«Вокруг его персоны происходили частые и разнообразные замены, так как он имел привычку по истечении некоторого времени, когда кто-то из его окружения поднимался на вершину колеса фортуны, скучать и при первом же удобном случае, который мог дать хоть какую-то возможность соблюсти приличия, с удовольствием переворачивал колесо сверху вниз».
Жорж Шателлен,
бургундский хронист, о Карле Седьмом Валуа
«Когда король находился в Жьене, герцог Алансонский пожелал увести Деву и солдат короля в Нормандию, но сеньор де Ла Тремуй не захотел этого. И Дева осталась при короле… очень опечаленная отъездом герцога».
Персеваль де Кани,
хронист герцога Алансонского
1
— Она неистова и кровожадна, государь! — в присутствии Реньо де Шартра, союзника и единомышленника, говорил Ла Тремуй, но голос его то и дело переходил на шипение. — Мне много рассказывали о ее жестокости! Да, она героиня, об этом никто не спорит, но… — Ла Тремуй взглянул на бледное лицо короля и сразу вспомнил, что тот не дубинноголовый капитан из войска Девственницы, способный только работать мечом, а знаток латинской литературы. Нужен был образ — и немедленно! — Она как бог Марс, но только в мужском обличии! Битвы — вот цель ее жизни! Она ненасытна в своем желании убивать! Если ей позволить, эта война продолжалась бы до последнего англичанина и француза! — Ла Тремуй усмехнулся и развел руками. — Но, государь, она не Марс. Жанна — простая смертная. А значит, ее кровожадность — грех. Порок терзает ее, но Дева не желает с ним бороться!
Короля настораживал этот напор, но он не перебивал фаворита. Как еще узнаешь о том, чем болеют твои подданные? Чем болела Дева, он знал — битвами. Она с назойливостью осы преследовала его с самого Реймса, настаивая на скорейшем наступлении. Он только и слышал: «Англичане! Нельзя упускать момента! Нужно немедленно идти на Париж!»
Что и говорить, если бы он не обмолвился при Ла Тремуе, что «Дева подчас раздражает его, ежечасно настаивая на кровопролитии», сейчас бы его фаворит не был так уверен в себе, пытаясь потоптаться на авторитете прославленной героини Франции.
— Вспомните ту мартовскую ночь в Шиноне, когда Жанна появилась при дворе. Что она сказала: «Я освобожу Орлеан, мой благородный дофин, и поведу вас в Реймс». Разве не так? Орлеан освобожден, и вы коронованы в Реймсе. Все, что Дева обещала нам, она исполнила. — Ла Тремуй сделал паузу. — О Париже речь не шла, государь. А вдруг это уже слишком?
Реньо де Шартр, сложив руки на животе, кивнул мощной головой:
— Господь принимает войны, но не поощряет их.
— Ей неведома мера, государь, — продолжал Ла Тремуй. — Сейчас самое время начать серьезные переговоры с Филиппом Бургундским. Если бы он не хотел мира, то не прислал бы на коронацию своих людей, не согласился бы на перемирие. Да, территориально мы разъединили англичан и бургундцев: ваши капитаны говорят, что это — стратегическое превосходство. А может быть, наоборот, мы загнали себя в западню? Мы оказались меж двух огней, так давайте потушим хотя бы один из них? Бургундию! Но не силой оружия, — а вдруг это пламя разгорится еще сильнее? — а миром. Миром, государь!
Карл Валуа понимал правоту и неправоту своего фаворита и его вечного единомышленника — канцлера де Шартра. Залогом верной победы над англичанами всегда считался прочный мир с Бургундией. Воевать на два фронта дело опасное, если не губительное! Но в прошлые времена не было Девы. И не было такого воодушевления французов. Раньше, взяв оружие, они шли на битву, исход которой был для них неясен.
Теперь они шли побеждать.
В конце концов осторожный король дал распоряжение «миролюбцам» искать дальнейшего мира с герцогом Бургундским и в случае чего пообещать ему ряд территориальных уступок. Он не знал о том, что его кузен Филипп в те дни, когда гостил в Париже и пропустил коронацию, получил от Бедфорда 20 тысяч ливров на срочный набор армии против французов. И не знал другого, что лорд Бедфорд послал депешу в Лондон, в которой регент требовал еще золота для укрепления отношений с герцогом Филиппом и утверждал, что без союза с Бургундией дела англичан на континенте будут плохи.
С Бургундией, решил Карл Валуа, он определился. Но как быть с Англией? Ответ не заставил себя долго ждать. В «английском вопросе» все решила англо-французская корреспонденция.
7 августа Бедфорд написал Карлу Валуа гневное письмо, через несколько дней король получил его, и 13 августа французская армия, до того плохо понимавшая свои цели, наконец-таки двинулась в сторону Парижа. Понадобилось открытое оскорбление, чтобы Карл Валуа зашевелился.
Письмо Бедфорда было следующим:
«Дофину Карлу Валуа, в настоящее время беспричинно называющему себя королем!
Отчего Вы предпринимаете шаги против короны и правления куда более высокого, чем ваше? Зачем Вы противостоите принцу Генриху, что милостью Бога является истинным сюзереном королевств Франции и Англии? Вы обманываете простых людей сообщением, что даруете мир и безопасность, но я позволю себе не поверить в нее. Потому что Вы используете сомнительные средства, и цель ваша — совратить и оскорбить неосведомленный и суеверный народ. Обмануть его при помощи омерзительной и распутной женщины, ведущей позорную жизнь, одетую в мужское платье, которая действует на пару с мятежным монахом и вероотступником. (На орехи досталось и отцу Паскерелю.) Они оба, согласно Святому Писанию, отвратительны Господу!
А посему предлагаю Вам, дофин! Выберите любое угодное Вам место и в установленный день появитесь там с сей женщиной, монахом-отступником, Вашими клятвопреступными союзниками и такой силой, каковую Вы сможете собрать, и тогда мы будем, к удовольствию Господа, лично встречать Вас в названном месте как представители истинного наследника короны Англии и Франции принца Генриха!»
Победы французского оружия довели до белого каления лорда Бедфорда, и он, в приступе бессильной ярости, оскорбил Карла Валуа. Король, взбешенный тоном англичанина, к великой радости Жанны и ее капитанов шикнув на «миролюбцев» Ла Тремуя и де Шартра, повелел идти на англичан.
Но потерянный месяц времени лорд Бедфорд использовал с умом. К середине августа у него была хорошо подготовленная армия, пополненная солдатами, срочно прибывшими из Англии, их послал кардинал Винчестерский, и полком бургундцев, посланным герцогом Филиппом.
2
Вблизи Доммартена, что находился в двадцати лье от Парижа, Карлу Валуа донесли, что из столицы вышла армия под командованием Бедфорда и она уже близка. На военном совете, проходившем бурно, решили в бой не вступать, а вернуться в Крепи-ан-Валуа, откуда и вышли.
Утром 14 августа армия во второй раз выбралась из Крепи и направилась в сторону Санлиса, что опять же находился на пути к Парижу, но уже по северной дороге. Капитаны сами удивлялись этим замысловатым маршам и демаршам, которое совершало их войско — то наступая на противника, то поспешно уходя от него, и вновь ища битвы. Все понимали, возглавь король войско, идущее в апреле на Орлеан, окружи он себя советчиками, как Ла Тремуй и де Шартр, воз и поныне был бы там. Но Карл Валуа противился воле и активности своих капитанов. У него на все было свое мнение. Вернее, отсутствие такового ему удачно заменяло упрямство, которое он использовал по любому поводу.
В полдень того же дня две армии остановились друг против друга. Это было недалеко от Санлиса, в местечке Монтепилуа, у речушки Ноннетт. И англичане, и французы нашли такие удобные позиции на холмах, в окружении лесочков, ставших живыми стенами на флангах, что сходить с них для атаки не собирались. Тем более, англичане окружили себя плотным частоколом и поставили вдоль всего фронта несколько рядов лучников. Французы превосходили числом противника, но стрелки Бедфорда в случае атаки английских позиций всегда могли с легкостью уничтожить это преимущество. Изгородью англичане оберегали и свой тыл, на случай, если французская конница обойдет позиции англичан. Наученный горьким опытом Пате, где растянувшиеся лучники без палисада оказались беззащитны перед маневром конных рыцарских отрядов, Бедфорд врос в землю и стал ждать. Жанна не знала, как ей быть. С одной стороны, от нее ждали чуда, с другой — было ясно: англичане не станут нападать первыми, чтобы ни случилось.
Если, двигаясь к Орлеану, Жанна была уверена, что нападет на первый же бастион Суффолка и Талбота, что встретится у нее на пути, и именем Господа одержит победу, то теперь все изменилось. В ряде блистательных битв, где она участвовала, Жанна приобрела опыт командира. И теперь этот опыт боролся в ее душе с безоговорочной верой в победу. Прежняя Жанна говорила: «Атакуй англичан, несмотря на потери, сломи их одним гневным порывом, накрой их волной французского оружия, пусть они захлебнутся!» Нынешняя Жанна предостерегала: «Атаковать позиции англичан — значит положить несметное количество солдат под английскими стрелами. Не исключено, что твоя волна разобьется об эту скалу…»
Противники бранили друг друга на чем свет стоит. Иногда брань перерастала в короткие стычки по фронту, но не более того. Жанна понимала: что-то изменилось. И не в лучшую сторону. Она до сих пор не могла понять, почему король — ее любимый король! — не послушал ее и не позволил поступить так, как единственно было правильно. Их промедление было подобно тому, как если бы охотники, уже загнавшие волка в овраг, вдруг забрали собак, дали отбой и отправились в замок — обедать, отложив охоту на пару дней.
И вот этот волк уже обернулся целой стаей серых врагов, которые нынче чувствовали себя хозяевами положения.
15 августа перестрелки и стычки переросли в небольшое сраженье на поле между лагерями, где участвовало около пятисот бойцов с обеих сторон, но в решающую битву оно так и не переросло. В плен к противнику попали как французы, так и англичане.
На следующий день армии разошлись.
Французы первыми снялись с места, а за ними, осторожно, и англичане. Брань стояла надо всей округой Монтепилуа и над речушкой Ноннетт. Обе стороны были так злы друг на друга, что, разбредаясь, без сожаления прикончили пленных.
Бедфорд ушел в Санлис, а потом в Нормандию, что была на пороге восстания против англичан, а Карл Валуа — в Крепи, где получил ключи от Компьена, который согласился подчиниться ему, и далее — в сам Компьен, где теперь, после сомнительного похода на Париж, он должен был показать свои силы.
3
Карл Валуа въехал в город через южные ворота Пьерфон. Его вышли встречать именитые горожане во главе с Гильомом де Флави, комендантом Компьена, опытным и независимым капитаном.
Этот большой город, выросший у слияния двух рек северной Франции — Уазы и ее притока Эно, представлял мощную крепость. Он дорогого стоил. Владеющий Компьеном мог угрожать Парижу, если в столице засел его враг, или напротив — быть его надежным защитником, если Париж был своим.
На Компьен всегда с жадностью смотрел герцог Бургундский, и вот уже, не успел король осмотреться в своих заново приобретенных владениях, как в Компьен пожаловало посольство герцога. На этот раз посланников Бургундии возглавлял первый из вельмож Филиппа — граф Жан Люксембургский. Граф гордился своей кровью и кланялся очень редко — представители его фамилии в разное время правили Священной Римской империей; Люксембурги были королями Венгрии и Чехии.
Король Франции встретил почетного гостя в окружении своих капитанов. В их компании он производил серьезное впечатление! Особенно среди французских вояк выделялась коротко стриженная темноволосая девушка в черном камзоле и черных в обтяжку штанах, перепоясанная широким кожаным ремнем, с мечом у левого бедра. Увидев ее, от нее трудно было отвести глаза.
Трудно было отвести взгляд и от графа Люксембурга. Левую часть его лица, через губы, пересекал глубокий шрам. Пустая левая глазница была перевязана широкой черной лентой.
Люксембург поклонился и поприветствовал короля Франции от имени герцога Бургундии, пожелал ему доброго здравия.
— Благодарю вас, граф, — ответил Карл Валуа. — И я желаю моему кузену Филиппу всех благ, да хранит его Господь! — Король скосил взгляд на Деву. — Моих капитанов представлять вам не стоит, вы их знаете…
Потон де Ксентрай с легкой усмешкой поглядывал на обезображенное лицо графа — ведь это его секира на боевом турнире в Аррасе семь лет назад прямым ударом разрубила шлем графа Люксембурга и оставила его на всю жизнь калекой и уродом.
— Но позвольте представить вам Дама Жанну, — договорил Карл, — с ней вы еще незнакомы.
Граф кивнул девушке, и она ответила ему легким поклоном.
«Вот, значит, какова эта девчонка, что навела столько страху на англичан!» — подумал граф Люксембург. Губы Жанны едва заметно зашевелились. «Проклятый бургундец!» — прошептала она.
— Больше так не могу! — на следующий день, во время прогулки верхом по окрестностям Компьена, сказала она герцогу Алансонскому. — Я лучше вернусь в Домреми и буду пасти овец — так я принесу больше пользы Франции, чем теперь!
За ними на расстоянии следовала свита — ее и герцога.
Алансону, только что выплатившему выкуп за свою персону и тем самым избавившемуся от данного слова — не воевать против англичан, тоже не сиделось на месте. В сердце молодого человека кипела ярость и жажда отмщения. Один из первых вельмож Французского королевства — он был нищим. Ни денег, ни земель — все досталось англичанам. Ненавистный ему лорд Бедфорд присвоил себе провинцию Алансон! Поэтому, глядя на сонного короля, он, как и Жанна, тоже едва сдерживал себя.
Девушка оглянулась назад.
— Пойдете со мной на Париж? — спросила она. — Теперь же?
Он поймал ее неспокойный взгляд.
— Теперь же — а именно?
— Завтра, — уточнила она. — Очень хочется увидеть столицу своими глазами! А не по рассказам моих друзей, — добавила она.
— А вы, Жанна, после Парижа пойдете со мной в Нормандию?
Девушка усмехнулась — хитер был ее родственник! Но в справедливости вопроса отказать герцогу было невозможно.
