Европа и Россия в огне Первой мировой войны

Агеев А. И.

Артамошин С. В.

Буранок С. О.

Буранок А. О.

Глухерв Н. Н.

Зотова А. В.

Кудрина Ю. В.

Лавренов С. Я.

Литвин А. М.

Матвеева А. М.

Мединский В. Р.

Медников И. Ю.

Назария С. М.

Новиков И. Н.

Полторак С. Н.

Саксонов С. И.

Селиверстов Д.

Симиндей В. В.

Смирнов В. П.

Смольянинов М. М.

Суржик Д. В.

Шевель А. А.

Шкундин Г. Д.

#i_094.jpg

ЧАСТЬ IV

ОБЩЕСТВО И ВОЙНА

 

 

Глава 1

Лояльная Германия и рефлексия войны германским обществом

Августовские дни 1914 г. превратили Германию в бушующее море. Страна пришла в движение, когда 1 августа Германская империя объявила войну Российской империи, вступив в Первую мировую войну. Создавалось впечатление, что немцы воспринимали войну как долгожданное событие, которое ожидалось, к которому готовились, и вот оно наступило. Люди выходили на улицы, неся в руках знамена, портреты кайзера и транспаранты. Война воспринималась населением как национальное явление, как деяние, направленное на защиту государства и нации. Многие немцы записывались добровольцами и спешили попасть на фронт.

Судьбоносным оказался день 4 августа 1914 г., когда эмоциональное ощущение единства превратилось в политическое единство, ареной которого стал германский парламент. Кайзер Вильгельм II, выступая перед рейхстагом, сказал знаменитые слова, которые отражали патриотические чувства немцев в тот момент и которые были призывом к преодолению политической, конфессиональной и партийной разобщенности. Обращаясь к парламентариям, кайзер сказал: «С началом войны партии прекращают существование! На меня нападала та или иная партия. Так было в мирное время. Сегодня великодушно прощаю все. Теперь я не знаю ни партий, ни конфессий. Все мы сегодня братья-немцы, и только братья-немцы. <…> Я не знаю больше партий. Я знаю только немцев» (1). Депутаты рейхстага впитали эти слова с воодушевлением. Среди них существовала партия, которая до событий 1914 г. последовательно выступала против войны и призывала к противодействию пролетариата надвигающейся угрозе. В августе 1914 г. война стала реальностью, и Социал-демократической партии Германии пришлось определиться. Это был сложный выбор, который приводил к конфликту между доктриной и политикой II Интернационала, с одной стороны, и национальными чувствами немцев, национальным патриотизмом, с другой стороны. Фактически в рядах германской социал-демократии произошло столкновение национализма и интернационализма. 4 августа 1914 г. СДПГ сделала выбор, проголосовав за военные кредиты вместе со всеми партиями германского рейхстага. Депутаты от СДПГ, которые были против войны, в частности К. Либкнехт, тем не менее подняли свои руки за кредиты. Конечно, это не означает, что партия отбросила марксистскую идеологию и перешла на националистическую платформу. Скорее, это был осознанный выбор, который был усилен еще тем, кому была объявлена война. Как отмечал ведущий германский исследователь Г. А. Винклер, «когда война стала свершившимся фактом, социал-демократы не видели альтернативы политике „классового мира“ внутри страны и поддержке военных мероприятий империи. Тот факт, что к противникам Германии относилась Россия, облегчил социал-демократии принятие этого решения, ведь еще со времен революции 1848–1849 гг. царская Россия, по мнению Маркса, Энгельса и левых сил в целом, была главной силой европейской реакции. Ненависть к России сочеталась с надеждой на внутренние реформы в Германии. Национальная солидарность, как ожидало партийное руководство, по крайне мере, должна была устранить имевшиеся препятствия на пути к социальному и политическому равноправию рабочих» (2).

События 4 августа показали, как изменилось мировосприятие и положение немецких рабочих. Растущие зарплаты, улучшение социальных условий жизни, право на участие в политической деятельности превратили их в других рабочих, чем те, о ком писал Маркс. Немецкие рабочие были интегрированы в германское общество, поэтому в начале XX в. они уже не были нищими оборванцами, которым нечего терять, кроме своих цепей. Им уже было что терять. И когда наступило время выбора, то оказалось, что доктринерский интернационализм и идея международной солидарности пролетариата — это одно дело, а чувство общности с собственным народом в момент смертельной опасности — совсем другое. СДПГ сделала свой выбор, поддержав свой народ в начавшейся войне, сделав выбор между доктриной и нацией. «Тем не менее оценка голосования 4 августа 1914 г. как „предательства“ была ошибкой. Патриотические настроения захватили большую часть депутатов от СДПГ и их сторонников. Еще раньше, чем это сделала фракция в рейхстаге, о сотрудничестве с правительством заявила Генеральная комиссия Свободных профсоюзов. Если бы СДПГ отклонила военные кредиты, ей пришлось бы столкнуться не только с расколом внутри партии, массированными репрессиями со стороны государства и бойкотом со стороны общественного мнения. Проголосовав против, социал-демократы объективно бы встали на сторону военных противников Германии и таким образом спровоцировали бы опасность гражданской войны. От шага в эту пропасть партию спас инстинкт самосохранения» (3).

В июле-августе 1914 г. германское общество было милитаризовано и пропитано духом войны. Подтверждением тому могли служить 185 тыс. добровольцев, пошедших на войну в 1914 г. Среди них было много интеллектуалов, поэтов и деятелей культуры, владевших словом и способных передать переживания увиденного. В сентябре 1914 г. было опубликовано обращение «К культурному миру», подписанное 93 интеллектуалами, среди которых было 58 профессоров германских университетов. В нем отрицалась вина Германии за развязывание войны, подчеркивалось единство германской нации и воюющей армии, защищающей немецкий народ и немецкую культуру от того, чтобы «быть стертой с лица земли». М. Залевски отмечал сочетание модернизма и архаизма в событиях первых дней войны. «С самого первого дня войны 1914 г. в высокотехнологичный, научно организованный мир модернизма просочились тяжелые древние антропологические прототипы, даже невиданные до тех пор атавизмы: опубликованные суждения о начале войны изобиловали такими метафорами, в которых речь шла лишь о жизни или смерти, о смелости или трусости, о надежде или отчаянии; это можно выразить одной фразой — все или ничего» (4).

Уже по окончанию Первой мировой войны многие интеллектуалы подчеркивали то уникальное воздействие, которое она произвела на немецкий народ, выразившееся в форме национального единения в момент государственной угрозы. Критический подход исследователей к «августовскому воодушевлению» демонстрирует тенденцию изменения мнения социальных групп о начавшейся войне, но эта трансформация наметилась уже в рамках идущей войны и совершенно не присутствует в августовских событиях. Американский историк Ф. Рингер в своей классической монографии, посвященной немецкому академическому сообществу, цитирует публичное заявление немецких профессоров от 23 октября 1914 г., в котором те подчеркивали: «У германской армии нет иного духа, нежели дух германского народа, потому что армия и народ суть одно целое, и мы тоже принадлежим к этому целому» (5). Это чувство единства духовного мира человека и народа было характерно для академической публицистики. Алоиз Риль, анализируя преемственность рассуждений И. Фихте между 1813 и 1914 г., подчеркивал значение августовского воодушевления как пример единства целей человека и народа. Он отмечал, что «вера в реальность интеллектуального и духовного мира, в жизнь целого народа, превосходящую существование отдельного индивидуума, — эта вера, пробудившаяся во всех нас в первые дни августа, никогда больше не должна угаснуть» (6).

Рефлексия о войне была не только результатом исторического опыта поколения, но и стремлением понять, насколько изменился мир и насколько изменились люди. Оценка консервативного мыслителя Меллера ван ден Брука Первой мировой войны была отражением позиций интеллектуальной элиты. Его взгляды в большей степени опирались на чувство духовного возрождения, чем переживание самой войны. Во многом это обуславливалось тем, что с 1916 г. он работал в «Военном ведомстве зарубежной работы» (7) и смотрел на войну глазами интеллектуала, не прошедшего через пламя войны. В его восприятии «мировая война стала важнейшим событием и поворотным пунктом, и переломом духа». Меллер ван ден Брук отмечал революционный характер этих событий: «Война смогла извлечь из народа его лучшее, его сильное, его истинную природу. Верность, готовность, самоотверженность, с которыми нация вступила в нее, отвага, сила сопротивления, упорство, которые она демонстрировала на полях сражений, еще раз показали агрессивному миру, на что способен обороняющийся народ. Но крушение показало нам, что мы были нацией без политического содержания» (8). Основное влияние Первая мировая война оказала на молодежь, которая на полях сражений мировой войны осознала свое «национально-политическое призвание» (9).

Германская символическая карта мира. 1914 г.

Культурфилософский взгляд на войну был характерен для немецкого философа и консервативного мыслителя Веймарской республики Освальда Шпенглера, автора знаменитого «Заката Европы», над которым он работал в период войны и в котором рефлексия войны выступала размышлением философа, непричастного к огню великой битвы. Война выводилась им из довоенного кризиса культуры и цивилизации. Оценивая историю человечества, О. Шпенглер указывал на существующую взаимосвязь культуры и цивилизации. Культура, переходя в цивилизацию, завершала стоявшую перед ней задачу. «Цивилизация — неизбежная судьба культуры». В отличие от последней, цивилизация представляет собой процесс отрыва культуры от ландшафта, переход от села к городу (10). Урбанизация привела к концентрации населения в городах, превращая их в мегаполисы, мировые города, как писал О. Шпенглер. Мировой город притягивал к себе людей, потерявших связь с землей. Трансформация мировосприятия цивилизованного человека состояла в ослаблении духовной жизни перед возрастанием внешних потребностей. Утилитаризм, космополитизм, научная антирелигиозность характеризовали человека эпохи цивилизации, для которого основным вопросом жизни становился вопрос денег. Мировой город позволял совершить ассимиляцию различных этнических и религиозных групп, ослаблял и способствовал стиранию социально-сословных отличий. Человек превращался в людскую массу, чья энергия была направлена исключительно на внешнее выражение. Оторванность человека от корней делала его бесплодным, превращая в «интеллектуального кочевника» (11). Эта социально-духовная трансформация представлялась О. Шпенглеру некоей предопределенностью, роком, избежать которого человечество не может. Для Европы этот процесс начался в XIX в.

Процесс разрушения традиционного общества характеризовался господством бездуховных масс и как следствие этого — общим процессом падения нравов и изменением социально-ролевых функций. «Дурные манеры всех парламентов, всеобщее стремление участвовать в темных делах, сулящих денег без всякого труда, джаз и негритянские танцы как духовное выражение всех кругов, стремление женщин краситься подобно проституткам, тяга литераторов под возгласы всеобщего одобрения высмеивать в своих романах и пьесах строгие взгляды приличного общества, а также дурная склонность, распространившаяся даже среди представителей аристократии и древних княжеских родов, — избавиться от любого общественного принуждения и любого древнего обычая — все это доказывает, что теперь тон задает чернь. <…> Такова тенденция нигилизма: никто не думает о том, чтобы поднять массы до высоты настоящей культуры; это хлопотно и неудобно, возможно, отсутствуют и определенные предпосылки. Напротив — строение общества должно быть выровнено до уровня сброда. Должно царить всеобщее равенство: все должно быть одинаково пошлым. <…> Превосходство, манеры, вкус, любой внутренний ранг являются преступлениями. Этические, религиозные и национальные идеи, брак ради детей, семья и государственный суверенитет кажутся старомодными и реакционными» (12).

