все-таки пойду с тобой? – жалобно спросила Йасмин.

– Ты не сможешь, это исключено, нам еще повезло, что мы на них наткнулись, на эту тетку.

– Ты скоро вернешься?

– Завтра утром я буду здесь.

– Ты точно вернешься? Хорошо, иди.

Али снял свои кинжалы и положил рядом с девушкой.

– Спрячь, Это подарок Низама, раиса. Оставляю их тебе, для самозащиты.

– Оба.

– Да.

Он поднялся. Прежде чем выйти из палатки, обернулся. Йасмин смотрела ему вслед.

– Мне будет не хватать тебя, – сказал он.

Йасмин слабо улыбнулась в ответ и спрятала кинжалы под одеялом.

Когда Али вышел из шатра, возле пастуха стояла его жена и они о чем-то негромко переговаривались.

– Все в порядке? – спросил Али.

– С помощью Аллаха, – ответил пастух.

– Тогда я пошел.

– Счастливого пути, за сестру не беспокойся.

Юсуф протянул Али сверток.

– Это тебе в дорогу.

Али поблагодарил.

– Может быть, ты, благородный господин, сможешь дать нам аванс?

– Конечно, – сказал Али.

Он дал курду динар, сунул сверток в карман и пустился в путь.

Как он и предполагал, в действительности, путь оказался намного длинней, чем виделся взгляду. Когда он добрался до подножия горы, начинало смеркаться. Али не раздумывая начал восхождение, на небе не было ни единого облачка, и луна уже выкатывалась на небосклон. На вершине он оказался глубокой ночью. По ту сторону горы действительно оказался город. Он лежал на равнине темным выпуклым пятном. Лунный свет заливал все вокруг, высвечивая минареты мечетей. Али остановился, чтобы передохнуть, и вдруг почувствовал острое чувство голода. Он нашел подходящий валун, сел и вытащил сверток, который дал ему курд. В нем был лаваш, кусок овечьего сына и глиняная фляга, в которой неожиданно оказалось молодое вино. Али улыбнулся, развеселился. «Неужели я произвожу впечатление выпивохи?» – подумал он. Пить вино он не собирался, но сыр оказался соленым, и вскоре он так захотел пить, что откупорил флягу и основательно к ней приложился. После этого к нему пришла удивительная легкость, усталость, ломота в теле и дрожь в ногах от многочасового подъема исчезли. Али произнес следующее двустишие:

Вода, я пил ее однажды — Она не утоляет жажды.

И понял справедливость этих слов. Он засмеялся и вновь поднес флягу к губам. Звезда висели над головой так низко, что казалось, при желании он может, став на тот огромный валун, подпрыгнуть и достать их рукой. Но Али не стал этого делать. Он выпил еще вина и понял, что хочет спать. Сон накатывал на него с неотвратимостью небесного светила, проделывающего свой ежедневный путь на небосводе. Али понял, что если сейчас же не встанет и не тронется в путь, то заснет мертвым сном, и это будет самой серьезной ошибкой в его жизни. Он встал, отшвырнул флягу с остатками вина и начал спуск. Первый луч солнца он встретил у подножия горы. Здесь среди камней он нашел родник с ледяной водой. С наслаждением умылся, почистил одежду. И направился к городским воротам. И вошел в Марагу вместе с купцами, которые дожидались открытия ворот.

Марага.

Шамс ад-Дина Туграи выпустили перед обедом. За несколько дней, проведенных в заключении, он изменился так, что Али не сразу узнал в этом усталом понуром человеке бывшего вазира Табриза. Али дождался его появления в ближайшей закусочной, цедя травяной чай. Шамс некоторое время стоял в растерянности, словно не зная, в какую сторону следует направить свои шаги. В какой-то момент он даже подался назад, словно собираясь о чем-то поговорить со своими тюремщиками, но к счастью передумал и пошел с площади. Али, выждав некоторое время, направился за ним. В малолюдном переулке он приблизился и приветствовал своего бывшего начальника.