— Пойду, Алансон, — сказала она.
— Да будет так, Жанна… А как же король?
— У него есть послы герцога Бургундского.
— Верно! — рассмеялся Алансон. — Их общество он предпочитает нашему!
Рассмеялась и Жанна, только с горечью.
— А раз так, мой прекрасный герцог, сегодня же собирайте ваших людей!
Жанна пришпорила коня, Алансон тоже, и они быстро помчались вперед, отрываясь от медленно преследующей их свиты.
4
— Да что она себе позволяет?! — восклицал Ла Тремуй в покоях короля. — Как понять ее поступок?! — Его справедливый гнев был таким искренним, что на Ла Тремуя просто жалко было смотреть. — Ослушаться своего короля?! Немыслимо! Невероятно! Да она… — он взглянул на короля, сидевшего в кресле в парчовом ночном халате, но так и не договорил. Хотел было назвать ее «смутьянкой», но ведь не против же короля она собрала свое войско, а против его врагов! Крутилось еще словцо «ослушница», но кого она ослушалась? Она просто поступила по-своему. — На нее нет никакой управы! — наконец высказался он.
— Что вы хотите, Тремуй? — спокойно заметил король. — Мы сами доверили ей командование целой армией и полную свободу действий, а теперь держим ее на коротком поводке.
— И Алансон! — после паузы продолжал Ла Тремуй. — Уверен, что это она настропалила его идти на Париж!
— За что вы так не любите Жанну? — спросил Карл Валуа.
— Не люблю? — изумился Ла Тремуй.
— Еще как! — прищурив глаза, король смотрел на него шутливо и серьезно одновременно.
— Она… опасна, — неожиданно вырвалось у фаворита короля. — Опасна, государь…
— Для кого — для вас или для меня? — попросил его уточнить Карл.
Король играл с ним? Что ж, он принимает игру!
— Для любого человека, кто не желает поступать по ее воле, — вкрадчиво ответил фаворит. — Будь то простой смертный или король.
Он взглянул на своего государя и по выражению глаз того понял, что выдержал этот словесный поединок. Была ничья.
А Жанна и герцог Алансонский тем временем выдавали себя за авангард королевского войска. Впрочем, так оно и было на самом деле, хотя они не знали этого. Жанна и герцог потребовали, чтобы Санлис, еще недавно дававший приют армии лорда Бедфорда, открыл им ворота — и город выполнил их волю.
26 августа они без боев заняли предместье Парижа Сен-Дени. Жители и солдаты бежали за крепостные стены столицы. Всего три лье отделяло их от столицы. В это самое время король, который плелся за Жанной и Алансоном, во главе армии въезжал в Санлис…
Когда король приближался к Сен-Дени, войско Жанны и герцога Алансонского стало у Ла-Шапели — в полутора лье от столицы. Но идти на штурм без санкции на то короля было бы слишком большой дерзостью, и они покорно дожидались Карла Валуа в предместье святого Диониса.
И норовистым капитанам — Жанне и Алансону — и королю было выгодно сгладить этот небольшой конфликт, и когда король добрался-таки до места, они приветствовали его так, точно это он послал их вперед, а не они сами решились на подобный шаг. «Все готово для штурма, государь!» — было их дружным приветствием Карлу Седьмому. И король милостиво дал добро — коль все так желают захватить Париж, быть посему.
5
С холмов Монмартра Жанна впервые смотрела на Париж. Она была точно паломником, пришедшим в священный город. Но пришла она к нему не с молитвой, а с мечом.
А было на что посмотреть с желтеющих холмов! Перед Жанной рос не мощный Орлеан и не внушительный Компьен. Это был грозный гигант, равного которому вряд ли можно было найти на белом свете. Но именно таким Жанна и надеялась увидеть Париж!
По двум берегам Сены раскинулся великий город — оплот королей, чья кровь текла в ее жилах. Высокие крепостные стены и грозные башни, насыпные валы и глубокие рвы окружали столицу Франции, неприступную на первый взгляд.
Часть города за рекой, на правом берегу, была окутана голубой утренней дымкой. Лезвие Сены нежно вонзалось с двух сторон в каменную громаду. С острова Сите поднимался к утреннему небу прекрасный и величественный Нотр-Дам, о котором Жанна немало слышала от своих капитанов. Храмы, дворцы и замки ждали ее за стенами Парижа. Сотни улиц и улочек, тысячи прилепленных друг к другу домов простых горожан, затаив дыхание, дожидались ее. Ближняя часть города, по эту сторону реки, была видна куда отчетливее, яснее. Хорошо читались бойницы, башни выглядели куда более устрашающе! Точно трехглавый дракон, выдаваясь вперед, смотрели в сторону подступившего войска три башни самых ближних Монмартрских ворот. Такими же внушительными были ворота Сен-Дени — слева, и Сент-Оноре — справа. Через крепостные рвы от городских ворот были переброшены мосты. И новые крепостные башни уже за этими рвами и валами поднимались вверх. Они, являясь форпостом Парижа, готовы были первыми встретить врага. Но даже если башни мостов будут взяты оглушительным напором, штурмом и преодолены валы и рвы, каждые из трехглавых городских башен за ними, представлявшие собой самостоятельные крепости, остановят нападающих. Огнем бомбард, градом камней и стрел, кипятком и смолой они встретят любого противника — опрокинут его, не подпустят. О том, чтобы штурмовать одни из трех этих ворот, не стоило и думать — каким бы сильным ни было войско! Пробивать бреши стоило в стенах, между воротами.
Но до них тоже нужно было добраться…
Желтеющие леса спускались с холмов Монмартра и подступали к каменному оплоту. Жанна знала — город уже проснулся и тоже сейчас смотрит в ее сторону! Смотрит и ждет. Готовится к бою. Если бы парижане вняли ее голосу, как она внимает голосу Господа, поверили и открыли ей ворота, сколько было бы радости в ее сердце!
Но они не сделали этого…
И потому ее солдаты уже катили к городу, к воротам Сент-Оноре, которые она выбрала главной мишенью, бомбарды и катапульты. Тесно сомкнув ряды, оградившись щитами, шли в древним стенам бойцы.
В этот день секретарь Парижского парламента взирал с крепостной стены на подступавшее войско французов. Это был тот самый Клеман де Фокемберг, что четыре месяца назад, задумавшись, нарисовал портрет Жанны на летописном документе! Неприятно было у него на душе от вида ползущих, как саранча, французов, но крепостные стены Парижа внушали уверенность в силе своего оружия.
— Простите, монсеньор! — окликнул он важного рыцаря, облаченного в доспехи, с открытой головой. — Простите, что побеспокоил вас…
— Да, мэтр Фокемберг? — глядя на холмы Монмартра, откликнулся тот.
— Мы… выстоим? Эта Дева, о ней столько говорят…
Рыцарь взглянул на него с улыбкой. Многие боялись улыбки этого человека куда больше, чем его гнева. Но кто был такой секретарь Парижского университета? — бумажная душа. Мышь. Что с него взять…
— Париж может погубить только предательство, мэтр Фокемберг. Силой они не возьмут его. Только предательством. Если бы я не создал отряды милиции, то сейчас бы нашлись такие, кто надумал бы открыть ворота самозванцу. Но паникеров ловят и сажают под замок, поэтому будьте покойны. А что до Девы, однажды мы и ее посадим в клетку, и все увидят, что она — пустое место.
— Благодарю вас, монсеньор, — поклонился рыцарю Клеман де Фокемберг. — Вы меня успокоили. И да благословит нас Господь!
Поглазев на неприятеля, секретарь отправился продолжать свою летопись. Человек, с которым он говорил, был не кто иной, как Луи Люксембургский — родной брат Жана Люксембургского, помеченного секирой Ксентрая. Луи совмещал при английском дворе несколько должностей. Он был канцлером английской части Франции, комендантом Парижа и начальником английского гарнизона столицы, еще — епископом Терруанским и личным другом лорда Бедфорда.
Уехав подавлять бунты в Нормандию, Бедфорд оставил Луи Люксембурга оборонять Париж. И за то время, пока король Франции решал — нападать ему на столицу или нет, идти за Жанной и Алансоном или не идти, Луи Люксембургский, следуя наказам Бедфорда, превратил Париж практически в неприступную цитадель, попутно расправляясь со всеми, кто мог бы выдать столицу неприятелю.
…Чистым и свежим был утренний воздух на холмах Монмартра, звонким пенье птиц. Но грозным было идущее к стенам Парижа воинство — сотни солдат, пушки и вновь сотни солдат. И лестницы, лестницы…
— В такой день можно полюбить весь мир, — сказала Жанна. — Забыть о крови. Если бы не война!
Мир разделился. Есть французы, а есть англичане и бургундцы. Есть ее армия и есть Париж, готовый оказать сопротивление своему королю — помазаннику Божьему. И никакое пение птиц, даже райских, не остановит ее! Окутанные первым увяданием осени холмы Монмартра — последняя черта перед беспощадным приступом.
— Сегодня день Рождения Богородицы, Жанна, — осторожно сказал Алансон. — Вы не забыли?
Забыла! Сердце Жанны больно сжалось. Еще четыре месяца назад она бы не позволила себе проливать кровь в такой день! Четыре месяца назад она бы запретила даже думать о войне — и молилась бы: за себя и других. Как в старинные рыцарские времена, когда святая церковь устраивала воскресные перемирия! Но все изменилось. Теперь она думает о стратегии, о том, чтобы не потерять лишнего дня, а ее чистая вера, куда она подевалась?
Девушка перехватила взгляд Рауля де Гокура — он с любопытством смотрел на нее.
— Не забыла, мой прекрасный герцог, — гордо улыбнулась Жанна. — Этот день станет великим днем!
— Вы знаете, я верю вам! — кивнул Алансон.
— А раз так — командуйте штурм. Господь на нашей стороне!
Тем временем Клеман де Фокемберг добрался-таки до своего кабинета. Он открыл тетрадь и, смочив горло глотком вина, поразмыслил над увиденным. А далее обмакнул перо в чернила и записал следующее:
«Четверг, 8-й день сентября. Праздник Рождества Богородицы. Солдаты мессира Карла де Валуа большим числом собрались пред стенами Парижа у ворот Сент-Оноре. Надеясь захватить город и нанести вред его жителям в большей степени внезапностью нападения, чем мощью и силой оружия, они около двух часов пополудни стали делать вид, что хотят осадить столицу…»
Мэтр де Фокемберг сделал еще глоток вина, и тогда же услышал первый гром — это били грозные бомбарды нападавших. «Началось…» — только и подумал секретарь Парижского парламента.
Удар французов пришелся на пространство между воротами Сент-Оноре и Монмартр, ближе к первым. Артиллерия била по столице — каменные ядра вырывались из широких жерл бомбард и с устрашающим свистом летели в сторону крепостной стены. От их ударов вздрагивала земля и, кажется, осажденные должны были сыпаться вниз как горох! Работали катапульты, кулеврины, сотни арбалетов посылали железные стрелы в англичан и бургундцев, и столько же английских стрел, если не больше, летело в тех, кто сейчас бежал с фашинами забрасывать рвы.
…Существовало две бури, что столкнулись друг с другом. Страшно было осаждающим, подбегающим ко рву с охапками хвороста, смотреть на стены, что грозились изрешетить их стрелами, но еще страшнее было смотреть вверх — дневное небо было темным от оглушительных каменных молний, разрезающих воздух над головами, и пронзительно свистящих стрел.
Когда поле перед воротами Сент-Оноре было покрыто трупами нападающих, а ров — доверху наполнен фашинами, Жанна схватила белое знамя и, выкрикнув: «Вперед, французы! Господь с нами!» — первая побежала к стене. Порывом она увлекала за собой целое войско, уставшее за два часа непрерывных военных действий под вражеским огнем, вдохнула в него новые силы, и сотни солдат уже тащили лестницы, а арбалетчики, идущие за ними, прикрывали их. И все била и била артиллерия по крепостным стенам…
Французы падали с лестниц, изрешеченные стрелами англичан, ошпаренные кипящей смолой, и ложились во рвах друг на друга. У Жанны кружилась голова — ад был перед ней! В какой-то момент она передала знамя Баску, а сама, вытащив меч, бросилась на лестницу, но вот уже несколько убитых французов, летевших вниз, сбили ее. Оглушенная, она выкарабкалась на вал. Знамени не было. «Баск! Баск!» — кричала она. Но потом знамя вновь возникло — в руках д’Олона. Баск был убит стрелой.
Она вырвала знамя из рук оруженосца.
— На штурм! Возьмите Париж, французы! Господь с нами! — изо всех сил кричала она и все поднимала знамя выше и выше, чтобы солдаты видели его.
Сумерки коснулись земли и кровавой каши перед Парижем, стен обороняющейся столицы и выдохшихся нападающих, но дальше крепостного вала французы не прошли — это была их единственная победа.
Тогда стрела, пронзив стальные поножи, и пробила ногу Жанны. Она покачнулась, упала на колено. Ее подхватили и понесли прочь от битвы. Руки оруженосцев и солдат крепко держали ее, потому что она пыталась вырваться и все кричала: «Все на стены! Французы! На стены! Город будет взят!»
Когда солнце качнулось и медленно потянулось вниз, и стало темнеть, Рауль де Гокур, наблюдавший за мясорубкой у ворот Сент-Оноре, сказал герольду:
— Трубите отбой!
Алансон не посмел перечить ему — было ясно: Париж выстоял. Они проиграли.
Все это время Клеман де Фокемберг пил вино, и сердце его съеживалось от гулких, непрерывных выстрелов, потрясавших древний Париж. Но вот канонада смолкала. Неужели — все?
Вскоре дверь в его кабинет приоткрылась и в проем ввинтилась голова слуги:
— Мэтр де Фокемберг! Все кончено! Французы отходят, а смутьяны схвачены. Их было много, они хотели открыть ворота и сдаться. Но теперь кончено!