Надеждой на очищение от последствий модернизма была война. Война выступала, по мнению О. Шпенглера, характерной чертой истории государств. «Мировая история — это история государств. История государств — это история войн» (13). О. Шпенглер считал, что силовое решение проблемы международных отношений являлось наиболее основательным способом достижения мировой цели. «Хороший удар кулака имеет больше ценности, чем добрый исход дела; в этом заложен смысл того презрения, с которым солдат и государственный деятель смотрели во все времена на книжных червей, полагающих, что всемирная история есть будто бы дело духа, науки или даже искусства» (14). История образования германской империи лишний раз усиливала его убежденность в естественности войны, ее традиционности в противовес модернистскому пацифизму.

Первая мировая война изменила судьбы целого поколения. Мир раскололся на «до» и «после». О. Шпенглер назвал этот день «величайшим днем мировой истории». Исследователь творчества философа Антон Мирка Коктанек писал: «Первая мировая война была для Шпенглера страхом. Она также была для него надеждой, и надежда была больше чем страх» (15). В 30-е гг., оглядываясь на прошедшую войну, О. Шпенглер отмечал, что «мировая война была для нас только первым раскатом грома из грозового облака, которое нависло над этим веком как его судьба». Все дело в том, заключал он, что «мы вступили в эпоху мировых войн» (16).

Мотивировка и оправдание войны определялись воюющими сторонами по-своему. Великобритания и Франция подчеркивали, что борются против варварства за достижения цивилизации. Германская сторона указывала, что ведет борьбу против цивилизации за культуру. Эта антитеза «культура — цивилизация» была характерна для германской мысли того времени и восходила своими корнями к Фихте (17).

Однако представления о Великой войне Меллера ван ден Брука и О. Шпенглера были далеки от ощущений человека, лично пережившего войну на полях сражений. В этой связи размышления о войне и ее значении Эрнста Юнгера, участника и героя войны, существенным образом отличаются от философско-политической рефлексии вышеназванных представителей интеллектуальной элиты. Это мироощущение пропитано кровью войны и несет в себе тот заряд энергии, который придавал динамику всему националистическому движению Германии периода Веймарской республики. Дух и мир Великой войны передан в его произведениях выразительно и прочувственно, что позволяет лучше понять то, чем была война для тех, кто прошел ее.

Несколько слов об авторе. Э. Юнгер окончил гимназию в Ганновере в первые недели войны 1914 г. Война изменила все. Воодушевление, охватившее германское общество в связи с началом войны, передалось и Э. Юнгеру. Жажда приключений и чувство долга перед Отечеством теперь объединились. Он записался добровольцем и был зачислен в 73-й ганноверский пехотный полк принца Альбрехта Прусского, попав на Западный фронт в декабре 1914 г. Пользуясь военной льготой, он одновременно поступил в Гейдельбергский университет с отсрочкой учебы до победы (18). В начале 1915 г. при Лезэпарже в Шампани в своем первом бою он получил свое первое ранение. За всю войну в общей сложности Э. Юнгер насчитал 14 ранений в своем теле.

Военная биография Э. Юнгера достойна уважения. Он прошел путь от командира взвода до командира штурмовой роты. Будучи лейтенантом, принимал участие в битве на Сомме (24 июня — 26 ноября 1916 г.). Правда, накануне битвы Э. Юнгер был легко ранен и отправлен в лазарет. Из его взвода, принявшего участие в боях, не выжил никто. После третьего ранения летом 1916 г. Э. Юнгер был награжден Железным крестом первой степени. За героизм в битве при Камбре Э. Юнгер награждается Рыцарским крестом придворного ордена Гогенцоллернов. После тяжелого ранения 1918 г. он получил Золотой знак за ранения и стал кавалером высшего прусского военного ордена Pour le Merite, учрежденного еще Фридрихом Великим. Последняя награда была большой редкостью для младших офицеров пехоты. Уведомляя Э. Юнгера об этом награждении, генерал фон Буссе в телеграмме писал: «Его Величество кайзер присуждает Вам Орден „За мужество“. Поздравляю Вас от имени всей дивизии» (19). На этом для Э. Юнгера закончилась война. Можно согласиться с Ю.Н. Солониным, писавшим, «что именно война создала его как личность, и он отплатил ей благодарностью, ни разу не прокляв, не осудив» (20).

«Уничтожь британского льва!» Германский плакат.

Отправляясь на войну, Э. Юнгер испытывал некий эмоциональный подъем, который не стоит определять как «шовинистический угар», а скорее как ожидание нового таинственного похода в неизвестность. Возможно, здесь присутствует некий авантюризм, стремление к героическому, которое живет в романтической натуре. «Нас, выросших в век надежности, охватила жажда большой опасности. Война, как дурман, опьяняла нас. Мы выезжали под дождем цветов, в хмельных мечтах о крови и розах. Ведь война обещала нам все: величие, силу, торжество. Таково оно, мужское дело, — возбуждающая схватка пехоты на покрытых цветами, окропленных кровью лугах, думали мы. Нет в мире смерти прекрасней… Ах, только бы не остаться дома, только бы быть сопричастным всему этому!» (21). Однако первое столкновение с войной несколько изменило романтическое представление о ней. Первый образ войны — это раненый, которого несли товарищи в санитарный пункт: «…на пустынной деревенской улице появились закопченные фигуры, тащившие на брезенте или на перекрещенных руках темные свертки. С угнетающим ощущением нереальности я уставился на залитого кровью человека с перебитой, как-то странно болтающейся на теле ногой, беспрерывно издававшего хриплое „Помогите!“, как будто внезапная смерть еще держала его за горло!» (22). Раненый, вырванный из пламени боя, демонстрировал новобранцам иной лик. Красивая форма, чистота и спокойствие прифронтовой полосы вдруг резко сменились ощущением войны: запыленные, измученные лица, кровь, боль, куски человеческого тела говорили о том, что смерть подстерегала каждого бойца всюду, где только возможно, чувство опасности давало понять, что теперь солдат вступил в иной мир — мир войны. «Дыхание боя чувствовалось повсюду, вызывая в нас странную дрожь. <…> Улица краснела лужами крови, продырявленные каски и ремни лежали вокруг. Тяжелая железная дверь портала была искромсана и изрешечена осколками, тумба была обрызгана кровью. Я чувствовал, что глаза мои как магнитом притягивает к этому зрелищу; глубокая перемена совершалась во мне. <…> Война выпустила когти и сбросила маску уюта. Это было так загадочно, так безлично» (23).

Можно увидеть в этом некую эстетизацию войны, но это не так. Э. Юнгер взглядом наблюдателя передавал картину увиденного. Следует указать, что патриотические чувства, «любовь к нации» были воспитаны в Э. Юнгере значительно ранее 1914 г., но их укрепление и развитие произошло именно на войне, где окончательно были осознаны чувство долга, службы, преданности и жертвенности. Как писал немецкий исследователь Х.-П. Шварц, «<кровь, розы и прекрасные слезь> — эта эмоциональная сущность юнгеровского национализма здесь становилась непосредственно реальной» (24). Эту эмоциональность ощущения войны подчеркивала и финская исследовательница М. Хитала, отмечавшая, что «юношеское переживание войны было иррациональным, авантюрным опытом, связанным с сильным ударением на душевные переживания» (25). Родной брат Э. Юнгера Фридрих Георг, также участник войны, в своей знаменитой статье «Война и воин» писал, что «война была великим знаком. <…> Поэтому для каждого человека, погруженного в глубины войны и сильно ощущавшего себя как ее носителя, это было реальным выражением времени; его образ указывал на очистительное содержание во всей наличной ответственности борющейся жизни. Ему досталась последняя сила, открывающая огонь глубоко в зоне уничтожения творческого триумфа; это бессловесное одобрение жизни на равнине кровавых разрушений становится таким убедительным, что все негативное с него осыпается» (26).

«В стальных грозах» Э. Юнгера можно встретить не только описание боя и фронтового быта, героические эпизоды, но и пепел войны, который коснулся не только участников сражений, но и посторонних, гражданское население, ставшее невольными «жертвами войны». Сочувствие им отчетливо слышится в его строках: «Какая-то семья, покидавшая городок, тянула за собой корову, — единственное оставшееся имущество. Это были простые люди; муж ковылял на протезе, жена держала на руках плачущего ребенка. Неясный гул за спиной делал картину еще печальнее» (27). Ужас войны выражала «огромная фигура с красной от крови бородой, которая неподвижно глядела в небо, вцепившись ногтями в рыхлую землю», а также «молодой паренек, его остекленевшие глаза и стиснутые ладони застыли в положении прицела. Странно было глядеть в эти мертвые, вопрошающие глаза — ужас перед этим зрелищем я испытывал на протяжении всей войны» (28).

Окопная война способствовала формированию особого мировосприятия, которое впоследствии назвали «окопным братством». Действительно, как отмечал Эрнст фон Заломон, участник изданного Э. Юнгером сборника статей, посвященных размышлению о войне, «война породила дух братства» (29). Система ценностей фронтовиков Великой войны включала в себя товарищество, дисциплину, повиновение, храбрость и жертвенность (30). Эта совокупность ценностей формировалась на основе придания войне нового характера, ведущего свое начало еще со времен войн Великой Французской революции, которая ввела принцип массовых войск, превративший солдата в часть единого организма и поставившей героизм и индивидуальность войны на грань абсурда (31). Происходит новое осознание жизни, опирающееся на «военные переживания», закладывающие основы для будущего (32). Ф.Г. Юнгер писал, что там, «где народы борются, исчезает ослабленный дух пышности; борьба руководствуется обнаженностью, нескрываемостью, безжалостностью. Массированность людей и материалов, растяженность фронтов, безмашинная сеть сражений и боев, их беспрерывная жестокость, включение тыла в борьбу, возрастающий ужас борьбы выступают средством, уничтожающим все знаки новой решимости, образы воли, решительно выступающие из всех фаз войны. Физиогномика этого выражается в борьбе существующей жизни из пророческой честности» (33).

Основное занятие солдата на войне — это бой. Это либо непосредственно само боестолкновение, либо подготовка к нему. «В бою, на войне все договоренности между людьми разрываются как переплетенные тряпки попрошайки, поднимающийся зверь как таинственное чудовище, выходящее из основ души. Да еще выстрелы, изнуряющее пламя, непреодолимое головокружение, опьяняющее массы, возвышение над армиями божественного. Где все мысли и дела объясняются в формуле, а инстинкты должны растаять и приспособиться к ужасно простой цели — уничтожению противников. Это будет оставаться, пока люди ведут войны, и войны будут вестись, пока еще вращается звериная наследственная часть в крови» (34).

Верным признаком подготовки к сражению являлась раздача военнослужащим индивидуальных медицинских пакетов, дополнительных мясных консервов и сигнальных флажков для артиллерии. Солдаты настраиваются на грядущее наступление, внутри них возникает некая дрожь, нервное напряжение. Э. Юнгер описывал это состояние следующим образом: «Мы сидели на ранцах, бездеятельные и возбужденные. Посыльный бросился к ротному командиру. В спешке добавил: „Первые три окопа наши, захвачено шесть орудий!“ Как молния вспыхнуло „ура!“ Явилось бесшабашное настроение» (35). Бросившись в атаку, боец попадает в иное состояние. Все вокруг смешивается в ритме бега, кровь бьет в виски, и ты не ощущаешь ничего, кроме самого боя. Поэтому Э. Юнгер прав, написав, что «главным в бою является все-таки сам бой» (36). Он рисует внутреннее напряжение, возникающее у солдата перед началом атаки, как пружину, выстреливающую бойца из траншеи в боевую атаку. «Еще только крутая стена, становящееся неподвижным вооруженное плечо, неподвижно смотрящие черные кулисы, в которых в огне и тумане преследует цепочка драматических сцен. Да, суета в сражающихся группах избранных представителей наций, бесстрашно нападающих через насыпь, надрессированных, со свистком и коротким криком бросающихся на смерть. Встретившиеся две группы таких бойцов в коротких движениях раскаленной пустыни как наскочившие вместе воплощения бесцеремонной воли двух народов. Это было вершиной войны, высшим пунктом, возвышающим все ужасы, что прежде разрывали нервы. Замерзшие секунды тишины, схваченные взглядом, идут вперед. Затем доносящийся еще крик, обрывистый, дикий, кроваво-красный, обжигающий мозг, раскаленное, обжигающее клеймо. Этот крик срывает покров с сомнительного, непредвиденного мира чувств, он заставляет каждого, кто его слышит, быстро рвануться вперед, к „становлению“ быть убитым или убивающим» (37). Боевой угар обостряет человеческие чувства до предела, разделяя жизнь на «до» и «после». Игра, которую ведет человек, балансируя между жизнью и смертью, игра, в которой в любой момент кусок металла может оборвать жизнь игрока либо изменить ее до неузнаваемости, создает реальное ощущение опасности, исходящее от неприятеля. «Здесь я понял, что защитник, с расстояния пяти шагов вгоняющий пули в живот захватчику, на пощаду рассчитывать не может. Боец, которому в момент атаки кровавый туман застилает глаза, не хочет брать пленных, он хочет убивать. Он ничего перед собой не видит и находится в плену властительных первобытных инстинктов. И только вид льющейся крови рассеивает туман в его мозгу; он осматривается, будто проснулся после тяжелого сна. Только тогда он вновь становится сознательным воином и готов к решению новых тактических задач»(38).