Обрадованный вазир схватил его за руки.

– Али, как ты здесь оказался? А где моя дочь?

– Ваша дочь заболела в пути, мне пришлось оставить ее у пастухов по дороге в Марагу.

– Как в пути? – Воскликнул Шамс ад-Дин. – Я же велел тебе укрыть ее в моем деревенском доме.

– Вазир, давайте я лучше расскажу вам все по порядку. Только нам нужно немедленно покинуть город.

– К чему такая спешка, меня выпустили, я хочу вернуться в Табриз.

– О возвращении в Табриз не может быть и речи. Пойдемте, купим лошадей, а по дороге я вам все расскажу. Вы знаете, где здесь торгуют лошадьми?

– У меня нет денег на лошадей.

– Деньги есть, мне пришлось продать ваше кольцо.

– Тогда пойдем, возле караван-сарая всегда торгуют лошадьми. Это в той стороне.

– Пойдемте, нельзя терять ни минуты, – увлекая вазира за собой, сказал Али.

– Говори же, – потребовал вазир.

– В дом, где мы укрылись, на следующий день явились хорезмийцы. Они разыскивали вашу дочь.

– Зачем мою дочь? Причем здесь моя дочь? Что ты несешь, Али, что ты натворил?

– Хорошо, начну с самого начала. Я обедал, когда хорезмийцы убили раиса. Увидев это, я побежал к вашему дому. Там я нашел Йасмин, она пряталась в вашей библиотеке, скрыться мы не успели, пришли мародеры из числа солдат шихны. Они хотели подвергнуть ее насилию. Чтобы спасти ее, мне пришлось убить одного, второго я обезоружил и связал, хотя надо было его тоже убить. Он меня видел. Поэтому они пришли в деревню за нами. Видно староста послал за ними, и привел их.

– Ах, негодяй! – в сердцах сказал вазир. – Сколько раз я прощал его прегрешения.

Али торопясь рассказал Шамсу обо всем, что произошло с ними.

– Так, значит, меня не помиловали. Это тебе я обязан своим спасеньем, – молвил потрясенный вазир.

– Да, господин.

После недолгого молчания Шамс произнес:

– Больше я тебе не господин, не знаю, когда и как, но я отблагодарю тебя за верность. Что с моей дочерью?

– Когда нас преследовали хорезмийцы, нам пришлось укрыться в кяризе, в холодной воде. Она простудилась. Мне пришлось оставить ее у пастухов, курдов. Но это было ее решение, по собственной воле. Я бы ее не оставил. Хотя вдвоем мы бы не успели сюда.

– Кто твои родители, Али? – спросил неожиданно Шамс.

– Отец был священником, они погибли, в Байлакане, когда монголы взяли его штурмом.

– Удивительное благородство, – сказал Шамс. – В тебе все достоинства человека знатного происхождения: ум, отвага и верность, но в наше время у именитых все больше обман и предательство. Однако не будем терять времени. Нам нужно вернуться за Йасмин и спасаться бегством в Мекку. Это единственное место, где мне не будет грозить смерть. Это чудо, что меня до сих пор не умертвили. Негодяй Шараф ал-Мулк оклеветал меня перед хорезмшахом. Нужно время, чтобы я смог обелить свое честное имя. Мекка – священный город мусульман, там мы сможем быть в безопасности. Я буду молиться, чтобы Аллах помог мне. Не будем терять времени.

Между тем они подошли к караван-сараю, у стен которого торговали лошадьми.

– Вы умеете выбирать лошадей? – спросил Али.

Шамс ответил неопределенно.

– У меня не было необходимости заниматься этим.

– А ваша дочь знала толк в этом деле. Двух отличных коней нам пришлось бросить в караван-сарае и бежать через задний двор.

– У тебя хватит денег на трех коней, – спросил Шамс.

Вазир, позвольте мне сказать.

– Говори, зачем ты спрашиваешь?