— Благодарю, голубчик, — облегченно вздохнул секретарь Парижского парламента, — а теперь ступай, ступай…
И когда ликующий слуга исчез, Клеман де Фокемберг неторопливо допил вино и вывел в реестре:
«И в те часы были в Париже поддавшиеся панике или подкупленные люди. Они подняли голос во всех частях города, с той и с другой стороны мостов, и кричали, что все потеряно, что враг вот-вот войдет в Париж. Они уверяли, что всем нужно бежать и стараться спастись. Но до того не дошло…»
6
Жанну доставили в Ла-Шапель, вытащили стрелу, промыли рану. По дороге она то и дело пыталась вырваться — она не хотела верить, что кровопролитный штурм, на который столько было потрачено сил, провалился. Алансон и д’Олон, сопровождавшие девушку, успокаивали ее.
Кость оказалась целой. Ночью, забыв о боли, Жанна что есть сил молилась. Вопрос, заданный Алансоном: «Вы не забыли, сегодня день Святой Богородицы?» И ее ответ: «Не забыла, мой прекрасный герцог. Этот день станет великим днем! Господь на нашей стороне!» — преследовали ее. Собственный голос — голос гордячки! — стоял в ушах. Она ненавидела себя за него!
Но утром все изменилось.
— Мы возьмем Париж! — схватив руку герцога Алансонского, едва он вошел в ее дом, горячо сказала она. — Возьмем! Вы верите мне?
— Да, Жанна, — искренне ответил тот.
В эту минуту паж де Кут сообщил, что к Деве пришли от короля. Это был граф де Клермон — влиятельный вельможа королевской крови и не очень удачливый полководец, тот самый, из-за нерасторопности которого год назад была проиграна битва при Рувре.
— Я хочу возобновить штурм! — оповестила его девушка.
— Сожалею, Дама Жанна, — сказал де Клермон, — но его величество приказал передать вам, что он отдал приказ к отступлению.
— Как это — к отступлению?!
— Военная кампания завершается, — поклонился он.
Жанна встала с кровати и тут же припала на раненую ногу.
— Завершается?! Не может быть! После вчерашнего?
— Вот именно — после вчерашнего, — откликнулся де Клермон. — Прошу внять голосу рассудка, Дама Жанна. Париж неприступен.
— Для вас — неприступен! — зарычала она. — Но не для меня! Я не сдвинусь с места, пока Париж не будет взят!
Граф де Клермон гордо поднял голову:
— Я пришел не для того, чтобы устраивать ссору, Дама Жанна. Я только передаю вам волю его величества милостью Божьей короля Франции Карла Седьмого. Ввиду вашего ранения его величество дает вам два дня для того, чтобы поправить здоровье, собрать ваших солдат и прибыть ко двору в Сен-Дени. Это все. Желаю скорейшего выздоровления, и да поможет вам Бог.
На том, не желая более продолжать прения, де Клермон удалился.
— В дипломатии он больший знаток, чем в военном деле! — вырвалось у Алансона. — Черт бы их всех подрал!
— Вот что, милый герцог, — сказала девушка. — Мы поступим иначе. Сегодня ночью вы возведете мост из лодок, и мы нападем на Париж со стороны Сены! К утру столица будет наша!
Той же ночью герцог Алансонский, вдохновленный уверенностью Жанны, бросил часть своей армии на возведение моста из лодок, но о самовольной выходке узнали в ставке. Король был вне себя от гнева. «Да как она смеет?!» — кричал он и топал ногами. Чаша его терпения была переполнена. Ла Тремуй очень точно уловил момент, когда времяегомузыкальной партии. До этого, заручившись поддержкой архиепископа Реймсского, он уже говорил его величеству обреченным тоном: «Париж не сдался Даме Жанне. Господь хочет мира — не войны». Теперь же он восклицал: «Сегодня они не слушают своего короля, а что завтра? Обратят в его сторону свои мечи?» Фраза была резкой, даже опасной, вызывающей! Но Карл Валуа был так разгневан, что тонко продуманный вопль Ла Тремуя пришелся как раз кстати. Он точно ранил короля в сердце, и рана эта осталась кровоточить. Герцогу Алансонскому и Жанне было приказано разрушить мост и без промедления вернуться со своими войсками в ставку.
— Мы были рядом с победой, — утром 11 сентября сказала Жанна, представ перед своим королем.
Карл Валуа гневался и метал громы и молнии только при самых избранных — Ла Тремуе, архиепископе Реймсском, де Гокуре. Но когда Дева появилась перед всем двором, он был величественно спокоен.
— Увы, Жанна, мы не были близки к победе. Время захватить Париж еще не настало. Ожидание — порой тоже битва.
— Ожидание и подвело нас, Ваше Величество! — не удержалась девушка. — Париж успел подготовиться к осаде!
Карл Валуа потемнел лицом — это был вызов. Жанна при всех обвиняла его в том, что из-за его медлительности они проиграли битву. Но он быстро согнал набежавшую тень, хоть ему это и было нелегко. Он даже нашел в себе силы приветливо улыбнуться.
— На все воля Господа, — сказал он. Король встал со своего походного трона и, пройдясь по зале, громко оповестил двор: — Мы возвращаемся к берегам Луары — в Жьен. Завтра же. Такова моя воля!
Сердце Жанны больно сжалось. Это было поражение. Трагедия. Катастрофа. Париж оставался в руках англичан… Девушка ничего не знала о том, что совсем недавно Карл Валуа принимал у себя некоего Пьера де Бофремона, знатного бургундского дворянина, который от лица своего сюзерена пообещал, что Филипп Бургундский вскорости приедет в Париж и будет говорить с людьми ему верными и убедит их сдать столицу королевства французам. Для этого он выпросил у Карла охранную грамоту — дабы герцогу свободно странствовать по землям, занятым королем Франции.
…В день ухода армии из предместий Парижа Жанна в сопровождении д’Олона и пажа де Кута принесла в аббатство Сен-Дени свои сверкающие доспехи и оружие — меч дю Геклена из Сент-Катрин-де-Фьербуа и боевой топор, подаренный ей де Ковальоном при взятии бастиона Сен-Лу.
Дева чувствовала за собой вину. Она навязала врагу битву в день Святой Богородицы. Несколько тысяч человек нещадно избивали друг друга. И вот — бой позорно проигран.
Великий поход, который начинался как гром небесный, и ангелы разили в нем демонов, пророча царство света, был окончен.
Жанне казалось, что она шагает в пустоту…
7
То и дело менялся пейзаж. Замки, принимавшие короля-триумфатора, сменяли друг друга. И вот уже заблестела впереди осенняя Луара…
Армия прибыла во главе с королем в Жьен, где и была распущена. Для Жанны это казалось последней точкой в великом походе. Из Жьена двор переселился в замок Мён-сюр-Йевр. Рядом с королем уже была королева Мария Анжуйская и ее мать Иоланда Арагонская.
— Я не ошиблась в вас, — наедине с Жанной сказала ей королева четырех королевств. — Вы — наша героиня.
Об этом Жанна думала меньше всего. Она говорила королеве, что англичане и бургундцы уже поднимают голову и будут искать реванша! Но лицо Иоланды было непроницаемо.
— Как мне убедить вас? — Жанна готова была расплакаться. Почему эта мудрая женщина не хочет понять ее? — Наши победы — временная удача, не более! Англичанам надо было отсечь голову, пока они стояли на коленях!
— Всему свое время, — сказала королева. — Вам нужно отдохнуть, Жанна. Вы так много сделали для нас!
— Я не устала! — это был крик отчаяния. — Я готова сражаться!
— А я вижу, что устали. Вы приехали свежей, точно распустившаяся лилия. Но теперь я вижу, что вы похудели. У вас круги под глазами. Война — тяжелая работа. Отдохните. Пусть теперь дипломаты возьмутся за дело. Впереди — зима. — Королева помолчала и многозначительно улыбнулась девушке. — Если бы вы знали, душенька, сколько стоит содержать армию! Если бы знали…
Жанна не понимала королеву. И понимать не хотела! А Иоланда Арагонская со свой стороны призадумалась: не ожидала она от своей протеже такого упорства и непримиримости. Дева выполнила свою миссию — так решила королевская семья. Разве этого не достаточно, чтобы хоть немного унять свой пламень?
При дворе превозносили Карла Валуа, славили Жанну. Для всех весенне-летняя кампания была триумфальной! Неудача под Парижем была ложкой дегтя, и бочку с медом она не испортила. Попытка овладеть Парижем — экспромт! В начале весны буржский двор посмеялся бы над каждым, кто сказал бы, что в сентябре дофин будет осаждать столицу!
Неожиданно уехал герцог Алансонский. Он был неразговорчив и хмур, попрощался наспех. Сказал, что на время уезжает в Анжу. Жанна попросилась с ним, она видела, что Алансон с радостью взял бы ее, но король запретил.
— У меня на вас, милая Жанна, большие планы, — только и сказал он. — Если, конечно, вы не устали от битв и чувствуете в себе силы защищать корону Франции!
Очень скоро в Центральной Франции намечалась военная кампания, и опыт и отвага Девы, а главное — имя, должны были пригодиться.
Жанна ничегошеньки не знала о разговоре, состоявшемся между королем и герцогом Алансонским в замке Мён-сюр-Йевр, как только армия вернулась на зимние квартиры.
«Вы оставите Жанну в покое, иначе я расценю это как бунт, Алансон!» — когда герцог со всей решительность заявил, что хочет взять Жанну в Нормандию, выкрикнул Карл Валуа. — Вам ясно?»
Алансону оставалось только потупить глаза и пробормотать:
«Да, Ваше Величество».
«Отлично! А теперь ступайте — в Нормандию или даже в саму Англию! Вам виднее. — Потом он смягчился и добавил: — Я отпущу с вами Ла Ира и Ксентрая».
Это был сделка.
Но разговору с Алансоном предшествовал еще один разговор, состоявшийся между королем и Ла Тремуем.
«Отпустить ее с герцогом? — восклицал фаворит. — Это невозможно, Ваше Величество! Они уже раз ослушались своего короля. Что им мешает повторить это преступление? Дайте им волю — они тотчас пойдут на Париж и сломают всю дипломатическую игру! Герцог Бургундский хочет быть нашим союзником! Если этот план осуществится, англичане сдадутся без боя!»
В сущности, это утверждение не было лукавством. Иметь в союзниках Бургундию — это значило уже наполовину одержать победу. Но король не ведал другого, что в конце сентября, когда его войско прибыло на берега Луары, любезный кузен французской короны герцог Бургундский заключил новый дружественный союз со своим деверем лордом Бедфордом, вместе с ним посмеявшись над размечтавшимся о Париже Карле Валуа.
И этот союз был той реальной угрозой, что должна была заявить о себе сразу, как только на смену зиме придет весна. Жанна была права, когда говорила о том, что врагу нужно было рубить голову тогда, когда он стоял на коленях…
Войско собиралось в Бурже, столице Карла Валуа. А пока что Жанне было приказано его величеством отдыхать в Мён-сюр-Йевр, набираться сил на охотах, турнирах и пирах. Но друзей ее здесь почти не осталось. Орлеанский Бастард отправился в Орлеан — помогать восстанавливать город. Куда-то подевались Ла Ир и Ксентрай. Оставаться при дворе, что готовился зимовать, утопая в пирах и увеселениях, Жанна не пожелала. Лучше — в Бурж, где собиралась армия. Король не протестовал. Затаив на сестру обиду за ее дерзость, брошенную ему в лицо в Сен-Дени, он с легкостью отпустил Жанну.
Девушке определили нового опекуна — Карла д’Альбре, королевского наместника в Берри, племянника того самого коннетабля, что погиб под Азенкуром. Но этот Карл д’Альбре был еще и сводным братом Жоржа Ла Тремуя.
Заботливый и предупредительный, в начале октября сир д’Альбре увез Жанну в Бурж.
Героиня Франции поселилась в доме Рене де Булини, королевского генерального советника по финансам. Жанна подружилась с его супругой, Маргаритой Ла Турульд, они вместе ходили в церковь, часами беседовали.
Тем временем слава Девы Жанны росла и укреплялась с каждым днем. Где бы она ни появлялась, за ней сразу же устраивались процессии горожан и бедняков. Всем хотелось дотронуться до спасительны Франции, взять немного ее святой силы. Жанне докучала такая популярность, но укрыться от нее было невозможно. Ей приносили четки, крестики и медальоны — люди хотели, чтобы их самые дорогие вещи побывали в руках Девы.
Жанна послушно выполняла просьбы народа.
— Вы и впрямь передаете им силу? — однажды совершенно серьезно спросила Маргарита свою гостью. — Всем этим вещам?
Жанна улыбнулась:
— Дотроньтесь до них сами — они будут так же хороши от вашего прикосновения, как и от моего!
А в сорока лье от Буржа, в замке Мён-сюр-Йевр, перед обедом подогревая вином аппетит, беседовали Карл Валуа и его фаворит Жорж Ла Тремуй.
Герцог посвящал короля в наиболее интересные события, что происходят в королевстве. Заговорили, как и положено, о Деве Жанне. Обойти ее персону вниманием было невозможно — о Жанне вспоминали даже те, кто всеми силами хотел позабыть о ней. И может быть, эти — в первую очередь!
— В честь Девы Жанны, спасительницы Франции, ваши подданные воздвигают алтари и часовни, — смакуя вино, как бы между прочим говорил Ла Тремуй. — Священники служат мессы за ее здравие и по тому же случаю устраивают торжественные процессии.
Он очень хотел бы добавить, что церковь уделяет внимание Жанне куда большее, чем самому королю, но это было бы чересчур откровенно. Мысль должна сквозить между строк. Так оно вернее и безопаснее! За несколько лет придворной жизни и тесной дружбы с королем Ла Тремуй разгадал этого человека. Будучи слабым и нерешительным, Карл Валуа завидовал всем сильным и целеустремленным. Человек без власти так бы и носил эту зависть в себе, так бы она и грызла его до самой смерти. Что слабый сделает сильному? Но Карл Валуа был королем — и мог дать разгуляться своим страстям! Даже по отношению к близким и верным ему людям. Всех, кто поднимался высоко, рано или поздно при этом государе ожидало падение. Что до самого Ла Тремуя, он сердцем почуял, как нужно вести себя с королем Франции! Быть тенью. Но той тенью, которая всегда впереди своего хозяина.