Здесь следует отметить отношение бойцов к погибшему противнику. Оно не характеризовалось безудержным чувством ненависти и мести, а преисполнено уважения к погибшему противнику, который сражался до конца, чья душа попала в Вальхаллу. Полотно войны не вызывает радостного чувства, когда «вокруг лежали еще дюжины трупов, сгнивших, оцепеневших, ссохшихся в мумии, застывших в жуткой пляске смерти». Однако тела противников — это «трупы храбрых защитников, ружья которых все еще торчали в амбразурах» (39). «Во время войны, — писал Э. Юнгер, — я всегда стремился относиться к противнику без ненависти и оценивать его соответственно его мужеству. Моей задачей было преследовать врага в бою, чтобы убить, и от него я не ожидал ничего иного. Но никогда я не думал о нем с презрением» (40). Как подчас отличается отношение к противнику в Великой войне и Второй мировой, где такое уважение к врагу было исключением.

На передовой боец живет рядом со смертью. Длительное сосуществование с ней приводит к тому, что первоначальный страх перед ней со временем сменяется обыденностью. Наблюдая ее каждый миг, невольно свыкаешься с мыслью, что идешь с ней под руку, и грохот разрывов заставляет вздрагивать каждого бойца. «Впрочем, это вздрагивание при каждом внезапном и неожиданном звуке сопровождало нас потом всю войну. Катился ли мимо поезд, падала ли книга на пол, раздавался ли ночной крик — сердце сразу замирало в ощущении большой неведомой опасности. Это было знаком того, что человек четыре года провел под боевым пологом смерти. Ощущение это так глубоко проникло в темную область, лежащую за гранью сознания, что при всяком нарушении обыденности смерть словно выскакивала в окошечко, подобно тем механизмам, где изображающий предостережение привратник регулярно появляется над циферблатом с песочными часами и серпом в руке» (41). Смерть делала всех равными — и солдат, и офицеров. Она создавала сакральную связь между живыми и мертвыми, теми, кто похоронен здесь же, неподалеку, и навеки сросся с боевой позицией. «Здесь под возведенными из глины холмиками покоились тела павших товарищей, здесь на каждой пяди земли разыгрывалась драма, за каждым бруствером поджидал рок, днем и ночью выхватывающий без разбора свою жертву» (42).

Обыденность войны приводила к тому, что «неизвестность ночи, мигание сигнальных ракет, полыхание ружейного огня вызывают возбуждение, которое странно бодрит. Изредка прохладно и тонко около уха пропоет шальная пуля, чтобы затеряться в пространстве» (43). Все это в конечном счете создавало иное восприятие жизни и смерти.

Жизнь на войне представляет собой цепочку рутинных действий. Находясь в окопах, боец постоянно испытывает чувство напряжения, вызванное готовностью в любой момент вступить в бой. Когда же его нет, время делится на боевое дежурство и шанцевые работы. Служба начинается с рассвета. Наиболее мучительно дежурство в дождливую погоду, когда сырость проникает под брезент, затем под шинель и мундир и стекает по телу. «Утренние сумерки освещали изнуренные, измазанные мелом фигуры, которые, стуча зубами и с бледными лицами, падали на гнилую солому протекающих блиндажей» (44). Блиндаж представлял собой прорытые в мелу, открытые в сторону окопов норы, с нарами из досок, присыпанные горстью земли. Чтобы спать, необходимо было высовывать ноги в траншею, которые автоматически превращались в капкан для проходивших. Настоящий кошмар начинался с дождями. Дожди превращали меловые стены траншеи в сплошное бесформенное месиво. Блиндажи затапливало, в траншеях передвигались по колено в грязи. Сон урывками — примерно два часа в сутки. Ночи использовались не для сна, а для углубления многочисленных ходов между окопами. Бойцы были сонливы и инертны в силу близкого соседства с землей. Старослужащие пользовались своим положением всякий раз, когда вдруг возникало тягостное и внезапное поручение, которое мгновенно доставалось новичкам. Однако совместно проведенный бой стирал эту зыбкую грань, превращая молодых солдат в старослужащих. Именно совместный бой формировал окопное братство. Оно поддерживалось совместными попойками, в которых участвовали и солдаты, и командиры, забивая для этого ротных свиней. Пили в основном розовый шнапс, отдававший спиртом, которого было в изобилии, и курили крепкие сорта табака. Воинский обычай, вспоминал Э. Юнгер, «научил меня ценить офицерскую трапезу. Здесь, где собирались носители фронтового духа и воинский авангард, концентрировалась воля к победе, обретая форму в очертаниях суровых и закаленных лиц. Здесь оживала стихия, выявляющая, но и одухотворяющая дикую грубость войны, здоровая радость опасности, рыцарское стремление выдерживать бой. На протяжении четырех лет огонь постепенно выплавлял все более чистую и бесстрашную воинскую касту» (45).

Э. Юнгер писал о том, что однообразная окопная жизнь постепенно вызывает у солдата скуку. Единственным средством преодоления ее были ночные вылазки в окопы неприятеля. Они были опасны, но именно в них еще можно увидеть проявление индивидуальной войны, тогда как все вокруг превращалось в действия масс, в машинерию войны. «Эти мелкие вылазки всегда действуют возбуждающе — кровь бежит быстрее, мысли рождаются сами собой» (46). Однако сама война все больше теряет черты рыцарского поединка, в котором главную роль играл каждый отдельный рыцарь (воин). Окопная война, «траншея, напротив, превращает войну в ремесло, воина — в наемного работника смерти, тянущихся кровавых будней» (47). Неслучайно символом Великой войны становится пулемет — машина по уничтожению солдат.

«Он воюет за свою семью!» Германский плакат.

В пулеметной войне индивидуальность исчезает. Так война становится войной техники, а не индивидуальных бойцов. Э. Юнгер отмечал, что «мотор в этом смысле — не властитель, а символ нашего времени, эмблема власти, для которой взрывная сила и точность не противоположны друг другу» (48). Новый характер войны породил и новый тип — безымянного солдата, который «выступает носителем максимума активных добродетелей: доблести, готовности и воли к жертве. Его добродетель заключается в том, что он может быть замещен и что для каждого павшего в резерве уже имеется смена» (49). Этот гештальт солдата обретал человеческие черты. «Образом солдата тех дней, каким его запечатлела моя память, был часовой, стоявший у амбразуры в остроконечной серой каске со сжатыми кулаками в карманах длинной шинели, пыхающий своей трубкой над ружейным прикладом» (50). Таким образом, Э. Юнгер обрисовывал образ представителя поколения войны, окопного фронтовика, перерожденного в войне и смотрящего на мир под иным ракурсом. «Дух битвы материй и траншейных сражений, бесцеремонных, буйных, кроваво фехтующих как когда-то другие ценности, выработанные людьми, на основе которых они никогда до сих пор не смотрели на мир. Это в целом новая раса, зараженная воплощенной энергией и высшей силой. Гибкое, худощавое, жилистое тело, характерное лицо, окаменевшие под каской глаза с тысячей страхов. Он ликвидатор, стальная натура, настроенная на борьбу в своей ужасающей форме. <…> Жонглер смерти, мастер взрывчатки и пламени, великолепный хищник, быстро перебегающий в траншеях. В момент встречи быть воплощением ведущей борьбы, которую может вынести мир, оттачивающее собрание тел, интеллигенцию воли и смысла» (51). Поэтому большее значение имеют не воинские фортификационные укрепления, а воля их защитников к борьбе. «Не в мощных укреплениях было дело, а в силе духа и бодрости людей, стоявших за ними» (52). Э. Юнгер так передает особенности окопной жизни: «Сражения мировой войны имели и свои великие мгновения. Это знает каждый, кто видел этих властителей окопов с суровыми, решительными лицами, отчаянно храбрых, передвигающихся гибкими и упругими прыжками, с острым и кровожадным взглядом, — героев, не числящихся в списках. Окопная война — самая кровавая, дикая, жестокая из всех войн, но и из нее были мужи, дожившие до своего часа, — безвестные, но отважные воины. Среди воинствующих моментов войны ни один не имеет такой силы, как встреча командиров двух ударных частей между узкими глинобитными стенами окопа. Здесь не может быть ни отступления, ни пощады. Кровь слышна в пронзительном крике прозрения, кошмаром исторгающегося из груди» (53). Как отмечал Ф.Г. Юнгер, в войне сформировался «тот солдатский тип, который тверд, трезв, кровав и беспрерывен, образующий развертывающийся материал битвы. Его характеризует нервный шаг рожденного борца, выражение его одинокой ответственности, душевного одиночества. В этом круге было всегда продолжено в глубоком слое, сохранившим свой ранг. Путь, которым он шел, был узок и опасен, но это был путь, который вел в будущее» (54). Действительно, Э. Юнгер прав, написав, что «эта война была чем-то большим, чем просто великой авантюрой» (55). Она сформировала характер молодых людей, выковав его из огня и крови. И этот характер не вписывался в очаровательный буржуазный мир, в котором жила Германия.

Как справедливо отмечал немецкий исследователь К. Зонтхаймер, «Первая мировая война оказала на национальное сознание немцев гораздо более глубокое воздействие, чем Вторая. <…> Сознательные группы молодого и революционного национализма обращены на военное переживание как момент происхождения их политического выступления. Война была их отцом, и понять их желание было бы невозможно, по крайне мере без некоторого представления власти военных переживаний» (56). Об отцовстве войны для германского национализма писал и сам Э. Юнгер в предисловии к книге своего младшего брата Фридриха Георга «Подъем национализма» (57).

Поколение войны восприняло поражение Германии в войне как нечто трагическое. Война породила людей, прошедших фронт и жертвовавших собой ради победы, но напряжения их усилий и крепости духа оказалось недостаточно для этого. Но они вынесли с собой фронтовое братство, сплоченное кровью, иную оценку смысла жизни, которая формировалась в момент опасности. Это были уже не романтические добровольцы 1914 г., а ветераны войны, которые вышли живыми из боев и в чьих руках был послевоенный мир. Контраст последующей Веймарской республики и фронтовиков в том и состоял, что являлся контрастом мира и войны. И восприятие участников войны, и восприятие интеллектуалов, которые не участвовали в ней, сходились в том, что война сформировала новый тип людей, людей деятельных и решительных, остро осознающих национальные потребности германского народа и стремящихся к решению национальных задач. Поколение войны принесло с собой в мирную Германию энергию деятельности, готовность и способность действовать, что в практической области нашло свое проявление в деятельности различных националистически настроенных групп и объединений в первые годы Веймарской республики.

«Последствия английской блокады». Германский плакат.

