Хафиз и султан

Агаев Самид Сахибович

1226 год. Действие происходит во время второго нашествия монголо-татар на страны Передней Азии. Табриз осажден войсками хорезмшаха. Правитель Азербайджана бежит, а его жена, чтобы спасти государство, предлагает себя в жены завоевателю. Поступок принцессы приводит к ряду роковых событий, влияющих на судьбы главных героев романа – богослова Али и дочери вазира Ясмин. А также русской девушки Лады, похищенной печенегами и проданной в гарем. Судьба сводит Али с ее братом Егоркой, попавшим в рабство во время поисков сестры. …Такова завязка первого из романов исторической тетралогии Самида Агаева. Остросюжетное повествование, историческая фабула и восточный колорит.

 

Исторический роман

 

Часть первая

Дочь вазира

 

Рамадан

[1]

1226 г. Азербайджан

Табриз. Здание городского суда.

То, что появление этих людей не сулит ничего хорошего, Али понял, лишь только взглянув на лица вошедших. Так бывает, входит человек, и ты сразу понимаешь, что от него жди неприятностей. Надменного, видимо облеченного властью человека, сопровождали трое вооруженных чаушей . Эти люди были из дворца правительницы. Али догадался об этом сразу по их бесцеремонному чванливому поведению. Когда они вошли, в зале судебных заседаний кроме него находился судья Кавам Джидари. Он выносил решение. Это было довольно странно, даже абсурдно, но, несмотря на то, что город, окружённый войсками хорезмшаха султана Джалал ад-Дина, находился в осадном положении. Люди, как ни в чем, ни бывало, продолжали судиться по бытовым делам. То есть все их имущество, по которому они вели тяжбы не сегодня-завтра, могло стать военной добычей хорезмийцев. Посетители прервали их спор по поводу предстоящего дела – судебного иска к человеку, который сжигал траву на своем огороде. При этом огонь перекинулся на соседний участок и спалил чужое жнивье. Судья, изучив обстоятельства дела, вынес решение о том, что владелец упомянутой земли не несет ответственность, так как волен, делать на своей земле все, что угодно. Секретарь Али записал решение, но с присущей ему дотошностью и даже неподобающей его положению дерзостью, возразил. Он привел в качестве доказательства слова правоведа Абу-Йусуфа, апологета ханифитского мазхаба, который считал, что если кто-нибудь зажжет траву на своем участке, а огонь перекинется и сожжет чужое достояние, то владелец упомянутой земли не несет ответственности, так как имеет право зажигать огонь на своей земле. Вместе с тем в этом же положении он отмечал, что мусульманину не разрешается умышленно причинять ущерб соседу и сжигать его посевы в связи с какими-либо работами, проводимыми на собственной земле.

– Умысел надо доказать, – отмахнулся судья, склонный к шафиитскому мазхабу, основатель, которого Мухаммад аш-Шафи, ни о чем подобном не упоминал.

– Истец утверждает, – не унимался Али, – что в тот день дул сильный ветер, и было очевидно, что огонь может перекинуться на другой участок. В данной ситуации действия собственника можно расценить, как поступок, приведший к утрате или гибели чужого имущества.

Это очевидное противоречие поставило судью в тупик, и он рассердился на Али, повысил голос, велев ему заниматься своими прямыми обязанностями, следить за ошибками в текстах документов, и не лезть, куда не просят. Али обиделся и замолчал. Кади не сразу поднял голову, несмотря на шум, произведенный вошедшими – топот, звон шпор, бряцанье саблями и шуршание дорогой одеждой. А когда поднял, смерил посетителей тяжёлым взглядом. Он был раздражен.

– Кто такие? – сурово спросил он. – Почему вошли сюда с оружием?

Спеси у придворных несколько поубавилось. Если в Табризе кто-то и не боялся власть предержащих, так это семья Туграи, к которой принадлежал и судья – племянник Шамс ад-Дина Туграи, всеми уважаемого вазира города.

Другой его племянник Низам ад-Дин, был раисом Табриза и руководил сейчас обороной осаждённого города.

– Досточтимый судья, – заявил хаджиб, – меня прислала госпожа Малика-Хатун по очень важному делу.

Упоминание имени жены атабека Узбека несколько смягчило судью, и он, продолжая хмуриться, жестом велел продолжать.

– Дело деликатное, – сказал хаджиб, – необходимо обсудить его наедине.

– Поэтому ты привёл сюда вооружённых людей? – спросил судья.

– Нет, они просто охраняют меня, – ответил хаджиб, не поняв иронии.

– Пусть они охраняют тебя снаружи, здесь тебя никто не тронет, сюда люди приходят за защитой.

Хаджиб дал отмашку и чауши с недовольными лицами вышли во двор.

– А этот? – спросил хаджиб, указывая на Али?

– Это мой катиб .

– То, что я скажу, записывать не следует.

– Али, оставь нас наедине, – приказал судья.

Али отложил калам и вышел, но не во двор, а в соседнее помещение, куда кади обычно удалялся для вынесения приговора. В этой комнате было слышно всё, что происходило в комнате заседаний. Молчание длилось так долго, что он, забеспокоившись, хотел уже выглянуть, но там, наконец, заговорили. Он различил голоса.

Хаджиб. Да будет тебе известно, о досточтимый судья, что Малика-Хатун обратилась к султану Джалал ад-Дину с предложением о перемирии. Султан отклонил его, но позволил принцессе покинуть Табриз вместе со своим двором. Однако милосердие госпожи безгранично, она небезучастна к судьбе жителей, в отличие от своего мужа, который, бросив нас на растерзание хорезмийцам, убежал и укрылся в Гяндже. Она не хочет покидать город. В то же время падение Табриза это вопрос времени. Сегодня к стенам подкатили осадные орудия катапульты, таран и штурмовые лестницы.

Судья. Нельзя ли перейти сразу к делу?

Хаджиб. Так я и говорю о деле.

Судья. Нет, ты говоришь о предпосылках дела. Переходи к сути. У меня мало времени. Ты видел во дворе людей?

Хаджиб. Видел.

Судья. Они все ждут меня.

Хаджиб. Малика-Хатун решила принести себя в жертву, чтобы спасти город.

Судья. Вот как, похвально, но каким же образом?

Хаджиб. Она предложила себя в жёны хорезмшаху с условием, что он оставит за ней в качестве икта города, Табриз, Хой, Салмас и Урмию со всеми округами.

Наступила долгая пауза, Али боялся шевельнуться, чтобы не пропустить ни одного слова.

Судья. Но принцесса, если мне не изменяет память, замужем.

Хаджиб. То же самое сказал хорезмшах, когда она послала к нему сватов.

Судья. Так как же она могла послать сватов, будучи замужем?

Хаджиб. Она сказала ему, что разведена. Султан готов на ней жениться, если Малика-Хатун докажет истинность развода с атабеком. Ее просьба заключается в том, чтобы ты оформил её развод.

Судья. У меня нет сведений о том, что атабек дал развод своей жене.

Хаджиб. Она готова представить свидетелей.

Судья. Ты хотел сказать лжесвидетелей.

Хаджиб. Ты слышал, что я сказал.

Судья. Каковы были причины развода?

Хаджиб. Супружеская измена принцессы.

Судья. Ты утверждаешь, что Малика-Хатун изменила атабеку и жива до сих пор.

Хаджиб. Хочу напомнить, досточтимый судья, что речь идёт не о рабыне, не о простолюдинке, а о дочери сельджукского султана Тогрула III.

Судья. С тех пор как пророк утвердил условия, при которых муж может дать жене, уличенной в прелюбодеянии развод, ещё ни один мужчина не смог выполнить эти условия. А именно представить не менее четырех свидетелей факта прелюбодеяния. А ты утверждаешь, что принцесса готова представить таких свидетелей.

Хаджиб. Нет, нет, уважаемый кади, ты меня не понял. Принцесса готова представить свидетелей развода, а не прелюбодеяния… Так как судья, ты оформишь развод?

Али, затаив дыхание, ждал ответа. Дело было сомнительное. Судья должен был понимать, что, если он примет во внимание доводы хаджиба и выдаст свидетельство, то это бросит тень на его имя, поскольку ни один житель Табриза не поверит в то, что атабек развелся со своей женой, и об этом никто не знал.

После длительной паузы.

Судья. Я выдам свидетельство только в том случае, если атабек лично подтвердит мне, что он сказал трижды талак [10]Талак- в исламе формула развода – слово «талак», произнесенное мужем трижды, делала развод состоявшимся.
своей жене.

Хаджиб. (раздражаясь, повышая голос). Но ты же знаешь, что это невозможно сделать. Табриз осаждён, а Узбек сидит в Гяндже.

Судья. Я всё сказал, возвращайся к госпоже и передай ей мои слова.

Хаджиб. Если ты откажешься оформить развод, мне придется арестовать тебя.

Судья. Ты не посмеешь.

Али услышал, как хаджиб подошёл к дверям и кликнул своих людей. Пока арестовывали и увозили судью, он стоял едва живой от страха и всё ждал, что вот- вот ворвётся чауш и поволочёт его вслед за судьёй. Но шум прекратился, шаги стихли и он, не утерпев, выглянул из укрытия. Комната была пуста. Али подбежал к окну и увидел, как кади усадили на коня, и надели на голову чёрный мешок. Тайласан сорванный с него, упал в лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя. Как только всадники выехали со двора, Али выбежал из помещения и укрылся в соседней пристройке. Через короткое время один из чаушей вернулся, торопясь, спешился и бросился в судейскую. Али не стал дожидаться, когда он оттуда выйдет, выскочил из ненадежного укрытия и выбежал со двора.

 

Дар ас-Салтана

Табриз. Дворец атабека Узбека, правителя Азербайджана.

Ко времени появления сельджуков, империи халифов уже не существовало. Испания и Африка, вместе с Египтом, были давно потеряны для них. Северная Сирия и Месопотамия, были в руках арабских военачальников. Персия была разделена между многочисленными представителями рода Буидов, выходцев из горного Дейлема, отобравших власть у багдадских халифов. Туркменский князь Сельджук ибн Якук, пришел в Дженд из киргизских степей. Вместе со своим народом принял ислам. Он принимал участие во всех войнах между Саманидами, Илек-ханами и Махмудом Газневи. Его сыновья Чагры-бек и Тогрул-бек, усилились настолько, что во главе своих диких туркменских племен совершили нашествие на Хорасан. Затем присоединили Джурджан, Нишапур, Табаристан и Хорезм. В 1037 году Чагры-бек в Мерве был провозглашен шахиншахом, царем царей. Тогрул-бек вступил в Багдад и был провозглашен султаном. За короткое время под их властью объединилась вся западная Азия от Афганистана до границ Греческой империи в Малой Азии и Фатимидского халифата в Египте.

Упадок начался, когда великий сельджукский султан Малик-шах, к слову сказать, покровитель великого поэта и математика Омара Хайама, умер отравленный исмаилитами в возрасте тридцати восьми лет. За тридцать шесть дней до этого был убит его знаменитый вазира Низам ал-Мулка, заколотый также исмаилитами. После этого государство тюрков-сельджуков распалось. Сельджукские владетели Сирии, Кермана и Анатолии, обрели независимость, а в центральной части империи – Ираке, Хорасане и Закавказье, началась борьба за верховный престол. Против старшего сына Малик-шаха – Боркийярука выступил его младший брат Мухаммад-Тапар, которого поддержал единокровный брат Санджар и некоторые влиятельные эмиры. В сражении у Хамадана в ноябре 1101 г. Боркийярук разгромил братьев. После этого при посредничестве халифа Мустазхира, было заключено соглашение о разделе империи. Мухаммаду-Тапару отошли Азербайджан, аль-Джазира и Дийар-Бакр, а Санджару Хорасан.

Через три года Боркийарук умер и султаном всей империи был провозглашен Мухаммад-Тапар. После его смерти в 1118 году борьба за престол возобновилась. Против наследника Мухаммада-Тапара, 14-летнего султана Махмуда, которого признал халиф, и в Багдаде стали читать хутбу [12]Хутба – Хутба – провозглашение имени правителя во время пятничного богослужения в мечети, имела важное значение, как признание власти правителя, первоначально происходила только с одобрения халифа.
с его именем, тем не менее, восстали его братья, коих было четыре. Ма'суд, Тогрул, Сельджук-шах и Сулейман-шах. Махмуду в течение всего правления приходилось противостоять претензиям своих братьев. Но главную опасность для него представлял дядя – последний великий султан Санджар, владевший землями восточнее Ирака. На требование Махмуда очистить Мазандаран от войск и платить ежегодную подать в размере 200 тысяч динаров, он ответил отказом и заявил послам: «Сын моего брата ребенок, им руководят вазир и хаджибы». В августе 1119 года близ города Саве между ними произошло сражение. У Санджара было 20 тысяч хорасанских войнов и 40 боевых слонов, а в войске Махмуда было 10 тысяч солдат. Махмуд был разбит и бежал. Через три месяца в результате переговоров Махмуд признал верховенство дяди. В свою очередь Санджар назначил его своим наследником и отдал ему в икта весь Ирак, положив, таким образом, начало иракскому султанату. Земли, лежащие между Ираком и Ираком персидским: Джибал, Казвин, Занджан, Дейлем, Фарс, Исфахан и Хузистан он разделил между братьями Махмуда. Создав, таким образом, в целях безопасности, пограничный барьер между собой и Махмудом. Кроме того, чтобы ограничить свободу его действий назначил на должности вазира, главнокомандующего и канцлера, своих людей. Междуусобная борьба между сельджукскими принцами продолжалась много лет. Багдадские халифы всячески подогревали их честолюбие и натравливали их друг на друга, надеясь на то, что Сельджукиды в борьбе ослабнут и халиф вновь займет подобающее ему положение не только духовного, но и светского главы мусульман.

Малика-Хатун была правнучкой принца Тогрула, которого великий султан Санджар, после смерти Махмуда, объявил главой иракского султаната и своим наследником. Когда Тогрул умер, его место занял Масуд. Он выдал вдову Тогрула Му'мине-Хатун замуж за своего мамлюка Ил-Дениза, который был атабеком ее деда Арслан-шаха, и теперь стал одновременно его отчимом. Султан Масуд наделил атабека в качестве икта Арраном, и тот выехал в свою резиденцию. С тех пор подлинным владыкой Азербайджана был атабек Ил-Дениз. Султанское достоинство Арслан-шаха заключалось лишь в том, что его имя чеканилось на монетах и упоминалось в хутбе. Ил-Дениз отдавал приказы, раздавал земли, распоряжался казнохранилищами, султан же даже не мог выразить ему свое несогласие. Когда султан начинал возмущаться, его мать, которая была женой атабека, говорила ему: «Не обращай внимания! Этот человек рисковал жизнью, чтобы доставить тебе престол султаната. Посмотри сколько принцев из Сельджукидов, старше тебя, находятся в тюрьмах. А Ил-Дениз и оба его сына служат тебе и сражаются с твоими врагами. Это все делается ради упрочения твоей власти». Слыша такое от своей матери, Арслан-шах умолкал. Когда умер Ил-Дениз, его сын Джахан-Пахлаван, немедленно отправился в Нахичеван, и захватил казну государства. Арслан-шах вместе с эмирами недовольными правлением Ил-Дениза собрав армию, направился в Азербайджан, но по дороге почувствовав недомогание, вернулся в Хамадан и умер. Джахан-Пахлаван посадил на трон его семилетнего сына Тогрула III, отца Малики-Хатун. После смерти Джахан-Пахлавана, он в течение восьми лет с переменным успехом пытался вернуть себе власть, но счастье уже отвернулось от дома Сельджукидов. Она была ребенком, когда он с шестьюдесяью гулямами, не дожидаясь подхода основных сил, ввязался в бой с превосходившим по численности авангардом хорезмийских войск, которыми руководил сын атабека Джахан-Пахлавана, Кутлуг-Инандж Махмуд. В бою Тогрул был ранен стрелой в глаз. Он воскликнул, обращаясь к подъехавшему Кутлуг-Ининджу: «О Махмуд, помоги мне, и увези меня отсюда. От этого нам обоим будет польза». Но Кутлуг-Инандж отрезал голову султану и отвёз её хорезмшаху Текишу. Но вызвал его неудовольствие, тот желал поражения, но не смерти последнего сельджукского султана. «Для меня было бы лучше, если бы ты привез его живым», – сказал он, и отправил голову султана в Багдад, где она в течение нескольких дней висела на Нубийских воротах, а тело султана было вздернуто на виселице, на базарной площади Рея. Кутлуг-Инанджу отомстила старшая сестра Малики, – Фулана. Её муж Йунис-хан, приходившийся братом хорезмшаху, заманил Кутлуг-Инанджа в ловушку и убил.

Атабек Музаффар Узбек был братом Кутлуг-Инанджа, и на нем также лежала часть вины за смерть ее отца, и теперь Малика-Хатун, пытаясь оправдать себя, все чаще вспоминала об этом. К тому же Узбек был трусом и пьяницей. Узнав о приближении хорезмшаха, он тут же оставил город, даже не подумав о том, что станется с его законной женой. Так стоило ли хранить верность такому человеку? Малика-Хатун размышляла об этом в своих покоях, когда вошла невольница и, поклонившись, доложила о том, что чиновник, посланный к судье, вернулся и ожидает в большой зале. Прежде чем выйти принцесса взглянула в зеркало. В тридцать семь лет она была также красива, как и в юности. Этот несомненный факт несколько улучшил ее настроение. При её появлении все склонили головы. Малика-Хатун прошла и села в кресло, стоявшее на возвышении и кивнула хаджибе. Должность, ее личного камергера, как и все другие, за исключением наружной охраны исполняли женщины.

– Говори, – разрешила хаджиба.

Придворный всё это время, стоявший в поклоне с усилием, выпрямил спину и стал произносить слова приветствия. Малика-Хатун жестом остановила этот поток красноречия.

– Переходи к делу, – произнесла она.

Хаджиб как-то странно смотрел на неё, и принцесса сообразила, что забыла закрыть лицо накидкой. «Ничего, – подумала она, – вспомнив своё недавнее отражение в зеркале, – пусть пялится и рассказывает другим, мне скрывать нечего.

«Какие все нетерпеливые, – отметил хаджиб, – судья всё требовал перейти к делу, и она туда же, словно сговорились».

Пока он складывал в голове словесную формулу, Малика-Хатун сдвинула брови, и хаджиб без обиняков сказал:

– Он отказался.

– Причина?

– Он требует свидетельства самого атабека.

– Ты всё объяснил ему, наши мотивы?

– Да.

– Про свидетелей сказал.

– Да.

– Дайте мне воды, – приказала принцесса.

– Воды или щербет? – спросила рабыня.

– Воды.

Когда ей принесли золотой кубок, запотевший от холода, принцесса сделала глоток и заговорила:

– Какие времена настали. Дочь султана Тогрула, вынуждена уговаривать какого-то жалкого судью дать ей свидетельство о разводе.

Малика-Хатун отдала служанке кубок. Её вспыльчивый отец обычно швырял кубок в вестника дурных новостей.

– Я его арестовал и привёз сюда, – сказал хаджиб, – на тот случай, если госпожа захочет сама поговорить с ним.

– Ты предусмотрителен, – сказала Малика-Хатун, – но сделал это напрасно. Авторитет семьи Туграи в Табризе слишком высок. Они сейчас руководят обороной города, и на свои деньги, насколько мне известно, кормят защитников. Мы же, теряем лицо, – правитель страны сбежал, его жена хочет выйти замуж за врага, власть слабеет. Неужели ты хочешь, чтобы чернь сейчас осадила наш дворец?

– Я не подумал об этом, – сознался хаджиб.

Немедленно отпустите его, – приказала Малика-Хатун.

– Повинуюсь, – хаджиб поклонился.

– Отвезите его домой со всем возможным уважением подобающим его сану.

– Слушаюсь госпожа.

Малика-Хатун встала и стремительно подошла к высокому стрельчатому окну. Отсюда открывался вид на городские стены, облепленные городским ополчением.

– Что там происходит сейчас? – спросила принцесса.

– Хорезмийцы подкатили катапульты, – ответила хаджиба, её звали Солмаз.

– Это я уже слышала.

– Сейчас они рубят деревья вокруг Табриза.

– Для чего?

– Очевидно для того, чтобы освободить траекторию полёта снарядов.

Малика-Хатун удивилась.

– Солмаз, откуда ты такие слова знаешь, траектория, снаряды?

– Мой отец был эмир-хаджибом, военным. Он служил вашему отцу.

– Однако, как нам теперь поступить? Один совестливый кади не должен расстроить наше дело. Мы не можем заставить его пойти на подлог.

– Но ты можешь поменять судью, госпожа, в отсутствие атабека правительницей страны являешься ты. Назначаешь и смещаешь всю городскую администрацию.

– Действительно, как просто, а мне это не пришло в голову. Подготовьте маншур о смещении Кавам Джидари. А кого мы назначим на его место?

– Того, кто согласится оформить развод.

– Есть ли человек, достойный этой должности, – спросила принцесса.

– В Варзукане есть некий судья Казвини. Это человек искусный в богословии, и довольно честолюбивый Он не раз изъявлял желание стать кади Табриза, но это должность наследственная. Она принадлежит семье Туграи. Несколько поколений сменилось на этом посту.

Ну что же, – помолчав, произнесла Малика-Хатун. – Самое время прервать эту связь поколений. Пошлите за ним.

Окрестности Табриза. Ставка хорезмшаха, султана Джалал ад-Дина Манкбурны.

Хорезмшах не собирался осаждать Табриз. Когда он вернулся из индийского похода, и его войска приблизились к границам Азербайджана, ему передали письмо от жителей Мараги, они просили его прибыть поскорее к ним и освободить их от позорной власти атабека Узбека и засилия женщин. Марагинцы имели в виду принцессу Малику-Хатун, управлявшую Азербайджаном, когда ее муж в очередной раз, в страхе перед опасностью бежал из страны. В самом деле, Марагу султан занял без боя. Оттуда он направил сахибу [14]Сахиб – глава, хозяин.
дивана [15]Диван – госсовет.
Табриза письмо с просьбой разрешить его воинам заходить в город и закупать провизию. Вазир дал согласие, но хорезмийцы вскоре по своему обыкновению стали заниматься мародёрством. Получив жалобу, султан направил в Табриз шихну с отрядом для наведения порядка. Однако отряд, водворившись в городе, через некоторое время тоже стал заниматься поборами. Жители возмутились, начались волнения, в результате которых было убито несколько мародеров. В ответ султан двинул свои войска и осадил Табриз. Мелочность его жителей возмутила султана. Хорезмийцы были единственной силой в странах ислама, которая пыталась противостоять нашествию татар. Да и с Узбеком у него были свои счёты. Четыре года назад, когда он находился в Индии, татары во время первого своего рейда подошли к Табризу. Узбек направил к ним посла с просьбой о мире, и не думая воевать с ними, так как ночью и днём был занят беспробудным пьянством. Татары потребовали выдачи гарнизона хорезмийцев, оставленных хорезмшахом Мухаммадом, отцом Джалал ад-Дина. Узбек приказал часть гарнизона перебить, а остальных выдать монголам. Кроме того, отправил им в качестве откупа деньги, одежду и скот. Когда Джалал ад-Дин появился в Азербайджане, к нему прибыли послы от Узбека. Атабек изъявлял покорность, обещал провозглашать имя султана в хутбе и чеканить его имя на монетах. Кроме того, он предлагал немедленно внести в султанскую казну большую сумму денег. Султан послов принял, но остался глух к их мольбам. И тогда правитель Азербайджана бежал. Султан же вскоре получил неожиданное предложение от его жены принцессы Малики-Хатун.

Шатёр султана был установлен на холме, полог был открыт и Джалал ад-Дин сидевший в обществе китаб ал-мунши Шихаб ад-Дина Насави, мог видеть башни и бойницы мощных стен Табриза. Шёл седьмой день осады и султан начал терять терпение. В шатёр заглянул амир-джандар.

– Прибыл посол правительницы города, – доложил он.

– Приведи его, – сказал султан.

– Это женщина, – уточнил начальник.

– Тем более, – улыбнулся Джалал ад-Дин.

Послом оказалась женщина пожилого возраста. Оно и понятно, кто же пустит молодуху в стан неприятеля. Лицо она скрыла под чадрой, но всё остальное – голос, осанка, движения говорили в пользу этого предположения. Султан хотел, было потребовать, чтобы она открыла лицо, но затем отказался от этой мысли. Женщина поклонилась, коснувшись рукой ковра.

– Моя госпожа приветствует тебя, о султан, – заговорила она. – Она передает тебе свидетельство о разводе, и просит назначить день свадьбы.

Посланница достала из рукава свиток бумаги, скрепленный печатью.

Канцлер по знаку султана подошёл и взял свидетельство. Сорвал печать и стал читать:

Брак, заключённый между атабеком Музаффар ад-Дином Узбеком и принцессой Маликой-Хатун, расторгнут по желанию мужа. Показания свидетелей развода удостоверяет кади Изз ад-Дин Казвини. Факих [19] . 12 рамадана 1226 г.

– Как выглядит твоя госпожа, – спросил Джалал ад-Дин. – Она ведь уже не молода?

– Молодость понятие относительное повелитель, – ответила женщина, – иной рождается стариком, а другой до старости сохраняет юность души.

– Это ты хорошо сказала, но я имею в виду не душу, а внешность.

– Она так же красива, как и в юности.

– Смотри, если ты обманешь меня, я отдам тебя замуж за самого некрасивого старика, какой только найдётся в Табризе, – предупредил султан, однако уста его тронула улыбка.

– Вообще-то, я замужем, – кокетливо ответила посланница.

– Ничего, я расторгну твой брак, я смотрю, у вас в Табризе это легко делается.

– В таком случае, я попрошу подобрать мне старика побойчее.

– Не беспокойся, – успокоил ее султан. – За этим дело не станет. Как твоё имя, посланница?

– Фатима.

– Скажи мне, Фатима, что послужило причиной развода?

– Это вопрос деликатный, я не могу отвечать на него в таком большом собрании.

– Нас всего трое, ты считаешь это много?

– То, что знают трое, знает улица.

– Ну что же. Собрание придётся уменьшить, любопытство не даст мне покоя. Оставьте нас с ней наедине.

– Наедине, – переспросил начальник стражи.

– Наедине, не беспокойся за меня, она пришла сватать меня, не убивать.

– Я должен её обыскать, прежде чем оставлю её с тобой наедине, – заявил начальник стражи.

– Ты не будешь возражать, если тебя обыщут? – спросил султан. – Это его работа, я не могу с ним спорить.

– Хорошо, только пусть это сделает женщина, иначе мой муж действительно даст мне развод.

– Но поблизости нет ни одной женщины, – заметил начальник охраны.

– Не надо ее обыскивать, оставьте нас, – приказал султан.

Когда все вышли, он спросил:

– Ну, какова причина, я должен знать с кем связываю свою судьбу?

Сватья спросила в свою очередь:

– Султан придаёт такое значение этому браку? Мне известно, что султан брал жену в каждой завоёванной им стране.

– Не отвечай вопросом на вопрос.

– Атабек дал ей развод по причине её измены.

– Продолжай, – приказал Джалал ад-Дин, – у этой истории должен быть другой конец, я не думаю, что ты пришла ко мне сватать женщину, изменившую своему мужу.

– Султан мудр. В действительности измены как бы и не было.

– Как бы или всё же не было?

– Всё зависит от того, что считать изменой. К примеру, если раб будет делать массаж своей госпоже, является ли это изменой?

– Это зависит от того, какие места он ей будет массировать.

– Ноги, – воскликнула Фатима, – ничего такого, я точно знаю, я была в другой комнате! Мальчишка натирал ей ступни лечебной мазью от простуды, принцесса плохо себя чувствовала. Вошёл атабек, уж не знаю, что ему спьяну почудилось.

– Спьяну? – переспросил султан.

– Да, он любит выпить, с того момента, как он достиг совершеннолетия, его никто трезвым и не видел. Именно этот факт он и счёл изменой и дал развод Малике-Хатун. На следующий день…

– Достаточно, – остановил ее султан, – довольно подробностей, а то в моей груди начинает зарождаться ревность, ведь речь идёт о моей невесте. Скажи мне только одну вещь, каковы мотивы её поступка, почему она хочет выйти за меня замуж? Я же позволил ей беспрепятственно покинуть Табриз вместе с челядью, отдал ей город Хой и обещал защиту. Зачем ей это нужно?

– Любовь не рациональное чувство – ответила посланница.

– Как хорошо ты сказала, но удивительно. Как же это могло произойти, мы с ней никогда не видели друг друга?

– Она увидела тебя с крепостной стены в тот день, когда ты осадил город. Это любовь с первого взгляда.

– Ну что же, – улыбнулся султан, – с этого и надо было начинать. Как сказал поэт – перед разумом я склоняю голову, а перед чувством колени. Однако формальности соблюдены. Мы можем назначить день.

Вернувшись в Табриз и доложив о результатах своей миссии, Фатима сказала. – Государыня, меня хотели обыскать. Мужчины.

– Обыскали?

– Нет.

– Не расстраивайся, следующий раз обыщут. Лучше скажи, как он выглядит?

– Ему лет двадцать пять- двадцать семь. Он смуглый, невысокого роста, на носу родинка.

– Родинка, надеюсь, она не очень портит его.

– Вовсе нет, я бы даже назвала его красивым. Он тюрк по речи, и по выражениям, но иногда переходил на персидский язык. Слишком серьезен, я шутила, он не смеялся, лишь улыбался иногда, немногословен. И, кажется, он вас уже ревнует.

– Вот как, мне только этого не хватало! К тому же он невысокий, – вздохнула Малика-Хатун. – А мне всегда нравились высокие мужчины. Я потому и вышла за Узбека. Он был высоким, статным, но оказался полным ничтожеством. Даже не знаю, как быть, может отказаться пока не поздно?

– Уже поздно, он принял предложение, если ты сейчас откажешься, это уже будет оскорблением.

– Значит, я выхожу замуж против своей воли, это несколько меняет дело, и моя совесть чиста. Фатима ты свидетель – я не хочу выходить за него замуж.

Табриз.

После того, как Али удалось сбежать от людей принцессы, возвращаться в дом судьи было небезопасно. Но долг требовал известить о происшедшем семью судьи. Али поступил иначе побежал к зданию администрации градоначальника Низам ад-Дина, он приходился двоюродным братом судье, но раиса в присутствии не оказалось. Али передал сообщение одному из катибов и вернулся на площадь, прилегающую к дому кади. Здесь было множество торговых лавок и достаточно многолюдно. Он устроил наблюдательный пункт у лавки медника, спрятавшись между блестящих боков кувшинов. И принялся размышлять о своей жизни о будущем, которое виделось ему в довольно мрачном свете. Али родился в Байлакане. Мать его умерла, когда он был еще младенцем. Отец его молла Мухаммад, овдовев, еще раз женился, но довольно поздно и новая жена долго не могла зачать ребенка. И только после того, как он посетил гробницу имама Хусейна в Кербеле, и вознес молитву, она понесла. Молитву молла так хорошо донес до высочайшего уха, что новая жена родила еще троих, хотя отец и просил ее остановиться. В Табризе Али жил уже 6 лет, с тех пор, как отец отправил его в двенадцатилетнем возрасте учиться в медресе. Батюшка рассчитывал на то, чтобы он, обучившись грамоте и Корану, вернулся, наследовал его должность и помогал растить престарелому отцу малолетних братьев. Но Аллах избавил отца от забот, переселив его в мир иной, а вместе с ним и всю его семью. Они погибли во время первого нашествия монголов в Азербайджан. Немногие спасшиеся очевидцы говорили, что горожане дважды отражали натиск. И лишь в третий раз монголы смогли прорваться в город и истребить мусульман. О проклятых татарах рассказывали ужасные вещи. После того как они захватывали город, монголы убивали всех, включая женщин и детей, не щадя никого. И чем больше сопротивлялся город, тем больше свирепствовали татары. Говорили, что они насилуют беременных женщин, а затем распарывают им животы.

Медресе Али закончил с отличием. Когда вазир Шамс ад-Дин, на чьи деньги была выстроена медресе, спросил у муддариса , кого он может выделить среди учеников, тот, не задумываясь, указал на Али. Оказалось, что вазир подыскивал секретаря по просьбе своего племянника, судьи Кавама Джидари. Поскольку Али возвращаться было некуда, он с радостью согласился. У судьи он проработал больше года, вплоть до сегодняшнего ареста.

Из лавки выглянул медник, узнав Али, удивленно кивнул ему.

– Ты, почему здесь сидишь? – спросил он.

Али объяснил. Медник озабоченно покачал головой и тут же скрылся в глубине лавки, подальше от греха, но через некоторое время показался вновь.

– Ты все-таки не сиди здесь, – сказал он, – придут за тобой, и мне убыток будет.

Али поднялся, намереваясь поменять пост наблюдения и перейти в лавку кожевника. Но в этот момент увидел судью. Кавам Джидари шел через площадь, направляясь к зданию суда. Али бросился к нему и на радостях схватил его за руку.

– Хвала Аллаху вас отпустили. – воскликнул он!

Судья строго взглянул на своего секретаря и тот, устыдившись своих чувств, руку отдернул. Кавам Джидари не любил фамильярностей.

Шагая рядом с ним, поглядывая на его мрачное лицо, Али сообразил, что кади почему-то не разделяет его радости. У дверей суда маячила долговязая фигура сбира , он дежурил здесь постоянно, правда во время ареста судьи, его почему-то на месте не оказалось. Он почтительно приветствовал судью.

– Ты ведь все слышал, не так ли? – спросил судья у Али, когда они остались наедине.

– Да.

– В таком случае ты уволен.

– Вообще-то я не все разобрал, – уточнил Али, – во всяком случае, я ничего не понял.

– Это хуже, значит, мне придется объяснить, почему я тебя увольняю.

– Почему же?

– Я больше не судья, меня отстранили от должности.

– За что? – возмутился Али.

– Принцесса Малика-Хатун решила взять себе еще одного мужа. Моральное право у нее, конечно, есть, зачем нужен муж, который при первой же опасности бежит, бросая свою жену на произвол судьбы. Но официального развода он ей не давал, я не могу нарушить закон и дать ей свидетельство о разводе. Малика-Хатун, видимо, решила – раз нельзя обойти закон, значит надо обойти человека, который этот закон соблюдает.

– Выходит, она нашла человека, который даст ей свидетельство.

– У тебя хорошая голова Али, мне всегда это нравилось в тебе. Нашли очень быстро, меня даже поставили в известность. На мое место будет назначен Изз ад-Дин Казвини, судья из Варзукана.

– Вы его знаете?

– Да, он учился в медресе, которое построил мой дядя Шамс ад-Дин. Вот и благодарность!

– Может быть, следует обратиться к дяде за помощью? – предложил Али.

– В другое время, я бы так и поступил, – после короткой паузы, сказал судья, – но сейчас, когда над городом нависла угроза вторжения хорезмийцев, мне бы не хотелось подставлять его под удар и еще больше озлоблять правительницу. То, что со мной произошло, в настоящий момент не имеет значения, это все несущественно. Неизвестно какая участь ждет нас всех, после того, как в Табриз войдут хорезмийцы.

– Вы думаете, они возьмут город?

– Это вопрос времени.

– Ваше решение окончательное, я уволен? – спросил Али. – Может быть, я буду выполнять какую-нибудь работу у вас дома?

– Нет, Али, для этого у меня есть слуги. Не обижайся. Ты образованный человек, несмотря на свою молодость. Я дам тебе рекомендацию, пойдешь к моему дяде. Это все, что я могу для тебя сделать.

– Спасибо.

Судья держался с достоинством, говорил как всегда уверенно, словно он вернулся домой не после ареста, а с прогулки. Али невольно позавидовал его самообладанию. Он знал, что должность судьи ему досталась по наследству, и отставка была сильным ударом по его самолюбию. Но положение Али было много хуже. Он потерял не только работу, но и крышу над головой, поскольку жил в одной из комнат здания суда. Денег накопить он не успел, да и не с чего было копить. Судья его особо не баловал, все, что он ему платил, Али тратил на собственное существование. Как секретарь суда, он имел неписанное право на побочные заработки. Иногда он помогал неграмотным людям составить исковое заявление, но брал за это ровно столько, сколько они сами ему предлагали, то есть мало. А чаще, обладая добрым сердцем, вовсе ничего не брал.

Судья начертал несколько слов на бумаге.

– Ступай к вазиру, передай ему это, возможно, он тебе поможет.

Али поблагодарил судью за заботу, простился, и, спрятав записку, отправился в диван Табриза. Здание городской администрации находилось через два квартала от дома судьи. По дороге остановился у пекарни. Чудесный запах свежеиспеченного хлеба вдруг напомнил ему о том, что он ничего не ел с самого утра. Перед тандыром стояли две большие корзины, наполненные хлебом, а пекарь продолжал выпекать.

– Зачем столько? – спросил Али. – Никого же нет.

Улицы города, в самом деле, были непривычно пусты.

– Это для защитников города, – утирая пот со лба, сказал, долговязый худощавый пекарь.

Али отметил, что почему-то хлебопеки все худые, в отличие от мясников.

– Дай мне одну лепешку, – попросил Али, протягивая монету.

– Хлеб не продается, спецзаказ. Раис все оплатил, – ответил хлебопек. – Лучше помоги мне отнести корзины, и я дам тебе хлеб бесплатно.

Али, недолго думая, согласился, решив отложить визит к Шамс ад-Дину, но не из-за дарового хлеба, а, чтобы вновь оказаться на стенах города среди защитников. Четыре года назад он сбегал с уроков в медресе, чтобы оборонять город. Но до боев так и не дошло, атабек тогда договорился с монголами. Во время нынешней осады Табриза хорезмийцами, судья, несмотря на просьбы, не разрешал Али приближаться к стенам, говоря, что каждый должен заниматься своим делом.

– Подожди немного, я вытащу последние хлеба, и пойдем, – сказал пекарь.

– Можно, все-таки, я сначала подкреплюсь? – попросил Али. – С утра ничего не ел.

– Ладно, ешь, – разрешил пекарь.

Али взял лепешку и разломил ее пополам.

Пока поспел хлеб, Али управился с лепешкой. После этого он взвалил на спину одну из двух соломенных корзин и вслед за пекарем направился к городским стенам. На передовой было затишье. Али, рассчитывавший принять участие в боевых действиях, разочарованно вздохнул.

– Ты иди налево, а я направо пойду, – сказал пекарь, – когда корзина опустеет, вернешься, встретимся здесь.

Али кивнул и пошел по стене в указанном направлении, оглядывая окрестности. Вокруг, куда ни падал взгляд, были войска хорезмийцев.

– Многовато их, – заметил он, обращаясь к одному из лучников.

– Ничего – ответил тот, – справимся.

И плюнул в сторону врага.

На отдаленном холме стоял шатер, на котором развевались знамена.

– А там что происходит? – спросил Али.

– Не знаю, возня какая-то, парламентеры туда-сюда шастают, договариваются о чем-то. Не нравится мне все это.

– Ну что делать друг, политика. Глядишь, и договорятся, от монголов же откупились в прошлом году.

– Воевать надо, а не болтать, – вспылил воинственный лучник.

– Это ты мне? – спросил Али.

– Нет им, ты то здесь при чем!

– Дай стрельнуть, – попросил Али.

– Иди, куда шел, – буркнул лучник.

Али подхватил опустевшую наполовину корзину и пошел дальше.

На площадке с башенками, где обычно был сторожевой пост, стояли двое вельмож и переговаривались друг с другом.

Чтобы продолжить свой путь, Али нужно было по каменным ступеням подняться на площадку и спуститься с той стороны. Но на каменных ступенях стояли вооруженные мечами чауши и не пустили его дальше.

– Я хлеб разношу, – пояснил Али.

– Мы видим, – был ответ, – подождешь.