— И это все, Ла Тремуй?
— Как вы могли подумать, государь? Конечно, нет! Мне говорили, что в Орлеане и Блуа иконописцы придают ликам святых черты девушки из Домреми. А в Перигоре какой-то сельский священник ежедневно проповедует о великих чудесах, совершенных во Франции заступничеством Девы, посланной Богом. Тех же, кто смеет сказать в адрес Жанны бранное слово, заключают в тюрьму. Французы уверены, что Жанна — небесное создание. Карл д’Альбре говорит, что в Бурже народ ходит за ней повсюду. Ей поклоняются, как живой святой!
Слушая герцога, Карл Валуа кивал.
— Как святой, — наконец рассеянно повторил он. — Забавно.
Но произнес он это «забавно» мрачно. Точно вынес приговор.
8
Имя одного человека наводило страх на Центральную Францию, подобно тому, как наводило страх имя Минотавра на остров Крит. Звали его Перрине Грессар. Начинал он военную карьеру простым наемником в войсках герцога Бургундии Жана Бесстрашного. Грессар поднялся благодаря военному таланту, беспринципности, жестокости и безудержной алчности. Заправляя бандами головорезов, он нанимался то в услужение к герцогу Бургундскому, то к англичанам. Он занимал города, грабил и вырезал жителей, угонял скот. Не брезговал ничем. Но состояние он сколотил в первую очередь на том, что брал в плен важных аристократов, не обязательно воевавших с ним, но просто пересекавших поднадзорную им территорию, и требовал за них непомерный выкуп, справедливо считая, что жизнь — дороже всего золота мира. Он был человеком, который сам, в обход всех королей, присвоил себе дворянский титул — в 1426 году Перрине Грессар купил крепость Ла-Мот-Жоссран и стал именоваться «Сеньором де Ла-Мот-Жоссран»! Вскоре благодаря неуемной предприимчивости разбойник с большой дороги стал хозяином еще двух крепостей — Сен-Пьер-ле-Мутье, и что особенно важно — Ла-Шарите. Последняя находилась всего в пятнадцати лье от королевского Жьена! Было время, когда на короткий срок Перрине Грессар блокировал в Бурже дофина Карла Валуа, а в декабре 1425 года в сети разбойнику попался Жорж Ла Тремуй, тогда еще даже не представленный дофину. Чтобы не проститься с жизнью и вырваться на свободу, герцогу Ла Тремую пришлось заплатить 14 000 экю золотом! С тех самых пор нынешний фаворит Карла Валуа имел большущий зуб на сеньора Грессара! Бывший наемник становился настоящим магнатом, готовым поспорить как с короной Франции, так и с троном Бургундии.
В конце октября, вдохновленный славой французского оружия, Ла Тремуй убедил короля начать военную кампанию против злодея Перрине Грессара.
Полководцем назначили Карла д’Альбре, капитанами были Людовик Бурбон, граф де Монпансье, маршал де Буссак и Дева Жанна. Борьба с Грессаром и была теми «большими планами», которые король возлагал на Жанну — ей вновь предстояло одеть доспехи, на этот раз — подаренные Рене Анжуйским в Нанси.
Перрине Грессар был не только ловким разбойником и безжалостным душегубом, но и талантливым полководцем. Все крепости «Сеньора де Ла-Мот-Жоссран» были готовы к долгой осаде и обороне, а дисциплине его армии могли позавидовать королевские войска.
Первый удар французы нанесли по Сен-Пьер-ле-Мутье, самой южной из крепостей Грессара на Луаре. Крепость была взята в осадное кольцо и скоро начался штурм. И тут случилось новое чудо — как отголосок тех чудес на Луаре, что потрясли весной всю Европу. Ядра крушили стены, рвы наполнялись вязанками хвороста и трупами французов. Но штурм был отбит, и вот уже войска короля отступают, едва ли не бегут от крепости и от стрел солдат Перрине Грессара. И только одна Жанна, держа в руках древко своего знамени, вросла в землю. Но стрелы, нацеленные на нее, летят мимо…
…Жан д’Олон хватает ее за руку:
— Жанна! Мы уходим! Прошу тебя! Ты — одна!
— Нет! — оборачивается она к нему. — Со мной пятьдесят тысяч моих солдат! Оглянись! Неужели ты не видишь их?!
Оруженосец Жанны вертит головой, но видит только нескольких арбалетчиков, которые, отступая, пытаются выбить из бойниц врага.
— Жанна, вокруг никого нет! Ты погибнешь!
И тогда девушка сорвала с головы шлем и, еще крепче схватив знамя, закричала отступающим:
— Солдаты! Враг боится нас! Он трепещет! Берите вязанки! Мост — наша победа! Именем Господа, враг будет повержен!
Она была услышана. Остановились те, кто был рядом, за ними — другие. И вот уже готовая бежать армия вновь пошла на штурм, и спустя всего час город был взят.
Эта победа вдохнула надежду в солдат Карла Валуа и заставила Перрине Грессара бросить все силы на укрепление главной своей крепости — Ла-Шарите, откуда он совершал грабительские набеги на земли Франции и Бургундии.
От Сен-Пьер-ле-Мутье войско Карла д’Альбре двинулось вдоль берега Луары на север и 24 ноября осадило Ла-Шарите. Но недостаточно было продовольствия в армии и боеприпасов. К тому же приближалась зима — время года, когда феодальные войны сходили на нет, предоставляя хозяевам замков трехмесячную передышку, заполненную пирами и охотой.
В конце декабря осада была снята и продрогшее войско сира д’Альбре, бросив часть артиллерии из-за боязни, что Перрине Грессар совершит контрудар, поспешно ушло на зимние квартиры к Жаржо. Годовая эпопея непрерывных войн, оглушительных побед и немногих поражений подошла к концу.
9
Для Жанны «южный поход» был еще одним поражением. Она не скрывала этого. Как и не скрывала того, что армия была брошена королем на произвол судьбы.
Может быть, она и сгущала краски, но не намного.
А в замке Мён-сюр-Йевр процветало беспечное счастье и благодушие. Короля и королеву носили на руках, вино лилось рекой, а о войнах забыли, точно и не было их вовсе. И на позорное отступление от Ла-Шарите посмотрели сквозь пальцы. Двор более не хотел проливать кровь — свою и чужую. Что до возможной опасности со стороны англичан и бургундцев, то на нее просто закрыли глаза.
— Я прошу отпустить меня домой, — в один из зимних дней сказала Жанна своему королю.
— Домой — куда? — удивился он.
— В Домреми. — Как ей хотелось вырваться из королевского плена под любым предлогом и примкнуть к своим друзьям, которые сейчас дрались с англичанами в Алансоне и Мэне! — Я не гожусь для дворцовой жизни, государь.
Идея отправить Жанну подальше понравилась Карлу Валуа, и он сказал:
— Я подумаю, Жанна.
Но стоило девушке оставить короля и его фаворита наедине, как Ла Тремуй завелся: «Ее нельзя отпускать, государь! Неужели неясно, что у нее на уме? Она затеет войну! Все пойдет прахом — все наши многомесячные труды! Немыслимо, если Жанна окажется вне нашего поля зрения!»
И ей было отказано под предлогом… Да не было никакого предлога! Король — повелитель французов. Всех без исключения! И если он кого-то хочет видеть рядом с собой, то счастливчик должен радоваться — днем и ночью. Во сне и наяву.
Жанна понимала, что так продолжаться долго не может, но терпела. Она ощущала, что Господь отвернулся от нее. Она искала причины своих неудач и находила их. Беды, свалившиеся на нее, были искуплением. Тот ад, в который она ввергла две армии — в святой день, у стен Парижа — не отпускал ее. Она горела в его пламени. Вновь возвращались к ней картины смерти. Ворота не открылись ей. А сама она едва избежала смерти.
Но чем дольше она сидела на привязи, тем четче понимала: она не святая. Не хочет и не может быть таковой. Все сильнее Жанна ощущала себя воином, жизнь которого существует только на острие меча.
И другому быть не дано!
Об этом она и сказала своему королю — сказала при всех.
— Кажется, я недооценила твою сестру, — в один из зимних дней в замке Мён-сюр-Йевр, сидя у камина и глядя на огонь, проговорила Иоланда Арагонская королю Франции. — А со мной такое случается редко…
— Что вы хотите этим сказать, матушка?
Иоланда взглянула на зятя, неопределенно улыбнулась. Она протянула руки к огню и теперь вновь смотрела на языки пламени, жадно лижущие дрова в камине.
— Возможно, твой Ла Тремуй был прав, что так боялся ее, — сказала она.
Карл не верил своим ушам:
— И это говорите мне вы, так радевшая за нее?!
— А почему бы и нет? Жанна неуправляема. Не то плохо, что она не знает слова «мир», что ей нужна война, и только с мечом в руках она чувствует себя хорошо. Она воюет против твоих заклятых врагов — англичан, все сделавших, чтобы отнять у тебя Францию. Я тоже считаю, что лучший язык для переговоров с ними — это меч. — Иоланда положила руки на колени, сцепила пальцы. — Плохо другое, Карл… Она не слушает своего короля. Когда король говорит, что надо вложить меч в ножны, даже если он не прав, нужно исполнить его волю и вложить меч в ножны. Тот, кто не повинуется своему королю один раз, будет так поступать и впредь. Этот человек допускает, что его воля — выше воли короля. — Она встретила взгляд Карла. — Вот что разглядел в Жанне твой трусливый Ла Тремуй и чего не доглядела я, потому что никогда и никого не боялась.
Карл Седьмой стерпел оскорбление своего фаворита.
— И что же вы мне предлагаете сделать, матушка? Наказать ее?
— Наказать Жанну — нет! — улыбнулась королева. — Она не из тех людей, которых наказывают. Тем более, что Жанна денно и нощно борется за своего короля и столько сделала для него! Нет…
— Что же тогда?
— Пока не знаю. Но я поговорю с ней. Пора твоей сестре забыть о доспехах и примерить платье, чтобы блистать при дворе так, как она блистала на поле боя. Пора…
— А если она не согласится — что тогда?
Помолчав, смотревшая на огонь королева усмехнулась:
— Тогда тебе решать, Карл. — Она обернулась к зятю. — Ведь ты — наш король.
Жанна вновь и вновь просила разрешение удалиться от двора. И всякий раз, когда Карл Валуа, уставший от сестры, уже готов был дать добро на ее каприз, Ла Тремую приходилось убеждать короля в обратном: «Богу войны приказать нельзя, но Даме Жанне — можно. И образумить ее в вашей власти, государь!»
Единственный раз, когда мнения Иоланды Арагонской и его фаворита неожиданно совпали. Надо было появиться такой фигуре, как Дева Жанна, чтобы они запели в унисон!
Милостью короля Франции Карла Седьмого Валуа в январе 1430 года Деве Жанне было даровано поместье д’Э, и теперь этот титул должен был фигурировать в ее имени. Помимо этого д’Аркам возвратили дворянство, временно ими утраченное, и наградили привилегией: отныне, в обход «саллического закона», дворянство и владение землей в этой семье должно было передаваться как по мужской, так и по женской линии. Пьер и Жак д’Арки были бесконечно рады — меньше чем за год своими ратными подвигами они вернули семье ее былую гордость!
Но сама Жанна иначе отнеслась к награде: «За похвальные, милостивые и полезные услуги, оказанные Жанной Девой нам и нашему королевству».
Девушка стойко снесла это оскорбление — именно так она восприняла свое поощрение королем Франции! Ее, Деву Жанну, принцессу крови, теперь должны будут именовать как какую-то дворяночку — Жанна д’Э?!
Она во всеуслышание сказала, что вряд ли когда-нибудь воспользуется этой милостью, дарованной ей королем. Она была Жанной Девой и останется ею!
10
В середине февраля двор переехал в роскошный замок герцога Ла Тремуя Сюлли-сюр-Луар. Беспечное житье-бытье Карла Валуа продолжалось, а коварный враг, чувствуя, что король дает слабину, и впрямь поднял голову.
Сближение Англии и Бургундии, вопреки прогнозам Ла Тремуя и мало обоснованным ожиданиям Карла Валуа, развивалось стремительно.
Еще в октябре, почувствовав, что его деверь то и дело поглядывает на французскую сторону, лорд Бедфорд наградил герцога Бургундского титулом генерального наместника короля Англии во Франции.
8 января 1430 года, в городе Брюгге, во Фландрии, Филипп женился в третий раз — на кузине лорда Бедфорда, португальской принцессе Изабелле. Его второй брак, случившийся пятью годами раньше, также оказался неудачным. Бонна д’Артуа умерла родами через год после свадьбы. Погиб и ребенок. Именно тогда Филипп изрек свою знаменитую фразу: «Уж лучше ему умереть младенцем и не вкусить всей горечи этого мира!» Но вопреки собственным ожиданиям Филипп Бургундский влюбился. Влюбился в тот самый момент, когда ему привезли из Португалии портрет будущей невесты, выполненный кистью великого ван Эйка. К тому же, теперь их родственный союз с Бедфордом был закреплен двойным узлом. В честь женитьбы Филипп учредил светский рыцарский орден Золотого Руна, куда вступили наиболее важные бургундские аристократы, в том числе и любимец герцога — искалеченный Жан Люксембург.
Двор Карла Валуа благодаря торжеству «партии политиков» смотрел на все эти события сквозь пальцы.
В те дни, когда король переезжал из замка Мён-сюр-Йевр в Сюлли-сюр-Луар, случилось совсем невероятное: щедрый лорд Бедфорд подарил ненаглядному родственнику Филиппу французские графства Бри и Шампань, пообещав, что вскорости отвоюет их для него у короля. Иначе говоря, перед самым носом Карла Валуа уже делили его земли, а он и в ус не дул. Тем более, что «партия политиков» продлила перемирие с Бургундией, уже во всю готовившей поход на Францию, до 15 марта!
Час истины наступил для Карла Валуа неожиданно, когда он узнал от дрожащего как осенний лист Ла Тремуя, что герцог Бургундский, не дождавшись конца перемирия, направил свою армию в Шампань. В обмен на прекращение военных действий Филипп Бургундский потребовал от французского кузена отдать ему стратегически важные города на Уазе, включая Компьен.