Мир Первой мировой войны глазами фронтовиков представлялся полем битвы, но они не видели того, что происходило в тылу. Великая война продемонстрировала, что во многом она была войной экономик. Экономика государства служила фундаментом военных успехов. Ставка Германии на реализацию плана Шлиффена посредством проведения молниеносной войны провалилась в конце 1914 г., превратив войну в позиционные сражения, которые становились войной на истощение. Изменение характера войны требовало перестройки экономики на военные рельсы. Германская экономика обладала рядом благоприятных характеристик, к которым следует отнести: высокую степень концентрации промышленности, что создавало возможности быстрой мобилизации и перестройки промышленного производства на военные нужды; применение новейшей техники и технических новаций в производстве; высокую квалификацию и дисциплинированность немецких рабочих; высокую квалификацию немецкого управленческого аппарата по управлению экономикой; государственный контроль над железными дорогами, каменноугольным производством и залежами селитры. Это создавало уверенность в возможности Германской империи выдержать длительную позиционную войну при наличии фактической экономической блокады. Вместе с тем структура немецкой экономики имела и ряд уязвимых мест. Серьезной проблемой был дефицит сырья и нехватка собственного продовольствия. Германии удалось сохранить поставки сырья из нейтральных государств, воспрепятствовать чему Антанта не смогла. Благодаря шведским поставкам Германия получала железную руду, медь и лес. Из Норвегии доставлялся никель, Швейцария поставляла алюминий, а Дания и Голландия — продовольствие. На протяжении всей войны Германии удавалось удержать на высоком уровне поставку ресурсов и продовольствия из нейтральных государств.

Испытывая нехватку ресурсов, германская экономика стала переходить на выпуск заменителей — эрзац-продукцию, которая со временем все увеличивалась. Был разработан способ получения искусственного каучука, природный хлопок заменялся специально обработанной целлюлозой, технические жидкости и масла стали изготовлять из касторки и рыбьего жира. Ставка германской экономики в период войны на экономию сырья, импорт сырья и продукции и развитие эрзац-технологий позволила немецкой экономике функционировать на протяжении всей войны.

Творцом немецкого экономического чуда в годы Великой войны был крупный промышленник, экономист, публицист и общественный деятель Вальтер Ратенау. 13 августа 1914 г. в связи с нехваткой сырья в военном министерстве по предложению Фалькенхайна был создан специальный отдел военного сырья, который возглавил В. Ратенау. Он привлек к деятельности видных экономистов, промышленников и банкиров Германии. В частности, туда вошли банкир и инженер Генрих фон Нюрнберг, сотрудник компании Сименс и Хальске, и Георг Шенбах, председатель объединения шерстяной торговли, который в отделе контролировал сектор поставок шерсти. Интересы военного министерства в отделе были представлены полковником Вальтером Ойме, обладавшим хорошими организаторскими способностями и поддерживавшим Ратенау в его начинаниях (58).

Военно-сырьевой отдел в соответствии с законом о хозяйственной мобилизации осуществлял учет и распределение запасов сырья и поиском дополнительных источников сырья. Был введен запрет на экспорт важнейших видов сырья, полуфабрикатов и готовой продукции, при этом значительно упрощен импорт продовольствия. В функции отдела входило регулирование цен на сырье, продовольствие и товары повседневного спроса. Таким образом, с августа 1914 г. Германия ввела меры государственного регулирования экономики, которые должны были позволить обеспечить бесперебойную работу военной экономики.

К началу 1916 г. использование мер государственного регулирования военной промышленности позволило увеличить производство самолетов, снарядов, винтовок в 1,5 раза, орудий и пулеметов — в 3,5 раза. Государство вложило в экономику 3 млрд марок, что с частными вливаниями составило сумму в 5,5 млрд марок. Нехватка внешних кредитов заставила правительство использовать внутренние возможности путем осуществления внутренних займов. За годы войны было выпущено девять государственных займов на общую сумму 97,626 млрд марок. При этом государственный долг за военное время вырос с 5 до 160 млрд марок (59).

За период войны чрезвычайно обострилась продовольственная проблема. До войны Германия импортировала 2 млн т пшеницы, 225 тыс. т мяса и жира, 110 тыс. голов живого скота, 135 тыс. т молочных продуктов. За период войны объемы импорта сократились на 30–40 %. Внутреннее производство продовольствия уменьшилось: пшеницы на 34 %, картофеля на 54 % (60).

Недостаток продовольствия привел к установлению государственного контроля и регулирования сельскохозяйственной продукции. Из свободной торговли были изъяты пшеница, рожь, ячмень, овес. Была введена принудительная продовольственная разверстка, обязывающая производителя сдавать государству все излишки продовольственных товаров. В 1915 г. в городах была введена карточная система на хлеб, молоко, мясо, сахар, картофель, жиры. К 1918 г. норма отпуска товаров по карточкам составляла 116 г муки, 18 г мяса и 7 г жиров. Нехватка продовольствия в тылу приводила к активности «черный рынок», на котором немцы покупали около 30–50 % продовольствия. Население активно переходило на продовольственные заменители-эрзацы. Так, в Кельне по инициативе губернатора Конрада Аденауэра была введена «кельнская сосиска» из соевой муки и «кельнский хлеб» из смеси кукурузной муки, ячменя и риса. Причем «кельнский хлеб» выдавался по карточкам двухдневной свежести, чтобы придать ему должную твердость (61).

Осенью 1916 г. Верховное военное командование в лице «дуумвирата» П. фон Гиндербурга и Э. Людендорфа выдвинуло программу «тотальной войны», предусматривающую мобилизацию всех сил народа и немецкой экономики на победоносное завершение войны. Программа получила громкое название «Программа Гинденбурга». 1 ноября 1916 г. при военном министерстве было создано Военное управление, возглавляемое генералом Вильгельмом Гренером, которое стало главным проводником в жизнь «Плана Гинденбурга». Планировалось резко увеличить выпуск военной продукции: к весне 1917 г. следовало в 2–3 раза увеличить выпуск боеприпасов всех видов, артиллерии, минометов, пулеметов, самолетов. Это должно было произвести перелом в характере позиционной войны. Программа предусматривала призыв в армию дополнительных людских резервов при сохранении эффективного производства военной промышленности. 5 декабря 1916 г. рейхстаг принял закон «О вспомогательном патриотическом труде», по которому все категории работников на военном промышленном производстве могли переходить на другую работу только с разрешения представителя военного ведомства. Вводилась трудовая повинность для мужчин в возрасте с 16 до 60 лет. Потребность военной промышленности в квалифицированных работниках заставила военное ведомство вернуть из действующей армии около 185 тыс. человек. Неквалифицированные рабочие подлежали призыву в вооруженные силы и заменялись на предприятиях женщинами и детьми (62). В 1917 г. «Программа Гинденбурга» была выполнена, а по отдельным видам производства вооружения даже перевыполнена.

Однако несмотря на военно-промышленные успехи, которых достигла Германия к 1917 г., продовольственная проблема обостряла внутриполитическое положение Германии. Широкое применение эрзацев не позволяло восполнить калорийность продуктов. Немецкое население к 1917 г. перешло на употребление многочисленных заменителей: вместо картофеля употреблялась брюква, маргарин или окрашенный творог заменяли масло, сахарин пришел на смену сахару, зерна ячменя или ржи заменили кофе. Если средняя калорийность потребления продуктов питания до войны в среднем составляла 3500 калорий на человека, то к 1917 г. она составляла не больше 1500–1600 калорий. Население Германии в 1917 г. голодало, не имея возможности приобретать товары на «черном рынке». За годы войны в Германии умерло около 750–760 тыс. человек. Детская смертность возросла на 300 %. Война привела к ухудшению демографической проблемы. За период ведения боевых действий с 1914 по 1918 г. на фронт было призвано 13 млн человек, что составляло около 20 % населения страны. Потери составили: 2 млн человек убитыми, около 1 млн человек пропавшими без вести и 4,8 млн — ранеными или искалеченными (63).

Первая мировая война, которую Германия проиграла в ноябре 1918 г., нанесла болезненный удар по немецкой государственности, в ходе которой Германская империя перестала существовать, и на ее место вступила Веймарская республика, рожденная под роковой звездой Версаля. Германское общество оказалось расколото на общество фронта и тыла, черпая энергию из переживаний войны и переживаний тыла. Контраст мира войны и мира тыла составил доминанту внутреннего развития Германии в 1920-1930-е гг. И Первая мировая война, Великая война, была отправной точкой политических исканий и мироощущений.

 

Глава 2

Противоречивая Австро-Венгрия

Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда с супругой сербом послужило поводом для вспыхнувшего конфликта между двумя странами — Австро-Венгрией и Сербией соответственно. Далее, в ходе вмешательства в балканские дела России, локальное столкновение интересов двух государств вышло за пределы военного конфликта. Позиция России вызвала цепную реакцию со стороны ведущих мировых держав. Так началась первая в мире всеобщая война, вовлекшая практически все государства мира и получившая в историографии название Первой мировой войны (64).

Как уже отмечалось выше, покушение на жизнь австро-венгерских вельмож отнюдь не стало причиной обострения отношений между Австро-Венгрией и Сербией. Напряженность между этими государствами росла последовательно и неуклонно. События 1908–1909 гг., Первая Балканская война 1912 г., Вторая Балканская война 1913 г. — вот основные события, приведшие к разрастанию недовольства Австро-Венгрии и Сербии друг другом. Напомним, что в ходе Второй Балканской войны сербская армия практически вышла к Адриатическому побережью Албании. Безусловно, такого Австро-Венгрия никак не могла и не желала допустить (65).

В конце января 1914 г. Российская империя заключила союз с Сербией, полагая, что укрепляет свои позиции на Балканах.

Это соглашение крайне неблагоприятно повлияло на ситуацию на юго-востоке Европы. Монархия оценила соглашение как попытку России окружить Австро-Венгрию.

Опасения вызывал визит сербских премьера Николы Пашина и наследника престола Александра в российскую столицу. В Петербурге гостей принимали весьма гостеприимно. Николай II обещал сербским гостям в случае необходимости оказать всемерную военную помощь. Сербы обязались координировать свои военные планы с русским Генштабом.

Весна 1914 г. прошла для русских, сербов и черногорцев в разработке и согласовании военных операций против Австро-Венгерской монархии. Через шесть месяцев правительство царской России отправило армию на защиту сербов, не завершив до конца подготовку к военным действиям, хотя правительство Николая II прекрасно понимало, что за этот шаг придется ответить перед Германией, которая не допустит разгрома своей союзницы Австро-Венгрии. Официальная причина войны прозвучала из уст великого князя Николая Николаевича, который притязания на австро-венгерские земли объяснил тем, что это издревле исконно русские земли. Большинство историков склоняются к мнению, что все-таки основной причиной вступления России в войну стал практический, империалистический интерес (66).

Отойдя от интереса России и возвращаясь вновь к корням сербо-австро-венгерского конфликта, отметим, что на обострение обстановки шли обе стороны, но большее усердие выказывала все же Австро-Венгрия.

В отечественной историографии широкое распространение получил тезис о том, что именно начальник генерального штаба Австро-Венгерской монархии генерал Конрад фон Хетцендорф был мотором военной кампании против Сербии. Однако замалчивается, что против этого выступили австрийские министр иностранных дел, эрцгерцог, сам император. В то же время мнение военного руководства страны поддерживала венгерская знать и население. Они были полны милитаристских и национально-шовинистических настроений, в чем едино большинство исследователей Первой мировой войны.

Другие историки, в частности Ю. А. Писарев, обращают внимание на то, что вина в развязывании войны была обоюдной — как со стороны австро-венгров, так и со стороны сербов, которые также призывали к активным военным действиям против империи Габсбургов (67). Безусловно, вина Австро-Венгрии в начале войны также очевидна. По мнению имперского руководства, Сербия представляла гипотетическую угрозу территориальной целостности дуалистической монархии. По мнению американского историка Барбары Джелавич, военные круги монархии «переоценили сербскую угрозу своей внешней и внутренней безопасности» (68).