Али опустил корзину. Лицо одного из вельмож, того, что был постарше, показалось ему знакомым.

– Это вазир? – спросил у чауша Али. – Шамс ад-Дин, верно?

– Допустим, что дальше, – грубо ответил чауш.

– У меня к нему поручение от судьи.

– Не заливай, ты его только что увидел, откуда у тебя поручение взялось?

– Вот посмотри, – Али вытащил письмо и показал ему.

Чауш подозрительно оглядел Али и протянул руку.

– Нет, лично ему.

– Жди, он занят сейчас.

– Что там у вас? – оглянулся на их спор второй вельможа.

– Раис, этот человек говорит, что у него поручение к господину вазиру.

Шамс ад-Дин подошел к краю площадки.

– А это ты, – сказал он, увидев Али. – Что ты здесь делаешь?

– Хлеб разношу, – ответил Али, дивясь зрительной памяти вазира. Шамс ад-Дин беседовал с ним только раз, год назад, перед тем, как направить его к судье.

– А что в суде работы нет? Может сын моей сестры, тоже снял тайласан и варит похлебку бойцам?

Говоря это, вазир улыбался.

– У меня к вам письмо от него, – сказал Али.

– Письмо? – удивился вазир. И, обращаясь к чаушу, приказал, – пропусти его.

Чауш посторонился и Али вместе с корзиной поднялся на площадку.

– Это лучший ученик моего медресе, – обращаясь к собеседнику, сказал вазир. – В прошлом году я рекомендовал его на работу в суд, к твоему двоюродному брату.

Градоначальник подошел к Али, взял одну лепешку из корзины, понюхал, отломил кусочек и отправил в рот.

– А’фарин , – сказал он, – видишь, как важно хорошо учиться.

Шамс ад-Дин взял из рук записку, пробежал ее глазами.

– Видишь, Низам, – сказал вазир, – стоит похвалить человека, как тут же выясняется, что он уволен, очевидно, за нерадивость. Хотя нет, иначе мой племянник не просил бы дать ему работу. Что произошло, дружок, почему он тебя уволил?

– Кади отстранили от должности, – ответил Али.

Вельможи переглянулись.

– Как это отстранили, что ты городишь?

– Это произошло сегодня, господин вазир.

– По какой причине? – хмурясь, спросил Шамс ад-Дин.

– Судья сам об этом скажет, я обещал ему держать язык за зубами.

Вазир спрятал записку в рукаве.

– Ну что же, раз ты можешь держать язык за зубами, значит, ты мне подойдешь. Приходи завтра в канцелярию.

Али поблагодарил вазира, и, спустившись с другой стороны площадки, продолжил раздачу хлебов. Когда корзина опустела, и он вернулся назад, вазира и раиса уже не было на площадке. Али спустился вниз, где его поджидал пекарь. Тот ревниво спросил:

– О чем это ты разговаривал с раисом?

– Хлеб хвалил, поблагодарил меня.

– Эх, надо было мне в ту сторону пойти, – сокрушенно произнес пекарь. – Вот так всегда, ты горбатишься, а похвала другому достается.

– Ну, ты приятель тоже не в убытке, – заметил Али, – тебе заплатили за все.

– Дай сюда, – разозлился пекарь.

Он выхватил пустую корзину из рук Али и недовольно бормоча что-то себе под нос, пошел восвояси. Али вздохнул, огляделся по сторонам, думая куда податься, тут до его слуха донеслись призывные звуки азана . Недолго думая, он пошел в соборную мечеть, на вечернюю молитву.

Во дворе мечети, возле колодца стоял мальчик, держа в руках медный кувшин с длинным носиком, и поливал на руки всем, кто совершал омовение. Али с наслаждением умылся холодной водой, вытер лицо рукавом, снял обувь и вошел в мечеть. Была пятница, и Али с интересом ждал, чье имя помянет имам в хутбе. Атабек Узбек был в бегах. У стен Табриза с войском стоял хорезмшах, а имя халифа ан-Насира не поминали с момента появления монголов. Поскольку сразу же по городу поползли слухи о том, что к их нашествию причастен халиф, с которым уже никто из мусульманских султанов и эмиров не считался. Имам к удивлению Али, проявил гражданскую смелость и не упомянул никого. Закончил молитву обращением к Аллаху, с просьбой даровать жителям Табриза силу и удачу для победы над врагом. Когда молитва закончилась, люди стали подниматься с колен. У выхода, где все оставляли обувь, возникла небольшая толчея, но вскоре в зале никого не осталось, кроме священника и Али.

– Ну? – спросил имам. – А ты почему не уходишь?

– Вы сделали ошибку, когда цитировали пророка Мухаммада, – без обиняков сказал Али.

– Что ты говоришь, – усмехнулся имам, – какое именно изречение?

– Вы сказали, говоря о заблудших: «но обещает им сатана обольщение».

– Да, и что не так? – насмешливо спросил имам.

– Там есть обособление «но обещает им сатана только обольщение», вы пропустили слово – только.

Имам хмыкнул, вернулся к минбару, стал перелистывать страницы раскрытого Корана. Найдя нужное место, он, водя пальцами по странице, прочитал нужное место.

– Да действительно я пропустил слово, – согласился имам. – А ты что же – хафиз ?

– Да.

– Ну что же, это похвально. Однако ты не уходишь, какие еще будут замечания, или пожелания?

– Можно я сегодня переночую здесь?

– И ты полагаешь, что после подобной дерзости я позволю тебе здесь ночевать?

– Полагаю да.

– И на чем же основана твоя уверенность?

– Это дом Аллаха, не ваш.

– Смотри-ка, – удивился имам, – а ты за словом в карман не полезешь, молодец. Ладно, оставайся, только учти, просто так в доме Аллаха только увечные получают пищу и кров. А здоровые должны работать. Ты ведь здоров, не так ли?

Али кивнул.

– Возьми метлу, подмети террасу и крыльцо. Метлы лежат под крыльцом.

Али выполнил поручение, затем, войдя в раж, нашел тряпку, набрал воды, вымыл крыльцо и террасу. Позвал имама, тот придирчиво осмотрел все и удовлетворительно кивнул.

– Сейчас еще рано для сна. Погуляй пока, а как стемнеет, приходи, получишь еду и ночлег.

Али поглядел на небо, солнце склонялось к закату. Он чувствовал такую усталость, что, если бы ему позволили, заснул бы прямо сейчас. Однако делать было нечего. Он вышел со двора мечети, и побрел по улице, глядя себе под ноги. Вскоре он обнаружил, что по привычке идет в сторону суда. Али вздохнул, покачал головой, повернул в другую сторону, и вскоре вышел к дворцу правительницы города, где с удивлением обнаружил, что здесь царит веселье, у ворот толпились люди. Али из любопытства подошел ближе и услышал звон монет. Людям раздавали деньги. Али вклинился в толпу.

– По какому случаю сорите деньгами? – спросил он у гуляма, получив дирхем.

– По случаю развода принцессы, – ответил гулям, – следующий.

Али выбрался из толпы, сжимая в руке монету. «Надо же, – подумал он, – из-за развода Малики-Хатун судью уволили, а мне дали деньги». Дождавшись сумерек, Али вернулся в мечеть. Ночью он спал плохо, сначала не мог заснуть из-за одолевавших его беспокойных мыслей, а потом из-за чужого храпа. Кроме него в мечети ночевало десятка два бездомных. Забыться ему удалось лишь под утро. К тому же, несмотря на жару, ночью в мечети было довольно прохладно. Едва рассвело, продрогший Али поднялся, умылся во дворе у колодца и отправился на службу в городскую канцелярию.

Гарни. Округ Двина.

Грузия всегда была опасным и грозным соседом государства атабеков. В августе 1161 года грузинский царь Георгий III напал на Арран, захватил город Ани и перебил множество жителей. Владетель соседнего Хилата Сайф Тимур, который хотел помочь осажденному городу, сам был разбит и едва избежал плена. Затем был захвачен Двин, где грузины ограбили и убили около десяти тысяч жителей. Они угнали в плен множество женщин и детей, которых раздели догола и гнали по дороге в таком виде. Когда они достигли своей страны, грузинские женщины вступились за пленных, говоря: «Вы заставите мусульман поступать так же с нами». Лишь после этого женщинам возвратили одежду. После Двина та же участь постигла Гянджу. Атабек Ил-Дениз в июле 1163 года, собрав пятидесятитысячное войско, начал поход против грузин и нанес Георгию III тяжелое поражение. При этом было захвачено столько имущества, что его невозможно было перечислить. В числе прочего были посуда, кувшины, блюда, подносы – все из золота. Ясли в конюшнях грузинского царя были сделаны из серебра, из серебра были сделаны ведра, которыми поили лошадей. В царском погребе обнаружились две огромные серебряные бочки. Сам царь бежал. Но, несмотря на понесенное поражение, грузины периодически продолжали грабительские набеги на соседние города Азербайджана. Так, через год они вновь совершили набег на город Ани и разграбили его. Атабек Ил-Дениз изгнал их из города, но через два года грузинские войска напали на Гянджу, еще через несколько лет вновь осадили Ани. На этот раз, поспешивший на помощь Ил-Дениз, был разбит. После этого Ил-Дениз, султан Арслан-шах, Джахан-Пахлаван и владетель Хилата, в августе 1175 года предприняли еще один поход против грузин. Их войска достигли равнины Лори и Дманаиси, округа Ак-шахра, расположенного между Ахалкалаки и Триалети. Учинили там разгром, разграбили все области. Грузинский царь бежал и укрылся в густом лесу, пройти который войскам было невозможно.

Во времена султана Махмуда, воспользовавшись тем, что сельджукские принцы заняты междоусобной войной, грузинский царь Давид вторгся в Азербайджан. Союзниками грузин были кипчаки. Принц Тогрул находившийся в Нахичеване, выступил против него. В сражении у Тифлиса мусульманские войска были разбиты, четыре тысячи воинов были взяты в плен. Тогрул избежал плена и укрылся в Гяндже. Узнав об этом, Махмуд направил свои войска в сторону Гянджи и Тогрул не признававший прав Махмуда, вынужден был присягнуть ему. Грузины, тем временем совершили опустошительный рейд по Ширвану. Несколько ширванских эмиров отправились к султану Махмуду с жалобой на бездеятельность ширваншаха Манучехра. И султан выступил со своими войсками против грузин. Войска сошлись возле Шемахи и тридцатитысячное войско грузин атаковало сельджуков. В это время у грузин возник вооруженный конфликт с кипчаками, которые оставили своих союзников, что, решило исход сражения в пользу Махмуда.

Когда Азербайджан и Арран достался Узбеку, тот вместе с владетелем Фарса, атабеком Саадом, но каждый по отдельности, вторглись в области Ирака Персидского, принадлежащие хорезмшаху. Узбек занял Исфахан, а атабек С'ад Рей, Казвин, Хувар и Семнан. Узнав об этом хорезмшах снарядил двенадцать тысяч отборных всадников и настиг Саада у Рея. Саад не зная, что это хорезмийцы, атаковал их, но, увидев знамена хорезмшаха, прекратил сражение. Войска его разбежались, а сам он спешился и поцеловал землю. Саада взяли в плен и отправили в Хамадан. Узбек пребывал в растерянности, не зная, что предпринять. Он поручил своему вассалу Пиш-Тегину, владетелю Ахара со всем войском и имуществом отступить к Табризу. А сам с двумястами гулямов скрылся в труднодоступных горах Азербайджана. Отряд хорезмшаха настиг Пиш-Тегина и разбил его, захватив казну Узбека. Затем хорезмшах направил к Узбеку посла с требованием читать хутбу с именем хорезмшаха и чеканить монеты с его именем. Узбек выполнил все его требования и с тех пор считался вассалом хорезмшаха. После этого набеги грузин на Азербайджан стали делом хорезмшаха. Он направил к грузинскому царю посла с письмом, предостерегая его от нападения на земли Узбека, которые отныне стали его хасс, – личной собственностью. Одновременно снарядил пятидесятитысячный отряд для похода на Грузию. Царь Грузии Георгий IV принял все требования хорезмшаха и отправил к нему посольство с богатыми дарами.

Помня об этом Джалал ад-Дин ад-Дин не хотел воевать с Грузией, рассматривая ее, как союзницу в борьбе против общего грозного врага – татаро-монголов. Но грузины само появление хорезмшаха в Азербайджане восприняли как вызов, как угрозу. Царица Грузии Русудана послала навстречу хорезмийцам войско под командованием Иванэ Мхагрдзели. Грузины в количестве шестидесяти тысяч человек расположились лагерем в Гарниси. У хорезмшаха воинов было менее тридцати тысяч. Поскольку большинство войсковых эмиров разъехались по своим владениям икта, которыми он их наделил в награду за верность. Это были люди, поддержавшие его в трудный для него период. Когда у него не было денег, он обещал им за службу земли в будущем и теперь выполнил свое обещание. Русудана рассчитывала на то, что Джалал ад-Дин не решится вступить в бой и отступит. Но султан, узнав о прибытии грузин, направился туда с теми войсками, которые были у него под рукой. Прибыв к берегу Аракса, он встретился с поджидавшими его эмирами авангарда. Когда ему сказали о том, что враг близко и в огромном количестве, султан, не говоря ни слова, пришпорил коня и пересек реку вброд. Грузины расположились на возвышенности. Их было так много, что гора почернела, казалось, сама ночь спустилась на гору. Когда они увидели султанские знамена, подняли шум, стали кричать так, что в окрестностях не осталось ни одной птицы. Даже вороны-стервятники, слетавшиеся к месту сражения, испугались и улетели прочь. На холме султан увидел знамя кипчаков и послал парламентера, напомнить им о былой дружбе, о том времени, когда они служили его отцу. Устыдившись, кипчаки через некоторое время снялись и ушли.

В опускающихся сумерках султан построил войско. Всю конницу он поставил в арьергарде, центр усилил отборными воинами, а с обоих флангов разместил лучников. Весь оставшийся день он ожидал, что грузины начнут атаку, но они так и не спустились с горы. Когда зашло солнце, султану разбили небольшой шатер, и он провел там ночь. Наутро Джалал ад-Дин собрал эмиров и сказал им: «Враг видно настроен затягивать дело, вместо того чтобы напасть на нас. Очевидно, он ждет подкрепления». Это замечание вызвало усмешки и сдержанный смех, поскольку численный перевес и так был на стороне грузин. На совещании вазир Шараф ал-Мулк, предложил султану не вступать в сражение, а перерезать грузинам путь к воде и подождать, пока жажда не заставит их спуститься. Услышав это, Джалал ад-Дин запустил чернильницей в голову вазира и сказал: «Они стадо баранов. Что льву жаловаться на многочисленность стада? А ты заплатишь за свои слова штраф в пятьдесят тысяч динаров. Ибо не к лицу вазиру говорить такое. Мы же не будем дожидаться, когда они соберутся с духом. Вперед! С нами Аллах!» И пехотинцы выступили, поднимаясь вверх по склону горы. Тогда грузины бросились в атаку. Первый штурм пришелся на левый фланг, которым командовали эмиры Ур-хан, Йиган-Таиси и Гийас ад-Дин, брат Джалал ад-Дина. Передовым отрядом грузин руководили иберские князья Шалва и Иванэ Ахалцихели. Большая часть грузинского войска состояла из армян. Стороны сошлись, и началось сражение. Мусульмане перемешались с христианами. Тучи стрел заполнили все пространство над их головами. Когда в бой вступила конница, армяне дрогнули и начали отступать, надеясь закрепиться на вершине холма. Но удержаться там им не удалось. Хорезмийцы преследовали их, пока не прижали к глубокому ущелью на другом склоне. Большая часть войска была сброшена с утеса, и многие, избежав меча, стрел и копий, нашли свою смерть на дне пропасти.

Султан остановился на холме. Вся земля была устлана трупами, и люди ступали прямо по ним. Грузины потерпели поражение. Было убито более двадцати тысяч воинов. К нему привели плененного и униженного Шалву Ахалцихели, которого нашли лежащим среди убитых, оцепеневшего от ужаса поражения, покрытого кровью и грязью. Когда Шалву, имевшего могучее телосложение, поставили перед султаном на колени, тот сказал: «Я слышал, что ты похвалялся своей силой, жалел о том, что владелец зу-л-фикара умер и тебе нельзя с ним сразиться. Где же твоя сила, о которой ты говаривал?»

Шалва, опустив голову, ответил: «Это дело совершила счастливая звезда султана».

Таштдар , стоявший за спиной князя, держал наготове обнаженный меч, ожидая приказа, чтобы снести ему голову.

Султан сказал:

– Я помилую тебя, если ты примешь ислам.

– Благодарю тебя султан, – ответил Шалва.

После сражения султан направился в город Двин и захватил его. Затем, оставив правое крыло своих войск в Грузии, вернулся в Табриз.

Табриз. Ставка хорезмшаха.

Султан Джалал ад-Дин проснулся, и некоторое время лежал, вспоминая в какой стране он находится. Сознание возвращалось к нему постепенно из-за чрезмерно выпитого накануне ночью вина. Пил он теперь почти каждый вечер и из-за этого, просыпаясь утром, досадовал на себя. Но просто заснуть он уже не мог, лишь валясь с ног от усталости, либо затуманив свой мозг вином. Началось это после памятной трехдневной битвы с монголами у реки Синд. Перед этим он разбил наголову отряд Толи-хана, сына Чингиз-хана. При дележе добычи халаджи и карлуки поссорились с тюрками, дело дошло до потасовки. Султан вмешался, но, как ни старался, не смог удовлетворить обе стороны. Войска халаджей и карлуков, сочтя дележ несправедливым, в гневе покинули его. В это время Чингиз-хан узнав о гибели сына, бросил против Джалал ад-Дина свои главные силы. Султан ночью напал на авангард татар, разбил его и укрылся на берегу Синда, намереваясь вернуть оставивших его эмиров и собрать суда для переправы на другой берег. Но ему не хватило времени. Чингиз-хан прижал их к реке. Подошло лишь одно судно, на котором он хотел переправить свой гарем, но и оно оказалось поврежденным. Войска сошлись, и бой длился на протяжении всего дня. На следующее утро, это была среда восьмого дня шавваля, султан с малым числом воинов атаковал центр войск татар и пробил в нем коридор, обратив Чингиз-хана в бегство. Но тут из засады в бой вступил десятитысячный отряд отборных татарских воинов, имевших титул бахадуров. Они опрокинули правый фланг хорезмийцев, которым командовал виновник ссоры с карлуками, эмир Амин-Малик. Из-за этого боевой порядок войск султана расстроился. Семилетний сын Джалал ад-Дина попал в руки татар, и мальчика убили на глазах у султана и обезумевшей матери мальчика. Тогда весь гарем во главе с Ай-чичек, матерью Джалал ад-Дина взмолился: «Убей нас, о султан и сократи наши страдания». Стиснув зубы, султан отдал приказ, и они были утоплены в реке. Жены, дети, и его собственная мать. Сам же он сражался до тех пор, пока не оказался прижат к реке. Тогда он в полном снаряжении направил коня в воду.

В том бою Аллах даровал ему спасение. Но с тех пор он не мог заснуть без вина. Юная наложница, которую он вопреки обыкновению оставил до утра, еще спала. Джалал ад-Дин дотронулся до горячего плеча, и, когда она испуганно открыла глаза, улыбнулся и сказал:

– Иди к себе.

Девушка быстро оделась, накинула на голову покрывало и выскользнула из шатра. Султан кликнул гуляма.

– Дай мне умыться, – приказал он, когда слуга заглянул в палатку, – и пусть позовут Насави.

– Воду подогреть? – спросил гулям.

– Не надо неси, как есть.

Слуга выскочил и через короткое время вернулся, держа в руках медный кувшин и таз. Джалал ад-Дин стащил с себя шелковую нательную рубашку и наклонился над тазом. Слуга стал лить ему на руки воду. Умывшись, султан оделся.

– Где Насави? – спросил он.

– Ждет снаружи.

– Пусть войдет.

Вошел канцлер, приветствовал султана, поклонился и застыл, ожидая распоряжений. Взглянув на него, султан сказал:

– Нужно написать письма и разослать их следующим адресатам: Конийскому султану – Кей-Кубаду. Правителю ал-Джазиры, Хилата и Майафарикинна – Малику Ашрафу Мусе; Правителю Дамаска, Иерусалима, и Табаристана – Малику Муаззаму Исе; Правителю Египта – Малику Камилу Мухаммаду.

В руках секретаря появились калам и чернильница, которая висела на цепочке, прикрепленной к запястью, дощечка и свиток бумаги.

– Каково будет содержание писем, повелитель? – спросил начальник канцелярии.

– Содержание будет следующим, – сказал Джалал ад-Дин – записывай:

– Салам. Наши молитвы, хвалу и так далее…Великому султану, Джамшиду века, Александру эпохи, полюсу ислама и так далее. – Только там, где я говорю – и так далее, ты не пиши и так далее, а расписывай, как положено.

– Да государь.

– …Желание обрести счастье союза с вами и упование на единство с вами настолько крепки в нашем сердце, что, как ни быстр был калам, все равно он будет беспомощен в изложении этого на бумаге и так далее. Между нами с благословения и милости Аллаха существуют равенство в объявлении священной войны и сражений, и единство в делах народа и религии. Самый подходящий человек для твоей любви и дружбы, тот, кто подходит тебе по языку и вере. И так далее… Ваше высокое положение среди падишахов Магриба [29]Магриб-запад
– да пребудет оно высоким, – является средоточием защиты границ ислама и средством очищения людей от безбожия и хулы.

А в странах Машрика [30]Машрик – восток
мы своим могучим мечом гасим огонь смуты безбожных. И если в таком положении, когда так близки наши народы, мы не откроем пути дружбы, совместно не отразим наши беды, то кто же тогда станет нашим другом? Где и в каких местах мы найдем воду и пропитание?

Это письмо с благословения и милости Аллаха и так далее…

После паузы султан сказал.

– Сделай четыре копии.

– Одно и то же письмо всем четверым? – спросил канцлер.

– Да, я не думаю, что они будут цитировать их друг другу. Пошли за кади Муджиром, он должен доставить им эти письма.

– Что-нибудь еще, государь?

– Нет, ты свободен.

Начальник канцелярии удалился.

В палатку вошел хаджиб.

– Доброе утро повелитель, надеюсь, этой ночью вы хорошо отдохнули?

– Не могу сказать, что я отдыхал этой ночью, – сказал султан, – но, что я делал, тебя не касается.

Хаджиб улыбнулся кланяясь. Султан говорил с самым серьезным видом, но он шутил, и это означало, что он в хорошем настроении.

– Вазир Шараф ал-Мулк просит дозволения войти.

– Пусть войдет.

Вошел вазир, человек средних лет плотного телосложения и приветствовал султана.

– Прибыли парламентеры от правительницы Табриза, – сказал он. – Они говорят о полной капитуляции и сдаче города с некоторыми условиями.

– Ну что же, это хорошая новость, – заметил султан, – впрочем, ожидаемая.

– Повелитель, я хотел сказать, что еще немного, и мы возьмем город, стоит ли сейчас принимать капитуляцию с условиями?

– Вазир, ты слишком кровожаден для своей должности. – заметил султан. – Если противник сдается, надо проявить к нему милосердие. Мы же не проклятые татары, чтобы убивать людей, не оказывающих сопротивления, к тому же это мусульмане. Наши единоверцы. А ведь это из-за тебя мы ввязались в осаду, это твои люди вместо того, чтобы закупать провизию в городе, стали заниматься мародерством.

Султан взглянул на вазира.

– Простите государь, – виновато заговорил Шараф ал-Мулк, не упуская из виду руки султана, чтобы успеть увернуться – но там было больше шума, чем мародерства. Продавцы, пользуясь случаем, видя, что нам больше некуда пойти, стали заламывать такие цены, что закупщики возмутились и наказали некоторых, забрали товар, дали реальную цену. Вот и все, клянусь Аллахом…

– Хорошо, – остановил его Джалал ад-Дин, – можешь идти.

Как он ни старался побороть в себе неприязнь к новому вазиру, она не исчезала. Фахр ад-Дин Дженди до того, как получил лакаб Шараф ал-Мулк, и занял должность вазира, был одним из хаджибов. После сражения у реки Синд, в котором погибли многие видные сановники двора, оказалось, что на высшую должность дивана назначить некого. Тогда султан поставил бойкого и красноречивого хаджиба в качестве заместителя того, кто позже окажется достойным этой должности.

Судьба благоволила к хаджибу, и он остался у власти. Но султан все же не позволял ему привилегии и атрибуты, сопутствующие второй по значению должности государства. Как то – титуловать его «ходжа» и сажать по правую руку от себя. Шараф ал-Мулк во время общих аудиенций сидел на ковре с хаджибами. Дворцовый этикет требовал, чтобы вазир государства, восседая в своем кресле, имел право не вставать даже перед влиятельными людьми. Шараф ал-Мулк вставал перед видными должностными лицами. Перед вазирами, когда они ехали верхом, обычно несли четыре копья с позолоченными древками. Султан не разрешал ему этого.

Шараф-ал-Мулк выйдя из шатра султана, увидел эмира Ур-хана, родственника султана. Вазир постарался скрыться, но не успел, был замечен.

– А, Фахр ад-Дин, – воскликнул Ур-хан. – Я к султану, а ты уже от него. На кого ты успел донести?

Вазир криво улыбнулся и попытался обойти эмира, но не тут-то было. Ур-хан преградил ему путь и ждал ответа.

– Да так, – ответил вазир, – согласовывал с султаном свои действия. Ты уже знаешь, что Табриз капитулировал?

Ур-хан был женат на сестре султана, и Шараф-ал-Мулк боялся его, поскольку эмир был единственным человеком, кто осуждал все поступки вазира и открыто выражал ему свою неприязнь.

– Ты хочешь сказать оправдывал свои делишки? – спросил Ур-хан.

– Султан послал меня с важным поручением, ему не понравится, что ты задержал меня. – недовольно сказал вазир.

Но Ур-хан продолжал удерживать его.

– Скажи, Фахр сын Касыма, – спросил он, – это правда, что, поскольку султан не позволяет тебе сидеть в своем присутствии в полагающемся тебе по должности кресле, ты раздобыл себе точно такое же кресло и сидишь в нем, когда возвращаешься к себе?

– Нет, – побагровев, ответил Шараф ал-Мулк, – это неправда, кто сказал тебе такую глупость?

– Никто, но я вижу, что ты возишь его всюду, куда бы мы ни ехали. Зачем ты таскаешь с собой кресло, если не сидишь в нем?

– Тебя это не касается.

Ур-хан захохотал.

– Ладно, лети птичка, клюй дальше, но помни, я слежу за тобой.

С этими словами Ур-хан отпустил вазира.

Гянджа. Резиденция атабека Узбека, правителя Азербайджана.

В старые времена в стране кипчаков был такой обычай, если какой купец покупал сразу 40 рабов, то продавец брал с него плату только за 39 человек, а сороковой отдавался в подарок. Понятное дело, что сороковым, как правило, оказывался никчемный раб. Кривой, косой, или горбатый, которого продать было трудно. Во времена сельджукского султана Махмуда таким сороковым оказался грубый и некрасивый раб по имени Ил-Дэниз. Купец, посадив рабов на телеги, повез их в Ирак. Время было жаркое, поэтому караван двигался только по ночам. Ил-Дэниз был самым молодым из купленных рабов. В пути он сонным трижды сваливался с телеги. Два раза его подбирали, а на третий – купец приказал его бросить на дороге, тем более что достался он ему даром. Когда утром Ил-Дэниз проснулся, каравана уже и след простыл. К большому удивлению купца, к вечеру брошенный раб догнал караван.

В Ираке этих рабов у купца приобрел вазир султана Сумайрами. Но Ил-Дэниза он покупать отказался. Ил-Дэниз заплакал и стал упрашивать вазира взять его. Вазир пожалел его. Уродливый раб оказался умен и талантлив.

В сафаре 516 года Сумайрами был убит исмаилитами в Хамадане. По закону, когда смерть настигала высокопоставленного чиновника, его имущество переходило в собственность султана, так как считалось, что богатство было нажито на султанской службе. Ил-Дэниз оказался в числе конфискованного имущества. Расторопный и смышленый раб попался на глаза султану, и он поручил его воспитание своему эмиру. Через некоторое время Ил-Дэниз превосходил своих сверстников в искусстве верховой езды и стрельбе из лука. В правление султана Тогрула II, Ил-Дэниз был переведен в число личных султанских мамлюков. Здесь его приметила жена султана Муминэ-Хатун и благодаря ее особому расположению, фаворит стал быстро продвигаться по службе. Следуя ее наставлениям, Ил-Дэниз никогда не вмешивался в дворцовые интриги и не становился на сторону какой-либо враждующей группировки эмиров. Какие отношения связывали раба и жену султана, история умалчивает. Но вдумчивый читатель может понять, насколько Муминэ-Хатун благоволила к Ил-Дэниз, ибо султан по совету жены через несколько лет возвысил его до ранга эмира и назначил атабеком своего малолетнего сына Арслан-шаха. Когда умер султан Тогрул II, новый султан М'асуд женил эмира Ил-Дэниза на вдове Тогрула II. Султан выделил атабеку в качестве икта Арран, и тот выехал в свою резиденцию в Барде. Ил-Дэниз быстро привлек на свою сторону местных эмиров, постепенно завладел всем Азербайджаном и перестал зависеть от султанской службы. Атабек обладал качествами воина и политика и смог дождаться своего часа. Действующий султан Сулейман-шах был свергнут и убит руками эмира Горд-Базу, который вошел к нему ночью, набросил на шею спящего тетиву лука и задушил. Коалиция эмиров-заговорщиков во главе, которой стоял пресловутый Горд-Базу, друг Ил-Дэниза еще с тех времен, когда они оба были мамлюками султана Масуда, обратилась к нему с просьбой привезти в Хамадан своего пасынка Арслан-шаха, чтобы посадить его на престол Иракского султаната. В зу-л-када 555 года Атабек Ил-Дэниз во главе двадцатитысячной армии прибыл в Хамадан с принцем Арслан-шахом. Их встречали вельможи и эмиры государства. Арслан-шах был коронован, и во всех владениях султана была провозглашена хутба с именем султана. Атабек Ил-Дэниз отныне стал именоваться – атабек ал-азам, великим атабеком. Его старший сын Джахан Пахлаван стал эмиром-хаджибом султана, а второй сын, Кызыл-Арслан – эмир силах-салар ал-кабиром – верховным главнокомандующим войск султана.

Ил-Дэниз правил от имени Арслан-шаха 15 лет. Когда атабек умер, его сын, Джахан-Пахлаван немедленно отправился в Нахичеван, где взял под свой контроль казну государства и стал ожидать действий султана Арслан-шаха, освободившегося от опеки всесильного Ил-Дэниза. Султан во главе большой армии двинулся в Азербайджан, но по дороге заболел и умер. Причиной болезни послужил отравленный шербет, который, подкупленный за десять тысяч динаров таштдар Кутлуг, подал султану в бане. Убрав противника, Джахан-Пахлаван посадил на трон семилетнего сына Арслан-шаха, Тогрула III, отца Малики-Хатун, став его атабеком. Джахан-Пахлаван правил десять лет. Как опытный политик он, учитывая возможность междоусобиц, пытался установить порядок наследования владений. Еще при жизни он разделил свои владения между сыновьями. Назначил управлять Азербайджаном и Арраном – Абу-Бакра, сына тюрчанки Кутайбы-Хатун. Рей, Исфахан и весь Ирак он отдал сыновьям Инандж-Хатун, – Кутлуг-Инанджу Махмуду и Амир Амирану Умару, Хамадан отдал Узбеку, сыну наложницы Фуланы, а дочь Захиды-Хатун – Джалалийю назначил владетельницей Нахичевана. Атабек убрал непокорных эмиров и назначил вместо них своих личных мамлюков, числом около семидесяти человек, дав каждому из них во владение город или область, в надежде, что они, как обязанные ему рабы, будут охранять его детей от врагов. Но прозорливый атабек здесь допустил просчет, упомянутые мамлюки, став самостоятельными правителями, очень скоро превратились в несчастья для его детей и государства. Когда атабек это понял, было поздно что-либо менять. Так незадолго до смерти Джахан-Пахлаван прибыл в Рей и во время беседы с одним сановником вдруг услышал крик чаушей.

– Кто это прибыл? – спросил атабек. Ему сказали, что это Каймаз его мамлюк, ныне наместник в Рее.

– Каймаз тоже достиг в жизни степени, когда можно иметь собственных чаушей, – заметил атабек и, обратившись к сановнику, спросил:

– Что ты скажешь относительно моих рабов и того положения, что я им дал?

– Пусть жизнь атабека будет вечной, – ответил сановник. – Ты так поднял своих рабов, что после тебя они не будут повиноваться ни одному из твоих сыновей и ни один не будет кланяться другому. И сколько будет продолжаться жизнь этих рабов, столько Ирак не будет знать мира и спокойствия.

У атабека выступили слезы на глазах, и он сказал:

– Ты прав. Что же теперь делать?

И сановник ответил:

– Теперь необходимо, как видно, полагаться на волю Аллаха.

Как предсказал сановник, после смерти Джахан-Пахлавана мамлюки стали управлять своими наделами икта, каждый по своему усмотрению и произволу. Дерзость их доходила до того, что они чеканили монету и читали хутбу со своим именем. Они участвовали во всех распрях и междоусобицах, возникших после смерти атабека. Они подделывали государственные реестры и распоряжения, вписывая свои имена, лакабы и придуманные ими родословные в книги, похищенные ими в медресе, в вакфах .

Первое время основная борьба за престол шла между султаном Тогрулом III и братом Джахан-Пахлавана, Кызыл-Арсланом. В этой борьбе победил Кызыл-Арслан, который, понимая, что у него нет законных прав на престол, заручился поддержкой халифа Ан-Насира. А также женился на вдове своего брата Инандж-Хатун, получив, тем самым в союзники ее двух сыновей. Проигравший султан был пленен, закован в кандалы и заключен в крепость Кахрам близ Нахичевана. Достигнув вершины власти, Кызыл-Арслан большую часть времени стал проводить в обществе гулямов и наложниц, трезвым его видели редко. При дворе его царил разгул. Инандж-Хатун и ее окружение стали бояться султана. Вскоре против Кызыл-Арслана был составлен заговор, и он после очередной попойки был задушен спящим в своей постели одним из гвардейцев.

Как только султан Кызыл-Арслан был убит, одна из вдов Джахан-Пахлавана Кутайба-Хатун, мать Абу-Бакра сняла с пальцев султана перстни с султанскими вензелями, вручила их своему сыну, сказав: «Отправляйся и возьми власть над Азербайджаном и Арраном». В ту же ночь Абу-Бакр отправился в Нахичеван и завладел крепостью Алинджа-кала, где находилась казна государства.

В это время мамлюк Джахан-Пахлавана Махмуд Анас-Оглу договорился с вали крепости Кахрам, и они освободили султана Тогрула III из заточения, взяв с него слово, что тот даст им высокие должности. Пробыв два года в заключении, султан Тогрул III вышел на свободу и в первом же сражении близ Казвина разбил наголову Кутлуг-Инанджа и его сторонников. После этой победы Тогрул III торжественно вступил в Хамадан и вновь занял султанский престол. После этого Инандж-Хатун написала Тогрулу III письмо, в котором говорила: «Я никогда не переставала питать склонность к тебе, и была врагом твоих недругов – близких и далеких. Теперь, когда Аллах сделал тебя государем, я также одна из твоих служанок и невольниц. У меня много сокровищ и денег, и если ты примешь меня, я буду служить тебе, как одна из твоих наложниц при условии, что ты согласишься на договор о браке…». Тогрул III дал согласие на женитьбу. Вскоре после бракосочетания одна из рабынь сообщила султану о том, что госпожа насыпала яд в его напиток. Тогрул III заставил Инандж-хатун выпить его, и она умерла. Ее сын Кутлуг-Инандж, испугавшись, что его постигнет участь матери, бежал в Азербайджан, где в это время находился его единоутробный брат Амир Амиран Умар. Братья стали собирать войска против Абу-Бакра, который тоже приходился им братом. Последний выступил против них, и разбил. Кутлуг-Инандж бежал к хорезмшаху Текишу, где стал причиной гибели султана Тогрула III. А Амир Амиран Умар в Ширван, стал искать убежища при дворе ширваншаха Ахситана I. Оказав Амир Амирану почести, ширваншах женил его на своей дочери и снарядил для него войско. С этим войском Умар отправился на соединение с грузинской армией. Прибыв в ставку царицы Тамар, он заявил, что готов сражаться против своего брата Абу-Бакра на стороне грузин. Объединенные грузино-ширванские войска вступили в Азербайджан. В сражении у Шамхора Абу-Бакр был разбит, чудом избежав пленения, он укрылся в Нахичевани. Грузины осадили Гянджу, и Амир Амиран потребовал у жителей сдачи города. Ему ответили: «Если бы ты прибыл к нам один, мы сдали бы тебе город. Но ты явился с этим сборищем кяфиров и мы не можем отдать тебе город». Тогда Амир Амиран пошел на хитрость. Он уговорил грузин отвести войска от города, и жители сдали ему город. Оставшись в Гяндже, после ухода грузинских войск, Амир Амиран стал притеснять мусульман и благоволить к христианам, как видно имея обязательства перед союзниками. Поэтому через двадцать два дня после ухода грузин он был отравлен.

Абу-Бакр вскоре вернулся и занял Гянджу. Узнав о смерти союзника, царица Тамар осадила Гянджу, но взять город не смогла. Тогда грузины сняли осаду и двинулись в Нахичеван. По пути они осадили город Двин, жители которого обратились за помощью к Абу-Бакру, но тот уклонился от помощи. Заняв город, грузины учинили в нем страшную резню и разграбили его. Узнав об этом, Абу-Бакр переместился вглубь Азербайджана, в Табриз. К этому времени он вообще перестал заниматься государственными делами, не заботился о снаряжении войск, превратившись в беспробудную пьяницу. В стране хозяйничали мамлюки покойного Джахан-Пахлавана, а у Абу-Бакра не было войск, чтобы противостоять им. Через несколько лет грузины вновь вторглись в Азербайджан. Они заняли города Маранд, Миане, Занджан, Казвин, Абхан, и Ардабил. Войска под командованием Закаре Мхрагрдзели не встречая нигде серьезного сопротивления, дошли до восточных берегов Каспия избивая, грабя, убивая и насилуя население, пытавшееся защищать свои города. Из-за обилия военной добычи дальше они идти не могли и повернули обратно. Все это время владетель Азербайджана Абу-Бакр предавался разврату, пьянствуя в обществе гулямов. Он приказал хаджибам и эмирам ничего ему не сообщать о действиях грузин, дабы не расстраиваться. Но, чтобы хоть как-нибудь остановить нашествие грузин, Абу-Бакр решил породниться с грузинским царем и женился на его дочери. Это было встречено резким осуждением в мусульманском мире. Однако разбои грузин прекратились. После смерти Абу-Бакра подвластными ему землями стал управлять Узбек. Таким образом, безо всяких усилий получив их в наследство. Он был единственный из сыновей Джахан Пахлавана, кто остался в живых.

Когда атабеку Узбеку доложили о прибытии мустауфи Камала, которого он отправил послом к Джалал ад-Дину с предложениями об условиях капитуляции, было утро. Несмотря на это, правитель Азербайджана был уже навеселе. Он сидел в саду, перед ним был накрыт небольшой столик из дерева халандж. Свежеиспеченные лепешки, сыр, виноград, тонко нарезанные ломти вареной телятины. Но, как всякий изрядно пьющий человек, атабек к еде почти не притрагивался, лишь изредка отщипывал от кисти виноградину и отправлял в рот.

– Я тебя слушаю, Камал, – сказал он согнувшемуся в поклоне мустауфи, – давай уже разогни спину и доложи нам об успешной своей миссии.