Струсившему Карлу Валуа, неожиданно оказавшемуся перед возможной катастрофой, выход представлялся один — как можно скорее идти на сделку с совестью.
11
Жанна вошла к королю, когда он, удобно устроившись в кресле, разговаривал с королевой. Мария Анжуйская, как всегда — улыбчивая, лежала на кровати и играла с лисьим воротником своей шубы.
— Нет, Мария, — отпивая из кубка вино, с высокой печалью в голосе говорил Карл, — я не властен надо всеми, как ты думаешь. А так хотелось бы!..
Но Жана уже стояла на пороге — она смотрела на своего короля. Смотрела — и видела другого человека. Совсем не того, в которого верила, которого любила.
— Жанна? — увидев ее, осекся Карл.
Он уже давно привык к таким вот ее появлениям — внезапным, точно ветер врывается, распахивая створки окна. Но все чаще этот ветер был не летним, как прежде, в первые дни их знакомства, полным благоухающих цветов и надежд, а зимним. Стужей веяло от его единокровной сестры. Она уже давно не на шутку раздражала его, эта вспыльчивая Девственница.
— Дама Жанна! — воскликнул за ее спиной спальничий короля виконт де Сёр, но она бросила:
— Убирайтесь прочь, виконт! — и захлопнула дверь перед самым носом спальничего.
— Ты не больно церемонишься с ним, — усмехнулся Карл. — Что тебе нужно, Жанна?
Мария откинулась на подушки, спрятав лицо в рыжем меху. Своячка утомляла ее — всем, но больше другого — необузданной жаждой подвигов. Марии, женщине из нежной плоти и горячей крови, желавшей получать от жизни удовольствия, а не шрамы, порыв Жанны был не понятен. И если Мария желала быть в обществе рыцарей, друзей ее мужа, которые рассыпали комплименты в ее адрес, то лишь с кубком вина в изнеженной, как и пристало королеве, руке.
— Что мне нужно, Ваше Величество?! — кулаки Жанны сжались сами собой, она резко побледнела, и от Карла не укрылось это. — Вы отдали приказ отдать Компьен бургундцам?! Это правда?
Всего час назад к ней вошел Жан д’Арк и хмуро сказал:
«У меня новости, Жанна. Только прими их как должное. И не беспокойся, не страдай. Прошу тебя…»
Жанна сидела у камина — в профиль к дверям.
«Говори, Жан».
«Ты не поверишь, но король дал приказ отдать Компьен Филиппу».
Жанна обернулась к нему рывком:
«Что?»
«Я узнал об этом случайно. Крепости Компьен, Крёй и Пон-Сент-Максенс по договору о мире король обещал отдать бургундцам».
Она поспешно встала с кресла.
«Этого не может быть…»
«Может, Жанна. Это — так».
Жанне хотелось закричать — схватив меч, иссечь стены этой комнаты, этого замка. Здесь все дышало предательством! Ненавистью к ней!
«И ты предлагаешь мне принятьэтокак должное?!»
Жан развел руками:
«Такова воля короля, Жанна».
«Короля? Он не в своем уме, если такова его воля!»
«Тише, прошу тебя, тише!»
Она отрицательно замотала головой:
«Нет, не тише! Это — предательство…»
«Я не договорил. Граф де Клермон лично ездил в Компьен уладить дела, убедить верхи горожан, но жители отказались сдать город бургундцам. Напротив, капитан гарнизона Гийом де Флави решил укрепить город на случай, если бургундцы атакуют его…»
Ее глаза вспыхнули:
«Молодцы!»
«Король еще не знает об этой новости».
«Вот сейчас он ее и узнает!»
«Послушай, Жанна, — молодой воин шагнул к девушке, точно пытался сдержать ее порыв. — Что бы ни случилось, Карл Седьмой — наш король. Твой король. Ты уже искушала судьбу, и не раз. Не стоит делать этого вновь».
Жанна быстро пошла к дверям, но он окриком остановил ее.
— Я встану на колени, только не делай этого!
— Не стоит!
Жан умолял ее оставить эту затею, смириться, но она не желала его слушать. От нее скрыли условия этого мира. Ее обманули. Обошли. То великое королевство, которое она создавала своими руками, вопреки предателям и наушникам, лепила, как гончар лепит кувшин, разваливалось на глазах!
Она оттолкнула Жана, вылетела в сумрачный коридор и почти тотчас сорвалась на бег…
— Как вы могли отдать Компьен бургундцам? — повторила она, стоя перед королем. — Владеть этим городом — значит держать в страхе бургундцев и англичан!
— Я не хочу держать в страхе бургундцев и англичан! — выкрикнул Карл. — Понимаешь, Жанна, не хочу! Нам нужен мир! Франция огромна, и мы можем управлять ею вместе!
— Вместе?! — она не могла поверить тому, что слышит.
— Да, Жанна, вместе! Кто сказал, что все принадлежит мне? Кто — ты? Но это — твоя фантазия, Жанна! Еще одна фантазия! — Король давно уже подскочил с кресла. — Филипп Бургундский такой же потомок и наследник Карла Пятого, как и я! Генрих Шестой — сын моей сестры, Екатерины Валуа! И здесь, на континенте, у каждого есть своя земля, которая принадлежит только ему! И мне прискорбно знать, что ты, в своей безграничной гордыне, не желаешь понимать этого!
Жанна усмехнулась:
— Какая незадача: а вот жители Компьена считают, что они принадлежат французской короне. Даже если так не считаете вы, Ваше Величество.
— Что это значит?
— Спросите у вашего слуги — графа Клермона, которого вы послали сдать Компьен бургундцам.
Мария уже давно отбросила меховую накидку в сторону и, сев на кровати, смотрела на разбушевавшуюся своячку и разволновавшегося мужа. А теперь еще и побледневшего от гнева.
— Что это значит, Жанна? — повторил вопрос король.
— Это значит то, Ваше Величество, что жители Компьена выгнали Клермона вон и во главе с капитаном де Флави укрепляют город, чтобы сражаться с бургундцами. Вам скажут об этом, может быть, завтра.
— Но это — бунт! — Теперь уже Карл сжимал кулаки — тон его сестры был оскорбителен для короля. И еще эта новость! Не была бы она Жанной Девой, он приказал бы арестовать ее немедленно!
— Бунт против несправедливости и предательства, — глядя ему в глаза, добавила она.
Она словно говорила: возьмите меч, Ваше Величество, и убейте меня, если я не права! Что же вам мешает — жалкие остатки совести, которые еще теплятся в вашей скупой душе?
— Жанна, ты… — у него пересохло во рту. Карл не мог даже пошевелиться. Он походил сейчас на окаменевшего путника, внезапно застигнутого взглядом Медузы Горгоны. — Ты…
Жанна усмехнулась, повернулась к дверям, рывком открыла их вышла вон. Мария соскочила с кровати, обняла мужа, но он все еще был неподвижен.
— Да как она смеет? — наконец вымолвил он.
— Забудь о ней, — ласково сказала Мария. — Она одержима. Но ты ведь знал об этом и раньше?
Королева увлекла его на кровать, уложила, наполнила кубок вином.
— Выпей, Карл, — тихо сказала она. — Не думай ни о чем, просто выпей…
И когда он выполнил ее просьбу, она села рядом с ним, поджав под себя ноги, положила голову мужа на колени.
— Не она — твоя королева, ты — ее король. Она просилась домой — так разреши ей уехать. Возьми с нее слово больше не брать оружие в руки и отправь подальше. — Мария склонилась над ним, поцеловала его в губы. — Я больше не могу видеть, как она досаждает тебе.
12
Жанна смотрела в окно — там занимался рассвет…
Всю ночь она не спала. К ней то и дело подкрадывался шепот. Девушка знала его, хотя иногда ей стало казаться, что она говорит сама с собой. «Жанна! Жанна! — звучал в ее ушах знакомый голос, обрываясь и возвращаясь вновь, звучал то вкрадчиво, то настойчиво. — Жанна!» «Да?» — отзывался ее собственный голос. «Ты — избранница, но ты свернула со своего пути. Как ты могла поступить так?» «Я не виновата! — отзывалась она. — Так захотел мой король!» Но голос не слушал ее: «Как ты могла обмануть нас? — вопрошал он. — Бросить, предать?» «Я не предавала!» Но голосу не было дела до ее оправданий: «Тебе не будет прощения! — устрашал он ее. — Вставай же, иди! Твоя судьба ждет тебя!..» Голова ее наполнялась звуками — они, то и дело вплывающие в ее сознании, не давали ей покоя. Она зажимала уши руками, но не могла справиться с ними. Так продолжалось долго. Темнота, огонь и голоса. Они то умолкали, то говорили наперебой, захлестывая друг друга. Голоса настойчиво повторяли ее имя — издалека, эхом или совсем рядом, горячо. Она готова была сойти с ума. «Нет, нет, нет! — твердила она. — Я не хочу, прошу вас, прошу. Мне тяжело…»
А потом, точно услышав ее, они оставили ее, ушли. Будто бы и не было их вовсе. Сон — и ничего больше… Сон?
Нет, она не спала — Жанна дрожала, закутавшись в одеяла. Только треск дров в камине нарушал тишину, шелест пламени и отчетливый стук ее сердца.
Так шли часы…
Она сама не успела заметить, как забылась сном — коротким, живительным, блаженным. Не больше четверти часа. Но за это время все изменилось — в ее душе и в целом мире.
Жанна открыла глаза, когда в окне забрезжил рассвет, серо-голубая дымка тронула густой ультрамарин ночи. Тьма отступала, небо становилось прозрачнее. И когда первая птица нарушила тишину раннего часа, Жанна быстро вскочила с постели, отбросив меховые накидки, и босиком подбежала к окну. Она распахнула створки и задохнулась от свежести — от весеннего, еще ночного ветра и запаха спавшей пока земли.
Обновление! — вот чего она ждала, ждала уже долго. В предчувствии чего-то нового билось ее сердце. И только теперь оно поймало все звуки, всю музыку мира, которую мог услышать человек.
Стоя у окна, Жанна была счастлива.
Через четверть часа она была одета в походный костюм, который ждал ее в сундуке. Она натянула сапоги, но только без шпор, чтобы не громыхать в столь ранний час по коридорам замка. Как славно, что вчера был пир! Сейчас все спят — спит король и его прислуга. Спят придворные, предвкушая во сне новое роскошное застолье. Спят их изнеженные тела, души, сердца.
Но не ее! Хватит этой спячки — она проснулась, она хочет жить, и она будет жить! Сегодня, сейчас!
Жанна открыла дверь — в конце коридора, облокотясь о копье, дремал стражник. Девушка прокралась на цыпочкам к соседним дверям и постучала в них. Затем еще раз и еще, пока не услышала шаги.
— Кому я нужен? — спросил из-за двери заспанным голосом ее оруженосец.
— Открывай, д’Олон, это я — Жанна!
Оруженосец поспешно открыл дверь и уставился на свою госпожу. Но она толкнула его в комнату и, еще раз оглянувшись на стражника, быстро вошла за ним.
— Что случилось? — Он оглядел ее костюм. — Жанна?..
Девушка закрыла дверь.
— Ты со мной, д’Олон?
Он плохо понимал ее.
— Что случилось?
— Ты — со мной? — требовательно повторила она.
— Конечно, но…
— Тогда одевайся.
— В такую рань, Жанна? Но… куда?
— Мы уезжаем, — сказала она.
— Надолго?
— Там будет видно.
Оруженосец Жан д’Олон нахмурился:
— Мы уезжаем из замка?
— Да, милый Жан, мы уезжаем из замка. Мы едем туда, где нас ждут.
Кажется, только теперь д’Олон понял, что она затеяла. Но он не верил своим ушам.
— А как же приказ короля?
— Это не его приказ — это приказ змеи Ла Тремуя. А слушать таких мерзавцев не стоит. А потом… я не думаю, что после нашей беседы с королем он станет удерживать меня. — Жанна взялась за медную рукоять двери. — Разбуди моих братьев, Ковальона и тех, кто не проговорится и последует за мной хоть в саму Англию. Пусть собираются так скоро, точно под стенами англичане. Через полчаса мы должны покинуть это место. Если спросят, куда мы, ответим, что на охоту.
Жан д’Олон печально усмехнулся:
— В полном доспехе, с мечами, щитами, алебардами и палицами?
— Пусть думают, что хотят.
…Через полчаса человек тридцать во главе с Жанной, в полном вооружении, подъехали к воротам замка и потребовали опустить подъемный мост. Охрана и слова не сказала против: пока король и его фавориты спали — воля Девственницы была законом.
Жанна обернулась на еще спавший Сюлли-сюр-Луар. Могучий замок окутывала голубая дымка, поднимавшаяся от реки, серые башни пиками уходили в утреннее небо.
…Когда отряд, уходя по извилистой тропинке, въехал в ближайший лес, Жанна обернулась на замок.
— Проклятое место, — сказала она. — Царство сна. Здесь проклятый Тремуй усыпил нашего короля…
Жан д’Олон промолчал, Жан и Пьер д’Арки тоже. Они в который раз ехали испытывать судьбу, полностью вверясь девушке, Афине Палладе, не знавшей покоя и усталости, выкованной из воли и стали, осмеливающейся легко дерзить королю и поступать по-своему. Но в отличие от нее они-то были смертными! И все же десять рыцарей и оруженосцев и два десятка самых преданных солдат Жанны были рады: они освободились из плена. В долине Луары стояло раннее утро, свежее и волнующее. Храпели кони. Таили мечты о будущей крови мечи в ножнах бойцов.
— Веселее, мои благородные воины! — окликнула она их, оглянувшись на лица, укрытые тенью сомнения. — Вы рассержены, что я разбудила вас в такую рань?
— Куда мы едем, Жанна? — спросил де Ковальон.
— На кого будем охотиться? — поинтересовался Жан д’Арк.