Монархия была уверена и в том, что внутреннюю проблему южных славян без захвата Сербии и Черногории решить нельзя. Только война, по мнению австрийского премьера Штюргка, может разорвать связь между славянскими народами. Единственным способом защитить интересы империи ее правящие круги считали превентивную войну. Ни один член правительства не задумался о том, что обезопасить себя возможно и без военных конфликтов, достаточно проводить конструктивную внутреннюю политику и реформу федеративного устройства. Начаться войне ранее 1914 г. не давал лишь император, который сдался в 1912 г. после захвата черногорцами османского Ускюба.

Австро-венгры рассчитывали на то, что Россия не отреагирует на их вмешательство в балканские дела, а если и вмешается, то будет предана ее союзниками по Антанте, заинтересованными в ослаблении Петербурга. Все же австро-венгры осознавали опасность войны с Россией, несмотря на поддержку немцев. Как писал российский посол в Вене Н.Н. Шебеко, «здесь войны с нами не хотели и очень ее боятся» (69). Итак, по мнению полковника австрийского Генерального штаба Максимилиана Ронге, австро-венгерское правительство не готово было к войне с Российской империей, а войну с сербами считало неизбежностью (70).

Однако данные утверждения не соответствуют действительности. Со времен заключения союза с Германией Генеральный штаб Австро-Венгерской монархии начал разработку планов войны. Суть этих разработок заключалась в следующем: развертывание армии империи общей численностью около 1100 батальонов пехоты предусматривало 3 «оперативных эшелона»: А, В и С соответственно (71).

Эшелон А включал 7/12 армии и имел целью вооруженную борьбу против Российской империи. Он состоял из 28 пехотных и 10 кавалерийских дивизий (72).

Эшелон В («минимальная группа Балкан») предназначался для действий против Сербии и Черногории. Он включал восемь пехотных дивизий, входивших в состав трех корпусов, в мирное время дислоцированных на юге Австро-Венгерской империи (72).

Эшелон С состоял из 12 пехотных и 1 кавалерийской дивизий и предназначался в качестве резерва для действий на обоих фронтах.

В случае нейтралитета Российской империи в балканском конфликте эшелон С, усиленный двумя кавалерийскими дивизиями из эшелона А, перебрасывался к границам Сербского государства для нанесения сокрушительного удара. В случае активной позиции России по защите интересов балканских народов эшелон С должен был быть направлен в Галицию для нанесения удара по русской армии (73).

В своих воспоминаниях начальник генерального штаба Австро-Венгрии генерал Конрад отмечает, что основной идеей боевых действий против Российской империи было наступление, так как оборона, по мнению австрийского генерала, при первых же столкновениях повлекла бы катастрофу для австро-венгерской армии (74). Эшелоны А и С, расквартированные в Галиции, численность в 40 дивизий, не могли оставаться пассивными в то время, когда превосходящие по численности русские войска теснили бы союзников дуалистической империи в Восточной Пруссии и Румынии, а после победы над ними сокрушительной силой обрушились бы на монархию. Совершив переход через Верхнюю Вислу, сковав армию империи Габсбургов, русская армия открыла бы себе свободный путь на Берлин и Вену. «Прежде всего возможно крупными силами дать генеральное сражение русским войскам, сосредоточенным между реками Висла и Буг, при содействии с севера удара на Седлец большею частью собранных в Восточной Пруссии германских сил, — такова была ближайшая цель моего плана» (75), — писал Конрад. Таким образом, все три эшелона, готовящиеся к войне, так или иначе были направлены на уничтожение Российской империи.

«Единство фронта и тыла». Австро-венгерский плакат.

Следует также отметить, что австрийцы поддерживали сепаратистские движения на западных территориях Российской империи. В частности, поляки рассчитывали получить государственность изначально в составе Австро-Венгерской монархии (против чего последняя не возражала), а затем после поражений 1915 г. — суверенное государство из рук Германии, после чего, присягнув в третий раз, — из рук Антанты.

Подобно полякам, свою государственность из рук Габсбургов, Гогенцоллернов, а затем и Антанты желали получить украинские националисты. Оба национальных движения не только занимались пропагандой и агитацией в политических клубах Австро-Венгерского государства, но и подрывной деятельностью на территории Российской империи, что также не способствовало улучшению отношений дуалистической монархии с Россией.

Не вступить в войну Российская империя не могла, поскольку императорское правительство считало, что если страна допустит унижение своего белградского союзника, то авторитет России на международной арене упадет (76). Стоит отметить, что не все российские политики считали справедливым курс на войну с Австро-Венгрией. Так, А. А. Гире, посланник России в Цетинье, предложил отказаться от конфронтации с Австро-Венгерской монархией и перейти к сотрудничеству с ней, вплоть до раздела сфер влияния на Балканском полуострове (77). Но не все российские политики поддерживали точку зрения А. А. Гире. Так, российский посланник в Белграде Н.Г. Гартвиг считал Сербию надежной опорой России на Балканах. Данную точку зрения поддерживал и бывший министр иностранных дел, посол в Париже А.П. Извольский. Мнения этих людей и были восприняты императором как разумные и соответствующие реальному положению дел.

Национальный вопрос и социальная политика империи Габсбургов

Начало войны изменило ориентацию политики Габсбургов в национальном вопросе. Если ранее политика монархии была направлена на устранение недовольства среди титульных наций, то начало войны породило межнациональные трения. Прежде всего это касалось усмирения немецкого национализма, направленного на объединение с Германией и ликвидацию Австро-Венгрии как государства (78). Идея венгеро-немецкого характера империи за время войны укрепилась и стала государствообразующей, а на международной арене — даже позиционирующей (79). Однако руководство Цислейтании занимало совершенно иную позицию. Австрийское правительство ставило интересы своей нации, ее политической теории и практики государственного устройства превыше всего, в ущерб интересам национальных меньшинств. Этот правительственный курс сложился задолго до начала войны. Правящие круги имели правовую возможность влиять на общественную жизнь и поворачивать ее в нужное им русло.

Еще до начала войны правительство прекратило деятельность рейхсрата и земельных сеймов. Правительство не распустило парламент, а воспользовалось параграфом 14 закона № 141 от 1867 г., позволяющим вводить чрезвычайное положение на территории страны. Сделано это было по причине радикализации общества и нежелательности в связи с этим проводить парламентские выборы (80). Последним словом при введении новых порядков обладали военные круги. В связи с этим ужесточалась система управления против славянских народов, которые, по мнению военных, представляли угрозу армии. 18 августа 1914 г. члены парламента были лишены неприкосновенности. Такое решение приняло Министерство внутренних дел страны. Чуть ранее, 21 июля 1914 г., было приостановлено действие статей Конституции 1867 г., которые гарантировали основные права и свободы граждан. СМИ подвергались цензуре, особенно это касалось средств массовой информации национальных меньшинств. Об этом свидетельствует тот факт, что в начале 1915 г. в чешских землях правительство закрыло 46 печатных изданий, свою деятельность прекратили 32 общественные организации (81).

В одной только Праге ежедневному просмотру подвергалось около 60 тыс. корреспонденций. Были созданы специальные органы, которые отслеживали общественные настроения. Вся информация, поступающая с фронтов или касающаяся мобилизации и военных действий в целом, была строго дозирована и согласовывалась с военными чиновниками (82). Важнейшую роль австрийское правительство отводило пропаганде, которая довольно успешно выполняла свои задачи по созданию благожелательного отношения общества к центральному аппарату.

Об ущемлении национальных интересов в Австрии свидетельствовал и тот факт, что, например, в словенских землях национальные школы были закрыты, а в местные органы власти привлекались клерикальные круги. А в Боснии и Герцеговине парламент прекратил свое существование еще до начала войны. В связи с этим местная полиция организовывала патриотические демонстрации.

Не без участия подстрекателей на следующий день после убийства наследника престола и его жены жесточайшим погромам подверглись сербы. С целью наведения порядка в Боснии и Герцеговине полиция арестовала порядка 5 тыс. сербов. Репрессированы были югославянские депутаты законодательных органов, священники и общественные деятели (83).

Следует отметить, что с началом войны в аннексированных в 1908 г. сербских территориях было введено военное управление. Это привело к отмиранию политических институтов в присоединенных территориях, к замиранию общественной жизни. Военные лагеря были переполнены тысячами сербов. Политические процессы над членами организации «Млада Босна», словенской организации «Возрождение», югославской «Омладины» шли один за другим (84). Под жернова политической мясорубки попали и священники, и учителя, и студенты. Многие тысячи безвинных славян были обречены на смерть или на пожизненное заключение.

Население Галиции правительство вообще обвинило в государственной измене и пособничестве врагу. На женщин, священников, молодежь обрушились массовые аресты. За военные годы Австро-Венгрия уничтожила более 36 тыс. населения этого края. Преследованиям зачастую подвергались и лояльные правительству украинцы, военная машина уничтожала всех без разбора (85).

В начале августа 1914 г. польские лидеры на встрече с представителями правительства и армии монархии заявили о поддержке политики Габсбургов и высказались за создание общегалицийской организации, которая объединили бы в себе группировки, поддерживающие военные планы правительства (86). Собравшиеся на встрече с австро-венгерским правительством и армией галичане были осведомлены о содержании записки, оглашенной Францем Фердинандом в начале мая 1913 г. на совещании в Вене, о перспективе включения в состав автономной Польши территории, принадлежавшей в те времена Российской империи. Не была тайной и подготовка польских добровольцев при всесторонней поддержке австрийского правительства (так называемых стрелецких отрядов) для повстанческой и диверсионной деятельности в Царстве (87). Под руководством Ю. Пилсудского 6 августа 1914 г. кадровая рота стрелков, вышедшая из Кракова, вступила на его территорию, рассчитывая на всеобщее восстание поляков. Однако надеждам на польский мятеж не суждено было сбыться.

16 августа 1914 г. в Кракове был создан Главный национальный комитет. Целями создания данного Комитета являлись выход Царства Польского из состава Российской империи и присоединение его к австрийской Галиции. Данная цель вполне совпадала с планами австрийского правительства. На территории Австро-Венгерской империи, в Кракове и Львове, начали формироваться легионы поляков, которые полностью находились в подчинении у австрийской армии. Легионы стали участниками боевых действий на территории западных земель Российской империи, а позднее приняли присягу на верность монархии и вошли в австрийский ландштурм (88).

20 августа 1914 г. в Министерстве иностранных дел Австро-Венгерского государства состоялось собрание с участием польской политической элиты. На встрече последняя надеялась услышать о создании триединой австро-венгро-польской государственности. Инициатором идеи выступил Михаил Бобжиньский. Но его идея не нашла поддержки со стороны австрийцев и венгров. По мнению венгерского премьера Иштвана Тисы, такое развитие событий превратило бы австрийских поляков из центростремительной силы в центробежную и в конечном счете привело бы к утрате монархией Галиции.

Начало сентября 1914 г. стало временем смятения и растерянности польских борцов за государственность. Причиной стало занятие русскими войсками Львова. Польская элита во главе с Пилсудским начала задумываться о смене покровителя. Эта роль была предложена Германии. Вопрос о взаимодействии с немцами взяла в свои руки новая «Польска организация народова». При поддержке Берлина организация пропагандировала антироссийские настроения и занималась диверсионной деятельностью в тылу русской армии.

Однако Вене все же пришлось вернуться к «польскому вопросу». После провала стратегии быстрой войны и поражений на фронтах оживился поиск австро-польского решения территориального вопроса. В октябре 1916 г. австрийский премьер-министр К. Штюргк провозгласил Королевство Польши. Но венгерский премьер Тиса был категорически против подобной альтернативы. Венгры были не против такой идеи, но они выдвинули ряд требований к австрийцам. В частности, речь шла о переподчинении венгерской короне территорий Боснии и Герцеговины, Далмации, части морского побережья западнее Фиумы, а также о пересмотре квоты отчислений со стороны Венгрии в общий бюджет.