Мустауфи медленно выпрямился. По тому, с какой скоростью он выполнял это приказание, можно было догадаться, что он предпочел бы остаться в этой позе еще пару часов, а то и дней, чем докладывать о результатах своей миссии.

– Увы, мой повелитель, – наконец произнес он после долгих славословий, – хорезмшах остался глух к вашим предложениям.

Лицо атабека побагровело.

– Вот как. И чего же хочет он хочет?

– Султан не выдвинул встречных требований, он просто выслушал меня, а затем мне дали знать, что аудиенция закончилась.

После долгой паузы атабек спросил.

– Что сейчас там происходит?

– Горожане под руководством семьи Туграи держали оборону в течение семи дней. Сейчас Табриз в руках хорезмийцев.

– Значит, и моя жена тоже.

– Насколько я знаю, хорезмшах позволил ей беспрепятственно покинуть город и удалиться в Хой.

– Какое благородство, – злобно произнес Узбек.

Мустауфи опустил глаза долу. О слухах, бродивших по Табризу, касательно сватовства жены атабека к хорезмшаху он благоразумно решил промолчать.

– У нее был выбор, – продолжал атабек, – ехать со мной или оставаться в городе. Ей надо было ехать вместе с моим гаремом. Но разве может дочь султана послушаться сына наложницы? Она сделала это специально, чтобы бросить тень позора на мое имя.

Узбек сделал знак кравчему, тот, подойдя, наполнил кубок из черненого серебра. Атабек выпил вино, отер рукавом шелковой рубахи рот и приказал:

– Напиши письма и отправь мамлюкам моего отца; Айтогмышу, Оглымышу, Йавашу, Чагану, Гекча, Ай-аба и Менгли. Пусть они прибудут ко мне на службу, каждый со своим войском, ведь они должны мне подчиниться, не так ли? Если хорезмшах не принял мира, значит, получит войну, отправьте также письмо грузинскому царю с предложением о союзе против хорезмшаха.

– Ты хочешь, атабек, заключить союз с христианином против мусульманина?

– Почему нет, чем я хуже своего брата, ведь я не жениться собираюсь на грузинке в отличие от Абу-Бакра. Или ты считаешь, что я ошибаюсь?

– Нет, повелитель, ты абсолютно прав.

– Отправьте приказ наместнику Гянджи, пусть готовит город к обороне.

– У меня есть сведения, – осторожно заговорил мустауфи, – что раис города вступил в переписку с Ур-Ханом, эмиром хорезмшаха. Он готов сдать Гянджу с условием, что его оставят в должности и не тронут его богатства.

– Так что же вы медлите? – взорвался Узбек. – Арестуйте его, отнимите богатство. Ведь это я позволил ему нажить его.

– Повелитель, будет лучше, если мы оставим Гянджу, – сказал Камал, – Вся власть в городе принадлежит раису. Мы даже арестовать его не сможем, не достанет сил. В нашей охране всего триста человек, – этого крайне мало.

– Тогда дождемся прибытия мамлюков.

– Ур-хан завтра будет в Гяндже, – жестко сказал мустауфи, – надо немедленно уходить в Нахичеван.

– Неужели все так плохо? – растерянно спросил атабек. От недавней вспышки гнева не осталось и следа. Некогда всесильный правитель Азербайджана производил жалкое впечатление. – Что же мне теперь делать?

Мустауфи ответил пословицей.

– Прореху уже не заштопать, а на дыру заплаты нет – сказал он.

Хой.

Для заключения брака с Маликой во дворец отправился доверенный человек. Сам Джалал ад-Дин весь день был занят разработкой похода на Тифлис. Султан вошел к невесте, когда на сумеречном небе появились первые редкие звезды. В зал, примыкающий к покоям принцессы, его проводила хаджиба, лукаво улыбнулась и оставила их наедине.

На принцессе было тонкое черное платье, дивно облегающее ее фигуру, а широкий пояс с золотой пряжкой подчеркивал ее стройный стан. Лицо Малики закрывала полупрозрачная накидка.

– Ты не очень-то спешил ко мне, султан, – молвила новобрачная.

– Я веду военные действия. Это обстоятельство несколько ограничивает личную свободу, – ответил султан. – Но стоит ли начинать с упреков. Я всем сердцем спешил к тебе и готов искупить свою вину.

– В таком случае, беру свои слова обратно. С чего бы ты желал начать этот вечер?

– С легкого ужина, я не ел весь день. Но прежде я бы хотел посмотреть на то, что ты скрываешь под накидкой.

Малика-Хатун открыла лицо. Джалал ад-Дин не сумел сдержать возглас восхищения.

– Твоя хаджиба не обманула меня, ты действительно прекрасна.

Султан подошел ближе и взял принцессу за руку.

– Как мог атабек дать развод такой красавице!

– Я никогда не любила его.

– Почему же ты не любила своего мужа?

– Он был ничтожеством. Его никогда ничего не интересовало, кроме пьянства. Впрочем, чего можно было ожидать от сына наложницы. Дочь султана и внук раба. Узбек был трусом. Когда после смерти Джахан-Пахлавана между его сыновьями началась междоусобица, он единственный устранился от борьбы за власть.

– Но ты же вышла за него?

– Каждая девушка мечтает выйти замуж за принца. А за кого мечтает выйти замуж принцесса, по-твоему?

– Если не за хакана, то за небожителя.

– Мы зависели от его отца. Мой дед зависел от его деда. Я ненавижу весь их род. Они как пиявки присосались к султанату. Отец моего мужа Джахан Пахлаван отравил моего деда Арслан-шаха. Брат моего мужа Кутлуг-Инадж отрезал голову моему раненому отцу, желая выслужиться перед твоим дедом Текишем. Когда Джахан Пахлаван делил свои владения между детьми, Узбек был единственным, кому почти ничего не досталось. Он получил во владения только Хамадан, в то время как другие сыновья получили по стране. Даже Абу-Бекр, сын рабыни, и тот получил Азербайджан, который достался моему бывшему мужу после его смерти. Но это не лучшая тема для сегодняшнего вечера. Как считает султан?

Джалал ад-Дин улыбнулся:

– Ты права, прости, что я заговорил о твоем муже. Сегодняшней ночью нужно говорить о любви. Правда ли то, что ты влюбилась в меня, когда увидела с крепостной стены?

Малика-Хатун опустила глаза.

– Ты голоден? – спросила она через минуту, в течение которой Джалал ад-Дин любовался ее смущением. Принцесса начинала ему нравиться, несмотря на изрядный возраст.

– Я велела накрыть стол здесь, прошу.

Джалал ад-Дин последовал за ней. В эркере с тремя высокими стрельчатыми окнами, из которых открывался прекрасный вид на окрестности Табриза, стоял мраморный столик, уставленный всевозможными закусками и напитками.

– В каком из этих сосудов вино? – спросил Джалал ад-Дин.

– Ты пьешь вино? – спросила Малика-Хатун.

– Пью ли я вино? Да я ничего другого не пью, кроме вина, – ответил султан и добавил:

Пей вино, ибо друг человеку оно. Для усталых, подобно ночлегу оно.

Принцесса взяла колокольчик, стоящий на столе, и позвонила. На зов явились две служанки.

– Принесите вина, – приказала принцесса.

Султан сел за стол и принялся за еду. Малика-Хатун взяла грушу, надкусила ее, украдкой наблюдая за ним.

– Ты пишешь стихи? – с улыбкой спросила она.

– Это стихи одного мудреца. Он жил сто лет назад недалеко отсюда, в Хорасане. Был дружен с великим султаном Малик-шахом, твоим предком. А мой предок Ануш-Тегин знал его лично. Это был великий математик и астроном. Его звали Омар Хайам.

– Да-да, слышала о нем, судя по его стихам, он был великим пьяницей.

– Может быть, он пил оттого, что был несчастен.

– А отчего ты пьешь?

Вместо ответа Джалал ад-Дин произнес:

Где вино, что смывает страданий следы, Стоит губ его только коснуться губами. Нет тоски, нет и бед череды.

– Всесильный султан говорит о страдании, как простой смертный, – заметила Малика-Хатун.

– У меня такое же сердце, как и у всех. Разве тебе не ведомо страдание?

– Я слабая женщина.

– Почему-то наша беседа никак не примет нужное направление. То мы говорим о твоем муже, то о страдании.

– Бывшем муже, – поправила Малика-Хатун. – А вот и вино.

Появились служанки. На плече одной из них был глиняный кувшин, бока его покрылись испариной, горлышко было запечатанным. Служанка сломала печать и наполнила чашу, стоявшую перед султаном.

– Холодное, и у него отменный вкус, – сказал Джалал ад-Дин, осушив чашу.

– В подвалах дворца есть специальное хранилище, там сотни кувшинов: маленьких, как этот, и огромных, с меня ростом. Мой муж любил выпить.

– Бывший, – поправил султан.

– Конечно, – согласилась Малика-Хатун и засмеялась.

– Как видишь, твой нынешний муж тоже любит выпить, так что в некотором смысле в твоей жизни ничего не изменилось.

– В моей жизни изменилось главное, я избавилась от труса и приобрела героя. Ведь ты герой, о султан! В то время, когда мусульманские владыки сидят как крысы в своих норах, надеясь, что беда обойдет их стороной, ты единственный, кто не боится сражаться с проклятым Чингиз-ханом. Я слышала, что ты несколько раз разбивал его наголову. А о сражении у Синда твой конь перенес тебя через реку, не касаясь копытами воды.

– Это преувеличение. Я вымок и чудом не заболел. Вода была холодной, с нее только что сошел лед.

– А в сражении с раной Шатра ты собственноручно поразил его стрелой, и это решило исход сражения.

– Это правда. Откуда ты все это знаешь?

– Молва бежит впереди тебя.

– Это правда, что ты влюбилась в меня, увидев с крепостной стены?

– Ты не веришь в это?

– Не отвечай вопросом на вопрос.

– И все же?

– Мне кажется, что с крепостной стены лица не очень-то разглядишь. А близко я не подходил.

– А если я скажу, что полюбила тебя еще до того, как увидела, поверишь?

– В это, как ни странно, я поверю. Почему ты не ешь?

– Волнуюсь.

– Я внушаю страх?

– Ты внушаешь трепет.

Султан улыбнулся, взял в руку чашу, наполненную служанкой.

– Я хочу выпить за тебя, – сказал он. – И все-таки ты ешь, теперь ты моя жена, и ты не должна бояться меня.

Малика-Хатун засмеялась.

– Расскажи мне о себе, – попросила она.

– Что рассказать?

– Все.

– На все ночи не хватит, а я хотел бы этой ночью заняться еще кое-чем.

– Тогда расскажи, что на тебя произвело сильное впечатление, что изменило твою жизнь?

Она сделала знак служанке, чтобы та налила султану вина. Султан ненадолго задумался.

– Пожалуй, вероломство моих братьев. Перед смертью мой отец изменил мнение о престолонаследнике. Первоначально по настоянию Теркен-Хатун, матери отца, наследником был назначен Узлаг-Шах. Но перед смертью отец призвал меня и братьев, Узлаг-шаха и Ак-шаха, и сказал: «Узы власти порвались, устои державы ослаблены и разрушены. Чингиз вцепился в нашу страну когтями и зубами. Отомстить ему может лишь мой сын Джалал ад-Дин Манкбурны. Я назначаю его наследником престола, а вам обоим надлежит повиноваться ему. Затем он собственноручно прикрепил свой меч к моему бедру. После его смерти мы с братьями вернулись в Хорезм. С нами было всего семьдесят воинов. Затем к нам прибилось еще около семи тысяч из султанских войск, большая часть их была из племени Байавут, а предводителем у них был Буга-Пахлаван. Они питали склонность к Узлаг-шаху из-за родственных связей с ним, они не согласились с его отказом от наследования престола и сговорились убить меня. Но меня предупредили об этом, и я скрылся. За несколько дней я пересек пустыню, отделяющую Хорезм от Хорасана, в то время как караваны проходят ее за шестнадцать дней. Из пустыни я вышел к округу Насы. Там меня уже поджидали татары в количестве семисот человек. Со мной же было всего триста всадников. Но я сразился с ними и победил, из татар спаслись лишь одиночки. Это была моя первая победа над татарами.

– А что стало с твоими братьями?

– После моего бегства, в Хорезм пришло сообщение о прибытии татар, они оставили город, но попали в западню и погибли.

– Возмездие за предательство не заставило себя долго ждать, – заметила принцесса.

– Выходит, что так. Но все равно я плакал, когда узнал об их участи. Мне бы не хотелось, чтобы орудием возмездия выступали татары.

– Аллаху виднее, – сказала Малика-Хатун. – Ведь за какие-то прегрешения он послал монголов в мусульманские страны.

– Аллах здесь не при чем, – возразил Джалал ад-Дин. – Это все происки халифа. Мои лазутчики перехватили письмо, в котором он призвал Чингиз-хана сюда, обещая ему свое покровительство. И смерть моего отца целиком лежит на ан-Насире. И за это ему рано или поздно придется держать ответ передо мной.

– Прости меня султан, – возразила Малика-Хатун, но в это трудно поверить. Халиф – повелитель мусульман, защитник и покровитель, наместник Бога на земле.

– В каком мире ты живешь, принцесса? Халиф давно уже не защитник мусульман, но защитник своих интересов. С тех пор, как твои предки сельджуки ограничили его в правах, он только и делает, что стравливает мусульманских владык.

– Признаю твою правоту, – сказала Малика-Хатун. – Я хорошо помню, как отец рассказывал мне о том, что халиф Мустаршид даже объявил войну султану Масуду. В сражении, в котором на стороне халифа было восемь тысяч воинов, а у Масуда три тысячи, халифские войска были разбиты. Халифу предложили спастись бегством, но он ответил: «Подобный мне не убегает». Пленив его, султан Масуд обратился к великому султану Санджару с просьбой распорядиться судьбой халифа. Санджар ответил посланием, в котором предлагал просить прощения у халифа за причиненные неудобства, а затем, оказав ему самые большие почести вернуть его в Багдад. Однако вслед за этим к Масуду с тайной миссией прибыл второй посол Санджара, эмир Кыр-хан. Когда Масуд со своими военачальниками вышел ему навстречу, в лагере остались только халиф и несколько его телохранителей. Воспользовшись этим, исмаилиты в количестве семнадцати человек, бросились в шатер халифа, перебили охрану и убили самого Мустаршида, нанеся ему 20 ножевых ран. Затем отрезали ему уши и нос, подрубили стойки шатра и бежали. Схватить удалось лишь семерых убийц. Остальные успели скрыться.

– Ты осведомлена не меньше моего, – с улыбкой сказал Джалал ад-Дин.

– О чем только мы не говорим в брачную ночь, – грустно произнесла принцесса. – О чем угодно, кроме любви.

– Ты права, – сказал Джалал ад-Дин. – И это моя вина.

Он поднялся из-за стола и подошел к ней.

– А где находится твое ложе, я почему-то его не вижу.

– Там, – сказала Малика-Хатун. – За той дверью.

– Отпусти рабынь, мне нужно сказать тебе кое-что наедине, – сказал хорезмшах. – А точнее, придать правильное направление нашей беседе.

Султан поднялся до восхода, невидимое еще солнце позолотило верхушки редких облаков. Встал, подошел к окну. Дворец был оцеплен его личной гвардией.

– Уже уходишь? – услышал он сзади голос.

Султан обернулся. Малика-Хатун смотрела на него, приподнявшись на локте. Сейчас, в утреннем свете она не была так хороша, как накануне вечером, но все равно красива. Джалал ад-Дин вдруг почувствовал к ней жалость и удивился этому. Обычно наутро он испытывал совсем другие чувства.

– Я разбудил тебя?

– Я не спала, – ответила принцесса, помедлив, добавила, – не сомкнула глаз.

– Почему?

– Потому что это была лучшая ночь в моей жизни, – сказала Малика-Хатун.

– Даже не знаю, что сказать.

– Ничего не нужно говорить.

– Я выступаю в поход против грузин.

– Ведь ты уже покорил их.

– Они вновь подняли головы.

– Стоит ли растрачивать силы перед лицом такого грозного противника, как татары?

– Вот уж не ожидал услышать такие речи от женщины, – улыбнулся султан. – Ты мыслишь, как стратег.

– Я не обычная женщина, я дочь султана и правительница страны.

– Я встречал немало принцесс с обыкновенным бабьим умом.

– Я могу это принять, как хвалу?

– Конечно. Но ты правительница страны, которой грузины принесли много бед, они постоянно вгрызаются в тело Азербайджана.

– Меньше всего правитель должен руководствоваться чувством мести.

– В этом ты права. Но перед лицом грозного, как ты выразилась, врага недопустимо иметь в тылу еще одного, надо покончить с ним. Я предлагал им союз против татар, но они отказались.

– Когда татары в первый раз вторглись в пределы Азербайджана, мой муж предложил грузинам союз и получил согласие.

– И что же помешало им отразить наступление татар?

– Предательство одного мамлюка. Все беды страны от этих бывших рабов.

– Мне нужно идти, – сказал Джалал ад-Дин.

– Счастливого пути, я буду ждать тебя.

Хорезмшах быстрым шагом прошел по коридорам дворца. На всех этажах стояли вооруженные люди – его гвардия и приветствовали его. У крыльца двое нукеров держали оседланного коня. Джалал ад-Дин вскочил в седло и поднял голову, глядя на освещенные солнцем окна резиденции. В одном из них он увидел Малику-Хатун. Султан кивнул ей и, пришпорив коня, выехал со двора.

Табриз.

Вопреки ожиданиям Изз-ад-Дин Казвини не был назначен судьей Табриза. Все это произошло потому, что султан Джалал ад-Дин оставил в должности вазира Шамс ад-Дина, так же, как и его племянника раиса Низам ад-Дина и вообще не тронул никого из защитников города, несмотря на то, что у хорезмийцев были погибшие во время семидневной осады. К дому вазира ежедневно стекалось множество народа. В тревожные дни они приходили, чтобы защитить его, а в обычное время, просить помощи, искать покровительства. Отстраненный принцессой судья Кавам Джидари приказом Шамс ад-Дина был вновь назначен на свою должность. Сама принцесса отбыла в Хой, город, который она получила от султана в качестве свадебного подарка. В конечном итоге должности лишился один Али, единственный, кому она была жизненно необходима. Судья, надо отдать ему должное, вскоре послал за ним, желая, чтобы он вернулся обратно. Но Туграи не отпустил Али, сказав, что видно так было угодно Аллаху. Вазир назначил его своим помощником.

В один из дней Шамс ад-Дин послал Али к себе домой за документом. Вазир жил недалеко от здания городской администрации в трехэтажном особняке с башенками, шпилями и высокими стрельчатыми окнами. У дверей стоял чауш и ковырял в носу. Увидев Али, он прекратил это увлекательное занятие, взялся за кинжал и грозно спросил:

– Что надо?

– Вазир забыл дома бумаги, послал меня за ними.

– А ты кто?

– Катиб вазира.

– Что-то я тебя не помню? – подозрительно спросил чауш.

– Я тебя тоже, – ответил Али.

Чауш смерил его взглядом, сказав: «Жди», вошел в дом. Через несколько минут он вышел с устаздаром , который, увидев Али, кивнул и сказал: «Пропусти».

– Вазиру нужны данные по сбору хараджа за этот год, – заявил Али.

Устаздар жестом велел Али следовать за ним.

– Зачем ему вдруг понадобились данные по налогу? – спросил он.

– Вазир хорезмшаха прислал таук о введении тагара , сумма очень высока. Шамс ад-Дин хочет доказать, что налог будет для горожан непосильным.

По мраморной лестнице поднялись на второй этаж.

– Жди здесь, – сказал устаздар и вошел в одну из комнат. Али огляделся. Дверь, за которой скрылся хаджиб, находилась по левую сторону от лестницы, направо уходил коридор, в котором виднелись двери еще каких-то помещений. Полы на этаже были мраморные и довольно скользкие. Али, встав на пятку, покрутился на месте, сделав один оборот. На этом достижении он решил не останавливаться. Сделал два оборота. Получилось. Устаздара все еще не было, и Али замахнулся на большее. Когда он совершал второй виток, из коридора донесся топот, и на третьем витке на него налетела девушка. Точка опоры у Али была крайне мала, его бы сбил с ног в этот момент даже и ребенок, а девушка, несмотря на свой юный возраст, была все же, покрупней ребенка, Али рухнул как подрубленный, девица оказалась на нем. Нос к носу, глаза в глаза. Али услышал ее запах и почувствовал ее дыхание. Он девушки пахло яблоками. В следующее мгновение она, как дикая серна вскочила на ноги.

– Ты что здесь развалился, идиот? – сердито произнесла девушка, глядя на него сверху.

– Я не идиот, а секретарь, – возмущенно ответил Али, – Ты же сама с ног меня сбила.

– А ты не путайся под ногами.

Вид у нее был все еще сердитый, но глаза уже смеялись.

– Я не путался, я просто стоял здесь, – возразил Али.

– Да, но, кажется, при этом ты еще и пританцовывал, – заметила девушка. На вид ей было лет пятнадцать.

– Я просто кружился, – сознался Али.

– Ну вот, а говоришь не идиот, разве секретари кружатся? Ты так и будешь лежать? Я тебя не ушибла?

Али поднялся, поправил чалму и с достоинством произнес:

– Я катиб вазира Шамс ад-Дина.

– Неужели, эка важность – хмыкнула девушка. – А я представь себе, его дочь и, несмотря на это, не задаюсь, так как ты.

Али открыл рот от изумления.

– Теперь ты обязан на мне жениться, – лукаво сказала девушка.

– С какой стати я должен на тебе жениться?

– Как это с какой! Лежал со мной рядом, кто же теперь на мне женится?

– Но это ты меня повалила.

– Ну, значит, я должна на тебе жениться, – вздохнула девушка. – Тебя как зовут?

– Али, а тебя?

Ответить девушка не успела. Послышались голоса, и она, прижав палец к губам, убежала так же стремительно, как и появилась. Али, глупо улыбаясь, смотрел ей вслед. Девушка была красива и совершенно не похожа на мусульманок, которых ему доводилось видеть на улицах Табриза в чадрах и хиджабах. В ней чувствовалась независимость и свобода – свойства, не присущие мусульманской женщине.

Из комнаты вышел устаздар, держа в руках объемную папку бумаг.

– Это что за шум был здесь? – спросил он.

– Да это я упал, – соврал Али.

– Что значит упал? Просто так взял и упал? – подозрительно глядя на Али, спросил устаздар.

– Пол здесь скользкий, – пояснил Али.

– Странный ты парень, пойдем, я дам тебе провожатого, раз ты подвержен падениям. Неровен час, на улице упадешь, потеряешь бумаги.

Он проводил Али до выхода и дал ему в сопровождение чауша.

Фахр ад-Дин Дженди.

Шараф ал-Мулк начинал свою карьеру наибом [45]Наиб – наместник. В данном случае представитель.
мустауфи в диване Дженда. Вазиром в нем был некто Наджиб Шахразури, служивший хорезмшаху Мухаммаду, еще в те дни, когда тот был силах-саларом Хорасана. Дослужившись до должности мустауфи, решил устранить своего начальника и самому занять пост вазира. Он подал жалобу султану о присвоении вазиром двух тысяч динаров казенных денег и с нетерпением стал ожидать реакции султана. Однажды во время общей аудиенции он увидел вазира, который стоял с потерянным видом и догадался, что стрела попала в цель. Но в этот момент султан, обратившись к вазиру, сказал: «Что с тобой, Наджиб, мне не случалось видеть тебя таким опечаленным? Может быть, ты думаешь, что тот, кто подал на тебя жалобу, очернил тебя в моих глазах и умалил твое достоинство? Так вот клянусь Аллахом и могилой моего отца, что я не потребую с тебя этой небольшой суммы. Более того, я дарю ее твоему сыну». Вазир пал ниц и поцеловал землю перед государем. Наиб возвратился домой, едва волоча ноги от охватившего его ужаса. Тем не менее, вскоре последовал указ султана об отстранении вазира и назначении Фахр ад-Дина Дженди на эту должность. Когда через четыре года султан на пути в Бухару проезжал через Дженд, к нему поспешили жители с жалобами на вазира. Они подняли такой крик, что султан не знал, кого слушать. Оказалось, что у одного вазир отнял имущество и забрал детей, у другого захватил наследственные владения. Разгневанный султан позволил жителям сжечь вазира, но тот исчез, и разъяренные жители сожгли его заместителя. Фахр ад-Дин скрывался до тех пор, пока не появились татары. Во время пребывания Джалал ад-Дина в Газне он явился ко двору султана и сумел поступить на службу хаджибом. Бойкостью и красноречием он привлек к себе внимание. Как говорилось выше, он исполнял должность хаджиба до сражения у реки Синд. Тогда погибло много достойных людей, в том числе и вазир султана ал-Мулк. Тогда Фахр ад-Дин за неимением лучшей кандидатуры, был назначен исполняющим обязанности главы вазирата временно, пока не найдется человек, по роду и уму соответствующий этой должности. После того, как он избежал расправы в Дженде, судьба была к нему благосклонна. Он оставался номинальным главой вазирата все это время, решая все вопросы государства наихудшим образом. Кто бы ни обращался к нему уходил разочарованным. Фахр ад-Дин преследовал лишь одну цель – личного обогащения. Жалобы на него все время поступали к султану. Но из-за тягот военного времени у Джалал ад-Дина не было времени заниматься этим. Число недовольных вазиром росло, но он продолжал оставаться у власти. Даже получил лакаб Шараф ал-Мулк. А султан, испытывавший к нему неприязнь, продолжал терпеть его, позволяя ему решать вопросы целых областей и провинций. После взятия Табриза люди вазира рыскали по городу в поисках наживы, но всюду натыкались на противодействие градоначальника. Смириться с этим Шараф ал-Мулк не мог. Город по праву принадлежал ему. Вазир явился к вазиру и потребовал выплат налогов – копчура, тамга , нал-баха [48]Нал-баха-сбор для приобретения подков.
, шараб-баха [49]Шараб-баха- сбор для приобретения вина.
, а также хараджа. С некоторыми видами налогов Шамс ад-Дин согласился. Но выплатить харадж отказался наотрез, заявив, что поземельный налог в этом году с населения собран. Шараф ал-Мулк потребовал предъявить налоговые реестры, и вазир послал за ними своего секретаря.

Когда Али вернулся, в помещении дивана, где происходили переговоры, кроме Шамс ад-Дина и Шараф ал-Мулка, находились еще несколько человек из числа секретарей и телохранителей. Али передал книги и спросил:

– Мне уйти?

– Остаться, – приказал вазир.

Шараф ал-Мулк бегло просмотрел реестры.

– Ну что же, я вижу, что харадж действительно собран, – наконец сказал он. – И это даже хорошо, не придется тратить время. Внеси эти деньги в казну хорезмшаха и все.

Шараф ал-Мулк даже улыбнулся, радуясь собственной находчивости.

– То есть, как это внеси деньги? – рассердился обычно невозмутимый Шамс ад-Дин. – Может быть, ты вазир полагаешь, что казна государства и мой карман это одно и то же? В таком случае ты ошибаешься. Хотя я слышал, что такое случается с другими вазирами.

Восхищенный бесстрашием Шамс ад-Дина, Али бросил взгляд на Шараф ал-Мулка, ожидая его реакции, но тот был спокоен, лишь улыбка сползла с его лица.

– Деньги находятся у атабека Узбека, – продолжал Шамс ад-Дин, – нашего государя, а где он находится в данный момент мне неизвестно.

– Твои грязные намеки тебе дорого обойдутся, – заявил Шараф ал-Мулк, тыча пальцем в Шамс ад-Дина. – Если деньги у Узбека, то они в надежном месте, так как он не сможет ими воспользоваться, они ему уже ни к чему. А я жду остальных налоговых поступлений, и не пытайся затягивать время пустой болтовней. Если султан, который в силу своего благородства неосмотрительно оставил тебя на своем посту, узнает о твоем нерадении, тебе не поздоровится.

С этими словами Шараф ал Мулк, а за ним и его свита вышли из зала.

Крепость Алинджа-кала, округ Нахичевана.

Правитель Азербайджана Музаффар ад-Дин Узбек проснулся от пения птиц за окном. Если, конечно, можно было назвать пением этот гвалт, который воробьи устроили в кроне дерева, растущего под окном. Хаджиб, которому он пожаловался вчера на то, что птицы не дают ему спать по утрам, предложил срубить чинару, но Узбек не согласился. Ему стало жаль и дерево, и птиц.

Узбек тихо застонал и приподнялся на локте. Голова раскалывалась от боли. Каждый раз в такие минуты он давал себе клятву, что перестанет пить вино и займется, наконец, государственными делами. Но пресловутые дела были таковы, что только вино могло отвлечь его от мрачных мыслей о будущем и развеять тоску. Он сел, тяжело дыша, сердце билось так часто, словно он убегал от кого-то. В коротком сне, увиденном им перед пробуждением, за ним, в самом деле, гнались вооруженные люди, но кто это были татары или хорезмийцы, он не понял. Узбек не знал, кого из них следует бояться больше. Он нащупал босыми ногами чарыхи [50]Чарухи – туфли с загнутыми носами.
и, шаркая каблуками по каменному полу, подошел и выглянул в окно. Он занимал круглую комнату в одной из сторожевых башен крепости. Солнце еще не взошло. Небо было серым и, несмотря на макушку лета, затянутым в облака. Узбек не любил Нахичеван из-за сурового климата. Зимой здесь бывали морозы, и выпадал снег, а летом приходилось спасаться от жары на горных пастбищах. На подоконнике лежало надкусанное яблоко. Узбек отворил окно и запустил им в верхушку дерева. Оттуда с шумом разлетелась стая птиц. Узбек улыбнулся, но тут же сморщился, от резкого движения в голове застучали молоточки, от которых темнело в глазах от боли. На него накатила слабость, и он схватился за подоконник, чтобы не упасть. Придя в себя, подошел к столу, на котором стоял бронзовый колокольчик и позвонил. В комнату заглянул Хаджиб.

– Дай мне умыться, – сказал Узбек.

Хаджиб поклонился, выглянул в коридор и сразу же, словно ждали его пробуждения, в комнату, вошла рабыня, держа в руках таз и кувшин с подогретой водой. Девушка полила ему на руки, подала полотенце, затем, когда он закончил, тихо удалилась. Хаджиб стоял, ожидая распоряжений.

– Какова обстановка? – спросил Узбек.

– Тихо, слава Аллаху, – ответил хаджиб.

– Я в безопасности?

– Крепость надежно укреплена, – уклончиво ответил хаджиб.

Узбек не стал требовать прямого ответа. Сельджукский султанат, правителем которого был его дед, великий атабек Ил-Дэниз, а затем великий Джахан-Пахлаван, его отец, сузился до размеров крепости Алинджа-кала, и сам он последний атабек Азербайджана был вынужден скрываться за крепостными стенами, как загнанный зверь. Усмешкой судьбы было то, что в крепости находилась казна государства, несметные богатства, накопленные за многие годы, которыми он сейчас не мог воспользоваться. Бывшие мамлюки его отца не ответили на его призыв, не пришли и видимо уже не придут на помощь. Несколько дней назад он отправил еще одного посла к хорезмшаху, с просьбой оставить ему Нахичеван. За это Узбек предлагал огромные деньги. Но надежд было мало, он имел дело с воином, а не с купцом.

– Подать вам завтрак? – спросил хаджиб.

– Да, и принеси арак.

– Атабек стоит ли пить арак в столь ранний час? – осторожно заметил хаджиб.

– Не твоего ума дело, – рассердился Узбек.

– Простите повелитель.

Хаджиб поклонился и вышел.

Узбек не любил арак. Его изготавливали в одной из местных деревень, где жили армяне. Деревня эта была вакфом армянской церкви. Католикос, с которым Узбеку пришлось беседовать в прошлом году и которому Узбек пожаловался на головную боль, узнав о причине, сказал, что в таких случаях помогает арак, выпитый натощак. Узбек попробовал и убедился в его правоте.

Дверь отворилась и в комнату вошла другая служанка, держа в руках поднос, на котором были изящный серебряный кувшин с такой же серебряной чашкой, свежеиспеченный хлеб, масло и козий сыр. Узбек, морщась и превозмогая отвращение, выпил одну чашку арака, потом с небольшим перерывом другую. Зависимый от вина организм немедленно отозвался на эту форму терапии. Стихли молоточки в висках, откатила слабость, и жизнь вдруг показалась не такой уж безысходной. Атабек почувствовал некоторый душевный подъем. Он поел хлеба с сыром и сказал служанке, указывая на арак: «Унеси, иначе я ее всю выпью, а до вечера еще далеко, да и делами надо заняться». Служанка унесла поднос. Вспомнив о делах, атабек позвонил в колокольчик, и велел вызвать к нему садра Рабиба. Но дожидаться его он не стал, набросил на плечи легкий плащ и отправился гулять по крепостной стене. Солнце уже пробилось сквозь облака и снежная шапка, лежащая на вершине Арарата, начинала искрить. Легкий ветерок приятно обвевал его разгоряченное лицо. С высоты крепостных стен хорошо просматривалась равнина, лежащая перед ним. Азербайджан, с таким трудом доставшийся ему, был потерян. Но ему не в чем было себя винить, он сделал все, чтобы сохранить страну. Пять лет назад, после разгрома Хорезма, монгольские войска под командованием Джебе-нойона и Сюбэтей-багатура, совершив рейд через весь Хорасан и персидский Ирак, вторглись в Азербайджан. Узбек тогда предложил грузинскому царю Георгию Лаша, отцу Русуданы союз против монголов, но тот пренебрег этим и поплатился из-за своего высокомерия. Двадцатитысячный отряд монголов разгромил десятитысячное войско грузин возле Тифлиса. Георгий Лаша после выступил против монголов, собрав шестьдесят тысяч всадников на Котманском поле. Вначале он обратил монголов в бегство, но большой отряд, сидевший в засаде напал на грузин с тыла, и они были разгромлены. Встретив в Грузии лесные и горные дороги, труднопроходимые чащи, монголы не стали углубляться в страну. Повернули обратно в Азербайджан. И тогда были разрушены Марага, Байлакан, Ардабиль, Сараб, и Нахичеван. Нахичеваном владел Хамуш, его глухонемой сын, он вышел к ним с повинной и тогда монголы прекратили разбой и выдали ему деревянную пайцзу .

Услышав шаги за спиной, Узбек обернулся. К нему приближался садр Рабиб.

– Как ты меня нашел? – спросил Узбек.

– Трудно не заметить фигуру государя, – ответил вазир, – особенно, если он такого роста, как вы.

Узбек довольно улыбнулся. Он питал слабость к комплиментам, даже слыша их многократно, он не переставал получать от них удовольствие.

– Ты оправил еще письма к мамлюкам моего отца? – спросил Узбек.

– Да, атабек, но все сроки вышли, а они продолжают хранить молчание.

– А ведь они клялись Джахан-Пахлавану перед его смертью, что будут защищать его детей, – с горечью произнес Узбек. – Верно сказал поэт. «Обещания сияют, как мираж в пустыне безлюдной. И так изо дня в день и из месяца в месяц».

– Увы, мой господин, от бывших рабов и разбойников трудно ожидать верности и порядочности.

– Почему ты называешь их разбойниками?

– Потому что они таковы по своей природе и в этом качестве были необходимы вашему отцу, но они были его рабами. То есть разбойниками они и остались, но они не ваши рабы, их господин умер, – довольно резко сказал вазир.

Атабек удивленно взглянул на него.

– Мне неприятно это слышать.

– К сожалению, это правда.

– Что сейчас происходит? – после недолгого молчания спросил атабек.

– Где?

– Вообще, везде?

– Хорезмшах шаг за шагом захватывает вашу страну.

– Сегодня ты совсем не щадишь меня, Рабиб, – укоризненно сказал атабек.

Вазир опустил голову. Узбек долго молчал, глядя на равнину, затем с грустью произнес:

– Земля принадлежит Аллаху: Он дает ее в наследство кому пожелает и отнимает, когда пожелает. – Затем добавил: «Если Аллах пожелает чего-нибудь, то он подготавливает и причины». Поэтому, – добавил Узбек, – давай-ка, проведем с пользой остаток дня. Пришли-ка ты мне танцовщиц и музыкантов и сам приходи, повеселимся, вина выпьем.

– Атабек позволит мне завершить начатые утром дела? – спросил вазир.

– Конечно, позволит, – согласился Узбек, – дело на безделье не меняют. Иди, занимайся и приходи, когда освободишься.

Вазир поклонился и ушел. Атабек задумчиво смотрел, как он спускается по крутой лестнице со стертыми за многие годы ступенями. Произнес вполголоса: «Как лют разбойник мой. Я – словно крепость, он метнул в нее огонь, и мой напрасен стон» [54]Низами. – Великий азербайджанский поэт.
. Затем неторопливо прошелся по стене. У угловой бойницы стояли двое дозорных, которые поклонились при его появлении. Узбек вернулся в свою комнату. Через некоторое время появились танцовщицы. Их было трое, одна держала в руках бубен, другая чанг , третья танбур . Но атабек уже не хотел веселья, печаль вновь овладела им. Вошел слуга, держа в руках огромный поднос с вином и снедью.

– Какой танец нам исполнить? – спросила девушка, держащая в руках бубен. Она была светловолоса и белолица.

– Ты славянка? – спросил Узбек.

– Да, повелитель.

– Не надо танцев, поиграйте мне немного, только в бубен не стучи – у меня болит голова, поставь его. Ты петь можешь?

– Да, повелитель, я хорошо пою. Еще я могу поиграть на чанге.

– Хорошо, поиграй.

Девушка поставила бубен, взяла чанг, кивнула товаркам и тронула струны, зазвучала музыка, девушка негромко запела. Узбек прислушался к словам, но язык был ему незнаком. Он сел на ковер, подоткнув подушки под бок. Чувствовал атабек себя скверно, отступившая после выпитого арака головная боль вновь вернулась. Он чувствовал необъяснимую тревогу, если только в его положении можно было употреблять слово «необъяснимую». Все было предельно ясно. Атабек поманил пальцем славянку, девушка замолчала, подошла к нему. Она была юна и красива. Он еще вчера обратил на нее внимание, хотел взять ее к себе на ложе, но выпил слишком много и потерял интерес. Словом, все было так, как описывал поэт.

И промежутки царь все делает короче Меж кубками. И вот проходит четверть ночи Когда же должен был почтителен и тих К невесте царственной проследовать жених Его лежащего без памяти и речи К ней понесли рабы, подняв себе на плечи. [57]

– О чем ты поешь? – спросил он.

– О моей родине, – ответила рабыня.

– Твоя родина так же красива, как эта песня?

– Нет, она намного лучше.

Две оставшиеся девушки продолжали играть. Атабек отпустил их движением руки. Оставшись наедине с девушкой, приказал:

– Налей мне вина.

Рабыня послушно наполнила чашу.

– Повелитель желает, чтобы я попробовала? – спросила она.

– Для чего? – удивился Узбек.

– Чтобы убедиться, что оно не отравлено, – пояснила девушка.

Атабек засмеялся, это даже не пришло ему в голову, вряд ли сейчас кто-то захочет его устранить, он уже никому не мешает.

– Ну, попробуй, – сказал он, – мне даже приятней будет пить после тебя из этой чаши.

Рабыня подняла чашу и сделала несколько маленьких глотков. Атабек принял у нее из рук чашу и медленно осушил, а затем привлек к себе девушку.

С прекрасных уст печать уста царя сломали Чтоб не ладони сласть, а губы принимали Поцеловав уста, он вымолвил: «Вот мед! Вот поцелуев край, куда наш путь ведет».

Произнеся про себя эти строки Низами, атабек вопреки сказанному девушку отпустил. Желание обладать ею оказалось умозрительным.