— Мы едем туда, где мы нужны, — ответила она. — А охотимся мы только на одну дичь. Улыбнитесь же, господа, впереди нас ждут победы и слава. Мы поставим на колени бургундцев и выгоним прочь проклятых англичан! Улыбнитесь, прошу вас…
И они улыбнулись — одно за другим расцветали их суровые лица. Сердца Жана д’Олона тоже коснулся этот вольный ветер — перемен и счастья будущей победы. Братья д’Арки — Жан и Пьер — вновь верили в ту, которую считали своей сестрой, и запросто отдали бы за нее жизнь. Улыбался и Ковальон, отчаянный рубака, друг д’Олона. Радость коснулась лиц и других ее верных спутников. Да, они верили ей и знали: их ждут подвиги и слава — под знаменем Жанны, Девы Франции.
В полдень солнце все-таки пробилось в узкие окна королевской спальни. На груди Карла лежала рука его жены. Она еще спала. Ночью они пили вино и занимались любовью. Его гнев ушел, но неприятный осадок после вчерашнего разговора остался.
— Ты спишь? — спросил он.
Он поцеловал ее ладонь. Мария полусонно потянулась к нему, поцеловала мужа в плечо, с которого сползла меховая накидка.
— Де Сёр! — негромко, чтобы сильно не тревожить жену, крикнул он. — Виконт!
Дверь приоткрылась.
— Да, Ваше Величество? — пропел спальничий.
— Принеси мне вина! И немного еды…
Через минуту виконт де Сёр вошел в спальню с кувшином вина и подносом, наполнил кубок, подал его королю. Поставил рядом с ним на кровати, в меха, поднос. На серебряной тарелке была поджаренная ножка фазана, нарезанный сыр и хлеб.
— Как вы спали, Ваше Величество? — льстиво улыбаясь, тихонько спросил де Сёр.
Говоря это, он не смотрел в сторону королевы, даже взгляда не бросил, точно ее и не существовало тут вовсе. И не было белого плеча и розовых пяток, выпроставшихся из под меховых накидок. Таков придворный этикет…
— Неплохо, благодарю тебя, — отпив из кубка, ставя его рядом, на поднос, и принимаясь за ножку, ответил король.
— Еще что-нибудь, Ваше Величество?
— Нет, пожалуй, хватит…
— Ваше Величество…
— Да?
— Мы не стали вас будить, это случилось рано, на рассвете…
Прелюдии де Сёра умиляли Карла — но с ним, подчас, было весело.
— Что случилось, виконт?
На губах спальничего блуждала неопределенная улыбка. Он просто не знал, как ту или иную новость воспримет его король.
— Дама Жанна — она уехала.
— Как это — уехала?
— Взяла своих рыцарей и уехала. С ней было человек тридцать, Ваше Величество, и все были в полном вооружении, точно за воротами замка их ждал неприятель.…
— Рыцарей?! Тридцать человек?! — Карл сел на постели. — В полном вооружении? Она решила объявить войну — кому?
— Всем, — тихо, через остатки сна, прошептала разбуженная Мария. — В том числе и тебе.
— Они сказали, что едут на охоту, — почтительно улыбнулся весьма дерзкой реплике королевы виконт.
— Почему вы не разбудили меня?
Этого и боялся де Сёр — не угодить королю! Мария открыла глаза, но увидев физиономию де Сёра, который вечной пиявкой болтался на ее муже, недовольно отвернулась.
— От вас нет покоя, виконт, — только и сказала она, переворачиваясь на другой бок. — Ни днем, ни ночью…
Виконт де Сёр, стараясь не встретиться взглядом с королевой, поклонился ей и вновь обратился к королю:
— Мы посчитали, что отъезд Дамы Жанны не стоит того, чтобы будить вас, Ваше Величество…
Его слова неожиданно понравились Карлу. И впрямь, чего это он так завелся? Лучше было бы, чтобы эта девчонка таила злобу и гнев рядом с ним? В его счастливом замке? Торчала занозой? Нарыв взорвался сам собой. Лопнул. Он столько мучил его, а теперь изничтожился сам по себе. Даже не понадобилось хирурга. Жанна страдала в золотой клетке? Она получила вольную. Ну, ее! — пусть убирается! Ему опостылела ее дерзость, враждебность всему, чем он дорожил, во что верил. Она ищет приключений — это ее дело. У нее больше нет армии, она более не первый полководец Франции. И даже не последний. Отныне она сама по себе — частное лицо… Эта мысль еще больше понравилась королю. Карл взглянул на де Сёра, он даже хотел было облегченно вздохнуть — и тем самым приятно поразить спальничего, но передумал. Пусть думает, что провинился…
Король откинулся на подушки.
— Подите, виконт, благодарю вас, — все-таки сказал он и закрыл глаза. — И проследите, чтобы мне не мешали, я встану чуть позже.
— Да, Ваше Величество, — в голосе уходящего спальничего звучало облегчение.
Дверь за ним закрылась. Карл слушал слабый треск дров в камине и смотрел на высокий потолок спальни. Жанна исчезла! Ее больше не было. Частное лицо!.. Карл Седьмой обернулся к жене, забрался под ее меховые накидки, тоже поцеловал Марию в плечо, окунулся в ее теплоту. Закрывая глаза, наполняясь давно позабытой легкостью, он понял, что государственные дела подождут и он еще может поспать — часок, а то и другой. И это будет сон, доступный разве что невинному дитя, у которого нет никаких забот и кому ни до чего нет дела.
13
Филипп Бургундский пребывал в гневе. Ему сказали: «Компьен твой — бери его». Но ворота крепости оказались закрыты. Герцог рассвирепел и лишний раз, перед своими вассалами, обозвал своего кузена Карла «безвольным королем, который не достоин носить корону». И впрямь, что это за государь, которого не слушается комендант его крепости и отдавшие ему ключи горожане?
— Моему кузену нужна не корона, а шутовской колпак! — проходя перед строем солдат, в бургундской крепости Перрон, говорил герцог. Его сопровождала молчаливая свита. — Сидел бы у себя в Бурже, и носа бы не казал за Луару! Если бы не девчонка, не видать ему ни Реймса, ни Компьена, как собственных ушей!
Он остановился, обернулся на свиту — и вельможи замерли. Герцог был мрачен как туча. Его злило буквально все. Да, он наконец-таки решился помириться с Карлом Седьмым. Скрепя сердце, но пошел на это. Забыв обиды, забыв смерть обожаемого отца. Вероломный поступок Карла был ему понятен: Жан Бесстрашный убил Людовика Орлеанского, Карл Седьмой Валуа расправился с Жаном Бесстрашным. Око за око, зуб за зуб. Но политика есть политика, и у нее свои интересы. Если выпала удача отсечь противнику голову одним ударом — воспользуйся шансом! А если такой возможности нет? Вести вечную кровную вражду — дело бесперспективное. И тут в ход идет дипломатия. Но надо отвечать за собственные слова! И если ты хочешь мира и обещаешь за этот мир Компьен, Крёй и Понт-Сент-Максенс, будь любезен предоставить их! А граф де Клермон, посланник Карла, намеками и оговорками предложил бургундцам взять Компьен и другие города самим!
Неслыханно! Смешно.
Смотр войскам герцог дал 16 апреля, а ровно через неделю, двадцать второго, армия Филиппа Бургундского двинулась в сторону Мондидье…
В тот же день, 22 апреля, перед городом Мелёном Жанна лежала в крепостном рву, а над ее головой ураганом летали стрелы и ядра — в ту и другую сторону. Ноги девушки были придавлены трупами двух ее солдат — один был расстрелян из арбалета, другой — обезглавлен ядром от бомбарды. Ноги Жанны были залиты кровью несчастного…
Удрав двадцать пятого марта из замка Жоржа Ла Тремуя Сюлли-сюр-Луар, где царедворец обеспечил своему королю райскую жизнь, с охотами и катаньями на лодках, роскошными пикниками и балами и откуда совсем не слышен был грохот войны, Жанна и ее соратники бросились на север страны. Весть о том, что Дева Жанна вновь взяла в руки меч, облетала город за городом. К ее отряду присоединялись рыцари и солдаты, одни хотели свободы Франции, другие — разжиться на войне, третьи — и того и другого, и уже к середине апреля войско Жанны насчитывало более двух тысяч человек.
Именно так она оказалась у города Мелёна, в котором отбивался от ее войска опостылевший горожанам английский гарнизон. Жанна скатилась в ров, опрокинутая убитым арбалетчиком. Крики и вопли оглушали ее. Кто-то пронзительно взывал к ней, пропавшей, растворившейся в одной из атак: «Жанна!! Жанна!!» Ее звало много голосов, но среди них она различала только два — верного оруженосца д’Олона и своего брата Жана д’Арка. Но подняться сил у нее не было. Сверху валились снопами вязанки хвороста, падали убитые и раненые. А ее все звали и звали. Но вот к двум знакомым голосам стал примешиваться инойголос, от которого мурашки побежали по ее спине. Ее звали по имени — протяжно, глухо, раскатисто. Выпучив глаза, она смотрела на раскисшее тело убитого солдата, лежавшего на ней, но не видела его. Не чувствовала липкой крови на своих ногах. Голоса живых людей уходили — теперь она уже не смогла бы разобрать, кто звал ее. Все громче взывал к ней один только голос — густой и протяжный: «Жанна! Ты слышишь меня?! Жанна!..» Она поняла — ее зовет Ангел. Ее Ангел! Она почему-то подумала, что сейчас он объявит день ее смерти. Час, минуту, мгновение. И тогда кровь убитых во рвах перед городом Мелёном закипит и утопит ее. Она боялась откликнуться. Через пелену со страшным свистом пролетали ядра, крики смертельно раненных людей отзывались на каждый такой полет. Столько вокруг смертей, а она все жива! Справедливо ли это? Нет! Нет… «Жанна! — в который раз требовательно воззвал голос. — Ты слышишь меня?» — «Да! — откликнулась она. — Я слышу тебя!» — «Ты должна знать — тебя ждут испытания! — сказал голос. — Тебя ждет плен, Жанна!» Она задохнулась: «Плен! Плен! Плен…» — стучало в ее голове. «Когда? — выкрикнула она. — Когда?!» — «Покорно прими все, что выпадет на твою долю, — сказал голос, — не ропщи…» — «Когда?! Скажи…» — «Скоро — ждать осталось недолго…»
Канонада над ее головой не утихала.
— Жанна! Жанна! — ее тряс за плечо д’Олон. — Слава Богу, мы нашли тебя!
— Ты не ранена? — спросил склонившийся над ней Жан д’Арк.
Рядом уже был и Пьер, готовый прикрыть свои телом сестру.
— Нет, — отозвалась она. — Нет, милые мои друзья…
— Но… что с тобой? — не отставал д’Олон. — Ты сама не своя?
— Все хорошо, все… хорошо.
Прикрывая своего полководца щитами, солдаты вынесли Жанну изо рва. Она быстро пришла в себя и скоро возглавила новую атаку. Англичане слабели на глазах. К вечеру гарнизон сдался, и горожане открыли Жанне ворота. Когда в окружении своих рыцарей и оруженосцев она проезжала через опущенный мост, голос неожиданно вернулся к ней. «Скоро, — протяжно и гулко сказал он, — ждать осталось недолго…» Жанна вздрогнула, но тут же поняла — это было только воспоминание. Оно прорвалось через восторженные и оглушительные крики встречавших ее горожан и победоносные вопли солдат ее армии…
Следующий день, 23 апреля 1430 года, Жанна будет слушать молебен в честь освобождения города Мелёна от англичан. Филипп Бургундский встретит этот же день в походном строю, намереваясь расправиться с любым французским войском, что встретится у него на пути. Что до лорда Бедфорда, то он, вдохновленный своим дядей, кардиналом, лордом Винчестерским, издаст документ, в котором объявит Деву Жанну пособницей дьявола и противницей христианской веры: может быть, хоть так он отвадит от нее часть французов!
В тот же самый день пролив Ла-Манш накроет непогода, но сорок семь кораблей, отплывших от берегов Англии, будут медленно, но верно продвигаться в сторону французского берега…
14
Сильный апрельский ветер нес со стороны Ла-Манша соленую влагу. Закручивая гребни волн, он бросался порывами на берег Франции. Ветра пришло много. С прошедшей ночи он набирал силу, и теперь, к полудню, готов был взволновать всю землю. Здесь, у крутого берега, он бередил недовольное море и терзал чуть зеленеющие леса, обступавшие Па-де-Кале, и они взволнованно шептались под его нескончаемыми порывами.
Стоявшие на берегу люди — клирики и сановники, именитые рыцари и солдаты — до рези в глазах впивались взглядами в даль. Никто не смел отвернуться от моря, увлечься чем-то другим. И никто не смел нарушить торжественного молчания. Только ветру это было по силам — грозно завывая, он теребил рясы священников и плащи рыцарей; и время от времени, над головами зачарованно глядящих в морскую даль людей, тяжело хлопал широкий английский стяг.
…А там, в море, уже вырастала темная гряда. Точно высокие холмы Англии двигались сюда по воде. И они становились все выше, темнее.
Это были корабли. Стоявшие на берегу люди, в полном вооружении, с нетерпением ждали их.
— Наконец-то, — пробормотал стоявший впереди священник, в меховой шубе, из-под которой выходила ряса. — Я благодарю Господа, что дует попутный ветер. Как вы думаете, офицер, скоро они будут здесь?
Рыцарь, к которому обратился священник, в стальном панцире и богатой накидке, но с открытой головой, сказал:
— Думаю, через час, ваше преосвященство.
— Да-да, через час, — удовлетворенно кивнул священник.
Он оглядел суровые лица воинов, окружавших их, отыскал взглядом слугу:
— Эй, Гильом, — негромко сказал он, — принеси мне складной стул. И поживее. Ноги слабеют с каждым годом, — точно оправдался он перед военным. — Вам, закаленным рыцарям, верно, этого не понять?
Тот сурово усмехнулся:
— От старости никому не уйти, монсеньор: ни воинам, ни священникам, ни простолюдинам. Но вы правы: тот, кто привык к походам, может сутками не сходить с места.