5 ноября 1916 г. австро-венгерский и германский генерал-губернаторы оккупированного Царства Польского опубликовали манифесты о создании нового «государства» — Галиции, которое не имело таких важных государственных признаков, как правительство и границы. Вопрос о последних был поднят в рескрипте императора Франца Иосифа «О самостоятельном управлении Галиции». Из документа следовало: австрийская корона не собиралась отдавать свои польские земли новому административному образованию (89).

Карл фон Штюргк (1859–1916), министр-президент Цислейтании в 1911–1916 гг.

Однако поляки, ранее присягнувшие на верность Габсбургам, теперь нашли поддержку со стороны их противников — Антанты. Это обстоятельство определило судьбу польской государственности. Австро-Венгрия была вынуждена смириться с потерей своих польских земель.

Мечтали о своем государстве (но не под польским протекторатом) и украинцы. В начале военных действий во Львове был образован «Главный украинский совет», возглавил который К. Левицкий, председатель украинского клуба в рейхсрате. Целью деятельности Совета являлось отсоединение всей Украины от Российской империи (90). При поддержке правительства Австрии на Украине начали создаваться так называемые сечевые стрельцы, численность которых достигала до 2,5 тыс. добровольцев (91). Вскоре, в августе 1914 г., появилось еще одно объединение во Львове — Союз освобождения Украины. Возглавил Союз Д.И. Донцов. А в сентябре 1914 г. его сменил эсер Н.К. Зализняк.

Целью «Союза освобождения Украины» был военный разгром России. За ним должно было, по мнению украинских националистов, последовать присоединение Левобережной Украины к Галиции. Лидеры Союза допускали присоединение Украины к Австрии, но на условиях особого автономного края. Финансирование деятельности Союза, однако, осуществлялось не только со стороны Вены, но и со стороны других европейских стран (92). Материальная поддержка со стороны Вены была прекращена после ее поражения на фронтах. Спонсором Союза освобождения Украины стала Германия (93).

Война оказала влияние и на чешские земли Австро-Венгерской империи. В сентябре 1914 г. началась волна преследования чехов. Репрессиям подверглись прежде всего противники военных действий, анархисты и члены Национально-социалистической партии во главе с Вацлавом Клофачем. После ареста Клофача и лидеров анархистов были взяты под стражу видные политические деятели и журналисты. К концу 1914 г. число арестованных в чешских землях составило 950 человек, из них 704 попали в разработку военной прокуратуры. Конец 1915 г. стал временем гонений на сокольские организации, роспуска Сокольского союза, молодежного спортивного движения, основанного в Праге в 1862 г. Мирославом Тыршем. Хотя официально движение считалось неполитическим, оно стало носителем чешского национализма и панславизма (94).

30 декабря 1915 г. правительство запретило использование чешского языка в органах местного самоуправления, а также чтение книг по чешской истории и чешских журналов. Чешские библиотеки были закрыты, учебники подвергались жесткой цензуре.

Обеспокоенность имперского двора вызывало также будущее Боснии и Герцеговины. Согласно конституции 1910 г., Босния и Герцеговина наделена особым статусом административного образования в составе дуалистической монархии. Несмотря на то что парламент края был распущен, статус особой территории за административным образованием сохранился (95).

Такое положение вещей не могло долго существовать. Генерал-губернатор Боснии и Герцеговины Степан Саркотич выдвинул идею заменить представительные учреждения административным советом, который бы помогал администрации в ее деятельности. Но Австро-Венгрия отвергла это предложение. Австрия видела единственным возможным вариантом присоединение Боснии и Герцеговины к ней, а Венгрия считала, что нужно присоединить данную территорию к венгерской части государства. Глава правительства в Будапеште граф Иштван Тиса обсуждал проблемы статуса Боснии и Герцеговины во время своего визита в Сараево даже в сентябре 1918 г. Кроме того, существовали и планы раздела края между Австрией и Венгрией. Однако от идеи присоединения области к Венгрии Тиса вынужден был отказаться, поскольку хорваты, сербы и боснийские мусульмане вручили ему меморандум о решении проблемы Боснии и Герцеговины на основе принципа самоопределения наций при их равноправии и политической самостоятельности.

Итак, попытка решить социальные и национальные проблемы путем территориального расширения за счет балканских, западно-русских земель и административного переподчинения различных регионов империи постепенно вела многонациональную монархию к истощению и краху. Страна двигалась к национальной революции, одной из главных движущих сил которой стал «человек с ружьем» — как молодой ветеран, так и националист, сепаратист. Общим настроением, царившим в разных уголках многонациональной империи, было стремление к обретению государственности и скорейшему окончанию войны.

Экономическое развитие страны

Экономика империи не была готова к затяжной войне, несмотря на развитие военно-промышленного комплекса, в котором накануне конфликта было занято 40 тыс. человек (96).

Традиционные финансовые ресурсы империи исчерпали себя довольно быстро, поэтому правительство начало брать займы. Другой мерой для выхода из ситуации стала эмиссия необеспеченных денег, а также давление на банки, которые обязаны были финансировать военные действия. Государство перевело военную промышленность в сферу прямого управления. Мужчины экономически активного возраста в большинстве своем были мобилизованы. В производстве их место заняли старики, женщины и дети, что оказало негативное влияние на качество военной продукции (97).

Кризисные явления в экономике Австро-Венгрии присутствовали еще до мировой войны, в 1913 г. Главным их катализатором стали Балканские войны, которые по существу разрушали экономику страны. Прекращение торговых связей с балканскими странами привело к разорению целых отраслей экономики Австро-Венгрии: сельского хозяйства, торговли и др. Единственной отраслью, выигравшей от подобной внешней политики, стала индустрия вооружений. Таким образом, внешняя политика имперского правительства не соответствовала экономическим интересам подданных. Военные действия разрушали экономику, а следовательно, падал и уровень благосостояния населения монархии.

Несоизмеримая по тем временам сумма была потрачена на военные расходы — 70 млрд крон, на Венгрию из этой суммы пришлось 25 млрд (98).

В связи с этим еще в 1912 г. имперское руководство было вынуждено принять так называемые чрезвычайные законы об исключительных мерах и военных поставках. Тем самым была создана правовая основа для государственного вмешательства в экономику и общественную жизнь. Началось складывание государственно-капиталистического монополизма, что позволило снизить безработицу и создать военную конъюнктуру в ряде отраслей.

В ноябре 1914 г. правительство Австрии вынуждено было ввести максимальные цены на продукты первой необходимости, в числе которых были хлеб, мука, картофель. В это же время была начата принудительная подписка на военный заем.

В результате дефицита товаров в апреле 1915 г. была введена карточная система на большинство предметов первой необходимости, включая уголь. Но все предпринятые меры не могли помочь восстановлению экономической ситуации.

«А ты подписался на 7-й заем?» Австро-венгерский плакат.

Первый раз за всю историю австро-венгерский обыватель остро ощутил связь между тылом и фронтом. Патриотизм, захлестнувший австрийский народ в начале военных действий, сменился чувством неудовлетворенности войной.

Народ устал от войны. Ярким доказательством стал саботаж при выполнении военных заказов, наблюдалась радикализация народных масс. Население и даже солдаты на фронте мечтали об окончании войны, независимо от ее результата.

Положение Венгрии ничуть не отличалось от положения Австрии. Война здесь сопровождалась милитаризацией экономики, активным вмешательством в нее государства. Некоторые предприятия, которые не включились в военное производство, были закрыты (99). С 1914 по 1916 г. цены удвоились, в 1915 г. в обороте было вдвое больше денежных средств, чем до войны, социальные льготы были отменены. В начале 1916 г. страна перешла на карточную систему. Товары повседневного спроса найти было довольно сложно, несмотря на государственное регулирование рынка (100).

Инфляция была настолько велика, что жители страны еще долго не могли отойти от ее последствий. Номинальная заработная плата тем не менее росла довольно быстро. Она в 4,5 раза превысила уровень 1913–1914 гг., но реальная зарплата упала почти наполовину в промышленности и на 33 % — у служащих (101). Это свидетельствует также и о значительном росте налогов.

О тяжелом положении экономики империи свидетельствует также тот факт, что 18 января 1917 г. распоряжением городского головы в Будапеште были закрыты увеселительные заведения, в том числе и театры. Причиной этого стало отсутствие угля.

1917 г.: начало конца империи Габсбургов

Новый, 1917 год, несмотря на относительно стабильное положение на фронтах, принес многим понимание того, что война закончится поражением. Неудачное наступление русских войск в июле 1917 г. и прорыв австро-венгров под Тарнополем окончательно убедили Вену в отсутствии угрозы со стороны России. Революция 1917 г. вообще закрыла вопрос о Восточном фронте. Основной проблемой для австро-венгерской армии стал итальянский фронт, где с переменным успехом шли кровопролитные бои. После поражения итальянцев под Капоретто осенью 1917 г. линия фронта отодвинулась на юг, к берегам реки Пиаве. Но все эти положительные моменты для Австро-Венгрии не смогли окончательно переломить ситуацию в ее пользу.

В связи с этим среди мирного населения Австро-Венгерской монархии уже в середине 1915 г. появились пацифистские настроения. Австрийский и венгерский народы устали воевать. Локомотивом движения за мир стали социал-демократы.

Весна 1915 г. ознаменовалась ростом движения за мир. Главой демонстрантов стал граф Михай Каройи, лидер Партии независимости. Весной 1917 г. активизировались и социал-демократы. Усталость от войны ощущалась во всех слоях населения обеих частей империи.

Австро-Венгрия насколько стремилась начать войну в 1914 г., настолько же и стремилась закончить ее быстрее в году 1917-м. Император Карл, посоветовавшись со своим министром иностранных дел Оттокаром Черниным, в январе 1917 г. дал поручение своей теще, Марии Антонии Португальской, встретиться с бельгийскими офицерами для проведения переговоров о возможности заключения мирного договора. 5 марта 1917 г. принц Сикстус, один из сыновей Марии Антонии Португальской, был принят президентом Франции Раймоном Пуанкаре. Президент одобрил переход к мирным переговорам.

24 марта 1917 г. император Карл передал письмо названным бельгийским офицерам, адресованное Пуанкаре. В письме содержалось обещание императора использовать все свое влияние для того, чтобы требования французов в отношении Эльзаса и Лотарингии были удовлетворены.

В документе также содержалась позиция императора по бельгийскому вопросу: восстановление в довоенных границах и возврат Брюсселю его колоний. Карл был согласен даже на восстановление суверенитета Сербии, из-за вражды с которой собственно австро-венгры и вступили в войну.

Таким образом, Австро-Венгрия вступила в сепаратные переговоры с Парижем и обещала способствовать возвращению военного статус-кво за спиной своего немецкого союзника.

О переписке императора Карла стало известно в Берлине, который выразил резкое недовольство тайной дипломатией Вены. Министр иностранных дел Оттокар Чернин вынужден был оправдываться. Признав сам факт переговоров, он тем не менее солгал союзнику об обязательствах Австро-Венгрии перед Парижем. Из слов министра следовало, что переговоры зашли в тупик из-за непримиримой позиции Австро-Венгрии, которая не хотела уступать французам Эльзас и Лотарингию. Возмущенный австрийской ложью, премьер-министр Франции Жорж Клемансо опубликовал письмо Карла. Предательство Габсбургов стало очевидным и для Антанты, и для Гогенцоллернов.

Справедливости ради стоит отметить, что немцы и сами не гнушались переговорами с противниками. Так, 18 декабря 1916 г. немецкое правительство за спиной австрийцев передало правительству США свои условия мира, «позабыв» в них об интересах союзников.