– Как тебя зовут? – спросил Узбек.

– Лада.

– Что бы тебе хотелось больше всего на свете? – неожиданно для самого себя спросил Узбек, – говори, я выполню любую твою просьбу.

– О чем может мечтать рабыня, – тихо ответила девушка, – о свободе и родном доме.

– Хорошо, – сказал Узбек, – ты получишь и то, и другое.

Девушка упала ему в ноги и обхватила колени.

– Налей лучше мне вина, – приказал атабек.

Рабыня наполнила чашу и поднесла ему с поклоном.

Атабек осушил и эту чашку.

– Господин, у вас еще болит голова? – спросила она. – Хотите, я помассирую вам ее? Вам станет легче.

– Хочу.

Девушка принялась массировать ему голову, и Узбек, в самом деле, почувствовал облегчение. Затем в ее руках откуда-то появился жесткий деревянный гребень, которым она стала расчесывать ему волосы. Когда же она начала растирать мочки и края ушей, атабек блаженно застонал и сказал: «Нет, пожалуй, я не отпущу тебя». Девушка замерла в испуге, но атабек дотронулся до ее бедра. – «Я шучу, – молвил он, – сказанного не воротишь». Девушка благодарно обняла его сзади, и атабек почувствовал желание, он повернулся и сорвал с нее тонкую прозрачную одежду.

Близость с рабыней доставила ему острое, почти болезненное наслаждение. После этого он отпустил девушку, а сам заснул. Спал недолго, проснувшись, позвонил в колокольчик. Вошел хаджиб.

– Принеси мне холодной воды», – сказал Узбек.

Хаджиб исполнил приказание и, дождавшись пока атабек жадно пьющий воду оторвется от кувшина, сказал: «Пока вы спали, два раза приходил садр Рабиб. Но я не позволил вас будить.

– Позови его, – распорядился Узбек.

Вазир появился быстро, словно он стоял под дверью.

– Что? – коротко спросил Узбек.

Вазир кашлянул:

– Вернулся посол от султана Джалал ад-Дина.

– И что же?

– Я позову его, он сам доложит о результатах своей миссии.

– Ты испытываешь мое терпение, говори, я думаю, что тебе уже все известно.

– Султан по-прежнему глух к вашим словам. Он не оставит за вами Нахичеван, но разрешил вам пока оставаться в этой крепости.

После долгой тягостной паузы, во время которой вазир избегал смотреть на атабека, вазир спросил:

– Позвать посла?

– Не надо, – глухо произнес атабек, – ты тоже можешь идти.

Вазир пошел было к дверям, но остановился. Атабек вопросительно посмотрел на него.

– Это еще не все, – запинаясь, сказал Рабиб, – ваша жена Малика-Хатун, хорезмшах женился на ней.

После гробового молчания Узбек спросил:

– Было ли это по согласию принцессы или против ее желания?

– По ее добровольному желанию и неоднократного с ее стороны сватовства. Она одарила свидетелей развода и оказала им милость.

Следующие слова атабека удивили садра.

– Здесь у меня сейчас была рабыня, – глухо сказал Узбек, – она славянка. Я дарю ей свободу, подготовь маншур. Ее зовут Лада.

– Слушаюсь.

– Можешь идти.

Атабек опустил голову на подушку, показал рукой вазиру, чтобы тот уходил. Вазир вышел из комнаты и столкнулся с устаздаром, стоявшим у двери. Тот сразу же принял позу гвардейца, словно он охранял покои. Вазир понял, что тот подслушивал.

– Ну, что он сказал? – нимало не смутившись, шепотом спросил устаздар.

– Ничего, – коротко ответил вазир.

– А что он делает сейчас?

– Лежит, кажется у него недомогание. Ты бы зашел, проведал.

Устаздар с готовностью кивнул и вошел к атабеку. Рабиб остался ждать его возвращения. Здоровье Узбека вызывало у него беспокойство. Устаздар вышел быстро.

– У него жар, – сказал он, – надо позвать врача.

– Врача нет, – хмуро сказал садр, – он сбежал пару дней назад.

– Видишь, все бегут от него, как от прокаженного, одни мы торчим здесь, как глупцы, – пожаловался устаздар. – Пошлю кого-нибудь в деревню, может, там, кто найдется человек сведущий в медицине.

Он, не торопясь, пошел по коридору. Вазир мрачно смотрел ему вслед. То, что устаздар, не боясь разоблачения, говорил такие вещи, было дурным знаком. Челядь всегда чувствует безошибочно начало конца своего господина. И бросает его раньше, чем этот конец наступает. Рабиб тяжело вздохнул. Укрыться в Алинджа-кала было ошибкой, рано или поздно руки султана дотянутся до казны, которая здесь хранилась. По его совету атабек хотел перебраться в Аламут . Он когда-то был дружен с отцом нынешнего главы исмаилитов Ала ад-Дина. Но последний, боясь гнева хорезмшаха, отказал атабеку в гостеприимстве. А было время, когда старец горы, так всегда называли главу исмаилитов, целых полтора года гостил во владениях Узбека, и радушный хозяин ежедневно посылал ему тысячу динаров на текущие расходы. Где эти дни?! А может, надо было не бежать от Джалал ад-Дина, а покориться. Садру Рабибу довелось побывать в плену у хорезмшаха Мухаммада. Ничего плохого с ним не произошло. Узбек считался вассалом хорезмшаха и когда-то провозглашал хутбу с его именем. Но гарнизон хорезмийцев, выданный Узбеком на растерзание монголам, отрезал пути назад.

Табриз.

Султан Джалал ад-Дин всегда оставлял на прежнем месте владетеля завоеванной им страны, если он обязывался платить определенную дань и провозглашать хутбу с его именем, даже если тот поначалу вступал с ним в сражение. Он считал, что именно на таких людей в смысле верности можно рассчитывать. Того, кто сдавался без боя, он также оставлял на своем месте, но уже не доверял. Ведущий себя, таким образом, в трудную минуту с легкостью сдаст и нового хозяина. Местная власть знала, как вести себя со своим народом и через нее проще было им управлять. Но покоренные страны были ганимат – военной добычей и подлежали разграблению. Таков был обычай, установленный Ануш-Тегином, предком Джалал ад-Дина. Табриз был единственным исключением, поскольку за него попросила его новая жена Малика-Хатун. Но вазир султана Шараф ал-Мулк считал иначе. Все завоеванные города должны были приносить доход в казну. Управляющий делами султана, он должен был следить за этим. И вазир рьяно принялся исполнять свой долг. Когда султан, приведя к покорности правителя Азербайджана, направился в Грузию, Шараф ал-Мулк принялся извлекать доход из Табриза. Он обложил налогами каждого торговца, каждого ремесленника, его люди занимались поборами, они набросились на город, как стервятники. Жалобы стекались отовсюду к Шамс ад-Дину и тот приказал раису оказывать отпор хорезмийцам. Не проходило дня, чтобы не было стычки между жителями и людьми Шараф ал-Мулка. Последний не мог дать волю своим людям, это означало бы игнорировать распоряжение хорезмшаха. Но и смириться с тем, что кто-то противодействует его алчбе, не хотел. Последней каплей, переполнившей чашу его терпения, было то, что Шамс ад-Дин отказался выполнить его распоряжение и назначить на должность городского судьи вместо Кавама Джидари, другого человека. Того самого Казвини, который на основании показаний двух лжесвидетелей оформил развод между Узбеком и его женой. Малика-Хатун отблагодарила судью деньгами. Но слух об этом быстро распространился по Варзукану, и репутация судьи оказалась подмоченной. О том, чтобы и далее отправлять свою должность в родном городе, не могло быть и речи. Тем более, что он несколько ошибся в расчетах. Малика-Хатун, несмотря на то, что стала женой султана, все же утратила власть над страной. Она удалилась в Хой, один из трех городов, которые султан Джалал ад-Дин определил ей в икта. Казвини лишился покровительства, на которое собственно и возлагал основные надежды. Он оставил свою должность, и перебрался в Тебриз, – столицу Азербайджана. Здесь он свел знакомство с Шараф ал-Мулком, преподнес ему две тысячи динаров и, расположив к себе вазира, попросил место судьи Табриза. Шараф ал-Мулк недолго думая, пообещал выполнить его просьбу. Вазир султана, несмотря на свою алчность, был щедр и расточителен, особенно тогда, когда это ему ничего не стоило. С тех пор Казвини ежедневно приходил в присутствие и, стоял в толпе просителей, угодливо улыбаясь, при каждом удобном случае изливая клевету и злобу на семью Туграи.

Али после того памятного столкновения с девушкой еще несколько раз бывал в доме вазира. Шамс ад-Дин много времени проводил в диване, и часто оказывалось, что необходимый документ не оказывался под рукой, и тогда Али отправлялся к нему домой. Каждый раз он старательно затягивал свое пребывание, неторопливо поднимался по ступеням, ходил все время оглядываясь, медленно перебирал бумаги, долго думал, прежде чем дать ответ, вызывая неудовольствие управляющего.

– Удивляюсь я, – недоумевал устаздар, – как мог господин взять на работу такого увальня, как ты, как он тебя терпит, ты же спишь на ходу. Давай, пошевеливайся, переставляй копыта поживей. Клянусь Аллахом, скажу хозяину, чтобы гнал тебя.

Опасаясь, что он действительно исполнит свою угрозу, и, желая задобрить его, Али отвечал: «Я восхищаюсь твоим умом Хасан, твоей памятью, ведь ты всегда точно знаешь, где и какая лежит бумажка. Воистину главой канцелярии должен быть ты или хотя бы наибом вазира». От такого дерзкого комплимента устаздар опасливо оглядывался по сторонам, но ему было приятны такие речи, и он переставал цепляться к Али, только вздыхал нетерпеливо. А когда Али, узнав, что устаздар любит сладкое, преподнес ему пол-мана халвы и окончательно завоевал его расположение. Хасан стал по-отечески поучать Али: «Оглан , – говорил он, – чтобы сделать карьеру, надо быть расторопней. Начальник еще не договорил, а ты уже бросаешься исполнять. При этом старайся выглядеть смышленым, но недалеким. Тут главное не перестараться: будешь казаться недоумком, выгонят, как непригодного, слишком умным – тоже выгонят, из опаски, чтобы не подсидел. Но ничего, слушай меня, и будет тебе польза». После этого Али, набравшись духу, как бы невзначай спросил:

– Я тут как-то видел девушку с красными волосами, по коридору бежала вон оттуда. Кто это была?

Хасан сразу же стал ухмыляться. Удивительно, как люди одинаково реагируют на интерес парня к девушке, сразу начинают глумливо улыбаться, мол, вот оно что, влюбился. Но улыбка быстро сползла с лица Хасана: «Там, – сказал он строго, – женская половина, – андарун. Девушка, которую ты видел – единственная дочь Шамс ад-Дина. Больше о том, что ты ее видел, никому не говори. Хорошо, что ты меня спросил об этом, а никого другого. Законы шариата еще никто не отменял. Мусульманин безнаказанно может видеть лишь лица матери, жены, сестры и дочери. Мне ли об этом говорить тебе – хафизу, знатоку Корана. И вообще забудь о ней.

– Почему? – наивно спросил Али.

– Не про тебя плод.

– Как ее зовут?

– Я же сказал, забудь.

– Уже забыл, – смущенно произнес Али.

Но это была неправда. С того самого дня, когда она налетела на него и сбила с ног, запах девушки преследовал его. Каждый раз, когда брал в руки яблоко, он вспоминал ее. И ее голос, насмешливая фраза: «Теперь ты должен жениться на мне». Али улыбнулся.

– Чему ты радуешься? – рассердился Хасан. – Я не шучу, между прочим.

– Это ничего, это я о своем.

– Забудь, я тебе сказал. К ней уже с десяток сватались, и какие женихи, дети лучших людей города: богатые, сановные, уважаемые. А ты кто? Голодранец, без роду, без племени.

– Действительно, – согласился Али, – к тому же круглый сирота.

– Что?

– Вся моя семья погибла в Байлакане от рук проклятых. Монголы вырезали весь город.

– Ладно, – смягчившись, сказал Хасан, – иди уже.

– Мне еще нужны данные по сборам джизья.

– Когда же это кончится? – возмутился Хасан. – Я ведь устаздар, мне только за это жалованье платят, а я еще исполняю обязанности катиба. Стой здесь никуда не двигайся. Эти данные в другом месте лежат, сейчас принесу.

Хасан отправился на поиски необходимого документа. Несколько времени Али стоял, грустя от неразделенной любви. То, что он влюблен, он понял сразу, в тот день, когда девушка сбила его с ног. Для настоящей любви не нужно много времени – разок взглянул и баста. Али еще не любил никого, и ему нравилось новое состояние, в котором он пребывал. В жизни появился смысл, который, казалось, был утрачен после гибели родных. Али часто бывал рассеян, мечтая о новой встрече, о взаимности. Хасан мешкал и наш герой, как истинный философ и сторонник учения кадаритов , решил создать условия для новой встречи. Он вышел в коридор и стал на том же самом месте. Надо было еще вспомнить, о чем он думал в прошлый раз, но это ему не удалось. Хотя на память Али не жаловался. Он был хафизом, то есть знал Коран наизусть. Вероятнее всего он тогда ни о чем не думал. Тогда Али решил усилить свой метод – мысленно обратился к девушке, уговаривая ее выйти. Через несколько минут в глубине коридора послышались шаги и перед юношей возникла старая безобразная тетка. Видимо, она оказалась более восприимчивой к сигналам и ответила на призывы его сердца.

– Ты чего здесь торчишь? – подозрительно осведомилась женщина.

– Жду… Хасана, – пролепетал Али.

– Убирайся отсюда, эта территория харам, – запретна для мужчин. Здесь дочь вазира ходит, – сварливо сказала женщина.

– Но Хасан сказал…

– Да мне плевать, что тебе Хасан сказал и на него тоже плевать. Давай-давай, уходи, шевели копытами.

Слово «копыта» почему-то было очень популярным у челяди Шамс ад-Дина.

Али пожал плечами и спустился на первый этаж, поближе к выходу. Здесь его нашел недовольный Хасан.

– Я тебя что, по всему дому искать должен? Ты что, со мной в прятки играешь?

Когда Али рассказал о своей встрече, Хасан усмехнулся.

– А, это Биби, кормилица хозяйской дочери. У нас с ней война идет за коридор. Она считает, что он относится к андаруну. Но у вазира там кабинет, а я там постоянно бываю. Вот и лаемся с ней, сегодня утром опять сцепились. А ты под горячую руку попал. Легко отделался, могла и огреть чем-нибудь, меня-то она побаивается, а вот другим достается. На вот тебе бумаги, свободен.

В это время к дому подъехали несколько всадников. Али узнал градоначальника.

– Дядя дома? – спросил он, не сходя с коня.

– На работе, – ответил Хасан.

– Вот неугомонный старик, – сказал раис, – весь день за ним гоняюсь.

– Вот его как раз за бумагами прислал, – добавил Хасан.

– А, это ты, – приветливо сказал раис, – как дела?

– Спасибо хорошо, – улыбнулся Али. Низам ад-Дин был ему симпатичен, к тому же он был героем, весь город восхищался им.

– Ну и где твой начальник? – шутливо спросил раис.

– Был у себя, когда я уходил.

– Видно давно ты здесь околачиваешься.

– Это точно, – многозначительно поддакнул Хасан.

По его тону Низам ад-Дин догадался, о чем идет речь и спросил.

– Выкладывай, кого ты здесь присмотрел?

– Никого, – сказал Али и покраснел.

Видя его смущение, Низам ад-Дин не стал настаивать.

– Ну ладно, не хочешь говорить, не говори. Пойдем, прогуляемся по городу, проводишь меня к вазиру. Ты же туда идешь?

– Да.

– А вы поезжайте по своим делам, – обратился он к своим спутникам. – Вот он будет меня охранять.

Он показал на Али. Свиту градоначальника составляли два молодых человека. Это были отпрыски знатных семей Тебриза. Низам ад-Дин спешился, бросил поводья, которые принял подбежавший гулям. Несмотря на предложение прогуляться (что предполагало неспешную ходьбу), раис шел скорым шагом. Али едва поспевал за ним. Со стороны могло казать, что слуга, как и полагается, идет, держась позади своего господина. Впрочем, так оно наверняка и казалось. Рядом с щегольски одетым градоначальником, он выглядел оборванцем, хотя до этого ему казалось, что он одет скромно, но со вкусом. «Скажу тебе по секрету, – говорил Низам ад-Дин, слегка повернув голову в сторону отстающего Али, – дядя доволен тобой, он утверждает, что давно у него не было такого порядка в бумагах». Только теперь, идя рядом с градоначальником, Али увидел воочию, каким авторитетом пользуется Низам ад-Дин. Не было человека, который, попавшись навстречу, не приветствовал бы его радушно. В Байлакане, родном городе Али, при виде тамошнего раиса люди прятались в ближайшие подворотни, лишь бы не попасться ему на глаза. Улица пустела на глазах, как только он на ней появлялся.

– Я же сказал им, чтобы шли по своим делам, – заметил Низам ад-Дин. – Так нет, все равно за нами увязались.

Али оглянулся и увидел давешних спутников раиса, которые шли за ними на некотором расстоянии, стараясь не попадаться на глаза.

– Шамс ад-Дин приказал им не оставлять меня одного, – продолжал Низам ад-Дин. – Ачто со мной будет? Это мой город. Я в любое время могу поднять восстание против хорезмийцев, но дядя против этого. Он говорит, что султан Джалал ад-Дин – это наименьшее зло. Город сдал не я, а эта стерва Малика-Хатун. Дал Бог правителей, муж пьет без просыпу, а жена рога ему наставляет. А ты как считаешь? Дядя говорит, что ты малый смышленый.

– Вы о чем, о Малике-Хатун или о хорезмийцах? – спросил Али.

– И о том, и о другом.

– Я не знаю, – признался Али.

– А о чем же ты думаешь?

Вообще-то Али думал о дочери Шамс ад-Дина, но предпочел раису в этом не признаваться. Тем более что девушка приходилась ему двоюродной сестрой.

И, кто знает? В Азербайджане браки между кузенами – обычное дело. Они шли через рыночную площадь, где царила обычная для середины дня сутолока. На базаре было много хорезмийцев. Они бесцельно слонялись меж торговых рядов, напоминая гончих псов, которым не дают награды за загнанную дичь. «Видишь, кружат стервятники, – процедил Низам ад-Дин сквозь зубы, – высматривают, чем поживиться». Словно в подтверждение его слов послышались возбужденные голоса. В соседнем ряду их глазам представилась следующая картина. У лавки шорника стояли трое хорезмийцев, один из них, судя по головному убору – расшитой серебряной лентой войлочной шапке – был висакчи-баши . Он держал в руках седло, с другой стороны в седло вцепился шорник и пытался вырвать его. Но хорезмиец держал крепко. «Подойдем, посмотрим», – сказал Низам ад-Дин и направился к лавке. Али следовал за ним. «В чем дело, что тут происходит»? – спросил, подойдя раис. Обрадованный появлением градоначальника, шорник приветствовал их и возмущенно сказал: «Вот он, раис, не хочет деньги платить за седло». «Почему? – осведомился Низам ад-Дин. – Всякий товар стоит денег. Или у вас в Хорезме по-другому было? Я к тебе обращаюсь, чужеземец». Висакчи-баши оглянулся, смерил недоуменным взглядом вопрошавшего и в свою очередь спросил:

– А ты кто такой? Что ты лезешь, куда тебя не просят?» Двое его спутников, с улыбкой наблюдавшие эту сцену, посуровели и, взявшись за рукояти сабель, подошли вплотную к Низам ад-Дину. Хорезмийы, в отличие от них, были вооружены. Люди Низам ад-Дина, уже не скрываясь, приблизились к ним. Окружающие с любопытством наблюдали эту сцену. Тут Али увидел, что через лавку в соседнем ряду находится мастерская оружейника и бросился к ней.

– Кто я такой? – переспросил Низам ад-Дин. – Я раис этого города, главный здесь.

– Не знаем никакого раиса, у нас свое начальство, – вызывающе сказал висакчи-баши, а двое других захохотали.

– Меня назначил хорезмшах, – сказал Низам ад-Дин. – Не думаю, что ему понравится ваше мародерство.

Упоминание хорезмшаха произвело впечатление.

– Мне седло нужно, – глухо сказал хорезмиец, – мое совсем развалилось, я всю Индию на нем проехал, а деньги завтра занесу – завтра нам жалованье выдадут.

– Отдашь в долг? – спросил Низам ад-Дин у шорника.

– Они всегда так поступают раис. Берут якобы в долг, а деньги не приносят, еще никому не заплатили. Закир, сосед мой, пошел к ним в лагерь требовать деньги за товары и не вернулся. Говорят, убили его там. Не дам в долг.

На щеках раиса заиграли желваки.

– Верни седло, – сказал он хорезмийцу.

Висакчи бросил седло на прилавок и плюнул на него.

– Ничего, – угрожающе сказал он, – мы еще посмотрим.

После этого хорезмийцы ушли.

– Спасибо, раис, – поблагодарил шорник. – Дай Бог тебе счастья и долгой жизни, выручил ты меня.

– Торгуй спокойно, – ответил Низам ад-Дин.

– А вы откуда взялись? – спросил Низам ад-Дин у своих провожатых. – Я же вас отпустил.

– На базар зашли, купить кое-чего, а тут смотрим, ты стоишь, драку затеваешь.

– Какое совпадение, – удивился Низам ад-Дин и, обращаясь к Али, спросил: – А ты куда бегал, испугался что ли?

Али извлек из рукавов два кинжала и показал ему.

– Вот это да, – изумился раис, – ты посмотри, какой смышленый малый! Вот тебе и ученый. Пожалуй, попрошу Шамс ад-Дина, чтобы он тебя отпустил ко мне. Будешь у меня работать?

Али замялся.

Низам ад-Дин был ему симпатичен, да и работать с бумагами ему порядком надоело. Но он сразу сообразил, что на службе в канцелярии Шамс ад-Дина у него есть возможность бывать в его доме, что многократно увеличивает шансы увидеть девушку.

– Нет, не смогу, – заявил он.

– Почему? – удивился Низам ад-Дин.

– Я привожу в порядок налоговую отчетность. Вазир султана все время требует новые данные, проверку устроил. Шамс ад-Дин рассчитывает на меня.

– Сколько он тебе платит?

– Спросите лучше у него, я не могу сказать.

– Я дам тебе в два раза больше.

– Дело не в деньгах. Извините.

– Нет, вы слышали, – изумился Низам ад-Дин, – в первый раз встречаю человека, который заявляет, что дело не в деньгах. А в чем же, друг? Все в этом мире крутится вокруг денег.

– Я многим обязан Шамс ад-Дину. Я учился в медресе, построенном на его деньги, он рекомендовал меня в суд, а затем, когда я остался без работы, взял меня к себе. Как я могу уйти от него, я в долгу перед ним.

– Молодец, – сказал Низам ад-Дин и хлопнул Али по плечу. – На тебя можно положиться. Поэтому я все равно заберу тебя у дяди, вот увидишь. Приведешь в порядок отчетность, потом заберу. Ну что тебе киснуть в канцелярии? Ладно, иди, верни кинжалы, к счастью они не понадобились. Впрочем, постой, я дарю их тебе. Время сейчас смутное, оружие может понадобиться в любую минуту. Где ты их взял?

– Там, – показал Али.

Раис подозвал оружейника и, узнав цену, заметил, – однако ты схватил самые дорогие.

После этого он заплатил за оружие.

Это мой тебе подарок, – повторил раис. – И запомни – порядочность и верность в этой жизни встречаются крайне редко, они должны вознаграждаться.

– Оба? – спросил Али, разглядывая кинжалы.

– У тебя же две руки.

– Две, – подтвердил Али.

– Пусть обе разят без промаха, – благословил его Низам ад-Дин.

– Вообще то я факих. Человек мирный.

– Поэтому ты побежал за оружием?

– Но вы же сами сказали: будешь меня охранять.

– А ты все так буквально воспринимаешь?

– Большей частью, я же юрист, буквоед.

Кинжалы были разные: один прямой, обоюдоострый, с рукояткой из маральего рога, с устрашающим кровостоком. Второй изогнутый, с широким односторонним лезвием. К нему полагались два крохотных кинжальчика, для выкалывания глаз и перерезания шейных вен и артерий, которые выглядывали из потайных карманчиков на кожаных ножнах. Али поблагодарил раиса и спрятал оружие под одеждой.

Крепость Бджни.

После бракосочетания султан отправился во второй набег на Грузию. Однако прежде чем начать поход на Тифлис, Джалал ад-Дин встретился с Аваком, сыном командующего грузинскими войсками Иванэ Махаргдзели. Встреча произошла в крепости Бджни. В беседе султан сказал Аваку: «Я не пришел грабить Грузию, а пришел с миром. Но вы почему-то быстро вооружились и настроились против меня, и мира не стало. Ты один из главных вазиров грузинского двора. Послушай, что я скажу. Я сын великого владыки. Но судьба отвернулась от дома хорезмшахов. Везде я был побежден Чингиз-ханом. Я оставил свою страну и сейчас собираю силы для борьбы с ним. Я слышал о мощи вашей страны, о смелости грузин. А сейчас я хочу, чтобы мы соединились и вместе боролись против врага. Я слышал, что ваш царь – женщина. Сделайте меня ее мужем и царем над вами, и мы вместе будем побеждать врага. Если вы так не поступите, то ваше государство будет разгромлено, а если даже я уйду, то татары уже здесь. Вы не сможете им противостоять и не имеете сил для борьбы с ними. Пошли гонца к царице, и сообщи ей о моем предложении, ибо я не хочу разгрома грузин».

Авак послал гонца к царице Русудане, но та отвергла предложение султана, и тогда он двинул свои войска вглубь Грузии. По дороге, когда он достиг берега Куры, был перехвачен лазутчик с письмами Шалвы Ахалцихели, иберского князя, которого султан помиловал во время сражения в Гарни и оказал ему почет, надеясь, что тот окажет ему содействие в завоевании Грузии. В письмах Шалва предупреждал грузинских князей о походе султана. Идя на Тифлис, султан спросил у него, какая дорога лучше – Карская или через долину Маркаб. Тот ответил, что Карская дорога проходит по укрепленным местам и лучше идти черед перевал, где хорезмийцев на самом деле ждала засада. А сам поспешил сообщить об этом в Тифлис. После этого Шалва был допрошен и разорван на берегу Куры на две части. Грузинские войска, усиленные отрядами аланов, лакзов и кипчаков выступили навстречу хорезмийцам. Султан Джалал ад-Дин в нескольких сражениях разбил их. Царица Русудана вместе со своим двором, перебралась в Кутаис, оставив в Тифлисе большой гарнизон. Битва за город шла с переменным успехом, но в одном из сражений грузины не смогли сдержать натиск и хорезмийцы прорвались в город и разграбили его. Гарнизон отступил и укрылся в цитадели, которую отделяла от города река, и сжег мост через нее. В течении одного дня султан переправился через реку, окружил крепость и стал готовить осадные орудия. Но в это время из крепости вышел парламентер с просьбой о пощаде. Султан ответил согласием, и крепость сдалась. После этого хорезмийские отряды в течение трех месяцев совершали набеги по стране, пока совершенно не опустошили ее.

Возлюбленный мой султан! Я долго не могла подобрать слова для обращения, и эти три слова показались мне единственно верными. Один ты из мусульманских владык достоин этого титула. До меня дошли известия о славной твоей победе над неверными гюрджи [64] . Это возмездие постигло их за многие годы страданий, которые они причинили Азербайджану. Воистину солнце победы взошло над моей страной. Не проходит и часа без того, чтобы я не думала о тебе. Как скоро ты оставил меня. Сердце мое разрывается от любовной тоски. Я не сплю ночами, мои руки все время ищут тебя на ложе. Я смотрю на ночное небо, полное звезд и понимаю, что только они достойны тебя. Возвращайся же скорее, как только обелишь свое лицо победой над неверными.

Мой султан, меня беспокоит неопределенность моего положения. Ты подарил мне города Хой, Салмас и Урмию с их округами. Но твой вазир Шараф ал-Мулк заявил, что доходы с них все равно принадлежат казне и требует, чтобы я отдавала их ему. Еще он требует, чтобы я подчинялась его приказам, так как он управляет имуществом султана. Мне было странно слышать о том, что я – жена султана отношусь к категории имущества. Знаешь ли ты об этом, одобряешь ли его действия, или это его самовольство? Мне казалось, что землями, которые ты подарил мне в качестве приданного, я вправе распоряжаться по своему усмотрению, равно, как и доходами с них. Ведь я принцесса, твоя жена, у меня двор, челядь, которые требуют денег на содержание. Если это делается без твоего ведома, урезонь Шараф ал-Мулка. А если ты знаешь об этом, позволь мне пользоваться доходами, не ограничивай меня в средствах. Я не привыкла к этому. Ведь я принцесса. Шараф ал-Мулк заявил, что эти земли икта и облагаются налогом. Неужели жены султана платят налог своему мужу деньгами, а не собственным телом? Я бы предпочла второе. Я с нетерпением жду твоего возвращения.

Ничтожнейший из рабов целует землю и сообщает высочайшему престолу, что он доставил для кухни, пекарни и конюшни следующее: из дозволенных в пищу овец тысячу голов, пшеницы тысячу маккук [65] и ячменя тысячу маккук.

Великий султан, падишах ислама, – ваш слуга шлет вам заверения в своей преданности и пожелания в успехе, в священной войне против неверных гюрджи. Я как пес, оставленный на хозяйстве, сторожу ваши земли и имущество. Неустанно собираю налоги и пополняю казну султана. Однако есть и тревожные, плохие известия. Местные правители – Шамс ад-Дин Туграи и его племянник – раис Низам ад-Дин, которых вы великодушно оставили на своих постах, вероломно нарушили свои обязательство. Вместо благодарности к дому хорезмшахов, они замыслили предательство и готовят заговор, чтобы свергнуть вас и самим править Азербайджаном. Я узнал об этом после неудавшегося покушения на меня. Аллах хранил меня, убийцы были схвачены и под пыткой признались, поведали о подлых замыслах семьи Туграи. Зная о том, что вы заняты войной с врагами Азербайджана, они готовили удар в спину. Ваше благополучие под угрозой. Ситуация требует немедленных действий. Прошу наделить меня полномочиями, чтобы я мог арестовать заговорщиков и предать их смерти.

Табриз

Али сидел под навесом в крохотной закусочной недалеко от городской канцелярии во время обеденного перерыва и доедал жаркое – говядину, тушеную с баклажанами, алычой и луком, досадуя на то, что порция мала. Цены в Табризе после завоевания его хорезмийцами, взлетели до небес. Питаться в подобных заведениях было слишком накладно для катиба, который не брал взяток. Все его жалование уходило на еду. Но другого выхода не было, обедать дома он не мог из-за его отсутствия, а взятки не брал из-за особенностей натуры. Вдруг поднялся невообразимый шум, люди, неторопливо идущие по улице, стали разбегаться в стороны. Затем послышался топот копыт, и мимо промчалась кавалькада, состоящая из двух десятков хорезмийских всадников. За ними бежала ватага ребятишек со свистом и издевательским улюлюканьем. Ребятня была единственным сословием Тебриза, не признававшим власть завоевателей. С места, где находился Али, был виден парадный вход городской администрации. Али с растущей тревогой наблюдал, как отряд остановился у канцелярии, большинство спешились и, торопясь, вбежали внутрь. Несколько хорезмийцев осталось у дверей. Али не доев, расплатился и быстро пошел к ним. Происходило что-то очень серьезное.

– Куда? – окриком остановил его висакчи – баши.

– Я здесь работаю, – сказал Али.

– Сегодня работы не будет, – оскалился хорезмиец. – Тебе повезло, иди, отдыхай.

– А что такое? Что случилось? – спросил Али.

– Порядок наводим, давай-давай, иди отсюда.

Али отступил назад, пытаясь разглядеть, что происходит внутри помещения. Вдруг он увидел, как из здания, через боковой вход выскочил один из писцов и пустился наутек. Али догнал его и схватил за руку, напугав беднягу до смерти.

– Что они там делают? – спросил он.

– Аман , аман, – зачастил писец. – Они схватили раиса и допрашивают его, кричат о каком-то заговоре, храни нас Аллах. Надо уносить ноги, пусти меня.

– А Шамс ад-Дин, что с ним?

– Его там нет, он еще с обеда не вернулся.

Али отпустил парня, вернулся к входу и увидел выходящих из здания хорезмийцев. Двое из них волокли за ноги какого-то человека. Али видел, как голова его стукалась по ступеням лестницы. Хорезмийцы бросили его прямо на улице перед входом, сели на коней и ускакали. Лежащий на земле человек не делал попытки подняться. Желая помочь бедолаге, Али подошел ближе и с ужасом узнал в нем градоначальника. Он был мертв. Несколько мгновений Али стоял в оцепенении, затем бросился бежать к дому Шамс ад-Дина. Надо было предупредить вазира, как это сразу не пришло ему в голову! Но он опоздал. Очевидно, что комендантская операция против Туграи проводилась одновременно по всем адресам. В доме вазира царил полный беспорядок, хорезмийцы разграбили все, что можно было. Всюду валялась домашняя утварь. Тяжело дыша от быстрого бега, с колотящимся сердцем, Али вошел внутрь. В доме было пусто, очевидно, что слуги и домочадцы, спасаясь от бесчинств хорезмийцев, в страхе разбежались кто куда. Гадая об участи девушки с волосами цвета меди, Али поднялся на второй этаж. Но там тоже никого не оказалось. Он сделал несколько шагов по коридору в сторону андаруна. Дверь на женскую половину была раскрыта настежь, летал пух из разодранной подушки. Али осторожно заглянул внутрь и увидел голые стены, с которых были сорваны ковры. Он вернулся назад к библиотеке и вошел в комнату. Здесь также все было перевернуто вверх дном, все бумаги, вся налоговая отчетность в беспорядке валялась под ногами. Али потеряно стоял, думая, что делать дальше. И вдруг услышал некий звук, похожий на сдавленное рыдание. Али замер, пытаясь угадать, откуда он донесся. Через некоторое время звук повторился. Али понял, что звук идет из стенной ниши, в которой хранился архив. Али сделал несколько шагов, отдернул занавеску. Дочь Шамс ад-Дина сидела, сжавшись, и кусала ладонь, чтобы сдержать рыдания. Испуганная девушка подняла на него глаза, полные слез и отчаяния.

– Ради тех, кто тебе дорог, не трогай меня, пощади! – взмолилась она.

– Не бойся меня, – сказал Али, – я работаю на твоего отца, я не причиню тебе зла.

Но девушка продолжала плакать, затравленно глядя на него.

– Я катиб Шамс ад-Дина, – повторил Али. – Неужели ты не помнишь меня? Ты налетела на меня здесь на лестнице и сбила с ног. Ну, вылезай оттуда.

Видя, что девушка медлит, он добавил:

– Ты еще сказала, что я должен на тебе жениться. Помнишь?

– Ты тот самый увалень, – продолжая всхлипывать, вспомнила девушка. Она наконец вылезла из ниши.

– Успокойся, – сказал Али. – Я не дам тебя в обиду, не бойся.

– Еще чего, защитник нашелся, – сквозь слезы сказала девушка. – Я не от страха плачу, мне отца жалко.

– Что с ним?

– Они его арестовали, увезли с собой, после этого стали грабить дом, в андарун ворвались. Его жены разбежались.

– А как тебе удалось спрятаться?

– Меня там не было, я здесь уже была, копалась в отцовских книгах, хотела сказку какую-нибудь найти. Потом вошел отец, он после обеда всегда здесь работал с бумагами. Я спряталась, он не любил, чтобы я без спросу брала его книги. Ворвались хорезмийцы. Шихна предъявил ему обвинение в заговоре против хорезмшаха, арестовал, и его увели.

– Тихо, – прервал ее Али.

С улицы донеслось конское ржание.

– Оставайся здесь, – сказал он. – Я пойду, посмотрю.

– Я тоже с тобой.

– Нет, побудь здесь, пожалуйста.

Али выглянул из комнаты, вышел и осторожно посмотрел вниз на первый этаж. Там стояли двое хорезмийцев.

– Ты здесь ищи, – сказал один из них, – а я пошарю наверху. Только, чур, уговор, кто что найдет – все поровну делим.

– Ладно, – согласился его товарищ.

Али понял, что это были мародеры, вернувшиеся в дом арестованного вазира в надежде поживиться еще чем-нибудь. Один стал шарить внизу, а второй стал подниматься по лестнице. Али спрятался за колонну, лихорадочно соображая, как ему поступить. Объявиться и вступить с ними в переговоры было бессмысленно. Даже в обычной ситуации солдат от насилия и грабежей удерживал отряд шихны. Теперь же они сами находились в доме, где были произведены аресты и разгром, то есть все здесь было вне закона. Шаги хорезмийца приблизились, заскрипела дверь, и Али к ужасу своему понял, что мародер вошел в библиотеку. С первого этажа доносился грохот посуды, видно там исследовали кухню. Али вышел из-за колонны, подошел к открытой двери и услышал:

– Ах ты, козочка моя, что же ты здесь делаешь, меня ждешь? Иди ко мне, не сопротивляйся, не бойся, ты уже большая, тебе это понравится.

Не думая более ни о чем, Али вошел в комнату. Сабля хорезмийца лежала на столе, а сам он, облапив отчаянно сопротивляющуюся девушку, искал место, куда бы ее уложить. Словно что-то, почувствовав, мародер обернулся, увидел Али, выпустил девушку и потянулся за саблей, но взять ее не успел. Али сделал шаг навстречу и, дивясь собственному хладнокровию, твердой рукой всадил кинжал в сердце насильнику. Как скоро пригодился ему подарок покойного раиса. Хорезмиец издал сдавленный звук и свалился замертво. Али вытащил окровавленный кинжал, при виде которого девушка побледнела, как смерть и лишилась чувств. Али вытер кинжал об одежду хорезмийца. В этот момент ему самому стало дурно. Но он справился, глубоко и часто вдыхая воздух. Убедившись в том, что коридор пуст, Али поднял девушку на руки и, осторожно ступая, вышел из комнаты. В доме был черный ход для челяди, но он никогда им не пользовался и сейчас от волнения не мог сообразить, в какую сторону ему двигаться. Надо было торопиться, пока труп хорезмийца не обнаружил его товарищ. Словно в подтверждение снизу раздался крик: «Эй там наверху, нашел что-нибудь? Здесь ничего нет, одна жратва!» Поскольку наверху не отзывались, мародер повторил свой вопрос. Чтобы не вызвать подозрение наступившей тишиной, Али толкнул одну из дверей, чтобы она хлопнула, и свалил стоявший в коридоре вазон.

– Эй, – тихо сказал Али девушке, – Где у вас запасной выход?

Он подул ей в лицо, но она не приходила в себя, нужно было более действенное средство. Али приходилось видеть, как в подобных случаях хлещут по щекам. Но руки были заняты, и он, недолго думая, куснул ее за ухо, подумав при этом, что теперь он точно обязан на ней жениться, кому теперь она будет нужна с надкушенным ухом. Дочь вазира открыла глаза и, пока она осознавала действительность, Али сказал тихо, на всякий случай, зажав ей рот:

– Только не вздумай кричать, иначе нам конец. Помни я секретарь твоего отца. Где черный ход?

– Где я? – спросила девушка. – Что со мной?

– С тобой все хорошо, ты у себя дома. Где этот чертов выход? – он опустил девушку.

– Почему ты держал меня на руках?

– Потому что ты была в обмороке. Эх, черт, опоздали, он идет сюда. Ни звука!

Он втолкнул девушку в ближайшую стенную нишу, а сам, не успев спрятаться, схватил валявшийся под ногами веник, которым видимо, Биби отбивалась от насильников, хотя ей оно вряд ли грозило, стал подметать коридор: «Эй, а ты что здесь делаешь»? – услышал он гортанный возглас.