– Вам нельзя терять времени, вас начнут искать очень скоро, и совсем не так, как меня и Йасмин. На ваши поиски будут брошены все силы. Вы личный враг могущественного Шараф ал-Мулка. Я считаю, что вам следует, не теряя ни минуты, ехать в Мекку. Я вернусь за вашей дочерью, она ведь еще слаба, не думаю, что она выздоровела за одну ночь. Спасайтесь. Мы присоединимся к вам в любом месте, какое вы укажете. Как только она выздоровеет, мы тут же тронемся в путь.

– Ну что же, – после недолгого молчания молвил Шамс, – Это разумно.

– У меня остались еще семьдесят пять динаров от продажи вашего кольца.

Али достал деньги и протянул вазиру.

– Я возьму пятьдесят динаров, – сказал Шамс. – Оставь себе остальные, позаботься о моей дочери. Встретимся в Ирбиле, привези ее туда.

– Иншаллах, – ответил Али.

Али выбрал самую красивую лошадь, а также седло, расплатился не торгуясь. Затем, ведя скакуна поводу, проводил вазира до городских ворот. Здесь они простились, и Шамс ускакал. Али, подумав, повернул обратно в город. Ему пришло в голову, что хорошо бы купить у лекарей снадобья от болезни для Йасмин. Он пошел на рынок, купил порошков у москательшика, затем заглянул в ряды, где торговали сладостями, чтобы купить халвы и засахаренных орешков для девушки, и там нос к носу столкнулся с курьером.

– Держите его, – завопил курьер. – Вот он, это он подменил бумаги! Вор.

Али попятился назад, к выходу из лавки, но наткнулся на дюжего мохтасеба, который к несчастью оказался сзади. Тот сразу облапил его сзади медвежьей хваткой.

Марага. Камера предварительного заключения.

Человек, допрашивающий Али, был мощного телосложения и обладал устрашающим взглядом. По замыслу чиновника определившего его на эту должность, именно эти качества должны были способствовать развязыванию языков у арестантов.

– Назови свое имя, – приказал он.

Али с трудом разлепил разбитые губы и назвал себя. Перед тем, как привести его на допрос, его избили два дюжих охранника. Али не мог видеть своего лица, но догадывался, что на Йасмин он бы сейчас впечатления не произвел.

При мысли о Йасмин на сердце навалилась тяжесть.

– На меня смотри, – лениво сказал дознаватель.

Али поднял голову и стал смотреть на него одним глазом, второй глаз подбит и практически не открывался.

– Откуда родом?

– Из Байлакана.

– Как ты оказался на дороге Тебриз-Марага?

– Разве это запрещено?

Вопрос заключенного почему-то ввел дознавателя в затруднение, несколько времени он напряженно думал. Наконец он произнес:

– Нет, это не запрещено.

– Ну вот, поэтому я и оказался. А ты феллах или дознаватель?

– Сам как думаешь?

– Думаю, что и то и другое.

– Молодец, правильно думаешь.

Дознаватель нахмурился, пытаясь понять связь между своим вопросом и ответом заключенного.

– Почему поэтому? – спросил он.

– Потому что не запрещено, – пояснил Али.

Тогда дознаватель решил взять быка за рога.

– Нам надо прояснить одну ситуацию, – сказал он. – Курьер выехал из Тебриза, имея в сумке приказ о казни, а привез в Марагу приказ об освобождении. Как это возможно? Может, ты объяснишь?

– Понятия не имею.

– Тогда я тебе объясню, хочешь?

– Конечно, – с готовностью согласился Али.

– Ты напоил курьера вином и подделал бумаги.

– Доказательства?

– Что? – удивился дознаватель. – Какие доказательства?

– Того, что я подделал бумаги.

– Курьер заявил, что ты напоил его допьяна и воспользовался им.

– Я им не пользовался, клянусь мамой.

– Я имел в виду ситуацией, я неправильно выразился.

– Я его просто угостил вином, а то, что он наб