Тяжелое положение страны и в первую очередь острейшие национальные противоречия привели к тому, что осень 1918 г. стала последней для империи Габсбургов. Государство, просуществовавшее около четырех столетий, прекратило свое существование.

 

Глава 3

Армянский вопрос в политике Османской империи и великих держав

Балканские войны 1912–1913 гг. создали благоприятные условия для возобновления армянского вопроса в качестве объекта международного права и злободневной проблемы международных отношений. После ослабления младотурецкого режима в этом были заинтересованы как представители армянского населения Османской империи, так и державы Тройственного согласия, стремившиеся воспрепятствовать экономическому и политическому проникновению Германии в Турцию. При поддержке Великобритании и Франции российской дипломатии удалось навязать Стамбулу 8 февраля 1914 г. соглашение о реформах в Западной Армении (102).

Уже на второй день мировой войны, 2 августа, Османская империя заключила тайный союзный договор с Германией, но для маскировки своих истинных намерений 5 августа устами Энвер-паши, одного из лидеров младотурецкого триумвирата, предложила России заключить союз против Германии. Среди прочих гарантий она потребовала, чтобы «Порте было бы дано обещание, что Россия обязуется не поддерживать националистических армянских течений, ибо Турция опасается вожделений России на армянские области» (103). Глава российской дипломатии С. Д. Сазонов, осознавая двойную игру младотурок, тем не менее сообщил российскому послу в Стамбуле М. Н. Гирсу о предложении Энвера, добавив от себя: «Со своей стороны мы считали бы приемлемыми все пункты, кроме отказа от армянских реформ» (104). Таким образом, Сазонов давал понять, что Россия не намерена жертвовать соглашением от 8 февраля ради эфемерного союза с Турцией, и этот вопрос не подлежит обсуждению. Османской же империи предлагалось довольствоваться лишь тем, что Россия гарантирует ее территориальную целостность. Поскольку в Петрограде разгадали тактику турок, то никаких серьезных гарантий в последний момент им не дали. Февральская же программа половинчатых реформ так и осталась на бумаге, поскольку с началом мировой войны Турция сочла данное соглашение расторгнутым (105).

Когда же в конце октября 1914 г. Османская империя открыто вступила в войну на стороне Германии и стала враждебной страной, то для дипломатов стран Антанты уже стало невозможным избежать обсуждения планов ее раздела. Однако вплоть до середины марта 1915 г. в дипломатической переписке между Союзниками Западная Армения нигде не упоминалась. Именно в этот период становилось очевидным, что программа реформ в ней уже стала не целью, а лишь средством для достижения истинной цели российского царизма — Константинополя и Проливов (106). Союзники России признавали за ней первенствующее положение в армянском вопросе, учитывая господствующие прорусские настроения среди армян.

Тем временем набирала обороты антиармянская политика младотурок. Она была нацелена на решение сразу нескольких задач: ликвидацию самого этого вопроса, что положило бы конец вмешательству европейских держав во внутренние дела страны; турки избавлялись от экономической конкуренции, в их руки перешло бы все достояние армян; физическое устранение армянского населения помогло бы проложить путь к захвату Кавказа и к достижению «великого идеала туранизма».

Удобным поводом для большого террора в отношении армян непосредственно после вступления Османской империи в войну осенью 1914 г. стал провал Сарыкамышской операции (зима 1914/15 г.) и последующее массированное продвижение российской армии вглубь Османской империи. Турецкому народу его правители внушали, что из-за своих проантантовских настроений армяне не хотят служить в османской армии и массово дезертируют из нее.

Расселение армянского населения в восточных областях Османской империи. 1896 г.

По турецкой версии, они получили следующее указание по подготовке восстания в Западной Армении: «Как только русская армия перейдет границу, а османская армия начнет отступление, необходимо повсеместно поднимать восстания. Таким образом, османская армия окажется между двух огней… армянские солдаты в составе османской армии должны уйти из своих подразделений, захватив оружие, сформировать партизанские отряды и объединиться с русскими». Другой турецкий источник утверждает, что существовала инструкция проантантовским группам армян «использовать все возможные средства для оказания помощи государствам Антанты, прилагая все силы в борьбе за победу в Армении, Киликии, на Кавказе и в Азербайджане в качестве союзника стран Антанты и в частности России (107). Утверждается так же, что Россия еще до войны имела контакты с армянским национальным движением в Турции» (108).

Однако неудача флота Союзников в Дарданеллах и относительно благоприятная для Центрального блока ситуация на фронтах, сложившаяся к весне 1915 г., по словам очевидца тех событий американского дипломата Л. Эйнштейна, воодушевили лидеров младотурок. Они сочли момент подходящим для осуществления политики истребления армянского населения (109). Вот как разговаривал тогда один из членов правящего младотурецкого триумвирата Талаат-паша с известным западноармянским деятелем О. Вардгесом (он стал одной из первых жертв антиармянских репрессий): «Это политика, Вардгес… Это в порядке вещей. Сейчас мы сильны. Мы будем делать все, что потребуют турецкие интересы. Это вопрос родины. Здесь нет места личным связям и родству. Не забудьте, как вы в дни нашей слабости навязались на нашу голову и подняли вопрос о реформах. Вот почему мы должны воспользоваться благоприятными обстоятельствами, в которых сейчас находимся, и так рассеять ваш народ, чтобы целых пятьдесят лет вы не могли бы поднять вопрос о реформах, чтобы пятьдесят лет не пришли бы в себя» (110).

Симпатии армян, бесспорно, были на стороне Антанты и России. По мере продвижения российской армии вглубь Восточной Анатолии армяне формировали в ряде мест отряды поддержки. Некоторые из этих отрядов возглавляли бывшие армянские депутаты османского парламента — меджлиса (Г. Пастрмаджян, Н. Боясян, К. Папазян) (111).

11 апреля 1915 г. армянское и ассирийское население горной области Хеккияри (юго-восточнее озера Ван) подняло общее восстание с целью обеспечить быстрое овладение городом Ван российскими войсками. Николай II даже послал телеграмму армянскому революционному комитету Вана, в которой благодарил его «за службу России». По убеждению повстанцев, сотрудничество с российской армией было необходимым этапом на пути к национальной независимости армян. В Стамбуле это вызвало взрыв ярости (112). 24 апреля 1915 г. 235 лидеров армянских революционных комитетов были арестованы по обвинению в действиях, направленных против безопасности государства. Дата проведения этих арестов ежегодно отмечается армянами по всему миру как день поминовения погибших во время геноцида. Через три дня после высадки галлипольского десанта Союзников, то есть 28 апреля 1915 г., Энвер-паша и Талаат-паша направили властям Восточной Анатолии приказ о всеобщей депортации армян как потенциальных сообщников врага в пустынные области Северной Месопотамии. Как подчеркнул Талаат-паша в своих мемуарах, увидевших свет лишь в 1946 г., надлежало покончить со всеми армянами и всячески стараться уничтожить само название «Армения» в Турции (113). Местное мусульманское население от Трабзона до Мосула было обязано помогать властям в надзоре за пешими колоннами женщин, стариков и детей (мужчин отделяли и депортировали отдельно). Циркуляр, полученный генерал-губернаторами вилайетов Восточной Анатолии, гласил: «Каждый мусульманин будет подвергнут смертной казни на месте, если приютит у себя какого-нибудь армянина».

Жители Западной Армении были застигнуты врасплох. Они не ожидали столь чудовищной акции и не были готовы противостоять террору, возведенному в ранг государственной политики. Неосведомленность жертв была настолько абсолютна, что некоторые из них, будучи вне дома в момент ареста, сами добровольно являлись в полицейские отделения. Депортации армян придавали общенациональный характер. Проводы армянских «караванов смерти» порой даже обставляли неким церемониалом, их провожали в присутствии глав городов и других должностных лиц (114).

Повсеместно применялся один и тот же метод, разработанный в центре. Младотурки стремились уничтожить еще на месте, в Западной Армении, армян, способных к сопротивлению. Состоялись казни активистов армянского национального движения, представителей интеллигенции и духовенства. Остальную часть населения выселяли согласно формуле «всех до единого». Резня продолжалась на дорогах. Армянские историки говорят о продуманной до деталей целенаправленной акции младотурок. Турецкие историки, напротив, ссылаются на никому, кроме них, не известные приказы правительства о защите перемещаемых армян от гнева турецкого населения. «К сожалению, — пишут они, — там, где османский контроль был слабым, армянские переселенцы пострадали более всего. Очевидцы того времени приводят примеры, как колонны из сотен армян охранялись всего лишь двумя жандармами». Массовые жертвы среди депортированных армян турецкие исследователи объясняют общим низким уровнем безопасности и попытками осуществления некоторыми мусульманскими племенами, «жестоко пострадавшими от рук русских и армян», кровной мести во время прохождения «караванов смерти» по их территории (115). Истреблению подвергались главным образом мужчины моложе 50 лет. Переселенцы, оставшиеся в живых и добравшиеся до концлагерей в Месопотамии, содержались в таких невыносимых условиях, что большая их часть погибла.

Хотя виновником массового истребления армян было стамбульское правительство, следует отметить, что значительная часть собственно турецкого населения поддержала и активно участвовала в реализации политики уничтожения армян. Фритьоф Нансен в этой связи замечал, что провозглашенная младотурками в ноябре 1914 г. священная война против «неверных» (джихад) хотя и ставила целью поднять мусульман Азии и Африки против Британии и России, однако возбудила их ненависть к христианам, прежде всего внутри страны (116). Вот почему возможное появление войск Антанты в Восточной Анатолии от Эрзурума до Киликии должно было рассматриваться местным населением как надвигающаяся месть со стороны христиан всем мусульманам (117).

Наряду с депортацией младотурки проводили политику насильственной ассимиляции армян. Кое-где армянским семьям удавалось уцелеть ценой перехода в ислам. Разрешался переход в ислам армянских девушек с последующим угоном их в гаремы. В сентябре 1915 г. официоз «Танин» поставил вопрос ребром: все армянские женщины должны быть уничтожены либо обращены в мусульманство. Газета находила, что только этим путем возможно «спасти империю» (118). Банды младотурецких погромщиков насиловали армянских женщин, многие из которых затем кончали жизнь самоубийством. В Орду и Гиресуне были случаи, когда муж убивал свою жену, сын — мать, брат — сестру, отец — детей, чтобы избежать позора (119). Достоверные документальные свидетельства об этом тех, кто сумел спастись путем бегства в Россию или Иран, не могут и ныне, спустя 100 лет, оставить равнодушными (120). Семьи же бежавших подлежали уничтожению, чтобы у спасшихся не осталось никакой связи с родиной.

Из-за отсутствия доступа к репрезентативным источникам до сих пор дискуссионным остается вопрос о положении армян в столице Турции. Официальные турецкие издания утверждают: «Все источники, включая даже наиболее пламенных защитников армянской идеи, признают, что никакие из указанных мер не принимались в отношении армян, проживавших в удалении от зоны военных действий или тех, которые поселились в крупных городах, таких как Стамбул и Измир… В Стамбуле и других больших городах Западной Анатолии во время всего периода войны проживало большое количество армянского населения, оставались открытыми армянские храмы» (121). Советский же тюрколог А. Ф. Миллер отмечал: «Депортации не ограничились прифронтовой полосой. Они распространились на всю Анатолию и даже на Стамбул». Той же точки зрения придерживался армянский историк Дж. Киракосян: в 1915 г., писал он, «параллельно с выселением и истреблением населения Западной Армении армян уничтожали по всей Османской империи» (122). Из других провинций наиболее пострадала Киликия, где в 1912 г., по данным Константинопольского армянского патриаршества, проживали 377 тыс. армян (123). Значительная часть их погибла в годы войны. По всей видимости, террор проводился и в Стамбуле, хотя и с меньшим размахом вследствие значительного присутствия там иностранцев.