Али поднял глаза на приближающегося мародера, его сабля висела на поясе. В руках он держал баранью ногу.

– Я слуга господина вазира, – как можно жалобнее сказал Али. – Надо убрать дом, вот какой беспорядок устроили.

– Слуга, говоришь? – подозрительно сказал мародер, но успокоился. – А где мой товарищ, ты не видел его?

– Как же, он там, в покоях господина, мешки набивает.

– Чем набивает? – встревожился хорезмиец.

– Там много добра.

– Здорово, – солдат побежал в указанную сторону. Когда он поравнялся с Али, наткнулся на подставленную ногу и со всего размаху грохнулся на пол. Али схватил лежащий рядом вазон и что есть силы, опустил его на голову мародера. Затем он связал хорезмийца его же поясом. После посмотрел на девушку, стоящую в нише прекрасной статуей.

– Хорошо смотришься, – сказал он, – выходи. Быстрее.

Девушка вышла, с опаской глядя на распростертого на полу хорезмийца. Затем взглянула на Али.

– Ты секретарь моего отца?

– Да, – подтвердил Али.

– Не очень-то ты похож на катиба, может, ты другие какие-то поручения выполнял для моего отца? Больно ловко ты с ними управляешься.

– Нам надо уходить отсюда, – вместо ответа сказал Али.

– Куда же я пойду из собственного дома?

– Ты видела, что с тобой хотели сделать в твоем доме.

– Но мне некуда идти.

– Не важно, куда идти, важно уйти отсюда. Накинь чадру, чтобы никто не смог тебя узнать.

– Я не ношу чадру, – гордо сказала девушка. – Я никогда в жизни ее не одевала, я не простолюдинка.

– Впрочем, чадра не подойдет, все равно женская одежда. Тебе придется надеть мужское платье.

– Вот еще, с какой стати я должна надеть мужское платье? И вообще, что это ты здесь командуешь, ты кто такой, чтобы мне указывать? Если ты служишь моему отцу, значит ты и мой слуга.

– Мы об этом после поговорим, – злобно сказал Али. Ситуация была глупейшей. Вместо того, чтобы уносить ноги, он стоял над связанным хорезмийцем, который вот-вот должен был придти в себя, и препирался с вздорной девчонкой.

– Послушай, дело дрянь, – жестко сказал Али. – Они убили раиса, кажется, он приходился тебе двоюродным братом. Что с твоим отцом – неизвестно. В любом случае ему будет легче, если ты окажешься в безопасности.

Али снял с себя кабу и чалму, бросил девушке.

– Низам ад-Дин убит! – ахнула девушка. Это сообщение подействовало на нее сильнее уговоров. Она безропотно приняла одежду и натянула на себя.

– Подбери волосы, – приказал Али. Он помог ей надеть чалму и критически осмотрел ее. Из под кабы виднелись ее синие шелковые шаровары.

– Закатай их, – сказал он.

Она послушно выполнила его приказ.

– Где черный ход?

– Там, – показала девушка.

Из дома они вышли незамеченными. Али увлек девушку за собой в один из переулков, направляясь к мечети, где он жил все это время.

– Куда ты меня ведешь?

– В одно надежное место.

– Можно пойти к моей тете.

– Дома твоих родственников не подходят – туда придут в первую очередь, особенно к твоей тете. Низам ад-Дин был ее сыном?

– Да, – печально сказала девушка и покорно последовала за ним. Сделав несколько шагов, Али оглянулся и увидел, как по ее лицу катятся слезы.

Во дворе мечети стоял служка, который в отсутствие имама ведал всему хозяйственными делами.

– Брат приехал из деревни, – объяснил ему Али. – Побудет в моей комнате, пока я не вернусь.

У Али, к которому благоволил имам, была в мечети своя келья, которую он гордо именовал комнатой.

– У имама надо спросить разрешение, – сказал служка, подозрительно оглядывая «брата».

– Но его же нет, – резонно заметил Али.

– Ну ладно, – нехотя согласился служка, но тут же заявил: – Имам сказал, что ты давно не подметал полы.

– У меня времени нет, имам же знает, что я у вазира работаю.

– Все уже знают об этом, нечего каждый раз повторять. Имам сказал, что это не освобождает тебя от работ по уборке территории. А если тебе некогда, пусть он и подметет, – кивая на «брата», ухмыльнулся служка. – Он же еще не работает у вазира.

Положение было довольно щекотливым. Али взглянул на девушку.

– Ну что, брат, придется тебе за метлу взяться, – громко сказал Али. – А то ночевать не позволят.

– Сейчас я метлу принесу, – обрадовался служка и побежал за метелкой. Видимо, мести двор до этого предстояло ему.

– Если ты думаешь, что я буду подметать, то ты ошибаешься, – заявила девушка.

– Это нужно для конспирации, – сказал Али, подумав: «Это будет тебе уроком за слугу». – Я постараюсь вернуться быстро, как только смогу. Узнаю, что с твоим отцом и назад. Здесь сейчас самое безопасное место. Если что, обращайся прямо к имаму, он скоро появится. Скажешь, что ты мой двоюродный брат, сын тети из деревни под Байлаканом. Он ко мне хорошо относится, я ему иногда проповеди исправляю.

Поиски вазира Али начал, вернувшись к его дому. Близко он подходить не стал, затесался в толпу зевак, которые наблюдали за тем, как выносят труп найденного мародера. Дом был оцеплен шихной. Из разговоров он понял, что Шамс ад-Дин жив, но заключен под стражу и оштрафован на сто тысяч динаров. Судья Кавам Джидари был смещен с должности и также арестован, повергнут штрафу в десять тысяч динаров. Шараф ал-Мулк должен был с лихвой компенсировать свои пятьдесят тысяч штрафа, наложенного на него султаном. Али немедленно отправился в тюрьму. Начальника тюрьмы он хорошо знал по работе в суде. К тому же они когда-то учились вместе. Если, конечно его не сменил Шараф ал-Мулк.

Сахиб ал-хасс сидел в мрачных раздумьях о своей дальнейшей судьбе, поскольку должностью, которую он занимал много лет, был обязан именно вазиру Шамс ад-Дину, который, к тому же, приходился ему дальним родственником. Вошел сбир и доложил о том, что пришел помощник судьи и просит встречи с арестованным вазиром.

– Приведи его сюда, – приказал начальник.

Вошел Али и приветствовал его.

– Зачем тебе вазир? – угрюмо спросил сахиб ал-хасс. – Он арестован по обвинению в заговоре против хорезмшаха.

– Меня клеветнические обвинения не интересуют. Я принес ему молельный коврик, – сказал Али.

– С ним запрещено видеться, передачи запрещены тоже.

– Закон гласит, что каждый мусульманин имеет право на молитву, где бы он ни находился, в особенности заключенный, который лишен права выбора. А какая молитва без коврика? Хорезмийцы тоже мусульмане и обязаны уважать закон.

– Оставь коврик, ему передадут.

– Я сам должен это сделать.

– Но в законе не сказано, что именно ты должен это сделать.

– Нет, не сказано, но об этом я и хотел тебя попросить. Ты ведь знаешь, что в том, что ему приписывают, его вины нет. Его скоро выпустят, а я ведь у него работаю, я хочу ему помочь, поддержать в трудную минуту. Не отказывай, когда он окажется на свободе, как в глаза ему будешь смотреть?

– Проведи его в камеру, – приказал сбиру начальник.

Вельможа даже в опале пользуется привилегиями. Шамс ад-Дин содержался не в обычной камере, а в большой комнате, окна в ней, правда, были зарешечены. И у дверей стоял надзиратель. Вазир сидел, погрузившись в невеселые размышления. Когда открылась дверь, он воззрился на вошедшего.

– Мир вам, господин вазир, – поздоровался Али. – Я принес вам молитвенный коврик.

Лицо вазира просветлело.

– И тебе мир, как хорошо, что ты пришел, проходи, садись.

Али снял обувь и сел на соломенную циновку напротив вазира.

– Тебя я меньше всего ожидал увидеть, – сказал Шамс ад-Дин. – Видишь, Али, как все относительно в мире. Настали черные дни. Что сказано в Коране на этот счет?

– В Коране сказано, что душа справится со всем, что мы на нее возлагаем . Но я пришел не только за этим, – он оглянулся на дверь. – Я был у вас дома, – понизив голос, сказал Али, – он разграблен, домочадцы, слуги, жены – все разбежались. Я нашел вашу дочь, она пряталась в библиотеке. Я отвел ее в мечеть и оставил там, на ней мужское платье. Я пришел сказать вам об этом и получить указания, как мне дальше быть.

Помрачнев, вазир слушал Али, затем недоуменно спросил:

– Зачем ты отвел ее в мечеть, а не к моему племяннику Низам ад-Дину? Или он тоже арестован?

Али не успел ответить, открылась дверь, в комнату вошел слуга, держа в руках коврик. Он расстелил его рядом с Туграи.

– Что это значит? – спросил Шамс ад-Дин.

– К вам судья Казвини, это для него, чтобы он сел.

Слуга удалился. Вазир взял коврик, сложил его и бросил к порогу, туда, где стояла обувь. В этот момент на пороге появился Казвини. Он посмотрел на коврик, валяющийся под ногами, затем, радушно приветствовав Туграи, стал выражать соболезнование по поводу казни его племянника. Шамс ад-Дин взглянул на Али, тот кивнул и опустил голову. Вазир не предложил Казвини сесть, и тот продолжал говорить, стоя у двери. Лицо вазира ничего не выражало, пока Казвини не сказал:

– Ваш племянник повержен несправедливостью, он был брошен под открытым небом, прямо на улице, без всякого почтения. Я завернул его в саван и похоронил.

После этих слов Туграи заплакал.

Казвини замолчал, с любопытством и тайным злорадством глядя на некогда всемогущего вазира.

Справившись с собой, Туграи вытер слезы и сказал:

– Мне не было больно из-за того, что ты сообщил о смерти моего племянника. Ибо каждого сына человеческого, даже если его благоденствие продолжительно, когда-нибудь понесут на похоронных носилках . Но то, что в саван завернул его ты – великий позор и вечное бесславие для нашего дома. Уходи.

Казвини жалко улыбнулся, подобрал коврик и вышел, как побитая собака.

– Каков негодяй! – В сердцах сказал вазир. – Выходит, его назначили на место Кавама?

– Да.

– А что с ним, надеюсь, он жив?

– Он тоже арестован.

Понурив голову, Шамс ад-Дин некоторое время молчал.

– Как его убили? – наконец спросил он.

– Я не был свидетелем убийства, я не знаю, – ответил Али.

– Почему ты сразу не сказал мне об этом?

– Я собирался это сделать. Примите мои соболезнования. Вы правильно сказали – человек смертен. К тому, что вы сказали, я добавлю, кто не гибнет от меча, гибнет иначе – различны причины, но беда одна… Теперь вам понятно, почему я спрятал вашу дочь в мечети.

– Ты поступил правильно, – сказал вазир. – Аллах свидетель, как только у меня появится возможность, я отплачу тебе сторицей. Но все же мечеть не лучшее место для девушки. Ты знаешь, где находятся серные бани? Это за городом. Недалеко от этих бань у меня есть деревня, называется Серхаб, ее легко найти, там у меня дом. Спросишь старосту, его зовут Ризван, назовешь ему мое имя, он даст тебе ключи. Укроешь мою дочь в этом доме. Помни, ты сам вызвался, теперь ты отвечаешь за нее. Вот в подтверждение своих слов покажешь ему этот перстень.

– Не беспокойтесь, я буду беречь ее, как свою сестру.

– В доме, в нише под потолком стоит посуда, в одной из пиал лежат деньги. Не очень много, но на продукты хватит. Заботься о ней, пока не прояснится, то, что свалилось на мою голову. А ты не видел ее кормилицу?

– Нет.

– Странно. Неужели она убежала, бросила девочку одну? С женами все ясно, они ее не любили, у них была взаимная неприязнь. Но как эта тетка могла так поступить? Ладно, того, что случилось не изменить. Иди не задерживайся.

Первый, кого встретил Али, войдя во двор мечети, был служка.

– Ну и братец у тебя, – издалека бросил служка.

У Али упало сердце.

– Что случилось? – спросил он.

– Лодырь он, вот что. В первый раз вижу такого белоручку. Когда я принес ему метелку, он заявил, что она грязная, как будто бы метла бывает чистая. Потом поводил для вида ею по земле, потом заплакал, бросил ее и ушел.

– Как ушел? – всполошился Али. – Куда ушел?

– Да никуда, вон он сидит, бездельник.

Али оглянулся: «брат» сидел в дальнем углу в тени минарета, опустив голову на колени. Али направился к нему. Служка за спиной продолжал кипятиться.

– Метла, видите ли, грязная. Метла грязная, да, но она грязная оттого, что ею чистоту наводят. Я все имаму расскажу.

Али, не оглядываясь, поднял руку, желая урезонить его. Он сел рядом с девушкой и сказал:

– Привет, как дела?

Девушка повернула к нему злое, заплаканное лицо, под глазами были грязные разводы, следы от поднятой метлой пыли. Никто бы не признал сейчас в ней девицу.

– Ты еще спрашиваешь, – возмущенно произнесла девушка. – Я все отцу расскажу, так и знай. Как ты издевался надо мной. Я никогда в жизни не подметала двор, – гневно добавила она.

– Когда-нибудь надо же начинать, – заметил Али.

– Не дождешься.

– Ладно, извини. Я нашел твоего отца, он в тюрьме, но с ним все в порядке, он жив и здоров.

– Правда? – обрадовалась девушка. – Мы можем пойти к нему?

– Увы, нет, пока не прояснится его судьба.

– Ты видел его?

– Да.

– А я, почему не могу?

– Это рискованно, ты его дочь. Если тебя схватят, это свяжет ему руки. Одного человека вытащить из тюрьмы легче, чем двоих. Но он знает, что ты со мной.

– А ты не врешь?

– Он сказал, чтобы я спрятал тебя в доме, в деревне возле серных источников. Ты знаешь, где это?

– Знаю, мы бываем там летом. Похоже, что ты не врешь.

Видно было, что она успокоилась, во взгляде исчезла вражда.

– Мне надо умыться, – сказала она. – Я, наверное, ужасно выгляжу.

– Умыться не помешало бы, но лучше этого не делать, так ты больше на мальчика похожа. Долго ли добираться до вашей деревни?

– Меньше часа.

– Это верхом?

– Ну конечно, уж не думаешь ли ты, что мы пешком туда добирались.

– Значит, пешком часа три получится, – сказал Али. – Ну что же, пойдем, иначе засветло не успеем.

– Значит, я зря подметала, ночевать мне здесь не придется? Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться.

– Ну не очень-то ты и подметала, судя по недовольной физиономии служки, – пряча улыбку, сказал Али.

Он протянул руку и помог девушке встать. – Я до сих пор не знаю, как тебя зовут.

– Йасмин, – ответила девушка.

«Йасмин», – повторил про себя Али. – Хочешь узнать, как зовут меня?

– Нет.

– Почему нет? – удивился Али.

– Потому что мне все равно.

– Обидно, конечно, но ладно, пошли.

– Эй, вы куда, бездельники? – крикнул им вслед служка, когда они пошли со двора. – Сейчас имам придет.

Али, не оглядываясь, неопределенно махнул рукой.

Серхаб. Предместье Табриза.

Весь путь проделали молча. Время от времени Али пытался заговорить с девушкой, но она либо отделывалась односложным ответом, либо не отвечала вовсе. В деревню пришли в сумерках. Али схватил за плечо пробегавшего мальчишку, и тот привел их к дому старосты. Али заглянул за ограду – во дворе гулям готовил на углях кебаб, густой ароматный дым расползался по углам сада. Али почувствовал, как у него свело желудок от голода.

– Эй, – услышал он окрик, – ты чего здесь высматриваешь?

Али повернул голову, в глубине сада под навесом был устроен эйван , на котором, скрестив ноги, сидел человек, перебирая четки.

– У меня к тебе дело, – крикнул Али. – Подойди сюда.

Человек спустил ноги с возвышения и, не торопясь, направился к нему.

– Ну, в чем дело?

– Тебя Ризван зовут?

– Ну, предположим, что дальше?

– Меня послал Шамс ад-Дин Туграи, сказал, чтобы ты дал ключи от его дома.

– А почему я должен тебе верить? – резонно спросил староста.

Али, вспомнив, вытащил перстень и показал ему.

– Теперь вижу, что действительно от него. А это кто с тобой?

– Брат мой, – сказал Али, оглянувшись на Йасмин.

– А вы, по какому делу к нам?

– Погостить.

– Понятно, что ж, добро пожаловать.

Помявшись, словно пребывал в затруднении, староста спросил.

– А что там с вазиром? Я слышал, дело его плохо.

– Пустое, – ответил Али. – Все в порядке. Он по-прежнему глава дивана Табриза. Так что, если тебя беспокоит судьба вазира или твое благополучие зависит от него, будь спокоен, ему ничего не угрожает. И поторопись с ключами, уже темнеет, впотьмах в чужом доме не очень-то удобно располагаться.

Начальственный тон, который неосознанно взял Али в разговоре со старостой оказался верен. Привычка к повиновению взяла верх над подозрительностью и любопытством. Староста не только дал ключи, но и послал с ними провожатого, вручив ему еще и корзину с едой.

– Наверное, вы проголодались с дороги? – сказал староста, угодливо кланяясь им вслед.

– Спасибо, это будет как нельзя кстати, – одобрительно кивнул Али.

Село лежало у подножия холма, и дом вазира оказался в самой верхней части.

Сопровождаемые лаем собак, они пришли к воротам. Али взял у слуги корзину и отпустил его. Али не без труда справился с замком, и они вошли внутрь. Ночь выдалась звездной, поэтому в комнате, в которой они оказались, было достаточно света, чтобы Али разыскал, масляную лампаду. Поболтав, убедился, что она заправлена, он нашарил на полке кресало и зажег его. Комната озарилась желтым неровным светом. Али, держа в руках лампаду, обследовал весь дом. Йасмин следовала за ним по пятам.

– Ты не хочешь присесть, отдохнуть? – спросил Али.

– Нет, я не устала.

– Душно, может быть, откроем окна?

– Не надо, – быстро возразила девушка.

– Почему?

– Комары налетят, и вообще, с улицы увидят.

– Действительно, – согласился Али. – Я как-то не подумал. А куда ведет эта дверь?

– В сад.

Али взялся за ручку, дверь оказалась незапертой, и она вела во внутренний дворик, заросший кустами роз. Огромные бутоны свисали с высоты человеческого роста. В глубине сада виднелась беседка. Осторожно ступая по тропинке, пошел к ней. Круглая скамья под навесом, стол. Али обернулся, чтобы позвать девушку, но Йасмин уже стояла за спиной.

Али улыбнулся. Всю дорогу девушка держалась от него на приличном расстоянии, а сейчас почти на пятки наступала.

– Может быть, поедим? – предложил он.

Йасмин пожала плечами.

– Я схожу за корзиной, – сказал Али и пошел к дому. Йасмин последовала за ним.

– Вода здесь, откуда берется? – поинтересовался Али. – Хорошо бы умыться.

– Должен быть колодец.

Али принес в беседку корзину с едой, разыскал колодец, набрал воды.

– Тебе полить? – спросил он.

– Нет, я сама.

– Сама себе поливать будешь, это очень неудобно, – заметил Али.

– Ну ладно, – поколебавшись, согласилась девушка.

Она сняла чалму, обрушив водопад красных волос, заголила руки.

Али стал лить ей, незаметно любуясь девушкой.

– Только ты не очень-то меня рассматривай, – заметила Йасмин.

– Я же должен видеть, куда лью воду.

Она промолчала.

– Почему у тебя красные волосы?

– Они не красные, они цвета меди. Тебе то что за дело, что за дурацкий вопрос?

– Может, ты мне польешь? – попросил Али, когда она закончила умываться.

– Еще чего, буду я слугам воду лить на руки.

– Я тебе уже говорил, что я не слуга, прошу это запомнить, я свободный человек, а вожусь с тобой из уважения к твоему отцу.

– Хорошо, ты не слуга, не злись. Только поэтому ты со мной возишься? Из уважения к отцу? – спросила Йасмин.

Али послышалось кокетство в ее вопросе.

– Нет, не только поэтому, есть еще причина.

– Какая?

– Не скажу.

– Ну и не надо. А может быть, я тебе нравлюсь?

– Нравишься, – подтвердил Али, и добавил. – Но все меньше и меньше.

– А мне все равно.

Расположились в беседке. От лампады, стоявшей на столе, света было мало, да и фитилек, плавающий в масле, все время норовил погаснуть от движения свежего воздуха.

– Может, костер зажечь? – предложил Али.

– А здесь где-то должна быть жаровня, – сказала Йасмин, – На ней всегда кебаб жарили. А мы есть будем сегодня?

Услыхав про кебаб, Али полез в корзину, извлек из нее хлеб, головку сыра, помидоры, огурцы, и несколько перьев зеленого лука. Однако, сколько он ни обшаривал соломенное дно, в корзине больше ничего не было.

– Вот крохобор, – в сердцах произнес Али. – Этот скряга не дал нам кебаба.

– Как не дал? – воскликнула девушка. – Скупердяй! Что же мы теперь, лук с хлебом есть должны?

– Ну почему же, еще есть сыр, и помидоры.

– Утешил. Я не ем такое, тем более перед сном. Это еда для простолюдинов.

– В таком случае тебе придется лечь голодной.

Али разложил все на столе и принялся за еду. Лук, все же есть, он не рискнул.

– Может, все-таки попробуешь кусочек? – предложил он. – Хлеб вкусный, свежий, видно недавно из тандыра.

Йасмин, тяжело вздохнув, взяла кусочек хлеба и откусила.

«То-то же, – подумал Али, – голод не тетка», – вслух сказал:

– Всухомятку кусок в горло не лезет. Я видел там кувшины на полках. Что в них?

– Понятия не имею, масло, а может вино, – ответила девушка, она вошла во вкус и разнообразила меню сыром.

Али поднялся.

– Надеюсь, ты не собираешься пить вино? – спросила Йасмин.

– Вообще-то я не пью, я хафиз, мне это не к лицу, – сообщил Али. – Но сегодня я столько пережил, что глоток вина пойдет мне на пользу. А что?

– Мне бы не хотелось, чтобы человек, от которого я сейчас завижу, был пьяным.

– Ты меня боишься?

– Еще чего!

– Если ты боишься за свою репутацию, то хочу тебе напомнить, что ты здесь находишься в качестве мальчика.

– Нам еще ночь провести вместе предстоит. Поэтому я хочу, чтобы ты был трезв.

– Я же все равно обязан на тебе жениться.

Йасмин не успела ответить, в этот момент послышался стук в дверь.

– Кто это? – испугалась Йасмин.

Али пожал плечами.

– Пойду, посмотрю.

– Не открывай никому.

– Не бойся, сиди спокойно.

Али вошел в дом, приблизился к входной двери и спросил:

– Кто там?

– Это я, староста, я пришел посмотреть, как вы устроились.

Подумав, Али отпер дверь. Староста вошел, хозяйским взглядом окинув помещение, проследовал в следующую комнату. Али последовал за ним.

– Ты что-то ищешь? – прямо спросил он.

– Нет, просто смотрю, не надо ли вам чего.

Но Али понял, что он пришел неспроста. Чего-то вынюхивал. Когда староста вдруг направился в сад, Али сообразил, что он сейчас увидит Йасмину с распущенными волосами. Однако девушка сидела в головном уборе и выглядела вполне мальчиком.

– Ладно, – сказал староста. – Вижу, что все в порядке, отдыхайте, завтра пришлю к вам женщину, убраться в доме. А вы кто будете вазиру, родственники?

– Я его секретарь, буду здесь работать над его бумагами.

– Пойду, – сказал староста и, бросив взгляд на Йасмину, направился к выходу.

Али, заперев за ним дверь, взял из стенной ниши самый маленький из кувшинов и вернулся в сад.

– А ты молодец, – сказал он. – Сообразила. Не ожидал.

– А чего ты ожидал? Что я глупей тебя? А это что ты принес, все-таки пить будешь?

– Совсем немного, если это вино, – сказал Али. – А?

– Имей в виду, – предупредила Йасмин, снимая с головы чалму, – Напьешься, позволишь себе вольности – тебе несдобровать.

– Хватит меня пугать, и так весь день в страхе провел.

Али сломал глиняную печать и наполнил вином чашу, пригубил, сморщился и выплюнул.

– Уксус, – сказал он. – Испортилось. Кто же вино на полке держит? Его в погребе надо хранить.

– Так тебе и надо, будешь слушать меня.

– Это ты сглазила. Заладила: не пей, да не пей. Раз в жизни захотелось вина выпить, а оно тут же в уксус превратилось. У Иисуса уксус в вино превращался, а у меня наоборот. Ладно. Как думаешь, староста узнал тебя?

Йасмин пожала плечами.

– Вообще-то я его не помню.

– Главное, чтобы он тебя не помнил. Не нравится мне он.

– Отец со мной не говорил о делах. Хотя про старосту я что-то слышала. Кажется, он хотел его снять, как-то он себя неправильно вел во время монгольского нашествия. Но потом пожалел и оставил его на месте.

– Напрасно. В трудных ситуациях человек всегда очень быстро проявляет свое истинное лицо.

– Я так боялась, что монголы возьмут город, и нас всех убьют. Мой отец собирался защищать город. Но атабек пошел на переговоры с татарами, откупился и приказал перебить хорезмийский гарнизон. Отец был против этого. Но татары вернулись и вновь осадили город. Узбек уже удрал к этому времени, и моему отцу уже никто не мешал занять оборону. Когда татары увидели, что Табриз хорошо укреплен, они решили довольствоваться откупом. Мой отец решил, что его размеры приемлемы и выполнил их условия.

– Так вот почему Джалал ад-Дин напал на нас, из-за убитых хорезмийцев.

– Да, наверное. А где ты был в это время, ты ведь не табризец?

– Я родом из Байлакана, здесь учился в медресе, а в то время я был на стенах среди защитников города.

– Это там ты научился убивать людей?

– Я не мог поступить иначе. Должен сказать, что я убил человека впервые в жизни, поэтому и выпить хочу. Это был мародер, и он пришел грабить твой дом. Я же защищал тебя. Ты не поняла, что он хотел изнасиловать тебя?

– Поняла, поняла, совсем необязательно произносить это вслух.

– Извини, мне показалось, что ты осуждаешь меня.

– Ты не будешь это доедать? – спросила Йасмин, показывая на ломоть хлеба, лежащего перед Али.

– Нет, ешь, пожалуйста, – сказал Али, пряча улыбку.

– Не смей улыбаться.

– Однако пора отдыхать. Где ты будешь спать?

– У меня в этом доме есть спальня.

– Хорошо, пойдем, я тебя провожу.

Али отвел девушку в ее комнату, которая была сплошь устлана коврами, отчего в комнате воздух был спертым. Али отворил окно.

– Зачем ты его открыл? – спросила девушка.

– Надо проветрить, дышать нечем.

У стены стоял сундук. Йасмин подошла к нему.

– Здесь лежит постель.

Али поднял крышку, извлек оттуда постельные принадлежности.

– Можешь себе тоже взять, – разрешила Йасмин.

– Спасибо, добрая девушка. Я пойду на крышу спать, если ты не возражаешь.

– Я не возражаю, только окно закрой.

Али закрыл окно.

– Спокойно ночи.

– Светильник оставь мне.

Али поставил светильник на сундук, взял подмышку тюфяк, одеяло, муттаку и вышел из комнаты. Услышал, как за спиной стукнула дверная щеколда. Осторожно шаря руками в темноте, он вышел в сад и по лестнице поднялся на плоскую крышу. Видно, Шамс ад-Дин проводил здесь немало времени, так как здесь все было устроено для отдыха: две сколоченные из дерева лежанки, круглый низкий стол с каменной столешницей. Само место отдыха было огорожено, видимо, для того, чтобы никто во сне не свалился с крыши. Али аккуратно расстелил матрас и с наслаждением вытянулся на нем, устремив взгляд в звездное небо. Некоторое время он мысленно перебирал события минувшего дня, улыбаясь, долго думал о Йасмин, а затем как-то неожиданно заснул. И, как ему показалось, мгновенно проснулся оттого, что кто-то шепотом повторял:

– Эй, эй, эй ты, секретарь.

Али приподнялся на локте, увидел чью-то голову над лестницей. Распознав знакомые нотки, он сиплым со сна голосом сказал:

– Меня, между прочим, зовут Али.

– Секретарь Али, – произнесла голова.

– Можно просто Али.

– Али.

– Вот так значительно лучше. Я слушаю тебя.

– Я не могу заснуть, мне страшно там одной, – жалобно сказала девушка.

– Хочешь, чтобы я разделил твое одиночество?

Девушка не сразу ответила. В предложении Али ей почудился какой-то подвох.

– Мне страшно там спать, – наконец повторила она.

– Ты хочешь, чтобы я спустился к тебе?

– Нет, тем более, что я уже поднялась. Я тоже буду здесь спать.

– Ну ладно, залезай.

Йасмин ступила на крышу, подошла и села на второе ложе.

– Там в комнате жуткая духота, а здесь хорошо, прохладно. Сходи за моей постелью.

Али спустился вниз и принес ее постель, подождал, пока она устроится, помог расстелить тюфяк, нечаянно при этом коснувшись ее руки. Йасмин отпрыгнула, как кошка, сказав:

– Не смей дотрагиваться до меня.

– Случайно, – буркнул Али и вытянулся на своем месте. Усталость, накопившаяся в нем, была так велика, что, несмотря на присутствие девушки, он тут же стал засыпать.

– Какие звезды, – услышал он восхищенный шепот. А затем, погружаясь в сон, насмешливый: – Теперь уже ты точно должен будешь на мне жениться.

– Непременно, – подавляя зевоту, ответил Али. – Только об этом и мечтаю.

– Расскажи что-нибудь, – попросила девушка.

Задремавший было Али, вздрогнул.

– Что рассказать?

– Сказку.

– Какую еще сказку?

– Какую-нибудь.

– Ничего в голову не приходит. – Подумав, сказал Али. – Коран могу почитать.

– Не надо. Тогда я сама тебе сказку расскажу. Про Али-бабу и сорок разбойников.

– Про меня что ли?

– Разве тебя зовут Али-Баба.

– Меня так отец называл. Ладно, рассказывай.

– Жили в Хорасане два брата, – начала Йасмин. – Одного звали Али-Баба, другого Касым…

Проснулись они под лучами палящего солнца. Несмотря на ранний час, было уже довольно жарко. Али, щурясь, поглядел на небо, чтоб определить время. Судя по положению светила, было около девяти часов. Али заглянул в лицо спящей девушке, оно было так прекрасно, что у него защемило сердце. Он наклонился над ней, едва удерживаясь, чтобы не поцеловать.

– Только попробуй, – произнесла девушка, не открывая глаз.

Али отпрянул.

– И прекрати смотреть на меня, – добавила Йасмин. – Это неприлично.

Али отвернулся и стал обозревать окрестности.

– Что у нас на завтрак? – спросила Йасмин.

– То же, что и вчера.

– Нет уж, хлеб с сыром я есть не буду.

Йасмин села, отбросила одеяло и сладко потянулась. – Никогда я так хорошо не спала. Вот уж не думала, что на крыше так хорошо спится.

– Я думаю, что дело не в крыше, а в свежем воздухе. Я дома всегда в саду спал летом.

– Да, теперь я понимаю, почему тебя отец на работу взял.

– Почему? – удивился Али. – Потому что я в саду спал?

– Нет, потому что ты умный, хотя последнее твое замечание заставило меня в этом усомниться, – съязвила девушка. – Так что насчет завтрака?

Произнесенная тирада привела Али в некоторое замешательство. Он взглянул на Йасмин, думая, на какое из ее замечаний отреагировать.

– Ну, давай уже говори что-нибудь, – нетерпеливо сказала девушка.

– Как-то я с утра плохо соображаю.

– И давно это у тебя.

– После ночи, проведенной с тобой. Раньше я такого за собой не замечал.

– Ты хочешь сказать, что мужчины теряют разум рядом со мной?

– Про других не скажу, но я, так точно. Так что ты там говорила?

– Я говорила про завтрак, что я не буду есть черствый хлеб с сыром и запивать сырой водой.

– Есть еще винный уксус.

– Уксус пей сам, тебе это на пользу пойдет, ухмыляться перестанешь.

– Чего же предпочитает принцесса на завтрак?

– Зря смеешься, ко мне сватался один принц из Сирии, но отец не отдал меня.

– Почему?

– Сказал, скучать буду, далеко.

– А ты пошла бы за сирийца?

– Пошла бы, в наше время принцы на дороге не валяются.

Али хмыкнул, поднялся и пошел к лестнице.

– Эй, ты куда?

– Пойду готовить завтрак вашему высочеству.

– Раздобудь молока и свежего хлеба. Я тоже сейчас спущусь.

Али спустился в сад, умылся у колодца. С крыши он видел, как во дворе одного из ближайших домов дымился тандыр. Выйдя из дома, он направился туда. Остановившись у ограды, Али вежливо поздоровался.

– Мир тебе, добрая женщина.

Обернувшись, хозяйка приложила ладонь ко лбу козырьком и, разглядев Али, закрыла нижнюю часть лица краем платка и слегка поклонилась, отвечая на приветствие.

– Можно ли купить у тебя хлеба и молока?

Женщина, обернувшись к дому, окликнула кого-то, прибежал малец лет десяти. Она что-то сказала ему, он вернулся в дом и появился, держа обеими руками небольшой глиняный кувшинчик.

– Я в том доме остановился, – показал Али. – Я работаю у Шамс ад-Дина. Кувшин верну. Сколько с меня?

– Мы хлебом не торгуем, для себя печем, возьмите так, денег не нужно. Тем более человеку Шамс ад-Дина. Мы ему многим обязаны. Только передайте ему, что староста нас мучает, так и скажите.

– Передам, обязательно, а за еду большое спасибо.

Али, обжигаясь, горячим хлебом, взял кувшин и вернулся в дом.

Табриз.

– Опять ты, – сказал начальник тюрьмы.

– Я, – подтвердил Али. – Ты, что не узнаешь меня?

– Что тебе на этот раз нужно?

– Ничего особенного, навестить вазира.

– Исключено, – заявил начальник.

– На каком основании? – поинтересовался Али.

– На основании запрета, наложенного вазиром Шараф ал-Мулком.

– Может, ты меня все-таки пустишь к нему ради нашей дружбы?

Выдержав изумленный взгляд начальника, Али напомнил:

– Мы же вместе учились, ты что, забыл?

Али поступил в медресе в тот год, когда Рамиз, так звали начальника, заканчивал его. Но Рамиз, учившийся на богословском отделении, не пошел работать по специальности.

– Может быть, мы и учились вместе, но вот дружбы я что-то не припомню, – заявил Рамиз.

Али не стал настаивать, заметив лишь, что грешно отвергать руку, предлагающую дружбу, затем спросил:

– Скоро его выпустят?

– Послабления режима содержания не ожидается, – cверля посетителя взглядом, ответил начальник.

Поняв, что в этот раз он ничего не добьется, Али направился к дверям. Но Рамиз сам окликнул его и поманил. Али подошел к нему и наклонился.

– У меня были неприятности из-за твоего прошлого визита, – понизив голос, сказал начальник тюрьмы.

– А кто стукнул про меня?

– Судья Казвини. Я получил приказ отправить вазира в Марагу, – продолжал начальник. – Но следом мне доставили другой приказ – казнить его.

Побледнев, Али посмотрел на Рамиза. Тот развел руками.

– Я могу сказать, что с тобой будет, если ты пустишь к нему палача, – заговорил Али, – хорезмийцы рано или поздно уйдут. Тогда тебе придется уйти вместе с ними, табризцы тебе этого не простят. Шамс ад-Дин для них – отец родной.

– Я не такой дурак, как ты думаешь, – ответил Рамиз. – Я отправлю его под конвоем в Марагу. Но там его должны казнить, вместе с ними поедет курьер, у которого будет приказ о казни. Шараф ал-Мулк не хочет этого делать в Табризе, зная его авторитет в городе, опасается народных волнений. Хорезмшах усмиряет грузин, в городе всего лишь один гарнизон шихны.

– Покажи приказы, – попросил Али.

Сахиб ал-хасс полез в сундучок и извлек оттуда два свитка бумаги. Изучив оба, Али сказал:

– Приказ о пересылке в Марагу датирован более ранним числом.

– Естественно, умник. Это я и сам знаю.

– Исполни сначала первый.

Что это изменит?

– Многое. Скажешь, что ты уже исполнил первый приказ, когда получил второй. А курьера задержи. Кто поставит тебе в вину твое старание.

– Но они пришли в один день.

– Кто это может утверждать?

– Пожалуй, никто, – задумчиво произнес Рамиз.

– Тебе предоставляется случай явить свое благородство.

– Слушай, ты кто такой? Ходишь здесь, благородству меня учишь, – возмутился сахиб ал-хасс.

– Я твоя совесть, – скромно заметил Али.

– Послушай, дай мне работать, у меня есть своя совесть, жить не дает.

– А с отправкой помедлить нельзя? – спросил Али.

– Поздно об этом говорить.

– Что значит поздно? – холодея от ужаса, закричал Али.

– Я его уже отправил в Марагу, – ухмыляясь, сказал сахиб ал-хасс. – Вчера еще.

– Что же ты мне сразу не сказал, комедию устраиваешь? Что ты мне морочил голову столько времени?

– Все, что я мог сделать для вазира, я сделал, боюсь только, что это ненадолго отсрочит его гибель. Сегодня выезжает курьер с приказом о казни. Поторопись, если можешь что-то сделать для него.

Али лихорадочно соображал, вникая в сказанное.

– Удивительно, как быстро рушится то, что казалось незыблемым. – вновь заговорил сахиб ал-хасс. – Всесильный Шамс ад-Дин, которого даже Узбек побаивался, сидит в тюрьме, он подвергнут штрафу в сто тысяч динаров бербери . Дом его конфискован. Кстати, ты слышал, что его дочь с помощью какого-то гуляма расправилась с двумя хорезмийцами, одного убила, а второго связала. Шихна объявил ее в розыск.

– Надо же, – удивился Али. – Кто бы мог подумать?

Рамиз внимательно поглядел на него, поскреб бороду, но ничего не сказал.

– Да храни тебя Аллах, – искренне пожелал ему Али и ушел.

Выйдя из здания тюрьмы, Али посмотрел по сторонам, выискивая Йасмин. Девушка наотрез отказалась остаться одна в деревне и теперь сидела в толпе просителей под тюремной стеной. Али подошел к ней и сел рядом. Долго молчал, чувствуя на себе нетерпеливый взгляд Йасмин.

– Ты ждешь расспросов? – сказала девушка.

– Нет, просто не знаю, с чего начать, – тяжело вздохнув, ответил Али.

– Что случилось, говори же, не рви мне сердце, что с отцом? – она повысила голос, и сидящие вокруг люди стали оглядываться на них. Али схватил девушку за руку, сжал ее, говоря:

– Тихо, прошу тебя, с ним все в порядке. Он жив и здоров, только…

– Что только?

– Его здесь нет.

– Я убью тебя сейчас, – гневно произнесла Йасмин. – Ты можешь говорить связно? Где он?

– Его отправили в Марагу.

– Почему?

– Пойдем, я скажу тебе по дороге.

– Почему не здесь?

– Ты привлекаешь внимание людей, сейчас нам это ни к чему.

Али поднялся, помог встать Йасмин.

– Сынок, – обратилась к нему женщина, – ты ведь из тюрьмы сейчас вышел. Будут сегодня передачи принимать?

– Не знаю мать, иншааллах будут, – ответил Али.