Соглашаясь, священник утвердительно покачал головой:
— Вот-вот, сутками… — Он зыркнул глазами на слугу, но тот уже спешил с долгожданным стулом, раскладывая его на ходу. — Благодарю тебя, любезный. — Подбирая полы шубы, священник уселся на стул. — Ступай же, — бросил он слуге, — ступай…
Священником был не кто иной, как Пьер Кошон де Соммьевр, епископ Бове, хозяин отнятой у него французами земли. Отнятой ни кем-нибудь, а лично Девой Жанной. Вспоминая о ней, он поеживался.
Его карьера, с тех самых пор, как он подготовил договор в Труа и довел дело до победного конца, стремительно шла в гору. Бедфорд не обманул его — Пьер Кошон был назначен графом-епископом Бове. Но священник не сидел на месте — его деятельная натура требовала решения задач куда более важных, чем руководство одним епископатом. Во всех юридических делах Кошон являлся первым советником лорда Бедфорда. Пьер Кошон представлял Парижский университет и одновременно был официальным посланником короля Англии.
Жизнь казалась одной увлекательной, приносящей огромные барыши, авантюрой. А Пьер Кошон, несмотря на сан священника, любил авантюры!
Все стало ломаться из-за этой девчонки, стоило ей взять в руки меч! Англичане терпели поражение за поражением. И с той великолепной горы, куда он однажды забрался, Кошон покатился стремительно и с треском. Он бежал из Реймса за сутки до того, как туда вошла Дева Жанна. Но на Реймсе, как прежде — на Орлеане, она не остановилась — пошла дальше. И вот уже народ Бове гонит прочь англичан и бургундцев, а он теряет свой епископат и подаренные ему англичанами земли. Беглеца принял Руан, но местный капитул хорошо знал аппетиты фаворита короны Англии и Бургундии. Пьер Кошон, потерявший все кроме авторитета, который был выше всяких похвал, стал исподволь добиваться своего назначения архиепископом руанским, тем более, что это место было свободно. И встретил грозный отпор — местный клир, желавший выбрать своего человека, встал стеной на его пути к архиепископской митре.
Кошону оставалось вновь заняться политикой. Это была беспроигрышная стезя для реализации его талантов.
Она и привела Кошона 23 апреля на французский берег у английского порта Па-де-Кале для встречи юного короля Англии — Генриха Шестого, что направлялся сюда с целым флотом и снаряженной для будущих боев армией.
Море волновалось. Серые паруса приближавшихся кораблей заслонили горизонт. Английские флаги бились на ветру — над ожидавшими высадки сгрудившимися войсками. А потом паруса стали падать, моряки взялись за весла. Грозно они выглядели, эти громоздкие суда, предназначенные для переброски солдат за море. Пенились вокруг волны, суда раскачивались, все ближе подходя к берегу…
— Слава Богу, офицер, вот и прибыл наш король! — поднимаясь с раскладного стула, пытаясь разглядеть из гряды судов головной корабль, пробормотал Кошон. — Слава Богу…
С трех часов пополудни один за другим сорок семь кораблей стали приставать к берегу Франции. Карл Седьмой, коронованный в Реймсе, упустил момент, когда он мог разбить англичан и разметать их прах по ветру, как того и заслуживали захватчики. Теперь новое войско прибыло в его страну и угрожало ей нападением.
…В ближайшие часы две тысячи английских солдат сошли на землю Франции, по-хозяйски ступили на нее первые вельможи английского королевства — кардинал Винчестерский и герцог Норфолкский, граф Хандингтон, графы Уорвик и Стэффорд, лорд Арундел. В сопровождении знатных вельмож сошел на берег восьмилетний мальчик — юный король Генрих Шестой. Одетый в роскошный наряд, с золотой цепью на груди поверх багряного камзола, в черном берете, расшитом бриллиантами, в меховой накидке, он уже по-королевски взирал на незнакомый берег. Кардинал Винчестерский, дядя его отца, как и прочие лорды, соратники Генриха Пятого, все сделали для этого. Они хорошо помнили завет покойного государя: мальчик должен стать хозяином континента!
Пьер Кошон заметил, что лицом юный Генрих походил на отца, но было в нем что-то женственное, изнеженное. От красавицы матери — Екатерины Валуа.
— Да благословит Господь Ваше Величество! — под очередной порыв ветра с Ла-Манша, пропел счастливый епископ Бове, назначенный главой делегации, встречающей монарха на французском берегу. — И да ниспошлет Он вам победу над самозванцем Карлом Валуа!
— Благодарю вас, монсеньор! — ответил венценосный мальчик, посмотрев поверх головы Пьера Кошона.
В следующую минуту все верноподданные юного Генриха Шестого, ждавшие его на французском берегу, почтительно поплыли к нему, заверяя его в своей любви и верности. Перед ними явилась живая кормушка, из которой с годами они могли бы извлекать золото, власть, земли. Всем было ясно — в случае удачи военных кампаний будет положен великий передел всем французским землям.
Всех ждал праздничный ужин — настоящий пир! — веселая ночь, ветреное морское утро. А далее — трехдневный отдых и дорога на Париж, но без юного короля: французские банды совсем распоясались, опасно вести мальчика там, где его может подкараулить ведьма, которую самозванец взял к себе на услужение!
Но ближе к вечеру, незадолго до означенного пира, состоялся разговор между Пьером Кошоном, доверенным лицом регента Бедфорда, и первыми лордами Англии. Суть его была такова: Карл Седьмой через герцога Савойского ведет переговоры с герцогом Бургундским о сепаратном мире. Карл Валуа предлагает своему кузену Филиппу встретиться в Оксёре первого июня. А всем известно, чем может обернуться союз Франции с Бургундией. Англия лишится союзника, а Франция будет готовиться к войне на один фронт, чего допустить нельзя. Условия мира между Карлом и Филиппом — безоговорочная сдача бургундцам ряда городов, в том числе и Компьена. Последний, занимая стратегическую позицию на северо-востоке Франции, является грозным оплотом! Лакомый куш для любого государя! Он уже давно стал яблоком раздора между французами и бургундцами. Мешает их союзу только то обстоятельство, что Компьен решил не подчиниться своему королю и взял оборону против бургундцев. Если Англия немедленно не предоставит Филиппу более выгодную сделку, может случиться катастрофа.
— Лорд Бедфорд считает, что необходимо как можно скорее помочь бургундцам взять Компьен, — уверенно изрек Пьер Кошон и подтвердил свои слова документом, на котором стояла печать всемогущего регента. — Это поможет как можно скорее отбросить французов с их позиций и проложить безопасную дорогу на Париж новому королю Франции — Генриху Шестому Ланкастеру, да благословит его Господь!
Дело было сделано — и кости в руках судьбы были брошены на игральный стол. Малолетний король Англии, едва вылупившийся из скорлупы птенец, должен был занять трон Франции, который перешел к нему по наследству — от отца Генриха Пятого Ланкастера и Екатерины Валуа.
Еще один виток злейшей из войн набирал силу…
15
Это было смутное время, терзавшее северо-восток страны нескончаемыми сражениями. На сравнительно небольшом пятачке — от Парижа до Шалона с запада на восток и от Мелёна до Нуайона с юга на север — умудрялись воевать три самые сильные в Европе государства: Англия, Франция и Бургундия.
Взятие крепостей и снятие осад той или другой стороной калейдоскопом сменяли друг друга. Иногда французы, бургундцы или англичане толком и не знали — на чьей стороне крепость, что вырастала на пути их войска. И кого приветствует вдалеке развивающийся на весеннем ветру штандарт — сторонников Карла Седьмого, Генриха Шестого или Филиппа Бургундского.
Герцог шагал по французской земле широко: теперь он точно знал, с кем нужно придерживаться мира и с кем воевать. Французский кузен отсиживался в тылу, окруженный заботой осторожных фаворитов, его капитаны промышляли разбоем или бездельничали, а вот англичане, под руководством лорда Бедфорда, неустанно трудились над будущей победой. И с ними герцогу было по пути.
Обладая превосходящими силами, бургундцы осадили и принудили к сдаче замок Гурне-сюр-Аронд. Дальше армия герцога двинулась к Нуайону, очищая от французов область Бовези. Авангардом командовал Жан Люксембургский — он занимал один за другим замки в этой области и по ходу снял осаду с крепости Монтегю, которую безуспешно пытались взять французы.
Англичане, поняв, что план окончательно размежевать бургундцев и французов удался, смело бросились на разрозненные отряды Карла Валуа, действовавшие в окрестностях Парижа. Так они старались уничтожить угрозу, то и дело нависавшую над столицей.
Сила притяжения вновь неумолимо сводила вместе бургундцев и англичан, которых не устраивало само существование королевства Карла Седьмого.
Небольшая, но бойкая армия Жанны ненадолго овладела Сен-Дени, сняла осаду англичан с города Ланьи и разбила их же близ крепости Шелль. Военная удача под Ланьи особенно вдохновила Жанну: она и ее капитаны Жан Фуко, Жеффруа де Сент-Обен и шотландец Уго Кеннеди разбили бургундскую банду знаменитого наемника Франке из Арраса, опустошавшего округу жестокими набегами. Жанна лично пленила его, но бальи Санлиса потребовал выдачи преступника, которого вскоре казнили на рыночной площади города. А у нее были свои планы на этого разбойника. Недавняя попытка впустить французов в Париж провалилась. Сочувствующие Карлу Седьмому горожане и военные во главе с Жаком Гийомом, участвовавшие в заговоре, были схвачены и казнены. На своего соратника Жака Гийома — вождя парижских заговорщиков, Жанна и хотела обменять бандита Франке, но потерпела неудачу.
В Ланьи, в доме, где остановилась Жанна, умирал ребенок. Младенец, едва появившийся на свет, трое суток не приходил в себя. Он посинел — ему не хватало воздуха. Трое суток родители и священник не отходили от него — они уже знали, что он не выживет, но перед смертью дитя должно было получить крещение! Девушка опустилась рядом с колыбелькой на колени, взяла крошечный кулачок в свою руку и стала молиться. Ее желание облегчить страдания ребенку было так сильно, что он открыл глаза. Все замерли — им явилось чудо! Ребенок зевнул — и родители упали на колени перед Жанной, пораженные великой благодатью, сошедшей с неба.
— Святая Жанна! — вырвалось у матери ребенка. Она обняла колени девушки и зарыдала.
Жан д’Олон и Франсуа Ковальон, стоявшие рядом, потеряли дар речи. Священник едва мог поверить своим глазам. Поневоле он вспомнил историю о Лазаре, рассказанную в Священном Писании. Историю о человеке, воскрешенном из мертвых самим Спасителем!..
— Храни тебя Господь, святая Жанна! — заплакал и отец ребенка, вставая перед ней на колени.
Священник успел окрестить новорожденного, который вскоре умер, но умер во Христе и был похоронен в христианской земле.
А Жанна думала: как случилось это чудо? Есть ли в том ее заслуга? Или — нет? И не великая ли гордыня — приписывать себе воскрешение младенца? Может быть, это искушение? Но если все же это благодать, и ей, Жанне, выпало притворить ее в жизнь, как бы она хотела совершить большее! Если бы она могла так просто оживить всю Францию, которая задыхалась от засилья бургундцев и англичан! Лечь на ее землю и обнять ее всю — руками…
Победы Жанны оказались временными и не приносили того успеха, которого она добивалась. Если бы у нее было такое войско, какое ей вверили под Орлеаном, она поставила бы на колени Филиппа Бургундского и выкинула бы из Парижа англичан! Но ее армию скорее можно было назвать большим отрядом.
Ей просто не хватало бойцов совершить тот подвиг, к которому она была готова.
Поэтому Филипп Бургундский одолевал французские крепости, и торжествовали ненавистные Жанне англичане: еще немного, и дорога между Па-де-Кале и Парижем будет полностью освобождена. И тогда они без боязни доставят в столицу Франции ее короля — юного Генриха Ланкастера. Чтобы возложить на его голову корону святого королевства!
Далеко от северных областей Франции, на Луаре, в замке Сюлли-сюр-Луар, Карл Седьмой тоже был мрачнее тучи. Он больше не тешил себя призрачными надеждами о «долговременном и надежном мире» с Бургундией. Но в отличие от Филиппа он-то выглядел в этой истории смешно, потому что оказался недальновидным и легковерным политиком. Тем более, неспособным держать слово. Теперь уже всем было ясно: до официального разрыва между Францией и самым могущественным герцогством Европы оставались считанные дни. Война шла в полный рост.
Хмуро поглядывая на придворных, в те дни Карл понимал: Жанна была права! И от этого она вызывала в нем еще большее раздражение. Едва ли не ненависть! По глазам своих рыцарей он читал, что они видят в нем труса, в который раз предавшего интересы Франции. И прав был Гильом де Флави, этот непокорный вельможа, нарушивший волю короля и не сдавший Компьен бургундцам.
Теперь этот город поистине был новым Орлеаном — северным оплотом Франции в войне с англо-бургундской коалицией.
В боевом доспехе, на белом коне, под гордым бургундским стягом, герцог смотрел на Уазу. Весна входила в этот мир. Смело, вдохновенно. И весною было объято его сердце. Все способствовало его победам, и каждый новый шаг приближал его к долгожданной цели! Перед герцогом Бургундским открывался свободный путь — на Шуази. Как долго он ждал этого! Его кузен хотел, чтобы он взял Компьен сам — прекрасно! Но теперь он не будет мелочиться — он возьмет по дороге не один город и не три, как было обещано по «шутовскому миру» (договор с Карлом он называл только так), теперь он возьмет штурмом десятки городов!
Отважное бургундское войско стояло за его спиной. Он взял Нуайон, отдохнул от баталий неделю и, оставив в городе роту капитана де Савеза, продвинулся до Пон-Левека и стратегически важного моста через Уазу. Тут останется рота англичанина Монтгомери. А сам он во главе войска двинется вдоль Уазы — к Шуази, северному форпосту Компьена. Два дня ходу, и он на месте. Авангард Жана Люксембургского, его любимца с иссеченным лицом, кривого на один глаз, но твердого, как скала, будет расчищать дорогу перед основным войском, обремененным тяжелой артиллерией и внушительным обозом.
Вот к нему подъехал граф Люксембург — на изуродованном лице его вассала радости было не меньше. Они оба грезят победой, и они получат ее!
— Ваша светлость, — поклонился граф, — депеша от англичан. — Он протянул ему свиток.