– Не знаешь? Жаль. А у вас кто сидит?

– Отец.

– А-а, храни его Аллах.

– И твоих родственников пусть Аллах хранит, – пожелал Али и двинулся прочь, увлекая за собой девушку.

– Порадовать мне тебя нечем, – начал Али, когда они отдалились от людей. – Твоего отца отправили в Марагу…

– Зачем? – перебила его Йасмин, – Говори правду.

– … Там его должны казнить, – без обиняков ответил Али. – Имущество его конфисковано. На него наложен штраф в размере ста тысяч динаров бербери.

Йасмин после этих слов сделала несколько шагов в сторону и опустилась на землю. Плечи ее затряслись от рыданий. Али остановился возле нее, растерянно оглянулся. Улица была многолюдна, и они привлекали внимание. Али присел рядом, но утешать ее не стал, это было бесполезно. Он попытался заглянуть в ее лицо, мокрое от слез.

– Ты плачешь, как девчонка, – жестко сказал он. – Возьми себя в руки, ты в мужской одежде, это вызывает подозрение. Я тебе еще не все сказал, ты объявлена в розыск, тебя ищут за убийство солдата. Если мы сейчас попадемся на глаза хорезмийцам, нам конец.

– Я его не убивала, – всхлипывая, сказала Йасмин. – Это ты его убил. Почему меня ищут?

– Но они же этого не знают, – заметил Али.

– Как умно, – бросила Йасмин, но всхлипывать перестала.

– За что его хотят казнить? Он ничего плохого не сделал.

– Его обвинили в том, что он готовил заговор против хорезмшаха.

– Но это неправда.

– Правда, неправда, кто в этом будет разбираться? Твой отец мешал Шараф ал-Мулку грабить город, и вазир, видимо таким образом, решил его устранить.

Глаза Йасмин смотрели на Али.

– Что? – спросил он.

– Заклинаю тебя всем, что для тебя свято, помоги мне спасти отца. Я знаю, ты можешь это сделать, – с мольбой произнесла девушка.

– Почему ты так решила? – спросил Али. От этих слов у него забилось сердце.

– Ты умный и смелый.

Это было так странно и неожиданно – услышать из ее уст такие слова, что Али смутился и покраснел. Обычно она говорила с ним свысока. Али кашлянул и сказал:

– Я сделаю все, что в моих силах. Твоя вера окрыляет меня!

В последней фразе был некоторый пафос, но Йасмин так не показалось.

– Ну, что мы будем делать? – с надеждой спросила она. – Как мы спасем его?

– Я должен подумать, – заявил Али, хотя уже знал, что делать.

В свете последних высказываний он приобрел некоторую значимость и вес в их маленьком обществе. Выдержав долгую паузу, в течение которой Йасмин, затаив дыхание, смотрела на него, он сказал:

– Тебе придется обрезать волосы, они все время выползают из-под шапочки.

– Это обязательно? – жалобно спросила Йасмин. – Я их давно отращиваю.

– Желательно. Это увеличивает опасность. Они могут вывалиться в самый неподходящий момент, и тогда нам несдобровать.

– Я буду следить за ними.

– Ну ладно, – Али не стал настаивать, все равно Йасмин была слишком красива для юноши. Большие глаза, нежная атласная кожа. Одной опасностью больше, одной меньше.

– Курьер с приказом сегодня, и торопиться он вряд ли станет, зачем гнать лошадь, если узник еще в пути. До Мараги день добираться, если менять лошадей. Наша задача перехватить его и… устранить.

– А что, значит, устранить, это, в каком смысле?

– Это в смысле убить.

– За что его убивать, он же не виноват ни в чем.

– Тогда отнять или подменить маншур. Первый вариант самый простой, но он ничего не меняет, поднимется шум, они напишут новый. Последний лучше, но он самый сложный.

– А подменить на что?

– Изменить содержание приказа. К примеру, написать, что арестанта следует немедленно освободить, снабдив его лошадьми.

– Вот это хороший вариант.

– Но это практически невозможно.

– Зачем же говорить о том, чего невозможно сделать!

– Тогда попробуем выкрасть приказ. Потом доберемся до Мараги и попытаемся вызволить твоего отца. Для этого нам нужны лошади, пешком мы его точно не догоним. Даже если отправимся в путь сейчас. В середине пути между Марагой и Тебризом есть караван-сарай. Мимо проехать невозможно. Скорее всего, он там сделает привал. Там мы его будем поджидать, если, конечно, раздобудем лошадей.

– Может, пойти к сыну моей тети, судье? – предложила Йасмин. – Попросить денег и купить лошадей?

Али покачал головой:

– Он тоже арестован. О Аллах, какой же я осел! – воскликнул Али, ударяя себя по лбу.

– В самом деле, – возвращаясь к прежнему тону, осведомилась Йасмин.

Мыслительный процесс, который только что продемонстрировал Али, вселил в нее уверенность в том, что все будет так, как он говорит, и спасение отца – это вопрос времени. Она даже несколько успокоилась.

– Деньги есть в доме, где мы ночевали сегодня, как же я забыл про них.

– Откуда ты знаешь, что там есть деньги?

– Вазир сказал, они в пиале, в стенной нише. Придется вернуться туда.

– Мы потеряем время.

– Другого выхода нет, я не цыган, воровать коней не умею. Тем более, что это по дороге.

– А что же ты умеешь?

– Читать Коран, толковать смыслы, знаю юриспруденцию, – начал перечислять Али.

– Неправильную ты себе профессию избрал.

– А ты бы хотела, чтобы я что делал? Коней крал?

– Нет, это я так, просто, – примирительно сказала Йасмин. – Не сердись.

До деревни добрались быстро, вопреки ожиданиям. По дороге попалась попутная арба, везущая мочалки для бань. Две трети пути они проделали на телеге. Али сидел рядом со стариком-возчиком на козлах, а Йасмин с удобством расположилась на мягких мочалках. Через некоторое время Али, обернувшись, заметил, что она спит.

– Это парень или девушка? – спросил арбакеш.

– Парень, брат мой младший, – ответил Али. – А что?

– На девицу похож, красив больно, – сказал старик.

– Только ему об этом не говори, злится, – заявил Али и постарался перевести разговор на другую тему. Сделать это было просто, старик оказался на редкость любознательным. Всю дорогу расспрашивал о происходящем в стране и в жизни. Али коротко обрисовал ему политическую ситуацию в Азербайджане.

– Откуда они взялись на нашу голову? – спросил удрученный старик.

– Кто, монголы или хорезмийцы? Или, может быть, грузины или мамлюки? Кого ты имеешь в виду?

– С проклятыми татарами все ясно, – в сердцах сказал старик. – Но почему хорезмшах ополчился на нас? А, что ты о нем думаешь? Я смотрю, ты парень грамотный. Я слышал, что он с татарами воюет, а он за нас взялся.

– Долго рассказывать.

– А ты вкратце, все равно разговариваем.

– Ну ладно, – сказал Али, – слушай. Если вкратце, то дело обстояло так. Атабек Узбек как-то позарился на земли, которые принадлежали хорезмшаху Мухаммаду, отцу Джалал ад-Дина, тот выступил против него. Узбек испугался, и убежал, бросив свое войско. С тех пор Азербайджан принадлежит хорезмшаху. Султан Джалал ад-Дин пришел сюда по праву владетеля.

– Можешь не продолжать, – раздраженно сказал арбакеш, – все ясно, наша земля для них для всех охотничьи угодья. Вот они и охотятся здесь. А защитить нас некому.

– Это точно, – подтвердил Али. – Наш государь убежал, как последний трус, заперся в крепости и пьянствует там, старается не трезветь, чтобы не расстраиваться и не отвечать ни за что, а с пьяницы какой спрос. Даже жена его опозорила – вышла замуж при живом муже. Ты здесь прямо поедешь, отец?

– Да, через деревню мне ближе, я до бань доеду, а потом на рынок, я мочалок с избытком взял. Может, продам сколько-нибудь.

– Очень хорошо, значит, прямо до дома нас довезешь.

В деревне арбу облаяли собаки. Али оглянулся на Йасмин, ожидая, что она откроет глаза от шума, однако она не проснулась.

– Видать, крепко умаялся твой братец, – заметил арбакеш.

– Его не буди, так он весь день проспит, тот еще лодырь. Надо будить, все равно уже подъезжаем.

Когда показался знакомый фасад, Али протянул руку, чтобы дотронуться до Йасмин, но в следующий момент замер, вглядываясь в очертания дома. Ему вдруг почудилось, что на крыше мелькнула чья-то голова. Через мгновение он уже явно увидел человека. В доме определенно кто-то был.

– У какого дома остановить, сынок? – спросил старик.

– Я скажу, ты пока езжай, – попросил Али.

Деревенская улица сделала поворот, и телега поравнялась с домом.

Али приподнялся и увидел в саду хорезмийцев, которым староста что-то объяснял. Али сел и откинулся спиной назад на мочалки.

– Что сынок, тебя тоже сморило? – засмеялся старик.

– Точно, – упавшим голосом произнес Али, – До рынка с тобой доедем, купить надо кое-что, раз такое дело, а потом вернемся. Далеко еще?

– Да нет, рукой подать.

Дело принимало скверный оборот. Если до этого с переодетой Йасмин они могли чувствовать себя в относительной безопасности, то теперь, благодаря старосте, у хорезмийцев есть их описания. Али лежал с колотящимся сердцем, моля Аллаха о помощи.

– Ну, вот и рынок, – сказал арбакеш.

Али осторожно приподнялся. За околицей толпился народ. Али огляделся. Не узрев поблизости ни одного хорезмийца, спрыгнул с арбы.

– Спасибо, отец.

– Тебе спасибо сынок, за беседу, приятно с образованным человеком поговорить.

Али разбудил Йасмин, подал ей руку, помогая сойти с телеги.

– Приехали? – сонным голосом спросила Йасмин.

– Точнее будет – проехали, – сказал Али.

– Почему? Что случилось? О, я так крепко заснула. Интересно, с тех пор, как я с тобой познакомилась, сплю, как убитая, хотя спать не должна вовсе, учитывая свое положение. А почему проехали? Ты что, уже забрал деньги, а почему меня не разбудил?

– Домой нельзя, там хорезмийцы вместе со старостой. Как они нас нашли? Не иначе, кто-то выдал, скорее всего, сам староста за ними послал. Наверно он узнал тебя. Надо уносить ноги отсюда.

– А как же наш план, мой отец? Ты передумал?

– Все остается в силе. Только лошадей купить не на что.

– Может, продать что-нибудь? – предложила Йасмин.

– Что? Мне продать нечего, если только чернильницу и калам.

– Ты, что же, их с собой носишь?

– Да, я, между прочим, человек умственного труда. Впрочем, у меня есть перстень твоего отца. Можно продать его, если ты не возражаешь.

– Я не возражаю.

Али полез в карман и извлек оттуда перстень с большим красным камнем.

– Как думаешь, сколько за него можно выручить? На пару лошадей хватит?

– Это бадахшанский лал, – сказала Йасмин. – На него можно купить десяток лошадей.

Рынок представлял собой небольшой вытоптанный сотнями ног пустырь на окраине села. Здесь был всего один торговый ряд, где на деревянных прилавках продавались молочные продукты, и всякая всячина, напротив, у каменной стены под навесом висели разделанные бараньи туши, это был отдел мясников. Далее было место хлебопека. На земле стоял тандыр. Следующей была закусочная – дымился мангал, на котором жарились кебабы.

– Я хочу есть, – сказала Йасмин, – мы с утра ничего не ели, если я сейчас не съем кебаб, то я упаду в голодный обморок.

– Вообще-то нам нельзя терять ни минуты, – неуверенно сказал Али, но сжалился, купил один шиш кебаба и лепешку. На противоположной стороне пустыря сгрудился стреноженный гурт овец. Покупатели придирчиво рассматривали их, мяли бока, хватали за курдюки, запускали руки в шерсть.

– Ты побудь здесь, – сказал Али. – Я сейчас вернусь.

– Куда ты? – встревожилась Йасмин.

– Пойду, узнаю, где лошадей можно купить.

Лошадей Али нашел быстро, но барышник отказался менять их на перстень.

– Мне нужны деньги, оглан , – сказал он. – Кобыла стоит десять динаров, давай двадцать динаров, и две прекрасные ездовые лошади твои.

– Этот перстень стоит тысячу динаров, – убеждал его Али. – Если бы ты знал, кому он принадлежал раньше, ты его только за имя купил бы.

– Очень хорошо, – ответил барышник. – Пойди и продай его, разницу себе оставишь.

Делать было нечего. Али разыскал лавку менялы. Сидевшей в ней еврей, долго и придирчиво рассматривал перстень, затем предложил пятьдесят динаров.

– Ты, наверное, шутишь, – сказал Али, он вдруг сообразил, что лошадей в дороге надо будет кормить, и не только лошадей. И хорошо, что барышник отказался от мены. – Этому перстню цена тысячу динаров.

Еврей отдал перстень и сделал жест означающий – уходи или точнее – убирайся. Али протянул руку, положил перстень в карман и сделал вид, что собирается уходить.

– Подожди, – остановил его еврей. – Дай-ка еще раз взглянуть.

На этот раз он изучал его два раза дольше и предложил сто динаров.

– Пятьсот, – сказал Али, входя в раж. Хотя денег на все уже хватало.

– Какие пятьсот? – возмутился еврей. – Да здесь таких денег отродясь ни у кого не бывало, вот тебе еще пятьдесят, бери и уходи.

Али задумался.

– Послушай парень, – доверительно сказал меняла, – Даже если это кольцо и стоит дороже, здесь тебе этих денег никто не даст. Единственный, кто может за него заплатить, – это я. Бери деньги и уходи, пока я не передумал.

Али счел его слова разумными. Взял деньги и вернулся к Йасмин.

– Ты в лошадях разбираешься? – спросил он у девушки.

– Конечно, разбираюсь, – ответила Йасмин. – У меня есть собственная лошадь, отец подарил. Бедная моя лошадка, где она теперь.

– Пойдем, – сказал Али. – Поможешь выбрать, а то меня обманут.

– А ты не разбираешься в лошадях? – удивилась Йасмин.

– Нет, представь себе, не разбираюсь, мне это без надобности, я верхом-то всего несколько раз ездил.

В этот момент появились хорезмийцы. Их было пять человек. К счастью, без старосты.

– Кажется, мы влипли, – пробормотал Али. – Иди, выбирай лошадей, я здесь съем чего-нибудь.

– Я одна не пойду.

– Пойдешь. Они двоих ищут, а мы порознь побудем, может, пронесет.

Йасмин пожала плечами и неуверенно пошла в указанном направлении, сторонясь встречных людей. Али подумал, что, стоя без дела, он будет привлекать внимание. Подошел к мангалу и купил порцию кебаба, принялся есть, капая жиром и обжигаясь. Хорезмийцы рассредоточились вокруг базарной площади, словно взяв рынок в оцепление, и остановились, разглядывая людей. Али вдруг осознал, что затея с покупкой лошадей обречена. Вряд ли можно будет покинуть площадь двум всадникам, не привлекая внимания. Время было упущено. Только теперь он в полной мере осознал, какая серьезная опасность нависла над ними. Он продолжал есть, уже не чувствуя вкуса мяса. Один из всадников, подъехав к мангалу, наклонившись, взял из рук кебабчи вертел с сочащейся бараниной. При этом бок лошади едва не коснулся плеча Али. Он попятился назад и в этот момент увидел давешнего арбакеша. Старик поправлял оглобли у телеги. Потом взобрался на козлы, намереваясь ехать.

Али направился к нему.

– Возвращаешься в Табриз? – спросил Али.

– Нет, сынок, домой поеду, в деревню, – арбакеш назвал местность.

– Это в сторону Мараги? – спросил Али, надеясь на удачу.

– Да, ты знаешь те места?

– Возьмешь попутчиков?

– Конечно, садись.

Али взобрался на козлы. Старик чмокнул, телега тронулась. Йасмин разглядывала лошадей, а барышник ее. Когда они поравнялись. Али тихонько свистнул, но Йасмин услышала, невольно оглянулась, увидев Али, возмущенно спросила:

– Это ты меня так подзываешь?

Али сделал страшные глаза и стал кивать головой, указывая на телегу. Йасмин пожала плечами, подошла и села.

Барышник тоже увидел Али, крикнул:

– Эй, парень, лошадей будешь покупать?

– Не ори, – сказал ему Али. – Мне сейчас отъехать надо, вернусь – куплю, если скидку дашь.

– Конечно, дам, – заверил барышник. Видя, что клиент уезжает, он был готов к торгу, – Смотри, перекупят. Может, ты задаток оставишь?

Но Али махнул ему рукой. Барышник раздраженно отвернулся.

– Ложись, – сказал Али девушке.

– Ты что это раскомандовался? – огрызнулась Йасмин. – И вообще не смей меня свистом подзывать, я тебе не собака.

– Ложись, пока нас не заметили, – приказал Али, ему было не до этикета.

Йасмин откинулась на оставшиеся мочалки, устилавшие дно арбы.

– Случилось что, сынок? – спросил старик.

– Не люблю хорезмийцев, – невпопад ответил Али и в свою очередь спросил, переводя разговор на другую тему, – а что, мочалки не все удалось продать?

Расчет Али оказался верным.

– Что за люди, я не знаю? – вскипел арбакеш. – Каждый раз на них удивляюсь. Не все купили, что заказывали, как будто мне нечего делать, лошадь гонять туда-сюда. Вот в Табризе люди порядочные, сколько закажут – столько и берут, а с деревенскими вообще дело нельзя иметь. Денег, говорит, нету, зачем тогда заказывать. Оставь, говорит, продам, тогда деньги заплачу. Ничего не оставил, сколько заплатили, столько отдал. Цену товара не дают, думают, что легко мочалки выращивать.

Арбакеш продолжал говорить, но Али уже не слушал его, следя за хорезмийцами. К счастью, на отъезжающую арбу они не обратили внимания.

Вскоре деревня осталась позади. Через некоторое время арбакеш съехал с караванной тропы и погнал телегу прямо по степи.

– Здесь короче, – пояснил он.

«Еще лучше» – подумал Али. Оглянувшись, он посмотрел на Йасмин. Девушка лежала с открытыми глазами, глядя в небеса.

– А ты что же, сынок, лошадь хотел купить? – спросил арбакеш.

– Да, – рассеянно отозвался Али.

– Здесь дорого. Впереди есть становище туркменов. Они кочуют по степи. Можете у них купить, намного дешевле обойдется.

– Не ограбят нас эти туркмены? Разное о них говорят.

– Они пастухи, мирные. Кто бы им позволил кочевать здесь, если бы они грабежами занимались. А что брат твой все лежит, не захворал ли?

Али посмотрел на Йасмин, которая, заметив его взгляд, показала ему язык.

– Не захворал, я же тебе говорил, лентяй он. Где есть возможность, сразу принимает горизонтальное положение.

Теперь Йасмин показала ему кулак.

Вскоре старик остановил кобылу и сказал, указывая кнутовищем на близлежащий холм:

– Вот за ним их шатры. Я уж туда не поеду, уж больно рытвины глубокие.

Али поблагодарил старика. Они слезли с арбы и направились в указанную сторону. Видя хмурое лицо девушки, Али спросил.

– Не могу понять, в чем причина твоего недовольства, почему ты злишься на меня?

– Я не на тебя злюсь, – ответила Йасмин. – Но мы потеряли уже полдня. Почему ты не купил лошадей?

– Потому что появились хорезмийцы, они искали нас. Если бы мы поехали на купленных лошадях, то привлекли бы их внимание. Неужели не понятно?

– Понятно.

– А зачем тогда язык показываешь?

Йасмин промолчала.

– Покажи еще раз, – попросил Али.

– Зачем?

– Взволновал меня твой язык.

– Обойдешься, – сказала Йасмин.

За холмом действительно оказалось кочевье. Когда подошли поближе, их встретили лающие собаки. Из ближайшего шатра вышел туркмен и отогнал рычащую свору. Узнав причину их появления, обрадовался, отвел их к изгороди, за которой стоял десяток стреноженных лошадей.

– Выбирайте, – предложил он.

Али посмотрел на Йасмин, та подошла поближе и недолго думая, сказала, указывая пальцем:

– Эту и эту.

– По каким признакам надо выбирать? – полюбопытствовал Али. – Расскажи, может и мне пригодится.

– Признак один – красота, – ответила девушка. – Они мне нравятся.

– Слушай, я видел, как лошадей покупают. Зубы смотрят, копыта разглядывают, холку меряют, а ты говоришь, понравились. Я лучше самого продавца попрошу выбрать.

Но туркмен сказал:

– Смотри-ка, оглан в лошадях знает толк. Лучших моих коней выбрал, даже не знаю, стоит ли мне продавать их. Сколько вы за них заплатите?

– Двадцать динаров достаточно будет?

Узнав сумму, туркмен немедля вывел лошадей из загона.

– Седла нужны еще, – сказал Али.

– Седлами мы не торгуем, – ответил туркмен. – Но я вам могу свои продать, у меня как раз два старых седла есть.

Дальнейший путь продолжили верхом. В караван-сарай, находящийся между Табризом и Марагой, приехали ночью, когда звезды уже сияли на небосводе.

У ворот их встретил управляющий, приветствовал радушно. Крикнул гуляма, который принял лошадей.

– О них позаботятся, – сказал управляющий. – Возьмете комнату или будете на крыше отдыхать?

– Много там народу? – спросил Али.

– Да все там почти спят, кому охота в такую жару в комнатах париться? К тому же там намного дешевле, с них только за постой животных деньги берем.

– Комнату, – сказал Али, увидев, что Йасмин качает головой. – Окно есть в ней?

– Есть, конечно, есть. Вас проводят. Если хотите ужинать, поторопитесь, а то все съедят.

Коридорный отвел их в комнату.

– Из Табриза кто-нибудь прибыл сегодня? – спросил Али.

– С десяток гостей и почти все из Табриза.

– Какого звания?

– Вообще-то нам запрещено рассказывать о постояльцах, – заявил коридорный.

Али извлек из кармана монету и вложил ему в руку.

– В основном купцы, – сказал он, разглядывая серебряный дирхем. – Дервиш, молла и один казенный курьер, перед вами приехал, как раз сейчас с поваром ругается.

– Почему?

– Есть, говорит, нечего, одни кости остались от жаркого. С ними всегда так: вечно недовольны. Они никогда не платят за постой, перемену лошадей и еду. Считается, что это за счет казны, но, сколько я здесь работаю, не помню, чтобы казна перевела деньги. Может, они и списываются из казны, но кто-то кладет их в свой карман.

С этими словами он ушел.

– Мы что, вот здесь будем спать? – с отвращением, показывая на тюфяки, лежащие на деревянных лежанках, спросила Йасмин.

– Лично я буду, а ты можешь бодрствовать.

– Подожди-ка, ты что, тоже здесь спать собираешься? – удивилась девушка. – Со мной в одной комнате?

– А что тебя смущает? – улыбнулся Али. – Все равно же я должен на тебе жениться. Впрочем, я могу пойти спать на крышу, а ты оставайся здесь.

Такое быстрое решение вопроса ввергло Йасмин в замешательство.

– Ладно, – сказал Али. – Для того, чтобы решить эту проблему, еще есть время. Я думаю, что тебе не стоит появляться на ужине. Тебе, откровенно говоря, вообще здесь не место. Я принесу тебе чего-нибудь.

– Я вообще-то есть не хочу, – заявила девушка.

– Давай так договоримся: ты сейчас закройся, когда я вернусь, стукну. Если не откроешь, пойду на крышу.

– А откуда я узнаю, что это ты стучишь?

– Я вот так стукну, – Али изобразил условный стук.

Али вышел из комнаты, услышал, как за спиной звякнул засов. Оказавшись один, он посерьезнел и как-то обмяк. Некоторая бравада, которую он нарочно поддерживал в себе, чтобы подбадривать девушку, внушая ей уверенность, ушла, так как план, который он с такой легкостью расписал девушке, сейчас ему казался совершенно невыполнимым. Но делать было нечего, Али, положась на милость Аллаха, пошел в трапезную. Курьера он опознал сразу, по черной кабе специального образца и головному убору, которые носили служащие почтового ведомства. Он был единственный, кто сидел за столом, не сняв шапку, – очевидно, для того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что он на службе. Это был человек в возрасте, далеко за тридцать, в котором следовало бы уже перейти на следующую ступень служебной лестницы. В лице его было недовольство, (ужином, как уже было известно), и некоторое высокомерие. Али сел напротив и приветствовал его, назвав (чего уж мелочиться) сахиб-беридом . Столь очевидное заблуждение, тем не менее, произвело впечатление, и растопило лед казенного сердца. Хотя это было все равно, что чауша назвать силах-саларом, или на худой конец войсковым эмиром. То есть это было не заблуждение, а намеренное преувеличение, желание сделать приятное собеседнику.

Курьер с интересом поглядел на Али и ответил на приветствие.

– Чем нас кормят? – спросил Али. – Это есть можно?

– Тем же, чем и всегда, – живо откликнулся курьер. – Жаркое, в котором невозможно отыскать ни кусочка мяса, одни кости и хрящи. Мясо, видимо, повар срезает и уносит домой.

– А заказать что-нибудь другое можно здесь?

– Можно, но за отдельную плату, но я на службе, за меня платит казна.

Али подозвал подавальщика, велел зажарить на мангале курицу, принести хлеб, сыр, зелень и вино. Подавальщик стремительно исполнил заказ.

– Вы позволите угостить вас, уважаемый? – спросил Али.

– Нет-нет, спасибо, я уже ухожу спать, – стал отказываться курьер. – Я никогда не принимаю угощений, не обижайтесь, у меня принцип, я на службе.

– Дело в том, – сказал Али, – что я тоже на службе и трачу командировочные деньги, то есть этот ужин за счет казны, а поскольку вы человек государственный, значит, это вас ни к чему не обяжет.

Такой поворот дела пришелся курьеру по душе.

– Ну что ж, это совсем другое дело, – согласился он. – А что-то курицу ждать долго, что ее готовить?

– Думаю, что повар знает свое дело, – сказал Али. – Может, пока вина выпьем, для аппетита? Усталость, говорят, хорошо снимает.

– Что вы, – стал отказываться курьер, – я не пью, тем более что пост наступает завтра.

– Но мы же в пути, а пророк освободил от обязанностей поста больных, беременных женщин, детей и людей, терпящих тяготы дороги. Мы ведь с вами терпим тяготы.

– В самом деле, – согласился курьер, – я сегодня весь день в седле.

Далее, не говоря ни слова, Али разлил вино по чашам.

– Ну что же, – сказал курьер, – все доводы за то, чтобы выпить, и ни одного против. Как ваше имя?

– Абдаллах, – сказал Али.

– А меня Фарух. Ваше здоровье.

Фарух с легкостью осушил чашу, причмокнул и заметил, что вино совсем молодое. Али улыбнулся. По всему выходило, что Фарух в этом деле знает толк. Он медленно выпил терпкое вино и немедленно наполнил чаши.

– Как говорил Омар Хайям, – сказал он, – перерыв между кубками должен быть краток, ибо в них утекают драгоценные мгновения жизни.

В голове у него зашумело, и во всех членах усталого тела сделалась приятная легкость.

– Как приятно иметь дело с образованным человеком, – сказал Фарух. – Вы, в каком ведомстве служите?

– В юридическом, – ответил Али.

К удивлению, своему он обнаружил, что язык заплетается.

– Диван Табриза послал меня в Марагу участвовать в судебном процессе по обвинению Шамс ад-Дина Туграи в государственной измене.

Подумав, что если они будут пить такими темпами, то он свалится раньше курьера, Али решил брать быка за рога. Фарух хотел что-то сказать, но не успел. Али предложил выпить за его здоровье. Выпили.

«Когда же принесут еду?» – с беспокойством подумал Али. После второй чаши он оказался совершенно пьян.

– Какое удивительное совпадение, – заявил Фарух. – Давай выпьем, и я вам расскажу о нем.

Очень скоро кувшин оказался пуст, курьер на дармовщину пил без остановки, просто как лошадь, к тому же, успевший перекусить, он был в более выгодном положении. В то время как Али, пивший практически на голодный желудок, вдруг понял, что он пьян катастрофически. И если дальше так пойдет, задание будет безнадежно провалено. С чувством обреченного, Али взялся за вновь принесенный кувшин. Судя по весу, вина в нем было не менее киста . Едва не пролив, он наполнил чаши и вдруг вспомнил об этом радикальном средстве, о котором ему рассказывал знакомый выпивоха. Али поднялся, извинившись.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Слишком много жидкости, заодно узнаю, что с нашей курицей.

Фарух понимающе кивнул.

Али сделал несколько шагов и спросил у подавальщика, где умыться можно. Тот показал. Али отошел подальше, в темноту и сунул два пальца в рот. Затем он умылся, говоря про себя: «О Аллах, какие муки я терплю ради этой высокомерной девчонки». Али вернулся к столу, чувствуя значительное облегчение. Он все еще был пьян, язык по-прежнему заплетался, но в голове прояснилось.

– Все в порядке? – участливо спросил Фарух.

– Да-да, не беспокойтесь, весь день ничего не ел, вино в голову ударило.

– Давайте выпьем, – повторил Фарух, – и я вам расскажу.

Али держал чашу у рта столько же времени, сколько и собеседник, чтобы курьер не заметил, но сделал всего лишь два глотка, и поставил на стол.

– Удивительное совпадение, – повторил Фарух. – Так я в Марагу тоже путь держу, – Фарух хотел что-то еще сказать, но запнулся и, видимо, передумал. – А вы его обвинять будете или защищать?

– Защищать, конечно, Шамс ад-Дин ведь вазир Табриза. Мы считаем, что обвинение в заговоре не соответствует действительности. Он же отец города, уважаемый человек, в почтенном возрасте. Стал бы он устраивать заговоры, если хорезмшах оставил его при должности. Как вы считаете, уважаемый?

– Не моего это ума дело, – ответил Фарух. – Мое дело отвезти корреспонденцию. У меня нет причин думать об этом. Когда Шамс ад-Дин был в полном порядке, разве ему было дело до меня?

– Я вижу, что вы разумный человек, – заметил Али. – Возразить нечего. Мне, откровенно говоря, до него тоже дела нет, я по долгу службу вынужден так говорить. А вы другое дело, вы вольны считать так, как вам вздумается. Давайте выпьем за вас.

– Может быть, подождем курицу? – спросил Фарух, запинаясь. Чувствовалось, что он тоже изрядно захмелел.

– Пора бы уже ее принести, что-то долго они ее готовят, может, нам петуха подсунули. – Сказал Али. – А вот, кстати несут.

Повар принес румяную курицу и водрузил ее перед ними.

– Все равно сначала надо выпить, – сказал Али. Пользуясь темнотой, он наполнил чашу Фаруха и сделал вид, что наполняет свою, хотя в ней еще было вино. Подержал чашу у рта, сделав два маленьких глотка, поставил на стол. Взялся за курицу, обжигая руки, разделил ее на две части, одну положил перед курьером, вторую взял себе и стал есть.

– Вкусно, – сказал он.

– Первый раз с таким удовольствием ем за счет казны, – довольно произнес курьер. Али, вспомнил о Йасмин, оторвал ножку и завернул в кусок лаваша.

– На завтрак, – объяснил он, заметив взгляд Фаруха, – рано выйду, завтрака ждать не буду.

Али вновь стал разливать вино. После сурового испытания, которому он себя подверг, он вполне контролировал ситуацию, но все равно был пьян изрядно. Курьер с сомнением смотрел на то, как сотрапезник наполняет чашу. В голове у него шумело, и он понимал: пить больше не следовало бы. Но не мог отказаться от дарового угощения, неловко, понимаешь, есть курицу и в то же время воротить нос от вина. К тому же не хотел обижать этого радушного человека отказом. Тем более что все вокруг, несмотря на приближающийся пост, а может, именно поэтому, пили вино. Или это был протест зароастрийцев против навязанной арабами религии? Ведь не так уж много времени прошло с тех пор, каких-нибудь пятьсот лет. Подавальщик то и дело сновал между столами с кувшинчиками. Поэтому курьер продолжал пить, полагая, что сможет вовремя остановиться. Лишь спросил, указывая на кувшин:

– Там… много еще осталось?

Али поднял кувшин, поболтал.

– Нет, самая малость, но я закажу еще.

– Нет- нет, – испуганно сказал курьер. – Ни в коем случае.

– Ну, как знаете.

Вовремя остановиться курьеру не удалось, вернее, остановиться пришлось невольно. Рука, поддерживающая подбородок, поползла в сторону, и он как-то обмяк за столом, голова с глухим стуком опустилась на стол.

Али подозвал подавальщика, рассчитался.

– Из какого он номера? – спросил Али.

– А я знаю? – неопределенно ответил подавальщик, с удивлением глядя на спящего курьера. – У коридорного спроси. Вот ведь набрался.

Али с помощью подавальщика приподнял курьера, влез ему под руку и повел его в помещение. Фарух вдруг затянул негромкую песню, Али разобрал следующие слова: «Вершины гор зимой побелеют, покрывшись снегом, а лица влюбленных в разлуке пожелтеют от тоски».

– Какая у тебя комната? – спросил Али, не надеясь услышать ответ.

– Двадцать три, – неожиданно ответил курьер.

– Ключ есть?

Вместо ответа Фарух проговорил: «Приходи, моя красавица, моя судьба в твоих руках». Али похлопал по его бокам и нащупал ключ. Найдя его комнату, он прислонил курьера к стене, отпер дверь, втащил его и уложил на тюфяк. Фарух обмяк и захрапел. Али огляделся. Кожаная курьерская сумка стояла в углу. Али расстегнул пряжку ремня и извлек из нее несколько свитков бумаги. Подойдя к окну, под ярким лунным светом, стал рассматривать их. Разглядев на одной хорезмийскую печать, он сунул ее в рукав, остальные положил обратно, закрыл сумку и вышел из комнаты. Подойдя к своей двери, он осторожно постучал.

– Кто там? – отозвался тревожный голос Йасмин.

– Это я, открой, – тихо сказал он.

– Что тебе надо? – спросила девушка.

– Как что? – удивился Али. – Войти надо.

– Зачем? – последовал новый вопрос.

– Открой, объясню, – едва сдерживаясь, сказал Али.

Не мог же он на весь коридор объяснять, что ему надо войти для того, чтобы подделать кое-какие документы.

– Ты пьян, – сказала Йасмин, – от тебя даже через дверь разит, иди спать на крышу, утром поговорим.

Как бы ни была умна девушка, (Али был высокого мнения об уме Йасмин), все равно природа взяла над ней верх и объяснить, что ему вовсе не этого от нее надо, было довольно затруднительно.

– Ты забыла, зачем мы здесь? – негромко сказал Али. – Открой сейчас же, ты же не девушка, а мальчик, сейчас кто-нибудь увидит, что ты меня не пускаешь, это вызовет подозрения.

Пока Йасмин боролась с инстинктом самосохранения, Али, потеряв терпение, вытащил кинжал, сунул лезвие в щель между дверью и стеной и откинул засов. Увидев его, Йасмин ахнула и сказала:

– Попробуй только подойти ко мне, я закричу!

– У вас у девушек только одно на уме, – произнес Али, протягивая вперед бумажный свиток. – Вот письмо, которое мы ищем.

Йасмин сразу успокоилась и схватила свиток.

– Осторожно, не повреди печать, – предупредил ее Али. Он зажег светильник, нагрел лезвие кинжала и осторожно вскрыл письмо, отделив сургучную печать от бумаги. Письмо содержало лаконичный приказ, состоящий из трех размашистых слов: «Туграи казнить немедленно».

Али достал калам и чернильницу, которые всегда носил с собой, как отличительный знак своей профессии.

– Мне пришлось немного выпить, – сказал он. – Боюсь, пальцы подведут, тебе придется исправлять. Надеюсь у тебя хороший почерк?

– А что исправлять? – спросил Йасмин. – Может, лучше новое написать?

– Не получится, под текстом подпись Шараф ал-Мулка. Между словами «Туграи» и «казнить» надо втиснуть слово «не», после слова «немедленно» допишешь слово «отпустить». Постарайся, чтобы почерк не очень отличался.

После исправления приказ гласил: «Туграи не казнить немедленно отпустить». Али долго критически оглядывал надпись, потом сказал:

– Стилистически коряво получилось, но смысл ясен. Тюремщики все равно в грамматике мало смыслят. Молодец, похоже, получилось. Сразу видно, что ты дочь сахиба дивана.

– Дыши лучше в сторону, – ответила Йасмин, – а то я сейчас захмелею и с ног свалюсь.

– Кстати, это тебе.

Али протянул девушке кусок курицы. Йасмин взяла ножку, подозрительно оглядела ее, понюхала и осторожно стала есть, не подумав поблагодарить.

Али, нагрев сургучную печать, скрепил письмо и спрятал его в рукаве.

– Пойду, положу на место, – сказал он.

Йасмин кивнула головой, рот ее был занят.

– Так мне где спать ложиться? – поинтересовался Али.

Йасмин мотнула головой, показывая на потолок.

– Понял, – Али вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

В комнате курьера ничего не изменилось – немузыкальный храп и стойкий винный дух. Он вложил письмо в сумку, закрыл ее, затем, приподняв дверную щеколду вертикально, вышел и слегка прихлопнул дверь. Щеколда упала в гнездо. Радуясь успешной операции, Али поднялся на крышу, отыскал свободное место, лег и некоторое время смотрел в звездное небо. Затем он закрыл глаза, мир сразу же перевернулся, и он полетел в черный космос.

Гянджа.

Выше уже говорилось о том, что, когда султан находился в Индии, и у него не было средств, чтобы платить людям за службу и верность, он обещал каждому из эмиров, которые были с ним, – владения икта, когда он завладеет Ираком и Хорасаном. Когда это произошло, он выполнил свои обещания. Ур-хан, получив во владение земли в Хорасане, поставил там своего наиба , который стал нападать на пограничные земли исмаилитов, занимаясь грабежами. От исмаилитов к султану в Хой прибыл посол, имевший титул ал-Камал. Он пожаловался на наиба Ур-хана. Шараф ал-Мулк распорядился устроить встречу с Ур-ханом, чтобы разобраться в этом деле. Когда Ур-хан явился на встречу и услышал слова ал-Камала, в которых содержалось нечто наподобие угрозы, он вытащил из-за перевязи несколько ножей, бросил их перед послом и сказал:

– Это наши ножи, и у нас есть мечи, которые еще длиннее и острее. Имейте это в виду.

Посол посмотрел на вазира, который до появления Ур-хана представлял собой важную фигуру, а теперь выглядел совершенно оплеванным. Тот жалко улыбнулся и развел руками.

– Он родственник султана, – сказал он после ухода Ур-хана, – на него нет управы.

Посол желчно улыбнулся, ответив:

– Ничего, на всякого человека найдется своя управа.

Он возвратился, не получив ни удовлетворения, ни ответа на свою просьбу. А через несколько дней, когда Ур-хан, занявший Гянджу, проходил по улице, к нему под видом простолюдинов, с криками «правосудия, правосудия», обратились трое фидаинов показывая в руках бумагу. Когда же он остановился, чтобы спросить, кто их обидел, взял в руки жалобу, и стал читать. Фидаины, достав из-под одежды ножи, набросились на него. Бросив бездыханное тело эмира, они шли по городу с окровавленными ножами, выкрикивая клич Ала ад-Дина, своего предводителя, пока не пришли к воротам дома Шараф ал-Мулка. Вазир в это время был у султана в крепости. Тогда они ранили его постельничего, и вышли, провозглашая свой клич и хвастаясь победой. Люди стал бросать в них камни с крыш и забил их до смерти, но они продолжали выкрикивать до последнего дыхания: «Мы жертвы за господина нашего Ала ад-Дина.

Через некоторое время прибыл новый посол Аламута, по имени Бадр ад-Дин, который направлялся ко двору султана. Когда он узнал об этом происшествии, то засомневался в целесообразности своего посольства. Он обратился к Шараф ал-Мулку, спрашивая совета в этом деле. Вазир обрадовался его прибытию, так как боялся за свою жизнь, после того как фидаины ворвались в его дом. Пообещал послу устроить его дело так, как он хочет. Он пригласил посла исмаилитов следовать вместе с ним ко двору. По дороге всячески угождал Бадр ад-Дину, посол присутствовал на всех собраниях и на общей трапезе. Как-то во время пиршества, когда все изрядно захмелели, исмаилит, в которого угодливость вазира вселила некоторую самоуверенность, стал хвастаться:

– У нас среди вашего войска, – сказал он, – Есть группа фидаинов, и они так устроились, что их нельзя отличить от ваших гулямов. Одни из них служат конюхами, а другие у главы султанских чаушей.

Шараф ал-Мулк. стал упрашивать его, чтобы он вызвал их и дал ему свой платок, как знак их безопасности. Бадр ад-Дин вызвал пятерых фидаинов. Когда они предстали перед вазиром, один из них, индиец заявил:

– Я мог убить тебя в такой-то день, в таком-то месте. Но я ожидал приказа с высокой подписью.

Услышав об этом, перепуганный вазир сбросил с себя фарджию и, оставшись в рубахе, сел перед послом и, унижаясь, стал говорить:

– Какова причина этого? Чего хочет от меня Ала ад-Дин? В чем моя вина и нерадение, что он жаждет моей крови? Я его мамлюк так же, как и мамлюк султана. Вот я перед вами, и делайте со мной, что хотите.

Когда об этом донесли султану, он пришел в ярость. Он направил к вазиру своих личных слуг, которые обязали его схватить и сжечь перед входом в свой шатер этих пятерых фидаи. Как Шараф ал-Мулк ни просил, ни извинялся, его заставили это сделать. Фидаины были брошены в костер, они горели, повторяя: «Мы жертвы за господина Ала ад-Дина!». Султан казнил также главу чаушей за то, что он взял их на службу. После этого султан отбыл в Табриз, а Шараф ал Мулк остался в Барде. Вскоре туда прибыл еще один посол из Аламута, по имени Салах ад-Дин, который заявил вазиру: «Ты сжег наших людей, после того как тебе их доверили и открыли. Если хочешь быть в безопасности, то заплати за каждого из них выкуп в десять тысяч динаров».

Расстроенный Шараф ал-Мулк щедро одарил посла и написал для исмаилитов указ дивана об уменьшении ежегодно вносимой ими дани в казну султана, которая составляла тридцать тысяч динаров на десять тысяч за город Дамган, и приложил к нему свою печать.

Султан находился в Табризе, когда из Хорасана пришло сообщение о том, что татары готовы перебраться через Джейхун. Джалал ад-Дин немедля собрался в поход, он решил, что правильным будет выдвинуться к Исфахану и встретить их там. Султан послал четыре тысячи всадников в качестве авангарда в Рей и Дамган. Получаемые им ежедневно сообщения говорили о том, что татары продвигаются вперед. Наконец авангард возвратился с известием, что татары укрепились восточнее Исфахана на расстоянии дневного перехода, в селении под названием ас-Син. Звездочеты советовали султану воздерживаться от выступления в течение трех дней и только на четвертый день вступить в сражение. Группа эмиров и ханов, обеспокоенная бездействием хорезмшаха и приближением татар, пришли к нему. Они сидели некоторое время у входа в шатер, пока он не разрешил им войти. И стал говорить с ними совсем о других вещах, пренебрегая татарами, показывая тем самым, что дело не так уж серьезно. Он долго беседовал с ними на разные темы и этим совершенно успокоил их. Затем усадил их и стал советоваться с ними, согласовывая боевой порядок предстоящей битвы. После этого он взял с них клятву в том, что они не обратятся в бегство и не предпочтут жизнь смерти. Затем он вызвал кади и раиса Исфахана и приказал им произвести смотр пехоте в полном вооружении, в панцирях и кольчугах.

Татары, видя промедление Джалал ад-Дина, решили, что он в смятении от страха перед ними оттягивает время сражения. Они отрядили две тысячи всадников в горы Луристана для того, чтобы захватить припасы необходимые на время осады Исфахана. Султан отобрал из своих войск около трех тысяч всадников, которые перекрыли ущелья и устроили засаду, разгромив возвращающихся с добычей татар. Около четырехсот пленных они привели с собой в Исфахан. Султан передал часть кади и раису, чтобы казнить на улицах города, и удовлетворить страсти простонародья, а остальным собственноручно снес головы. Их трупы выволокли за город и бросили под открытым небом на растерзание собакам. Султан выступил в день, предсказанный звездочетами, и построил войска в боевом порядке хорезмийских войск. В центре находился авангард, за ним центр, правое и левое крыло, затем следовал арьергард, и завершал построение корпус, который находился в засаде.

Татары выстроились напротив, и, когда султан увидел их, он приказал пехоте Исфахана вернуться назад, так как количество его войск многократно превышало количество татар. Правое и левое крылья так далеко отстояли друг от друга, что не знали о положении друг друга, ни о каком взаимодействии не могло быть и речи. В этот момент брат султана Гийас ад-Дин покинул его и увел свои отряды. Воспользовавшись для бегства тем, что султан слишком занят, чтобы разыскивать и преследовать его. Вместе с ним ушел со своим отрядом и эмир Джахан-Пахлаван Илчи. Но хорезмшах не придал этому значения и отдал приказ к началу атаки.

Сражение продолжалось весь день и к вечеру правое крыло хорезмийцев потеснило левое крыло татар и вынудило его обратиться в бегство, они преследовали их, убивая тех, кого настигали, до границ Кашана, думая, что левое крыло сделало с правым крылом татар то же самое. Когда султан увидел, что солнце клонится к закату, а татары отступают, он сел на крутом берегу. К нему подошел эмир Йилан-Бугу и сказал: «Мы давно ждали этого светлого дня, чтоб выместить свой гнев на проклятых, и погасили бы жар в груди. И когда судьба подарила нам этот день, наша месть остается неутоленной. Если мы не будем сейчас преследовать татар, то в дальнейшем раскаемся в этом. Не следует ли нам догнать их и уничтожить!» Султан тотчас же сел на коня. Когда он переправился через реку и вышел на другой берег, солнце близилось к закату. В этот момент, командующий татарским войском Тайнал-нойон, бросил в бой спрятанных в засаде за холмом отборных воинов – бахадуров. Они вышли из укрепления со стороны левого крыла войск султана и ударили по нему. Это был только один удар, но насколько сильный, что левое крыло оказалось опрокинуто и отброшено к центру. Были повержены знаменосцы, от ударов мечей сыпались искры, кровь из ран била фонтанами, от боевых кличей стыла кровь в жилах. Но ханы и эмиры стояли насмерть, верные своей клятве. Из десяти военачальников в живых остались только трое. Только теперь стало ясно, чего стоил Ур-хан, убитый исмаилитами в Гяндже, возглавлявший левое крыло ранее. На протяжении всех битв левое крыло доселе одерживало победы. Султан находился в центре, но здесь уже все смешалось, и боевой порядок нарушился. Татары окружили его со всех сторон, и выход из тенет стал уже, чем игольное ушко. Джалал ад-Дин огляделся и увидел, что при нем осталось только четырнадцать его личных мамлюков, а тот, кто нес султанский санджак, спасается бегством. Он настиг его ударом копья, затем оборотясь, ударил по татарам и сумел выйти из окружения. Когда Тайнал-нойан увидел то, что произошло, он протянул жезл в его сторону и сказал ему вслед: «Ты спасешься, где бы ты ни был! Поистине, ты муж своей эпохи и вождь своих сверстников». Центр и левое крыло, спасаясь от татарских мечей, рассеялись по разным областям. Часть из них оказалась в Фарсе, другая в Кермане, некоторые в быстрой скачке достигли границ Азербайджана, а другие, оставшись без коней, вернулись в Исфахан. Правое крыло султанских войск вернулось через два дня со стороны Кашана, полагая, что центр и левое крыло находится в Исфахане и, что они также одержали победу. Когда же они узнали правду, то стали рассеиваться и небольшими группами расходиться в разные стороны. Это было очень странное сражение, когда оба войска оказались, разбиты и одновременно одержали победу.

Восемь дней о султане не было слышно, никто не знал, жив ли он. Простонародье Исфахана начинало поглядывать на хорезмийских женщин и их имущество. Но, к счастью, для простонародья, кади уговорил народ повременить до предстоящего праздника рамадана для того, чтобы выяснить судьбу султана. Джалал ад-Дин появился в день праздника рамадан и присутствовал на молитве. Он наградил эмиров правого крыла чинами и наградами. Ханам и эмирам, оставшимся в Исфахане и уклонившимся от сражения с монголами, Джалал ад-Дин приказал надеть на головы женские покрывала и провести по улицам города. Что же касается татар, то они возвратились от Исфахана в страхе. Несмотря на то, что они победили в конце дня, потери их составили значительно большее число, чем у мусульман.

Из Исфахана хорезмшах двинулся на восток в Рей, а часть войск направил в Хорасан преследовать татар. В это время из Азербайджана пришла весть о заговоре и бунте некоторых мамлюков Узбека. Султан решил направить вазира для усмирения восставших. Шараф ал-Мулк уклонялся от этого до тех пор, пока султан не разрешил ему распоряжаться всеми землями, хасс и икта по своему усмотрению и необходимости. После этого вазир отправился наводить порядок в Азербайджане. К султану в Рей прибыл посол от исмаилитского владыки с необычным подарком. Ала ад-Дин посылал Джалал ад-Дину в дар девять фидаинов, чтобы он мог направить их против своих врагов. Султан сказал об этом в кругу своих близких друзей и спросил их совета. Большинство рекомендовало принять подарок и использовать против своих врагов. Насави, присутствовавший при этом в качестве секретаря, не в качестве друга, записывал за султаном не поднимая головы, но Джалал ад-Дин все равно обратился к нему.

– Шихаб ад-Дин, – сказал султан, – у тебя, я вижу, как всегда особое мнение.

– Я ничего не говорил, – скромно возразил канцлер. – Почему вы так решили?

– Это видно по твоему лицу. Ну, начинай, испорти нам настроение и радость от чистосердечного подарка, как ты любишь это делать.

Ощущая на себе множество разных взглядов, от насмешливых и до неприязненных. Насави сказал:

– У Ала ад-Дина в этом поступке нет иной цели, нежели раскрыть намеренья султана, и разведать его тайные помыслы. Кроме того, мне представляется, что держать при себе исмаилитских фидаинов, в качестве оружия, это все равно, что хранить при себе в качестве оружия ядовитую змею. Каким молоком ее не пои, рано или поздно она поступит сообразно своей природе.

Выслушав канцлера, Джалал ад-Дин обвел глазами собрание и сказал:

– Друзья мои, закончим на этом нашу беседу, идите, отдыхайте, вы много сделали для меня. А с этим человеком я еще поговорю.

Последние слова прозвучали угрожающе.

Присутствующие стали подниматься и расходиться. Султан, оставшись наедине с канцлером, сказал:

– Шихаб ад-Дин, ты убедил меня, распорядись отправить их обратно и сопроводи следующим письмом.

После этих слов он продиктовал следующее:

…Не тайна ни для тебя, ни для других, кто наш противник и кто заодно с нами, кто наш враг и кто союзник. Если ты пожелал совершить это, то сделай, а в том, чтобы указать нет нужды. Мы, если Аллаху будет это угодно, не будем возлагать на тебя такую обязанность. Поистине, с острыми мечами и свирепыми львами, мы не нуждаемся в ножах и фидаинах.

Возлюбленный мой султан!

Земля полнится слухами о славной твоей победе над проклятыми татарами. И я радуюсь вместе с тобой.

Однако радость моя омрачена твоим долгим отсутствием. Целыми днями я сижу у окна, не сводя глаз с дороги, по которой ты должен вернуться. Мне не терпится обнять тебя и прижать к груди. Страдания мои усугубляются еще и неопределенностью моего положения, о котором я тебе уже писала. Пресловутый Шараф ал-Мулк приставил ко мне своего наиба некоего Зайна Бахарди. Упомянутый управляет и властвует в моих землях по своему усмотрению. Он требует, чтобы я отдавала распоряжения только по согласованию с ним. А когда я противлюсь и препятствую ему в этом, он пишет Шараф ал-Мулку и восстанавливает его против меня. Он распорядился взимать ушр [84] в моих областях ежемесячно, так, как это делается в других землях икта. Но мои земли, поскольку я твоя жена, относятся к категории хасс [85] и не подлежат налогообложению. Сейчас в страхе за свою жизнь я поселилась в крепости Тала, что находится возле озера. Узнав об этом, Шараф ал-Мулк счел это бегством, прибыл в Хой и разграбил мой дворец. Мне сказали, что он вывез столько моего добра, что гнулись спины вьючных животных. Сокровища, что накоплялись в течение многих лет, редкие самоцветы и превосходные древние одеяния, равных которым никто не видел. Он увез моих луноликих служанок и распоряжается ими так, как хозяин своими рабами. Я написала ему письмо с просьбой открыть мне доступ к тебе, о султан, чтобы ты решил мое дело. С просьбой о милости и возвращении е тому, что было бы ближе к благочестию. Но мое письмо только увеличило упрямство и несговорчивость Шараф ал-Мулка. В ответном письме вазир отказал мне во всем, сказав, что я должна выполнять его распоряжения. Вдобавок, посланник, который привез мне ответ, некий Тадж Сахиб, выйдя из крепости, угнал самых лучших моих коней. Прошу тебя вмешаться. Я пишу тебе потому, что не верю, что все это происходит с твоего ведома. Я сама предложила себя в жены и удовольствовалась малым по сравнению с тем, что у меня было. Но сейчас я загнана в угол и могу совершить безрассудный поступок.

Каждая женщина, особливо знатного рода, претендует на исключительность своего положения. Но султан Джалал ад-Дин женился при каждом удобном случае на принцессах, на дочерях владетелей покоренных стран из политических соображений для упрочения связей, и не только. Джалал ад-Дин был женолюбив и не связывал себя приличиями в этом вопросе. Уже после того, как по его приказу в Синде утопили весь его гарем, он женился на дочери владетеля Фарса, атабека Саада, затем, после ее смерти, на ее сестре. На дочери Амин-Малика, главы туркмен племени ал-Йива, на Малике-Хатун, жене атабека Узбека, на ее невестке Сулафе-Хатун, которая была женой Хамуша, сына Узбека. Тем не менее, он помнил о Малике-Хатун, хотя писем ее не получал. Но всякий раз, когда он собирался посетить ее, возникало обстоятельство, препятствующее этому. Так было во время осады Хилата, к которому он приступил после захвата Тифлиса. Но стоило ему уйти из Тифлиса, как грузины напали на город. Гарнизон хорезмийцев бежал, султан, получив известие, возвратился, но было поздно: грузины подожгли город и ушли. Затем он усмирял туркмен, которые, воспользовавшись тем, что султан занят осадой Хилата, захватили азербайджанские города Аштар и Урмию. Приведя к поминовению туркмен, султан с сотней всадников из его личных слуг направился к Малике. Когда он был близок к городу, ему сообщили о том, что на лугах Хоя находятся взбунтовавшиеся мамлюки Узбека, и людей у них вдвое больше, чем у него. Но султан напал на них и преследовал до самой Гянджи, пока они не запросили пощады. Затем ему пришлось с войсками вернуться в Ирак, где в Кермане отказался платить установленную дань правитель Барак-хаджиб. Султан все время занимался тем, что приводил к повиновению вассалов, которые, чувствуя шаткость и непостоянство власти, проявляли самостоятельность и переставали платить дань.

Безрассудный поступок принцессы состоял в том, что она, отчаявшись получить ответ от султана, обратилась за помощью к хаджибу Али, наибу владетеля Сирии Малика Ашрафа в Хилате. Она призвала спасти ее от притязаний Шараф ал-Мулка, обещая за спасение передать ему принадлежащую ей крепости Тала. Хаджиб Али немедленно откликнулся на лестную для него просьбу сельджукской принцессы. Шараф ал-Мулк, находился на лугах Салмаса, готовясь осадить этот город, уверенный в то, что на горизонте нет никого, кто мог бы дать ему отпор. Он был настолько беспечен, что разрешил некоторым эмирам держателям икта возвратиться в свои владения. Поэтому, узнав о том, что к нему приближается наиб Айубидов со всеми войсками Сирии, находящимися в Хилате, он тотчас бежал. Хаджиб Али прибыл в крепость Тала, получил ее во владение и вернулся. Вместе с ним уехала и Малика-Хатун.

Встревоженный таким поворотом событий, Шараф ал-Мулк направился в Арран. Он остановился в Мугане и разослал своих амилей для сбора податей в племена туркмен. Один из них, Сирадж Хорезми, отправился к племени Куджат-Арслан и стал требовать, чтобы они каждый день резали для них тридцать овец. Туркмены возмутились и заявили Сираджу Хорезмзи: «Возвращайся к своему хозяину, а подати, которые мы должны казне, мы отвезем сами, и нет надобности, чтобы ты собирал их у нас». Амиль вернулся и доложил об этом Шараф ал-Мулку. Тот переправился через Аракс на судах, окружил становище туркмен и угнал их скот к Байлакану. Стадо составляло до тридцати тысяч голов, за своим скотом пошли туркменские женщины с малыми детьми, надеясь, что Шараф ал-Мулк вернет им овец. Но когда он прибыл туда, то разделил скот между своими людьми, оставив лично для себя четыре тысячи голов с ягнятами. Он послал ширваншаху Афридуну ибн Фарибурзу требование доставить ему предназначенную для султана подать в пятьдесят тысяч динаров. Ширваншах заявил, что не нуждается в посредничестве для уплаты дани. Тогда вазир направился к берегам Куры и отрядил в Ширван четыре тысячи всадников, но ширваншах успел скрыться из города, и хорезмийцы вернулись ни с чем. После этого Шараф ал-Мулк направился в Нахичеван и остановился на лугах близ города, намереваясь осадить город. К нему прибыла хаджиба Джалалийи, владетельницы Нахичевана. С подарками и подношениями. Во время своей миссии она передала слова своей госпожи, смысл которых состоял в следующем – если ты вознамерился напасть на меня, то обратись к тому, кто получает от меня ежегодные подати. И знай, что доход от Нахичевана меньше, чем я посылаю твоему господину.

Шараф ал-Мулк снял свои войска, направился к крепости Шамиран, и остановился в селении Курт. Крепость принадлежала владетелю Сирии. Вооруженные гулямы разошлись по домам, стали грабить, Жители этого селения закрылись в крепости, но одного из грабителей поймали и отрезали ему голову. Узнав об этом, Шараф ал-Мулк пришел в ярость, его войска окружили крепость и пробили бреши со всех сторон. Жители стали взывать о пощаде, но вазир был непреклонен. В это время послышались звуки литавр и барабанов, стали заметны сначала желтые, за ними красные знамена сирийцев. Затем появились всадники, окружили осаждавших и стали избивать их. Ошеломленный Шараф ал-Мулк стоял неподвижно среди своих мамлюков, пока кто-то не потянул его за рукав, сказав: «Спасайся сам». После этого он обратился в бегство, оставив свой лагерь с добром и множеством скота. Страх и погоня привели его в Маранд, проведя там ночь, он направился в Табриз. Здесь его настигло сообщение о поражении султана, прибыли воины, бежавшие из-под Исфахана, они сообщили о бегстве султана, об отсутствии сведений о нем. Шараф ал-Мулк совершенно растерялся, не зная, что делать дальше.

В это время хаджиб Али прибыл в Хой, где в то время наместником был Насир Буга – мамлюк Шараф ал-Мулка, который тут же оставил город, а жители открыли ворота хаджибу. Затем хаджиб захватил Нахичеван. После этого он занял Маранд и выслал свой авангард в направлении Табриза, где находился Шараф ал-Мулк. Вазир немедля отправился в Арран собирать людей. Здесь он узнал о том, что в Азербайджан из аш-Шама . прибыл Бугдай, мамлюк атабека Узбека. Бугдай был виновником смерти многих хорезмийских воинов. Когда султан овладел Азербайджаном, Бугдай сбежал в Сирию к Малику Ашрафу, а, сейчас узнав о том, что Азербайджан терзают раздоры, вернулся. Когда Бугдай приблизился к округу Хоя, хаджиб Али направился на встречу с ним. Однако Бугдай уклонился от схватки, спасаясь бегством, переправился через Аракс и, находясь на противоположном берегу, вступил с ним в переговоры. Он заявил: «Я мамлюк Малика Ашрафа, раб его милости и питомец его благодеяний. Я пришел только помочь делу его победы». Хаджиб отступил, а Буграй вошел в область Кобан. Здесь было много крепостей, которые находились в руках мятежных эмиров. Бугдай заставил их присягнуть на верность и призвал их к службе внуку Узбека, чтобы вызволить его из крепости Котур и возвести на трон. Шараф ал-Мулк собрав войско, двинулся на встречу с хаджибом Али, намереваясь отомстить ему. Когда он достиг Маранда, к нему явились три эмира из левого крыла султанских войск, прибывшие от Джалал ад-Дина на помощь ему. В обычае султана было подвергать своих сторонников, проявивших нерадивость в сражении, новым опасностям, пока они не смывали с себя позор. А так как кроме этих трех эмиров никто из левого крыла не спасся, то султан поручил им поддержать вазира. С усилившимися войсками Шараф ал-Мулк направился в Хой, но в город не вступил, обошел его справа, стремясь только к встрече с хаджибом.

Сражение состоялось у города Беркли, и хаджиб Али, потерпев поражение, отступил и укрепился в городе. Множество его сторонников было перебито. Шараф ал-Мулк собрал их литавры, барабаны, флаги и знамена и отправил все это в Исфахан с эмирами левого крыла. Его войска рассеялись для набегов, а он оставался там еще три дня с сотней всадников. А хаджиб Али сидел в городе, но не смел выйти из него из боязни. Хотя если бы он вышел, то без труда одолел бы Шараф ал-Мулка. Потерпевший поражение полководец, лишается рассудка. Хаджиб оставил город и ушел в крепость Котур.

Великий султан, падишах ислама!

…Ваш слуга шлет вам заверения в своей преданности и пожелания в успехе в священной войне против проклятых татар. С радостью сообщаю вам, что ваше поручение выполнено. Арран и Азербайджан очищены от тех, кто имел отношение к смуте, и от тех, кто вышел из повиновения. Однако, мой господин, есть и тревожные вести. Достоверно известно, что взбунтовавшихся мамлюков подстрекала ваша жена Малика-Хатун, дочь Тогрула…

Исполняющему обязанности вазира Шараф ал-Мулку.

…Ты должен наблюдать за каждым караваном, вышедшим из аш-Шама и возвращающимся из ар-Рума к исмаилитам. Если ты схватишь посла татар, то держи его при себе и сообщи нам о нем, чтобы мы решили, как быть с ним.

Причиной бегства брата султана Гийас ад-Дина было то, что группа сархангов покинули его из-того, что ему не на что было содержать их. Сархангов взял к себе на службу надим султана шихна Исфахана Нусрат ад-Дин, сын знатного эмира, бывшего правителя Гура. Как-то ночью, на пиру у султана хмельной Гийас ад-Дин спросил у него: «Вернешь ли ты гулямов к моему двору?» «Гулямы служат тому, кто их кормит, – ответил Нусрат ад-Дин, – они не выносят голода». Гийас ад-Дин пришел в ярость. Видя, это султан приказал Нусрат ад-Дину уйти с пира. Нусрат ад-Дин ушел, а за ним вскоре последовал Гийас ад-Дин. Он перелез через забор, спустился во двор и ударил надима ножом в бок, да так, что другого удара не потребовалось. Султан был вне себя от этого поступка своего брата, так как был привязан к Нусрат ад-Дину. Тем не менее, он не дал волю гневу, заявив брату, что отныне он свободен от присяги, которую дал ему и передал его дело в суд, для того, чтобы кади судил его по закону. Кроме того, Джалал ад-Дин приказал, чтобы тело убитого дважды пронесли мимо дома Гийас ад-Дина, опозорив его. После этого жизнь для Гийас ад-Дина стала невыносимой, он все время жил в страхе. Так продолжалось до тех пор, пока султан не стал готовиться к бою с татарами у стен Исфахана. Воспользовавшись тем, что он занят, Гийас ад-Дин покинул его, уведя своих людей в Луристан.

…Я всегда был хорошим соседом и никогда не стремился преступить границы запретного и нарушить заповедь уважения к Вам. Так было до тех пор, пока из Индии не прибыл мой брат, который сбросил покрывало и отступил от приличий, стал совершать набеги и перевернул все верх дном. Но если бы вы помогли мне вернуть то, что у меня отняли силой, то нашли бы во мне слугу более податливого, чем разношенные сандалии и более покорного, чем верховой верблюд.

Письмо Гийаса нашло у халифа благосклонный отклик. Посланца вернули с обещаниями и подарком в размере тридцати тысяч динаров. Но этим и ограничились. Узнав о победе султана над татарами, Гийас ад-Дин в страхе отправился в Хузистан и далее в Аламут, ища покровительства у исмаилитов. Джалал ад-Дин передал исмаилитам требование выдать изменника, и разослал отряды, взяв Аламут в кольцо. После этого от главы исмаилитов Ала ад-Дина, прибыл посол с ответом.

…Твой брат укрылся у нас. Он султан и сын султана, нам не дозволено выдавать его, и мы оставим у нас, не отправляя в какую-либо из твоих земель. Мы просим тебя быть к нему милостивым и дать нам гарантию в этом. А мы приложим все усилия, чтобы убедить его вернуться на твою службу.

Джалал ад-Дин оставил письмо без ответа и отбыл в Азербайджан. Гийас ад-Дин скрывался у исмаилитов до тех пор, пока не стал очевиден замысел Джалал ад-Дина, окружить Аламут. Тогда он при помощи Ала ад-Дина ушел из Аламута.

Шараф ал-Мулк установил посты на дорогах, и стал обыскивать караваны, пока со стороны Сирии не подошел караван, состоящий из семидесяти исмаилитов. Шараф ал-Мулк, направил к ним отряд, который перебил их всех. Грузы каравана, навьюченные на верблюдов, были отправлены в его личную казну.

Когда войска вернулись из набегов, вазир вступил в Хой, и не осталось никого из богатых людей, у которых он не конфисковал бы богатство. Также он поступил в Маранде, Нахичеване и других областях Азербайджана. Он разорял страну до тех пор, пока не пришло сообщение о том, что султанские знамена были замечены на пути в Азербайджан. Последняя крепость, которую он осадил, называлась Руиндиз и принадлежала Сулафе-хатун, жене Хамуша, сына Узбека. Сулафа-хатун предложила сдать крепость, с условием, что Шараф ал-Мулк заключит с ней брачный союз. Вазир ответил согласием, они обменялись сватами, но брак не состоялся. Из Ирака вернулся султан и сам женился на Сулафе-хатун. Шараф ал-Мулк в это время осаждавший крепость Шахи, находящуюся на острове посреди озера Урмия, в бешенстве снял осаду, и крепость осталась непокоренной. Через некоторое время к султану прибыл посол от главы исмаилитов Ала ад-Дина с упреками за поступок Шараф ал-Мулка. Разгневавшись, Джалал ад-Дин отчитал Шараф ал-Мулка и приказал вернуть все, что было захвачено у убитых купцов. Вопрос о цене крови он обсуждать не стал, поскольку пришло известие, что его брат Гийас ад-Дин, вероломно оставивший его перед боем, и скрывавшийся у исмаилитов, ушел из Аламута. На границе Хамадана на него напал отряд хорезмийцев под командованием силахдара [94]Силахдар —, придворный чин. Букв. – заведующий оружием.
Таваши Джэбэ, посланный Джалал ад-Дином. Гийас ад-Дин отбился и с пятьюстами всадниками, ушел в Керман. Хаджиб Барак, его наиб в Кермане, встретил его в пустыне во главе четырехтысячного отряда. На первой же стоянке наиб совершил мерзость, изъявив желание жениться на его матери, вопреки ее желанию. Пользуясь, стесненным положением Гийас ад-Дина, он вынудил его согласиться на этот брак. А после этого, спустя несколько дней, обвинив их в том, что они хотели его отравить, приказал задушить их обоих.

Аламут.

От долгого подъема в горы у Насави заложило уши, и начало стучать в висках. Аламут, крепость-столица государства исмаилитов, куда он держал путь, находилась на вершине одноименной скалы в горах Эльбурса. С тех пор, как основатель его Хасан Саббах, иначе шейх аль-джебель, старец горы, обманом захватил ее. Наслушавшись фатимидской ереси Насира Хосрова, он создал на ее основе собственное учение и секту убийц-фидаинов, которые не колеблясь жертвовали собственными жизнями по приказу главы исмаилитов. Причина такого послушания была в том, что он брал на службу молодых неграмотных людей, давал им гашиш, делая зависимыми, от этого зелья и обещал им рай после смерти. Он даже построил искусственный рай, где били винные ключи и молодые женщины, изображавшие вечно девственных гурий мусульманского рая, ублажали выборочно попавших туда одурманенных гашишем фидаинов. После этого они искренне верили в могущество Хасана и готовы были в любой момент умереть, чтобы вернуться туда. Эта, казалась бы порочная, и уязвимая идея оказалась на редкость живучей, и срок государства исмаилитов разменял уже вторую сотню. Все исмаилитские города представляли собой неприступные горные крепости, которые захватывались обманом, подкупом, посулами или угрозами. Исмаилиты всюду находили своих сторонников.

Дипломатическую миссию Насави совершал с большой неохотой и против своего желания. Цель, которую преследовало посольство, носило провокационный характер, и канцлер не понимал, почему для подобных дел султану понадобился именно он. Джалал ад-Дин был разгневан на Ала ад-Дина, за то, что он не вернул изменника Гийас ад-Дина, и позволил ему уйти, оделив его деньгами, лошадьми и продовольствием.

«Ты должен быть дерзок и придирчив, нарушай правила этикета, – наставлял его султан, – Заставь его выйти из себя, пусть он даст мне повод к войне». «Разве для войны необходим повод», – удивился Насави.

«Представь себе. Однако ты начал дерзить раньше времени», – заметил Джалал ад-Дин.

– Простите.

– Тебе известно, что я обложил их данью, в отместку за убийство Ур-хана, и заключил с ними мирный договор. Я не могу первый нарушить его.

– Это был повод, – не удержался Насави, и тут же пожалел об этом.

– Был, но он упущен, я пошел на поводу у Шараф ал-Мулка.

– Стоит ли ввязываться в новую войну?

– Не стоит, поэтому я посылаю тебя.

– Но почему я, государь? Ведь я не воин, эта поездка может стоить мне головы.

– Не бойся Насави, они не посмеют. Я хочу привести их к повиновению, и ты прав, говоря, что сейчас не время для войны с исмаилитами. Эту задачу можешь решить только ты. Кроме хорошей головы, у тебя еще легкая рука. Первую победу я одержал именно над твоими татарами.

– Над моими?!

– Когда я был вынужден бежать из Хорезма, из пустыни я вышел у Насы. Ведь это твой округ.

– Милостью вашего отца.

Когда за очередным поворотом показались зубцы и башни крепостных стен. Канцлер, взглянул на своего спутника, это был мустауфи Камил из администрации наместника Ирака, сопровождавший его от Казвина. Кроме него и солдат охраны с Насави ехало тридцать человек посольства.

– Аламут, – произнес мустауфи. Канцлеру послышалась дрожь в его словах, но он ничего не сказал. Отряд остановился перед воротами. Один из солдат спешился, подошел к воротам и постучал. Хотя это было излишним, за подъехавшей процессией наблюдало с десяток настороженных глаз. В воротах открылось смотровое окошко, и выглянувший страж осведомился о цели прибытия. Через некоторое время ворота тяжело поддались и стали открываться вовнутрь. Насави взглянул на Камила. Ему было явно не по себе, он был бледен и ерзал в седле, отчего его лошадь все время норовила пуститься вскачь. Посольство встречали вельможи исмаилитского государства. После взаимных приветствий Насави провели в скромное помещение, лишь устланное коврами, очевидно, это был зал, предназначенный для приемов. Исмаилитам была чужда роскошь, во всяком случае, показная. Последовав приглашению, Насави сел, скрестив ноги. Наступила долгая пауза, во время которой, стороны любезно улыбаясь, разглядывали друг другу. Наконец один из них заговорил:

– Меня зовут Мухташам, я вазир его светлости Ала ад-Дина. Мы готовы слушать, что привело вас к нам?

– Султан поручил мне задать ряд вопросов вашему повелителю, – заявил Насави. – Я не вижу необходимости предварять их здесь.

Ответ был дерзок, Насави внутренне поежился, произнося слова.

Лицо Мухташама было непроницаемо.

– Вы можете изложить их здесь, – сказал вазир, – а мы передадим их нашему повелителю. Завтра же ответы будут готовы.

– Это неприемлимо, – возразил Насави, – если ваш господин не примет посла хорезмшаха, это будет расценено, как неуважение.

По дороге в Аламут мустауфи сказал Насави:

– Вы можете требовать от них все, что угодно. Это уже не те исмаилиты, что прежде. Султана они боятся не меньше, чем татар. Только не требуйте от них одного, – встречи с Ала ад-Дином, на это они не пойдут никогда.

– Отчего так, – спросил канцлер, – он, что уродлив, или глуп, или его не существует вовсе, и от его имени правит другой человек?

– У них есть правило. Существует определенный возраст, раньше которого их глава не может садиться на коня. Ала ад-Дин еще не достиг этого возраста.

«Это правило, – сообразил Насави, – было известно Джалал ад-Дину. Ибо, напутствуя его он приказал ни в коем случае не соглашаться на посредничество.

В течение некоторого времени вельможи пытались уговорить Насави, но он был непреклонен. Наконец Мухташам заявил, что они должны передать это требование Ала ад-Дину, а покамест уважаемый гость может отдохнуть в отведенных для него покоях, его люди также будут определены на постой. Мухташам сделал неопределенный жест, словно испытывал неловкость, и добавил.

– И еще, в целях безопасности, передвижение по крепости ограничено.

– Означает ли это, что я не могу покинуть ее? – спросил Насави.

Недавнее посольство конийского султана Кей-Кубада, Шараф ал-Мулк удерживал больше месяца, не давая ни ответа, ни возможности уехать.

– Ни в коем случае, – ответил Мухташам, вы можете в любое время выйти из крепости, а для прогулок по крепости у вас будет провожатый.

Комната, отведенная канцлеру, единственным крошечным окошком, глядела в пропасть и на ближайшую скалу за ней. В ней ничего не было кроме ковров и подушек. По требованию Насави ему принесли низенький столик. Он захватил с собой в дорогу сумку с документами и сейчас был даже рад неожиданно возникшей проволочке, дающей возможность разобрать накопившиеся бумаги. Мустауфи Камил жил в соседней комнате и заходил к нему, чтобы позвать на прогулку. Для этой цели им отвели небольшую часть крепостной стены, с которой открывался прекрасный вид на соседние вершины. Насави подолгу стоял и любовался ими, расспрашивая Камила об исмаилитах. Мустауфи отвечал неохотно, кое-что, рассказывая, но чаще делая страшное лицо, показывая, что об этом лучше не говорить. Когда канцлер спросил его о фидаинах. Камил сказал, закрыв губы ладонями: «Они могут убить кого угодно».

– Это я уже знаю, но за что?

– За деньги. Это основная статья их дохода. Конрад Монферрат, король Иерусалима был убит двумя фидаинами, переодетыми в христианских монахов, по просьбе Салах ад Дина и за большие деньги.

Насави хотел еще о чем-то спросить, но мустауфи умоляюще сказал: «На обратном пути я расскажу тебе, все что знаю, а сейчас давай о чем-нибудь другом поговорим.

На третий день, когда наступила ночь и Насави уже готовился ко сну в комнату вошел слуга и позвал его на аудиенцию к Ала ад Дину. Камал уже ожидал его в коридоре. В сопровождении хаджиба они спустились во двор, а затем, выйдя из крепости, стали подниматься в гору. Ночь была довольно темной, единственным источником света был снег, лежащий на соседних вершинах. «Они из всего устраивают представление», – с раздражением подумал Насави. На высоте дул сильный холодный ветер, и он пожалел, что не оделся теплее. О том, что встреча произойдет вне стен крепости, его предупредить никто не подумал. Гора была вполне обитаемой, там и сям виднелись фигуры дозорных, которых выдавал блеск копейных наконечников. Два дня назад, едучи в крепость, он никого не заметил. Видно ночью они не считали нужным скрываться. На вершине горы на разостланном прямо на земле ковре сидели несколько человек, один из которых был посажен выше остальных. Насави понял, что это и есть старец горы. Этим титулом называли главу исмаилитов, невзирая на его возраст. Нынешний шейх аль-джебель наследовал престол три года назад девяти лет от роду. Насави приветствовал его и сел на предложенное место. Мухташам, сидевший одесную от своего господина, предложил зачитать послание хорезмшаха. Насави понял, в чем был смысл этой встречи, ночью на горе. В темноте нельзя было разобрать ни одной буквы. Его пытались провести. Детская шалость, да и только. Исмаилиты не учли того, что послание, как и все важные письма султана, составлял лично Насави. Канцлер по памяти прочитал первый пункт – это было требование возобновить чтение хутбы с именем хорезмшаха, так как это было во времена великого султана Мухаммада, отца Джалал ад-Дина.

– Речь не может идти о возобновлении, так как такая хутба никогда не провозглашалась, – возразил Мухташам.

Насави полез в сумку, предусмотрительно захваченную с собой, извлек оттуда бумагу и протянул ее вазиру.

– Что это? – спросил Мухташам.

– Это свидетельство кади Муджира, которого султан посылал к вашему отцу с требованием читать хутбу, и она провозглашалась.

Насави говорил, обращаясь непосредственно к Ала ад-Дину. Вазир развернул письмо, некоторое время, попавшись на собственную уловку, силился в темноте разобрать почерк судьи.

– Это ложь, – наконец заявил Мухташам.

– Вы обвиняете хорезмшаха во лжи, – спокойно осведомился канцлер.

– Ни в коем случае, – воскликнул вазир, – кади лжет, а султан введен в заблуждение.

– Мы можем спросить человека, живущего в Ираке, – предложил Насави, – он вазир наместника султана.

– Пусть говорит, – согласился Мухташам. Взоры обратились к мустауфи, но тот совершенно потерялся, запинаясь, силился что-то произнести, но выходило нечленораздельное.

– Не будем терять времени, – сказал Насави.

– В каком смысле, – спросил Мухташам?

– Оставим этот вопрос открытым и перейдем к следующему.

– Извольте.

– Султану известно, что вы отправили посла к татарам, он желает знать обстоятельства этого посольства. Чтобы затем высказать свое мнение.

Насави полагал, что исмаилиты станут отрицать этот факт. Но Мухташам сказал:

– Султан знает, что наши земли граничат с татарами, и мы должны вести переговоры с ними. Но из этого не следует, что наше посольство имело цель причинить ущерб вашему государству. Мы просто хотим отвести беду от нашей страны. Если султан убедится в обратном, пусть пристыдит нас и воздаст нам как пожелает.

Насави все ждал, что Ала ад-Дин возьмет инициативу в свои руки, и будет вести переговоры. Однако, несмотря на то, что Насави всякий раз обращался к нему лично, на вопросы отвечал Мухташам. Глава исмаилитов лишь повторял его слова, ничего не прибавляя от себя. Насави восклицал, помня о необходимости проявлять дерзость.

– Вы обязаны, согласно условиям мирного договора, выплачивать ежегодно тридцать тысяч золотых динаров, но в прошлом году прислали только 20 тысяч.