— Читайте, граф, — глядя вдоль реки, сказал Филипп.
Люксембург сорвал печать, развернул свиток.
— «Светлейший герцог Бургундии, наш кузен, друг и верный союзник! Дабы ваши победы над самозванцем Карлом Валуа стали еще более скорыми, мы посылаем к вам рыцарей графа Хандингтона и лорда Арундела с отрядом английских стрелков, только что прибывших на континент. Мы надеемся, что они верно послужат нашему общему делу. Герцог Джон Бедфорд».
Филипп усмехнулся:
— Что ж, Люксембург, теперь кузену Карлу точно придется потесниться. Англичане так рьяно набиваются к нам в друзья, что мы просто не можем им отказать! — Герцог сжал кулак в плотной замшевой перчатке. — Дайте мне только добраться до Компьена, и я вздерну этого прохвоста де Флави на первом суку, даю слово!
16
Гильом де Флави, комендант Компьена, с тревогой в сердце дожидался этой весны. Не так давно, по требованию именитых горожан, он прогнал графа де Клермона, посланника короля Франции. Карл Седьмой, перед которым Компьен полгода назад с радостью открыл ворота, решил сделать город игрушкой в своих политических играх. За мир с бургундцами Карл решил расплатиться его, Гильома де Флави, крепостью! Конечно, она ему не принадлежала, но авторитет коменданта был среди горожан куда выше, чем авторитет самого короля! С ним мог поспорить разве что авторитет Девы Жанны, но спасительница Франции по слухам сама терпела от короля одни беды. Даже ребенку было ясно, что отдать Компьен бургундцам — чистой воды предательство! Войдя в Компьен, бургундцы припомнят добровольную сдачу города Карлу Валуа в июле прошлого года — и тогда многим не сносить головы!
Ему — в первую очередь!
Компьен — сильная крепость, после долгих размышлений решил Гильом де Флави, с надежным гарнизоном, и она выдержит не один удар бургундцев и англичан! Стоит потягаться силами! Правда, для французского короля он теперь бунтовщик, но платят-то ему городские старшины! А только ради того, чтобы наказать его, мятежника, Карл вряд ли объединится с Филиппом и Бедфордом!
И вдруг седьмого мая случилось поистине чудо…
В полдень де Флави обходил крепостные стены, когда с одной из башен увидел значительный отряд, поспешно продвигающийся к Компьену с юга… Скоро этот отряд уже стоял у ворот башни, что через широкий крепостной ров соединяла город с внешним миром.
Таких гостей Гильом де Флави не ждал! Компьен открывал ворота не кому-нибудь, а высочайшим посланцам короля — канцлеру Реньо де Шартру, епископу Реймсскому, и графу Вандомскому Людовику Бурбону. Их сопровождало две сотни солдат и большой обоз.
— Мы приехали засвидетельствовать почтение доблестному коменданту Гильому де Флави, — въехав в крепость и спешиваясь, сказал граф Вандомский. — Король поручил нам проведать готовность к бою всех его крепостей на Уазе и снабдить храбрых горожан Компьена оружием для будущих боев.
Де Флави низко поклонился высокопоставленным гостям:
— Да ниспошлет Господь Бог и архангел Михаил здоровья его величеству Карлу Седьмому Валуа!
Всем своим видом комендант выражал покорность королевским посланцам и благодарность заботе короля. Про себя же, улыбаясь гостям, думал: «Надо же, Карл Седьмой сделал вид, что ничего не произошло! Ему плюнули в физиономию, а он утерся! Вот ничтожество! — его опытный взгляд оглядел войско канцлера. — А не за тем ли эти две сотни бойцов, чтобы арестовать меня?»
— Мы редко видимся, — спешиваясь с помощью двух слуг, отдуваясь, проговорил его дальний родственник и предприимчивый деляга Реньо де Шартр, — а стоило бы видеться почаще! Не так ли, кузен де Флави?
«Нет, король не осмелится, — целуя руку архиепископу, глядя в его льстивые сощуренные глаза, размышлял комендант. — Карлу Седьмому нужен Компьен, а Компьен сейчас это я!»
«Прощению» де Флави предшествовал гнев Карла Седьмого, собравшего в парадной зале замка Сюлли-сюр-Луар своих бесценных советников.
— Вы больше всех ратовали за мир с бургундцами, ваше высокопреосвященство, и выставили меня дураком! — в присутствии Ла Тремуя, уже получившего взбучку и прикусившего язык, кричал он канцлеру де Шартру. — Так вот поезжайте на север и лично займитесь инспекцией всех крепостей на Уазе! И не забудьте навестить этого разбойника, Гильома де Флави! Кажется, он ваш дальний родственник? Надеюсь, это вам поможет и он не выставит вас так же, как два месяца назад выставил Клермона!
Карлу Седьмому хотелось погнать на север и Ла Тремуя, еще одного «миролюбца», но отпустить своего фаворита он не решился. Партия Иоланды Арагонской, его тещи, которой он избегал последнее время, станет выкручивать ему руки. Потребует решительных действий. А пока Ла Тремуй рядом, они не подступятся — побоятся. Хватит одного де Шартра. А для укрепления сил он пошлет вместе с ним хитрого дипломата графа Вандомского, Луи де Бурбона… Конечно, Карлу Седьмому хотелось попросту арестовать де Флави и посадить за решетку, дабы другим капитанам не было охоты плевать на королевские указы, но время не располагало устраивать распри внутри своего лагеря. Король понимал: такое решение смерти подобно! Да и не даст де Флави себя арестовать: строптивый капитан — хозяин положения. Он дерзок, амбициозен и держит нос по ветру. Надумай чертов авантюрист продать город бургундцам, и никто и никогда уже не вышибет их оттуда! А от того, в чьих руках окажется Компьен, решится исход войны на севере Франции. Поэтому на королевском совете было решено: поступок Гильома де Флави — поступок настоящего патриота, не допустившего бургундцев на французскую землю.
Принимая с почестями де Шартра и графа Вандомского, Гильом де Флави принимал шитую белыми нитками королевскую игру.
Впрочем, для него все складывалось как нельзя лучше…
Интерлюдия
…Конный отряд обходил лес. Вначале шли рысцой, но когда увидели темную массу людей у опушки, на другом краю леса, Жанна крикнула: «Это Франке!» — и они перешли в галоп. В рядах врага, не ожидавшего нападения, произошла сумятица. Враг решил отступить и уже за лесом поспешно построить ряды для сопротивления атаке. Но он не знал, что в поле его ждут арбалетчики и конный отряд Уго Кеннеди. Когда Жанна обогнула лес, она застала битву в разгаре. Железные стрелы арбалетчиков сбивали с коней проклятых бургундцев, а Кеннеди со своими рыцарями вырубал их всполошенные и не ожидавшие нападения ряды. Часть бургундцев, поняв, что они попали в засаду и битва будет проиграна, решила уйти двумя косами в разные стороны от отряда Кеннеди, но Жан Фуко и Жеффруа де Сент-Обен бросились за ними по следу, уничтожая противника.
Франке бился в окружении самых отважных бургундцев, не сходя с места. Они дрались как волки, которых окружили десятью кольцами охотники и которым исхода уже не было. Одна надежда — с честью погибнуть! Французские воины ложились вместе с бургундцами на одном пятачке весеннего поля. Но превосходство силы было за солдатами Жанны. Вождь бургундцев был похож на дьявола, которого самого загнали на жаровню. Стальной шар, покрытый шипами, вертелся в воздухе и сокрушал французов, что приближались к Франке. Двое арбалетчиков уже целились в бургундца — они не стреляли только потому, что боялись попасть в своих.
— Живым! — закричала Жанна. — Он мне нужен живым!
Девушка сама пробивалась к Франке — вот ее меч пронзил панцирь одного из оруженосцев Франке, дравшегося к ней вполоборота, повалил с коня, — уже смертельно раненного Жанна свалила его ударом меча по забралу. Покрытый шипами шар со свистом пролетел у самого ее лица, и тогда, улучив момент, пока стальная молния набирала силу, она ударила рычавшего Франке по запястью. В тот же момент лошадь бургундца протяжно заржала — несколько железных стрел пробили ее броню и смертельно ранили животное. Молот выпал из пораженной руки бургундца и он вместе с убитым конем рухнул на землю. Редевших воинов Франке, дравшихся позади их вождя, выкашивал шотландец Уго Кеннеди. Вот тогда Жанна и увидела, как один из оруженосцев Франке, забыв о противниках за спиной, бросился на нее с криком: «Арманьякская ведьма! Смерть тебе!» Но чуть раньше Жан д’Олон выкрикнул: «Жанна! Жанна!» — желая предупредить ее об опасности. Меч противника ударил ее в плечо, но надежный панцирь спас от ранения, а далее оруженосец Франке повалился на холку своей лошади — в его спине торчал боевой топор. Девушка все еще тяжело дышала, не могла оправиться от внезапного нападения, грозившего ей гибелью. А д’Олон, точно и не видевший, что опасность миновала, все кричал — звал ее по имени…
— Жанна! Жанна! — ее трясли за плечо. — Проснись, Жанна!
Она села рывком — уже держа в руках меч; девушка смотрела на того, кто ее разбудил. Острие меча было направлено в сторону ночного гостя. В первые мгновения она даже не поняла, кто это — враг или друг.
— Я могла убить тебя, д’Олон, — хрипло пробормотала она.
Это было в Санлисе, десятого мая. Во сне она вновь переживала стычку с Франке из Арраса. Вновь стальной шар, покрытый шипами, свистел у ее головы, и вновь она рассекала его запястье своим мечом.
— Ты спишь с мечом — почему?
Она никому не говорила о том, что узнала во рву под Мелёном. А ведь не проходило ни дня, чтобы вновь и вновь она не слышала этот глухой и раскатистый голос: «Ты должна знать — тебя ждут испытания! Тебя ждет плен, Жанна!» Он возвращался к ней и повторял: «Покорно прими все, что выпадет на твою долю, не ропщи…» Она молилась, чтобы голос ушел, но ему не было дела до ее просьб. «Скоро, — говорил он, — ждать осталось недолго…» Он не просто так возвращается к ней, решила Жанна. Он предупреждает ее! Она должна помнить, не забывать. Но если и ждет ее плен, то лишь по одной причине: предательство!
Жан д’Олон все еще держал ее за руку, в которой она сжимала свой меч. Наконец она стряхнула его руку.
— Что тебе? Говори.
— Англичане высадились в Кале и теперь продвигаются к Парижу. Они привезли с собой мальчишку — Генриха Шестого.
— Что?! Это правда?
— Да, у них несколько тысяч солдат. Бургундцы опять вступили с ними в сговор. Часть англичан останется под Компьеном.
Жанна покачала головой:
— Я говорила ему, что так будет…
— Говорила — кому?
— Нашему королю. Моему брату. Но он не послушал меня… Кто привез эту новость? — Жанна нахмурилась: сквозь озабоченность и тревогу д’Олона сквозила непонятная ей радость — и он был точно уверен, что его хозяйка разделит эту радость с ним. — Гонцу… можно доверять?
— Можно! — громко ответил человек, бесцеремонно вошедший в покои полководца. — Еще как можно!
Знакомый голос заставил ее сердце бешено забиться.
— Ксентрай! — воскликнула она. — Ты?!
— Я, — он уже вставал перед ней на одно колено, склонял перед своей принцессой голову.
Да, это был Потон де Ксентрай, один из ее самых верных рыцарей! Она коснулась рукой его коротко стриженных волос.
— Господи, милый мой Ксентрай…
Последнее время капитана Девы Жанны, с которым ее развели пути-дороги, разбирало особо острое чувство мести к бургундцам. 20 февраля в Аррасе состоялся турнир между бургундскими и французскими рыцарями — по пять с каждой стороны. Инициатором «дружественного» турнира был сам герцог Филипп! Формальное перемирие еще действовало. Но удача отвернулась от французов. Ксентрая выбили из седла, его товарища, испанца Теодоро Вальперга, оглушили молотом, когда он сражался пешим. Но они легко отделались — трем другим французам пришлось оказать хирургическую помощь! Благо дело, у герцога оказались добрые врачи. С подарками Филиппа Бургундского, которые рыцарь готов был проклясть, Потон де Ксентрай приехал из Арраса в Компьен, где зализывал раны и мечтал о возмездии. Но уже не о бутафорском, под звук герольдовых труб, но о настоящем — на поле брани. И когда до него дошел слух о том, что Жанна вырвалась из королевского плена и снова на боевом коне, он немедленно поспешил к ней.
Склоняя голову, Ксентрай горячо поцеловал ее руку, она подняла его и обняла.
— Милый, милый Ксентрай, доблестный мой Ксентрай. В глазах Жанны блестели слезы. — Как я рада нашей встрече!
— А как я рад этой встрече, Жанна, — ответил он.
Молодой рыцарь тоже готов был расплакаться.
— А где же наш друг — Ла Ир? — спохватилась Жанна. — Твой неразлучный товарищ? Он оставил двор, не сказав ни слова…
— Ла Ир воюет с Алансоном в Мэне и Нормандии, — сказал Ксентрай. — Он звал и меня, но нашлись дела поближе. Например, бургундцы. Но я приехал не один. Со мной те, кто верит в тебя. Сотня отчаянных рубак и рыцари, которых ты знаешь. Жак Шабанн и Теодоро Вальперга, Барталамео Баретта и Реньо де Фонтен. Они с трепетом ждут момента, когда смогут засвидетельствовать тебе свое почтение.
Слушая его, Жанна улыбалась. Жан д’Олон радовался вместе со своей госпожой — такое подкрепление было хорошим подарком судьбы!
— Неразлучны, как и прежде? — когда Ксентрай договорил, спросила она.
— Да, моя прекрасная Дама, — ответил рыцарь. — Сейчас в Компьене только и говорят, что о тебе. Там сходятся тучи. К Компьену прорывается Филипп Бургундский — он занимает крепости вокруг города. Часть англичан тоже будет там. Горожане ждут тебя, Жанна. Они готовы оплатить нашу войну с бургундцами. — Он усмехнулся. — Сейчас ты нужна им как воздух!