– Шарф ал-Мулк уменьшил нашу дань на 10 тысяч динаров, – возражал Мухташам, – у нас есть документ, подтверждающий это, скрепленный его подписью и печатью.

– Вынужден напомнить, что речь идет о деньгах султана, – парировал канцлер, – и уменьшить поступления возможно лишь по письменному распоряжению султана.

– Все деньги султана расходуются по указаниям Шараф ал-Мулка, – настаивал Мухташам, – по его подписи, в любую сторону, куда ему угодно, и никто не стесняет его в этом. Почему же когда речь зашла о нас, распоряжение вазира стало недействительным.

В доводах исмаилитов был резон, Насави не мог не признать этого.

– Давайте поступим следующим образом, – предложил он. – Вы отвесите двадцать тысяч динаров, а по поводу оставшихся десяти тысяч напишете письмо султану, где изложите свои аргументы. И пусть султан сам решит этот вопрос. Может быть, он будет взыскивать недостающее у Шараф ал-Мулка? Я не знаю…

На следующий день Насави увозил из Аламута двадцать тысяч золотых динаров ежегодной дани. Кроме того, Ала ад-Дин прислал ему лично в подарок тысячу динаров: а также два набора почетной одежды; каждый из которых состоял из атласной рубахи, меховой шубы, шелкового и атласного плаща; два наборных пояса, семьдесят рубах. А также двух коня с седлами и полной сбруей; четырех лошадей с попонами, и тридцать почетных одежд для сопровождающих Насави лиц. Мустауфи так долго удивлялся, качал головой, цокал языком, что Насави счел нужным заметить:

– Подарки послам, обычное дело. Как и то, что их часто лишают жизни.

– Вот и я о том же, – сказал мустауфи, – Меня удивляют вовсе не эти подношения, а твоя резкость в разговоре с Ала ад-Дином. А ведь это тот, кого бояться владыки. Я не надеялся на то, что нам удастся уйти живыми из этой крепости».

Наутро, после прибытия в Казвин, в дверь дома, где остановился Насави, постучал человек и передал письмо от Ала ад-Дина, в котором было следующее.

«Дошло до меня, что ты покупаешь овец для ханаки [96]Ханака – обитель (чаще суфийская)
. Мы желаем участвовать в этом добром деле. Поэтому мы перегоним тебе столько овец, сколько необходимо». Насави стал вспоминать, где и кому он говорил о своем желании купить овец в качестве вакфа для ханаки, которую построил в своей крепости в Хорасане. Поскольку после набега татар, там не осталось ни одного животного. Он интересовался ценами на овец, это было в разговоре с наместником Ирака, но они были не одни. Вряд ли это сделал наиб, скорее кто-то из его окружения донес слова главе исмаилитов. У них везде есть шпионы. На всякий случай Насави не стал торопиться с покупкой и действительно, через несколько дней к его воротам пригнали стадо овец в четыреста голов. Канцлер нанял пастухов и отправил его в Хорасан. А сам поспешил в Азербайджан на султанскую службу.

Караван-сарай между Табризом и Марагой.

Под утро Али увидел сон, в котором он почему-то обнимался с мальчиком. От этого он проснулся, осознал, что это ему привиделось, и облегченно вздохнул. После этого он несколько времени пытался понять, что с ним и где он находится, так как над головой было темно-синее небо с редкими звездами и остаток белой луны. Голова трещала от боли. Али восстановил в памяти события вчерашнего дня, дойдя до ужина с курьером, поморщился и тяжело вздохнул. Рассвет был близок, Али не стал пытаться вновь заснуть, еще немного, и весь странствующий люд начнет просыпаться – купцы, погонщики. Не стоило дожидаться толчеи и сутолоки. До его слуха вдруг донесся стук копыт. Али поднялся и увидел, как к караван-сараю подъезжает несколько всадников. Томимый нехорошим предчувствием, Али спустился вниз и стал ожидать их появления. Вскоре в ворота постучали. Спящий сторож, чертыхаясь, вышел из своей будки и открыл ворота. Это были хорезмийцы, те, что искали их вчера, в доме вазира. Али укрылся под дверью, стараясь не пропустить ни слова из их разговора. Они потребовали управляющего, сторож ответил, что управляющий ночует у себя дома, в ближайшей деревне и вот-вот должен подойти. Потребовали дежурного работника. Появился заспанный работник, к счастью, это был не тот, кто вчера принимал Али и Йасмин, поэтому на расспросы все отвечал:

– Не знаю, я ночью заступил. А что случилось?

– Дождемся управляющего, – скомандовал висакчи-баши, и отряд, их было пять человек, спешился. Али не стал дожидаться появления управляющего, бросился к комнате Йасмин, привычно, лезвием кинжала поддел щеколду. Сон Йасмин на этот раз оказался крепок, она не проснулась, но полюбоваться спящей красавицей, или, как он втайне надеялся поцеловать украдкой, не было времени. Он схватил ее за ногу и потряс. Йасмин открыла глаза.

– Опять ты? – спросонок сказала она. – Что за напасть, стоит мне открыть глаза, так я вижу твое лицо.

– Чем тебе мое лицо не нравится? – спросил задетый Али.

– Тем, что напоминает о действительности, – садясь и зевая, ответила Йасмин. – Мне хочется проснуться и понять, что мне все это приснилось, и я нахожусь у себя дома. Ну, что еще я должна сделать в эту ночь?

– Между прочим, я здесь не по своим делам, – заметил Али.

– Ну вот, уже упреки начались.

– Одевайся, – приказал Али.

– Во-первых, я не раздевалась, чтобы одеваться, во-вторых, что за тон, говори со мной почтительно!

– Закрой глаза и иди за мной.

– Куда? Там еще темно.

– Тем лучше, больше шансов, что удастся спастись.

– А что случилось?

– Во дворе караван-сарая хорезмийцы, они приехали за нами, быстрее.

Али приоткрыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Он поманил девушку. Йасмин, следуя за ним, спросила:

– А глаза, зачем закрывать?

– Чтобы мое лицо не видеть.

– Что ты к словам цепляешься? Я имела в виду не само лицо, а то, что оно напоминает.

В противоположной от выхода стороне коридора, как и рассчитывал Али, оказался черный ход. Дверь была не заперта. Деньги за постой брали вперед, поэтому хозяин не боялся, что кто-то уйдет не заплатив. Выйдя, они оказались на заднем дворе. Здесь их встретили удивленные взгляды работников, которые, несмотря на ранний час, занимались своими делами: растапливали глиняную печь, доили коров, выгоняли овец на пастбище. Али схватил Йасмин за руку и, лавируя меж баранов, вывел ее за ворота.

– Теперь бежим! – скомандовал он.

– Как бежим? А как же наши кони?

– Пусть лучше пропадут кони, чем наши головы, – ответил Али и припустил по полю. Йасмин, помедлив, бросилась за ним.

– Они нас не выдадут? – крикнула Йасмин.

– Кто? – не оборачиваясь, спросил Али.

– Работники, они же нас видели.

– Выдадут, конечно, – бросил Али на бегу.

– Зачем же мы бежим в эту сторону? Они видели, куда мы побежали.

– Нам нужно в Марагу, а она в этой сторону.

– Надо было, пока нас видели, побежать в противоположную сторону, а потом изменить направление.

– Не сообразил, поздно уже.

– И что теперь?

– Положимся на волю Аллаха, они не сразу начнут всех расспрашивать, сначала перероют всю гостиницу.

Под взглядами работников, которые все до одного, бросив работу, подошли к воротам, парочка пересекла поле и выбежала на караванную дорогу.

– Интересно, далеко отсюда до Мараги? – тяжело дыша, спросила Йасмин.

– Этот караван-сарай, стоит на полпути между городами, – запыхавшись, ответил Али.

– Мы пойдем пешком?

– Ты догадливая девушка, – заметил Али.

– Это что, насмешка? – подозрительно спросила Йасмин, опровергая утверждение спутника.

– Боже упаси.

– А то смотри у меня, я насмешек не люблю.

– Кто же их любит? – переводя вопрос в теорию, сказал Али. – Я могу тебя понести на руках, если ты устанешь.

– Что это вдруг?

– Нравишься ты мне, – вырвалось у него, но Али тут же пожалел об этом. Не лучшее было время для признаний.

Йасмин бросила на юношу строгий взгляд, в котором сквозило любопытство, ничего не ответив, пошла по дороге.

– Эй, подожди, – окрикнул ее Али.

Девушка обернулась, и Али невольно залюбовался ею. В этот рассветный час кругом на полях и на дороге лежал утренний туман, и в этой дымке она была похожа на пери, выглядывающую из облаков.

– Ну что? – нетерпеливо спросила она. – На тебя столбняк напал, говори уже!

– Нам нельзя идти по дороге, – наконец сказал он. – Хорезмийцы именно на ней и будут нас искать, когда поймут, что мы сбежали. Пойдем по степи, вдоль дороги.

– Но так мы далеко не уйдем.

В этот момент послышался стук копыт. Али, схватив девушку за руку, сбежал с дороги в сторону, где туман был гуще, и, потянув за собой Йасмин, бросился наземь, за небольшим холмиком, Ждать пришлось недолго. Вскоре обрисовался контур лошади, которая неторопливо переставляла копыта.

– А где же всадник? – удивленно пробормотал Али. Когда лошадь приблизилась, он разглядел всадника, который ехал, склонившись к холке. Это был курьер. До них донесся жалобный стон и ругательство, что-то вроде «Не тряси, сволочь!», которое он отпустил в адрес лошади.

– Друг, – сказал ему вслед Али, – как я тебя понимаю. – Потом добавил: – А говорят, на дармовщину голова не болит.

– А что это с ним? – спросила Йасмин. – И кто это?

– Это курьер, – пояснил Али. – У него похмелье.

– Это как?

– Это ужасно. Голова раскалывается.

– А у тебя? Ты ведь тоже пил с ним.

– У меня тоже.

– А что же ты не стонешь и не жалуешься?

– Я мужественный, – заявил Али.

Йасмин насмешливо взглянула на него. Потом перевела взгляд на курьера.

– Таким ходом он нескоро доберется.

– Нам это как раз на руку.

– Это уже не имеет значения. Дело сделано, – возразила Йасмин, – И чем быстрее он доберется до Мараги, тем быстрее отца выпустят. Разве не так?

– Когда его выпустят, иншаллах, – сказал Али, – ему надо будет тут же уносить ноги, и кто-то должен будет сказать ему об этом.

Курьер проехал и скрылся из виду. Они поднялись, и Йасмин, оглядев себя, воскликнул: – Я вся мокрая!

– Роса, – сказал Али. – Я тоже мокрый. Сейчас выйдет солнце и высушит нашу одежду.

– Но мне уже холодно, я могу заболеть.

– Пойдем, от ходьбы согреешься.

Али направился к дороге.

– Кажется, ты сказал, что лучше идти вдоль дороги.

– Вдоль дороги будем идти, когда роса просохнет. Я не хочу, чтобы ты заболела.

– А как же хорезмийцы?

– Мы услышим топот копыт и спрячемся.

Али вышел на дорогу и бодро зашагал по ней. Йасмин последовала за ним. После часа ходьбы он сказала:

– Я устала, ты что, собираешься до Мараги пешком идти?

– У тебя есть другое предложение?

Йасмин ничего не ответила, и они продолжали идти. Дорога шла через степь.

В дали, по правую руку тянулись невысокие горы, лишенные какой-либо растительности. Между тем взошло солнце, и утренний туман растаял, словно его и не было. Через некоторое время Али увидел поодаль пасущееся в низине стадо овец. Сказал девушке: «Подожди меня здесь» – сбежал с тропы к стаду и, переговорив с пастухом, вернулся через некоторое время, ведя за собой осла.

– Вот, – сказал он, – прошу садиться.

– Ты хочешь сказать, что я сяду на осла? – высокомерно спросила Йасмин.

– Ну да, ты же устала.

– Ни за что, это ниже моего достоинства.

– Послушай, – разозлился Али, – Ты не дочь вазира, ты мальчишка, которых бродяжничает со своим братом. О каком достоинстве ты толкуешь?

– Сам садись.

– Между прочим, я заплатил за него деньги.

– Мог бы купить лошадь.

– У него не было лошадей. Ладно, не хочешь, сам поеду.

Али собрался, было, сесть на осла, но Йасмин передумала.

– Ладно, – сказала она, – я поеду.

Али помог ей взобраться на животину и пошел, ведя за собой осла поводу.

– Спасибо, – через некоторое время услышал он. – Ты обо мне все время заботишься, а я неблагодарная. Когда мы спасем отца, он вознаградит тебя.

– Ладно, – сказал Али, – я это делаю не ради денег.

– А ради чего? – лукаво спросила Йасмин.

Али хотел сказать правду, но в последний момент передумал.

– Я многим обязан твоему отцу и вообще вашей семье. Я помню добро.

– Ну что же, похвально, – сказала Йасмин, однако в голосе ее слышалось разочарование. – А что это за холмики? – спросила она.

Али повернул голову. Девушка указывала на конусообразные возвышения, которые тянулись в разные стороны и через неравные расстояния.

– Это кяризы, – сказал Али.

– А что такое кяризы?

– Колодцы, подземная система орошения, – начал было объяснять Али, но замер, прислушиваясь.

– Что? – спросила Йасмин.

– Кажется, кто-то скачет?

Йасмин прислушалась.

– Да нет, по-моему, тебе кажется.

– Точно, это хорезмийцы, – сказал Али, указывая рукой назад.

В перспективе прямой как стрела дороги, показались всадники. Али оглянулся, ища укрытия, но кругом была степь, лишенная каких-либо деревьев, за которыми можно было бы укрыться. Тогда он сдернул с осла Йасмин, сильно хлопнул по крупу животного, отчего оно припустило вскачь, и, скомандовав: «Беги за мной», бросился к вышеупомянутому кяризу, на ходу разматывая чалму.

– Что ты собираешься делать?

– Мы спрячемся в кяризе, – бросил Али и стал завязывать вокруг ее талии один конец чалмы.

– Ты с ума сошел! – воскликнула девушка, с ужасом глядя на отверстие в центре конусообразной кучи. – Я не крот, я туда не полезу.

– Не бойся, это обыкновенный колодец.

– Нет, – твердо сказала Йасмин, – развяжи меня.

– Черт, они нас заметили, – сказал Али. – Лезь в колодец, дура!

– Сам дурак, развяжи меня.

Хорезмийцы, в самом деле, их заметили, так как отряд изменил направление и скакал теперь по степи прямо на них. Али, не медля более, схватил девушку, и, не взирая на ее визги и сопротивление, столкнул ее в колодец.

– Я не хочу, – завопила она. – Мама!

Али стравливал чалму, упираясь в землю обеими ногами, откинув тело назад под углом, для большей устойчивости. В какой-то момент «канат» дал слабину. Али заглянул в колодец и крикнул:

– Как ты, стоишь на ногах? Там не должно быть глубоко.

В ответ он услышал:

– Негодяй, мерзавец, скотина, я по грудь в ледяной воде, вытащи меня немедленно.

Али оглянулся, хорезмийцы были так близко, что можно было разглядеть их лица. Он крикнул вниз:

– Прижмись к стене, я прыгаю, – и сиганул в колодец.

Черная ледяная вода сомкнулась над его головой, он поднял столп брызг, сердце едва не выскочило из его груди, в следующий миг он вынырнул, судорожная хватая воздух, и тут получил пощечину, затем другую. Али схватил ее за руки.

– И совсем не ледяная, – сказал он, фыркая и отплевываясь. – Хорошая вода, прохладная. Просто наверху было жарко. К тому же у нас нет другого выхода. Ты это понимаешь?

– Да.

– Тогда возьми себя в руки.

– Я боюсь, и мне холодно. Что мы будем теперь делать, сидеть в колодце?

– Понятия не имею, положимся на волю Аллаха всевышнего.

– Куда течет эта вода?

– Куда она только не течет.

Стенки колодца заканчивались на высоте человеческого роста, потом начинались своды галереи, по дну которой текла вода.

– Долго мы здесь будем сидеть? – спросила Йасмин.

– Не знаю.

– А как мы будем вылезать отсюда?

– Не знаю. Слушай, ты можешь помолчать немного?

– У меня немеют ноги, – пожаловалась она. Голос ее дрожал.

– Потерпи немного, пожалуйста.

В этот момент в колодец заглянула голова, долго вглядывалась в полумрак колодца. К ней присоединились еще несколько голов. Затем чей-то начальственный голос произнес:

– Они точно сюда прыгнули?

– Точно, – ответили ему вразнобой другие голоса.

– А что ж их не видно?

– Так ведь темно.

– Может, это не они были вовсе?

– Зачем бы они стали прыгать?

– Тоже верно.

– Ну что, кто полезет? – спросил начальственный голос после недолгого молчания.

– Зачем лезть-то, давайте змей наловим и туда побросаем, сами вылезут!

– А что, хорошая мысль.

– Нет, мысль дурная, – изрек начальственный голос. – Такая же, как и ваши головы, вернее, из ваших голов ничего путного и выйти не могло.

– Почему?

– Если про головы спрашиваете, то я не знаю, это вы у своих матерей спросите. А если про ваше предложение, то я вам отвечу следующее – эти люди нужны нам живые, а если змеи их покусают, тогда что? Давайте, кто-нибудь обвяжитесь веревкой и спускайтесь туда.

Али вытащил кинжал и заслонил собой Йасмин, готовясь поразить того, кто появится в шахте колодца. Но в следующий миг передумал. Что толку было убивать солдата, если наверху стояло еще четверо. Не дожидаясь, когда появится хорезмиец, он вложил кинжал в ножны, схватил Йасмин за руку и повел ее за собой.

Уровень воды в подземном канале доходил до пояса, и течение была слабым. Шли, осторожно переставляя ноги. По мере того, как они отдалялись от колодца, свет убывал, вскоре вокруг настала совершенная темень. До них донесся голос хорезмийца, который крикнул: «Здесь никого нет». Потом он еще что-то кричал, но слов уже было не разобрать.

– Я не думаю, что он пойдет за нами, – стуча зубами, сказал Али.

– Почему? – стуча зубами, спросила Йасмин.

– Просто не думаю, и все.

– Спасибо, утешил, – сказала Йасмин, потом добавила: – Какой ты все-таки умный.

– Это ирония? – спросил Али. Но Йасмин не ответила.

По мере того, как они продвигались вперед, тьма вновь стала рассеиваться, и вскоре впереди показался столб света.

– Мы подошли к следующему кяризу, – пояснил Али.

– Сама знаю, – бросила Йасмин.

Али осторожно посмотрел вверх и тут же отпрянул. В отверстии торчала чья-то голова.

– Что? – спросила Йасмин.

– Нас уже здесь ждут, – тихо сказал Али.

– Они нас будут караулить у каждого колодца. – В отчаянии произнесла Йасмин. – Какой смысл в том, что мы спрятались?

– Смысл есть, арыки текут в разные стороны. Хорезмийцы стерегут нас у ближайших колодцев. Им надо было идти за нами, но они этого не сделали. Теперь мы от них уйдем.

Они обошли шахту колодца и двинулись дальше. Уровень воды все время менялся. Через некоторое расстояние поток, в самом деле, раздвоился. Али взял левее, стараясь мысленно сохранять направление к Мараге, хотя уже с трудом представлял, где она находится. У следующего колодца их уже никто не сторожил.

– Будем вылезать? – дрожа от холода, спросила Йасмин.

– Рано еще, мы недалеко ушли, пойдем дальше.

– Я уже ног не чувствую, – пожаловалась девушка.

Али вдруг почувствовал острую жалость к ней, повернулся и обнял ее, пытаясь согреть. Вопреки ожиданию, Йасмин не вырвалась из объятий. Девушку била дрожь.

– Ничего, – шептал Али. – Потерпи, наверху нас ожидает смерть. Холод – это не худшая ей замена.

Он крепко сжал ее напоследок и отпустил. Арык вскоре вновь раздвоился, но Али от долгого нахождения в темноте потерял ориентацию. Недолго думая, он взял еще левее.

– Откуда течет эта вода? – спросила Йасмин.

– Этого никто не знает, с гор, по-видимому.

– Как никто не знает? Кто-то ведь проложил эти каналы.

– Она существует очень давно, возможно, она была построена еще при Ахеменидах. А может, и раньше, две тясячи лет назад при царе Кире.

– А почему нельзя было поверху пустить ее?

– Это сделано было специально, древние земледельцы предвидели, что нам придется здесь прятаться.

После долгой паузы Йасмин спросила:

– Ты серьезно, или шутишь, а то у меня от холода голова не соображает?

– Шучу, это сделано для того, чтобы сократить потери влаги при испарении. В нашей стране очень жаркий климат. Иначе вода с гор не дотечет до города.

Они подошли к следующему колодцу, он также был пуст.

– Вылезаем? – спросила Йасмин.

– Дойдем до следующего, – сказал Али. – Осторожность джигита украшает, – и двинулся дальше.

Йасмин покорно следовала за ним. От холода она стала чрезвычайно послушной. Арык вновь раздвоился. Али остановился и спросил у девушки:

– Ты помнишь, в какую сторону мы пошли?

– Конечно.

– В какую?

– Лично я шла за тобой, а в какую сторону шел ты, тебе лучше знать.

– Понятно, вопросов больше не имею.

Али взял правее.

– Как все-таки мы будем вылезать? – спросила Йасмин.

– Понятия не имею, – честно признался Али. – Но я что-нибудь придумаю.

У следующего колодца стояла лестница.

– Вот видишь, – заявил Али. – Я же говорил, что-нибудь придумаю. Я словами не бросаюсь.

– Действительно. Я смотрю, ты хозяин своему слову. Так что вылезаем?

Али задумался, он пытался сообразить, как далеко они ушли от преследователей.

– Надо вылезать, – заявила Йасмин.

– Почему?

– Это знак, свыше.

– С чего ты взяла?

– А откуда, по-твоему, лестница взялась?

– Действительно, я как-то об этом не подумал, вернее, я подумал, что оставил кто-нибудь.

– Наивный ты человек, в наше время лестницами не бросаются.

– Ладно, будь, по-твоему.

Али обнажил оба своих кинжала.

– Что ты собрался делать? – испугалась Йасмин.

– Барашка свежевать, не видишь разве!

– Какого барашка, где ты здесь видишь барашка? – от холода Йасмин совершенно утратила чувство юмора.

Али не стал ничего объяснять, выставив перед собой кинжалы, полез наверх и осторожно выглянул из колодца. Всюду, насколько хватал взгляд, была степь, лишь с одной стороны по-прежнему тянулась гряда невысоких гор. Вдалеке паслась отара овец.

– Как чувствовал, – вкладывая кинжал в ножны, подумал Али. – Поднимайся, – сказал он внизу, – кажется, нет никого. – Он спустился на несколько перекладин, протягивая девушке руку. С его помощью она выбралась наружу и сразу же принялась стягивать с себя одежду.

– Ты что делаешь?

– Снимаю мокрую одежду, не видишь разве?

– Мне отвернуться?

– Как хочешь, мне все равно.

– Хорошо, я буду смотреть.

– Зачем?

– Давно мечтаю об этом.

Йасмин пожала плечами.

Тем не менее, когда на ней осталась лишь одна нательная рубаха, она взглянула на юношу и грозно спросила:

– Ну?

– Что ну?

– Может быть, все-таки отвернешься?

– Ты же сама сказала.

– Мало ли, что я сказала.

Али вздохнул и отвернулся. И сам стал раздеваться, жалея, что на затылке у него нет глаз. Он стянул с себя одежду, выкрутил и разложил прямо на траве.

– Представляю, что думают о нас на небесах, глядя, как торопливо мы раздеваемся, – отбивая дробь зубами, пошутил он.

– Ты за них не беспокойся, – огрызнулась Йасмин, – у них свой взгляд на вещи.

– И как они ошибаются, – добавил Али, раскидывая руки и поворачиваясь лицом к солнцу. – Все время удивляюсь, откуда в тебе это философское начало.

– Не поворачивайся, – предупредила его Йасмин.

– Я не думал поворачиваться к тебе, я к солнцу.

– Солнце в небесах, туда смотри.

– Не могу понять, где мы оказались, – сказал Али, оглядывая окрестности в дозволенном секторе видимости. – Нет ни одного знакомого ориентира, кроме гор. Не могли же мы под землей так далеко уйти. С одной стороны, это конечно хорошо.

День был жаркий, через четверть часа одежда, разложенная на земле, была все еще сырой, но уже утратила избыток влаги.

– Одевайся, – сказал Али и стал натягивать одежду. – Время не ждет.

– У меня еще одежда не высохла.

– Ничего, одевайся, по дороге высохнет, – бросил Али и, не оглядываясь, пошел в сторону пасущейся отары. Через некоторое время он все же оглянулся. Йасмин шла за ним на порядочном расстоянии. Казалось, что отара находится недалеко. Но на самом деле до нее оказалось не менее двух газов . За овцами ходил мальчик лет двенадцати. Он отогнал овчарок, с лаем бросившихся им навстречу. Али обратился к нему с вопросом.

– Скажи, приятель, где здесь дорога на Марагу?

Пастушок долго с любопытством разглядывал Али и его спутника. Наконец покачал головой:

– Не знаю.

– А вообще дорога есть здесь?

– Не знаю.

– А деревня твоя где?

– Мы кочуем, – сказал мальчик, – Здесь нет деревни, вон там стоим.

Али посмотрел в указанную сторону. В низине в небольшой рощице стоял шатер. Али задумался. Судя по тому, как степь скрадывала расстояния, ходу до становища было не менее фарсанга. Стоило ли терять время. Но он никак не мог сориентироваться и понять, где они находятся. У кочевников можно было бы разузнать дорогу. Али махнул Йасмин рукой, чтобы она изменила направление, и пошел к шатрам, не упуская девушку из поля зрения. Потом ему в голову пришла мысль, и он остановился. И, когда Йасмин подошла к нему, сказал:

– Слушай, тебе придется стать моей женой.

Йасмин показала ему кукиш и стала крутить головой, видимо, в поисках палки. Али торопливо добавил:

– Или сестрой, что тебе больше понравится. Я имею в виду, что тебе опять надо стать девушкой. После караван-сарая хорезмийцы уже знают, что ты переодетая в мальчика девица. Переодевайся, может, удастся сбить их с толку. Давай, я отвернусь.

– Ты-то отвернешься, – ответила Йасмин. – А он?

Али оглянулся. Пастушок стоял, опираясь на посох, положив на руки подбородок и, не скрываясь, смотрел на них.

– Там впереди какой-то стожок виднеется, – сказал Али. – Пойдем к нему.

Они добрались до небольшой копны накошенного сена. Йасмин повалилась на него и закрыла глаза.

– Я просил не спать, а переодеться. – заметил Али.

– Я не буду переодеваться.

– Почему?

– Одежда мокрая, я ее не высушила.

– Ну ничего, солнце, видишь какое, быстро высохнет.

Йасмин достала платье, выкрутила и, встряхнув, бросила на сено.

– Пока не высохнет, не одену, мне холодно. Я полежу немножко, ладно?

– Как холодно? – удивился Али, – Жарко, дышать уже нечем, надо в тень прятаться.

Но Йасмин закрыла глаза и, казалось, тотчас же уснула.

– Слушай, не время спать, – сказал Али. Он подсел к ней и взял за руку, намереваясь растормошить. Но рука была горячей и безжизненной, девушка действительно спала или была в беспамятстве. Он дотронулся до ее лба.

– Только этого не хватало, – в сердцах воскликнул Али. – Она умудрилась заболеть, нашла время! Намочила ноги немножко, и, пожалуйста. Ох уж мне эта знать!

Али поднялся и посмотрел на кочевье, они не прошли и половины пути. От пастушка недалеко ушли, но возвращаться не имело смысла, вряд ли от него можно было получить какую-нибудь помощь.

– Что же делать? – спросил вслух Али, но ему никто не ответил, тогда он повалился рядом с ней на сено и стал размышлять. Положение было безвыходным, точнее, выход был только один – тащить ее на себе. Оставить ее здесь на солнцепеке он не решился, мало ли что. Али встал, похлопал девушку по щеке. Когда она слабо застонала, сказал:

– Я сейчас посажу тебя на спину и понесу, старайся держаться за меня.

– Еще чего, – слабо произнесла Йасмин, – сама пойду, – и вновь заснула.

Но когда Али стал взваливать ее на спину, она оттолкнула его, встала и, пошатываясь, пошла в обратную сторону. Али догнал ее, взял за руку и повернул. Поднял ее платье и сунул в хурджин, выпустил косы из-под ее шапочки. Когда они добрались до становища, из ближайшего шатра навстречу вышел мужчина. Али приветствовал его.

– Мы сбились с пути, – сказал он. – Далеко отсюда до Мараги?

Человек непонимающе смотрел на него.

– Дорога на Марагу где? – повторил Али.

– Не знаю. В той стороне есть, какая-то дорога, несколько фарсангов отсюда?

– Как же вы здесь живете, если ничего не знаете?

– Мы кочуем по степи, овец пасем, нам дороги ни к чему, – резонно ответил человек. – А вы откуда взялись?

– Мы заблудились, мальчик сюда показал.

– Это мой сын.

– Как тебя зовут? – спросил Али.

– Юсуф.

– Юсуф, помоги нам, сестра простыла. В шатре есть женщины?

– Сейчас жену позову.

Юсуф вернулся к шатру, отдернул полог и сунул голову внутрь. Оттуда вышла женщина, Али поздоровался.

– Что случилось? – спросила она.

– Вот ей нездоровится, – сказал Али. – Можно ей отдохнуть немного?

Женщина, подойдя, взяла Ясмин за руку, потрогала лоб.

– А может, она заразная? – заявила она. – А у меня дети.

– Женщина, это гости, – подал голос Юсуф. – Попридержи язык.

– А если она заразит их? Кто с ними возиться будет, ты, что ли?

Йасмин с безучастным видом следила за происходящим.

– Красивая, – сказала женщина. – Кто она тебе?

– Сестра, – запнувшись, ответил Али.

– Не больно-то вы похожи. Открой рот. Язык покажи, глотать больно?

Йасмин послушно выполнила все ее приказы.

– Ладно, пойдем, похоже, у нее жар, простыла.

– Точно простыла, – подтвердил Али. – Мы тут вымокли изрядно. Вот она и заболела.

Женщина взяла ее за руку и повела в шатер, бросив, Али:

– Ты здесь подожди.

Они скрылись в шатре, а оттуда вылезли несколько ребятишек, которых мать выгнала.

– Все твои? – спросил Али.

Пастух кивнул.

– Дай бог здоровья.

– Спасибо, и твоим родственникам здоровья.

Еще одна девочка лет восьми, выйдя из шатра, заявила:

– Мама сказала, что надо вскипятить воду, – и, улыбаясь, добавила: – Она такая красивая.

Ребята с любопытсвом глазели на Али.

Али улыбался, хотя радоваться было нечему. Юсуф наломал сухих веток из хвороста, лежащего кучей позади шатра, запалил костер, подвесил под треногой котел с водой.

– Издалека путь держите? – спросил Юсуф.

– Из Табриза. Так все-таки где дорога, неужели никто не знает? Мне к вечеру надо быть в Мараге.

– Вот за теми горами лежит какой-то город. Может быть, это и есть Марага.

Али посмотрел в указанном направлении. Горы были невысокие и пологие, но лежали в синеватой дымке. А значит, были довольно далеко.

– Там есть тропы, мы там пасли отару весной.

– Сколько мне до них идти?

– К вечеру доберешься, до них не так далеко, как кажется. У подножия заночуешь, а утром…

– Пока что все было всегда дальше, чем кажется. Один то, может, я и добрался бы, а вдвоем…

Али покачал головой:

– Тем более что она заболела.

Пастух развел руками. Из палатки вышла женщина. В руках у нее была одежда Йасмин.

– Твоя спутница сильно простыла, у нее жар, да и одежда на ней почему-то вся мокрая. Я ее переодела, приготовлю отвар травяной. Два-три дня, и она поправится. Надо, чтобы она пропотела, как следует.

– Два-три дня, – повторил Али. – Между тем к вечеру мы должны быть в Мараге.

– Ей никуда нельзя идти в таком состоянии, – категорически заявила женщина.

– Мне надо поговорить с ней, можно я войду?

– Она спит сейчас, подожди еще немного. Сейчас вода вскипит, я ее поить буду, разбужу.

– Спасибо тебе, добрая женщина, – сказал Али.

Вода вскоре начала булькать, жена пастуха наполнила кувшин водой и скрылась в шатре. Али обратился к Юсуфу.

– Скажи, уважаемый, сколько дней вы еще здесь пробудете?

Юсуф пожал плечами.

– Может быть, неделю, может, больше.

– Ты сможешь приютить сестру на два-три дня, пока я не вернусь. Я заплачу тебе.

– Сколько ты заплатишь.

– По динару за каждые день.

– В таком случае ты можешь ее подольше здесь оставить. Пусть живет, сколько угодно.

Али вошел в шатер. Укутанная в одеяло Йасмин, обливаясь потом, пила отвар, она вымученно улыбнулась.

– Мне надо поговорить с ней, – сказал он женщине. Та, взяв девочку за руку, вышла из шатра.

– Как ты себя чувствуешь?

– Бывали дни и получше.

– Ты должна решить один вопрос.

– Какой?

– К вечеру мы должны быть в Мараге, в крайнем случае, завтра утром, чтобы встретить твоего отца, когда он выйдет из тюрьмы. Но тебе нельзя идти, для выздоровления понадобится два-три дня в лучшем случае. Если твоего отца не предупредить, он может вернуться в Табриз, где его схватят. А надо, чтобы он скрылся, как только выйдет из тюрьмы. Эти люди согласны оставить тебя, пока я не вернусь, и ухаживать за тобой.

– Я должна остаться здесь одна? – испугалась Йасмин. – Я не хочу.

– Я тоже не хочу. Но я тебе все объяснил. Я здесь по твоему делу, ты должна решить. Как ты скажешь, так и поступлю.

– Может быть, я все-таки пойду с тобой? – жалобно спросила Йасмин.

– Ты не сможешь, это исключено, нам еще повезло, что мы на них наткнулись, на эту добрую женщину.

– Ты скоро вернешься?

– Как только смогу, туда и обратно.

– Ты точно вернешься, поклянись?

– Клянусь.

Али снял свои кинжалы и положил рядом с девушкой.

– Спрячь, это подарок раиса Низам ад-Дина. Оставляю их тебе, для самозащиты.

– Оба?

– Да.

Он поднялся. Прежде чем выйти из палатки, обернулся. Йасмин смотрела ему вслед.

– Мне будет не хватать тебя, – сказал он.

Йасмин слабо улыбнулась в ответ и спрятала кинжалы под одеялом.

Когда Али вышел из шатра, возле пастуха стояла его жена, и они о чем-то негромко переговаривались.

– Все в порядке? – спросил Али.

– Иншаалах, – ответил пастух.

– Тогда я пошел.

– Счастливого пути, за сестру не беспокойся.

Юсуф протянул Али сверток.

– Это тебе в дорогу.

Али поблагодарил.

– Может быть ты, благородный господин, сможешь дать нам аванс?

– Конечно, – сказал Али.

Он дал пастуху два динара, сунул сверток в карман и пустился в путь.

Как он и предполагал, в действительности, путь оказался намного длинней, чем виделся взгляду. Когда он добрался до подножия горы, начинало смеркаться. Али, не раздумывая начал восхождение, на небе не было ни единого облачка, и луна уже выкатывалась на небосклон. На вершине он оказался глубокой ночью. По ту сторону горы действительно оказалась Марага. Город лежал на равнине выпуклым нагромождением домов. Лунный свет заливал его, высвечивая минареты мечетей. Али остановился, чтобы передохнуть, и вдруг почувствовал острое чувство голода. Он нашел подходящий валун, сел и вытащил сверток, который дал ему пастух. В нем был лаваш, кусок овечьего сына и глиняная фляга, в которой неожиданно оказалось молодое вино. Али улыбнулся, развеселился. «Неужели я произвожу впечатление выпивохи?» – подумал он. Пить вино он не собирался, но сыр оказался соленым, и вскоре он так захотел пить, что откупорил флягу и основательно к ней приложился. После этого к нему пришла удивительная легкость, – усталость, ломота в теле и дрожь в ногах от многочасового подъема исчезли. Али произнес следующее двустишие:

Вода, я пил ее однажды — Она не утоляет жажды.

И понял справедливость этих слов. Он засмеялся и вновь поднес флягу к губам. Звезды висели над головой так низко, что казалось, при желании он может, став на тот огромный валун, подпрыгнуть и достать их рукой. Но Али не стал этого делать. Он выпил еще вина и понял, что хочет спать. Сон накатывал на него с неотвратимостью небесного светила, проделывающего свой ежедневный путь на небосводе. Али понял, что если сейчас же не встанет и не тронется в путь, то заснет мертвым сном, и это будет самой серьезной ошибкой в его жизни. Он встал, отшвырнул флягу с остатками вина и начал спуск. Первый луч солнца он встретил у подножия горы. Здесь среди камней он нашел родник с ледяной водой. С наслаждением умылся, почистил одежду и направился к городским воротам. Он вошел в Марагу вместе с купцами, которые дожидались открытия городских ворот.

Марага.

Шамс ад-Дина Туграи выпустили перед обедом. За несколько дней, проведенных в заключении, он изменился так, что Али не сразу узнал в этом усталом понуром человеке бывшего вазира Табриза. Али дождался его появления в ближайшей закусочной, цедя чай. Шамс ад-Дин некоторое время стоял в растерянности, словно не зная, в какую сторону следует направить свои шаги. В какой-то момент он даже подался назад, словно собираясь о чем-то поговорить со своими тюремщиками, но передумал и ушел с площади. Али направился за ним. В малолюдном переулке он приблизился и приветствовал своего бывшего начальника. Обрадованный вазир схватил его за руки.

– Али, как ты здесь оказался? А где моя дочь?

– Ваша дочь заболела в пути, мне пришлось оставить ее у пастухов по дороге в Марагу.

– Как заболела в пути? – воскликнул вазир. – Я же велел тебе укрыть ее в моем деревенском доме.

– Раис, я расскажу вам все. Только нам нужно немедленно покинуть город.

– К чему такая спешка, меня выпустили, я хочу вернуться в Табриз.

– О возвращении в Табриз не может быть и речи. Пойдемте, купим лошадей, а по дороге я вам все расскажу. Вы знаете, где здесь торгуют лошадьми?

– У меня нет денег на лошадей.

– Деньги есть, мне пришлось продать ваше кольцо.

– Тогда пойдем, возле караван-сарая всегда торгуют лошадьми. Это в той стороне.

– Пойдемте, нельзя терять ни минуты, – увлекая вазира за собой, сказал Али.

– Говори же, – потребовал вазир.

– В ваш дом на следующий день явились хорезмийцы. Они разыскивали вашу дочь.

– Зачем мою дочь? Причем здесь моя дочь?

– Придется рассказать все по порядку. Я обедал, когда хорезмийцы убили раиса. Увидев это, я побежал к вашему дому. Там я нашел Йасмин, она пряталась в библиотеке, скрыться мы не успели, пришли хорезмийцы. Они хотели подвергнуть ее насилию. Чтобы спасти ее, мне пришлось убить одного, второго я обезоружил и связал, хотя надо было его тоже убить. Он нас видел. Поэтому мы в розыске, они пришли в деревню за нами. Видно староста послал за ними, и привел их.

– Ах, негодяй! – в сердцах сказал вазир. – Сколько раз я прощал его прегрешения.

Али торопливо рассказал Шамс ад-Дину обо всем, что произошло с ними.

– Так, значит, меня не помиловали. Это тебе я обязан своим спасеньем, – молвил потрясенный вазир.

– Да, господин.

После недолгого молчания Шамс ад-Дин