Талаат цинично заявлял, что он «больше сделал за три месяца для разрешения армянского вопроса, чем султан Абдул-Хамид за тридцать лет» (126). По убеждению российских историков и современной армянской историографии, это заявление ясно свидетельствовало о наличии у младотурок определенной программы истребления армян. Когда 24 апреля 1915 г. константинопольский армянский патриарх Завен обратился к великому везиру Саид Халиму с запросом о судьбе высланных из Стамбула армянских интеллигентов, тот ответил: «Перед войной, обращаясь к державам Антанты, вы захотели отделить вашу нацию от Османского государства. За это вас сегодня наказывают. То, что происходит с армянами, — это результат программы, которая должна быть осуществлена» (127).

Вопрос о том, что собой представляла эта «программа», не утратил своей злободневности и в наше время. Современная турецкая историческая наука (не удосуживая себя приведением серьезных доказательств) категорически отрицает наличие у младотурок намерения частично или полностью уничтожить армянский этнос. «Ни одно из османских распоряжений, предусматривающее переселение армян из Восточной Анатолии в более отдаленные от границы районы, не было приказом убивать» (128).

В то же время описанные события историки независимой Армении (и большая часть историков Первой мировой войны) трактуют как первый случай геноцида в XX в. Власти же Турецкой Республики, признавая «несомненные страдания, перенесенные армянами во время войны», отвергают обвинения в геноциде и усматривают причину этих страданий в «разгуле беззакония, от которого пострадали граждане империи всех видов вероисповедания». По словам профессора из Анкары М. Сойсала, в годы Первой мировой войны в Восточной «Анатолии была пережита трагедия, но это была общая трагедия, которая принесла многочисленные страдания и жертвы обеим сторонам» (129). Одним словом — убийц не было, были только жертвы.

Официальный Берлин занял в отношении этих событий позицию умолчания, считая их внутренним делом союзного ему государства. Иногда негласно некоторые германские дипломаты, религиозные и политические деятели (например, лидер католической партии Центра М. Эрцбергер) пытались несколько урезонить младотурок, но безуспешно (130). На одно из таких заявлений Энвер ответил: «Я делаю то же, что немцы сделали с поляками» (131). В Болгарии же, которая тогда еще оставалась нейтральной, сведения о массовой гибели армян вызвали всеобщее возмущение. В городах, где имелось армянское население (Сливен, Шумен, Русе, Варна, Стара Загора и др.), состоялись совместные митинги болгар и армян, протестовавших против действий младотурок (132).

Общее число жертв антиармянского террора не поддается точному подсчету, поскольку турецкие и армянские источники указывают разные данные относительно численности армянского населения Турции до мировой войны. По данным немецкого ученого И. Лепсиуса, с которым соглашаются многие исследователи, общее число депортированных и убитых армян составило 1 396 350 человек. Численность беженцев из родных мест составляла 244 400 человек (133). Британский историк А. Тойнби число умерших армян оценивал в 600 тыс. Турки же утверждают, что до начала 1917 г. было депортировано около 700 тыс. армян, а число погибших составило приблизительно 300 тыс. человек (134). По данным российских историков, за годы войны в Османской империи погибло также полмиллиона ассирийцев (135). В целом же признать существование этой трагической страницы истории Первой мировой войны является долгом всех историков и людей совести. Но установление подлинных фактов и их всесторонняя научная интерпретация пока невозможны из-за недоступности документов турецких архивов.

В конце апреля 1915 г., когда в европейские столицы стали поступать тревожные известия о положении турецких армян, Россия направила свои внешнеполитические действия в армянском вопросе по двум основным направлениям. Во-первых, она пыталась добиться совместной декларации держав Антанты, в которой осуждалось бы истребление армянского народа в Османской империи (136). 24 мая такая декларация была одновременно опубликована в Париже, Лондоне и Петрограде (137) и передана Турции через посла нейтральных США Г. Моргентау. Таким образом, и американцы тоже имели причастность к этому заявлению. Определенное воздействие оно оказало и на Германию. Официальный Берлин, являвшийся покровителем Турции, постепенно начал «умывать руки» после опубликования декларации, пытаясь избежать своей доли ответственности (138). Во-вторых, Россия пыталась воздействовать на младотурок через нейтральные государства.

Депортация армян под вооруженной охраной. Алеппо, 1915 г.

Тем временем в Петрограде проходили интенсивные переговоры чиновников МИД с представителями светской и духовной элиты армянского народа. В ходе их была выработана программа, предполагавшая создание в Западной Армении и Киликии автономии под сюзеренитетом Турции и покровительством трех союзных держав (139). Затем две делегации армянских деятелей направились в Париж и Лондон с целью склонить союзные правительства к принятию этой программы (140). Все эти переговоры протекали на фоне определенных успехов российских войск на Кавказском фронте в конце 1915 — начале 1916 г. Так, 16 февраля был взят Эрзурум. На повестке дня перед Союзниками встал вопрос о разделе Османской империи и тесно связанный с ним вопрос о судьбе Западной Армении. По соглашению с Францией от 26 апреля 1916 г. Россия получала «области Эрзурума, Трапезунда, Вана и Битлиса до подлежащего определению пункта на побережье Черного моря и к западу от Трапезунда». Кроме того, ей отдавалась расположенная к югу от Вана часть Курдистана (141).

Соглашение было осуществлено путем отправления с российской стороны памятной записки, а с французской стороны — посланием ноты. 23 мая к договоренности присоединилась Великобритания (142).

Армянские общественно-политические деятели были в курсе того, что между державами Антанты идут какие-то тайные переговоры, предположительно касающиеся в том числе и судьбы Западной Армении. Но, естественно, они не могли знать о подробностях этих переговоров. В середине же 1916 г. они уже знали главное: 1) Киликия не будет присоединена к Западной Армении; 2) автономия Западной Армении под протекторатом трех держав не будет предоставлена, а вместо этого производится раздел территорий между державами. Армяне не знали лишь того, что Франция не довольствовалась только Киликией, а ей передается и определенная часть Западной Армении.

В июне 1916 г. из Лондона и Парижа российскому правительству поступил официальный запрос в связи с предоставлением автономии Армении. Сазонов же запросил на этот счет наместничество на Кавказе. К тому времени в результате наступательных операций российская Кавказская армия овладела почти всей Западной Арменией. В совещании участвовали наместник на Кавказе, великий князь Николай Николаевич, а также приближенные к нему генералы Н. Н. Янушкевич, Н. Н. Юденич, С. В. Вольский и др. Было принято решение: несмотря на то что армяне принесли много жертв ради победы стран Антанты, тем не менее не следует им предоставлять автономию, так как все их организации революционные и это в дальнейшем может нанести вред России (143). В правящей военно-политической элите России произошел сдвиг в сторону явного экспансионизма, который еще более усилился после вынужденной отставки Сазонова, последовавшей 20 июля 1916 г. Все громче звучали голоса о необходимости и неизбежности прямой аннексии Западной Армении Россией. Там уже началось создание генерал-губернаторства и иных властных структур. Принятые решения по этому региону и действия российских властей не проходили серьезных процедур и обсуждений. В результате принимались неподготовленные решения, а действия совершались под влиянием и давлением разного рода обстоятельств, часто — субъективных. Преемник Сазонова и одновременно глава правительства Б. В. Штюрмер был совершенно безразличен к армянскому вопросу и предоставил в нем полную свободу рук Николаю Николаевичу.

После Февральской (1917 г.) революции в России Временное правительство уточнило свою позицию в армянском вопросе. В отличие от царизма, оно было против аннексии Западной Армении, а принимало идею предоставления ей автономии. Так, П.Н. Милюков, глава внешнеполитического ведомства в первом составе Временного правительства, не был согласен с тем фактом, что западная часть Западной Армении отходила Франции. Он расценивал это как излишнюю уступку, сделанную Сазоновым союзнице (144). Сам же армянский вопрос после Февральской революции вступил в новую фазу в политике России. Он превратился в чисто военную проблему — дипломаты уже сказали свое слово весной 1916 г., и соглашение уже было заключено. Теперь только активными военными действиями можно было внести изменения в карте раздела Османской империи.

У армянских общественно-политических кругов возродились надежда и вера к русским властям, и они предприняли бурную деятельность с целью решения своего вопроса при новом режиме. Они стремились выбрать форму автономии Западной Армении и создать там гражданскую власть, сохранить линию Кавказского фронта в условиях продолжения войны, формировать национальные дивизии, решить проблему самообороны армянского населения и вопросы беженцев, объединить интересы и деятельность западных и восточных армян. Временное правительство России планировало серьезные шаги в этом вопросе, но под тяжестью многочисленных нерешенных проблем, полученных в наследство от царского режима, просто не успевало быстро ориентироваться, вовремя реагировать на протекающие процессы и находить нужные решения. Многие из них оставались на бумаге.

На своем заседании 15 мая 1917 г. Временное правительство постановило на территории Ванского, Битлисского и Эрзурумского вилайетов создать Генеральный комиссариат областей Турции, занятых по праву войны. В том же постановлении особым пунктом правительство заявило о необходимости принятия немедленных мер по возвращению в эти районы армянских беженцев и по обеспечению их физической безопасности (145).

Что же касается международного аспекта проблемы, то Временное правительство России в лице своего второго (и последнего) министра иностранных дел М. И. Терещенко высказывалось за самоопределение Западной Армении. Этим оно пыталось помешать осуществлению ее раздела, ожидая аналогичного подхода и со стороны Союзников. На закрытом заседании правительства 11 (24) октября министр заявил: «Пересмотр соглашений представлений представляется необходимым не только с точки зрения принципиальной, но и с точки зрения реальной обстановки, то есть в смысле выгодности и осуществимости. В этом отношении надо признать, что соглашения о приобретениях в Малой Азии являются для нас вредными, так как распределение малоазиатской территории между четырьмя державами сулит нам в будущем серьезные опасности, особенно в случае неполного разрешения вопроса о Проливах. Поэтому применение принципа самоопределения народностей не только в идейном смысле, но и с точки зрения наших жизненных интересов надо признать более целесообразным» (146). Последовавший через две недели Октябрьский переворот сделал эти предложения молодого главы российской дипломатии мертворожденными…

Пришедшие к власти большевики нанесли большой удар по разрешению армянского вопроса. Этому способствовали развал Кавказского фронта, вывод российских войск из Западной Армении и, наконец, сдача ее территорий, а также Карсского и Ардаганского округов Восточной Армении Турции по сепаратному Брест-Литовскому мирному договору от 3 марта 1918 г.

27 апреля в Стамбуле был подписан секретный германо-турецкий договор о разделе территории Закавказья на зоны влияния Германии и Османской Турции. Согласно этому документу, к Турции переходили армянские территории, уже занятые ее армией (147). Младотурки не скрывали своих планов относительно судьбы кавказских армян и демонстрировали готовность подвергнуть их той же участи, что и турецких армян в 1915 г. Командующий вторгшимися в Закавказье османскими войсками генерал Халил-паша, находясь в оккупированной Эривани, летом 1918 г. заявил: «Я старался уничтожить армянскую нацию до последнего человека» (148). В ходе начавшегося в мае наступления турецкие войска приступили к истреблению армян Восточной Армении и Карабаха. Особенно жестоким преследованиям подвергались те, кто бежал в свое время из Турции (149). О реальности угрозы тотального истребления армян сообщали как союзники османов, например глава германской миссии на Кавказе генерал Кресс фон Крессенштейн в июльском письме к рейхсканцлеру Г. Гертлингу (150), так и представители стран Антанты. Однако вскоре, осознав утопичность плана полной ликвидации армянской государственности в лице провозглашенной 28 мая 1918 г. Армянской демократической республики, младотурки решили сделать Армению нежизнеспособной и легкоуязвимой, лишив ее нормального независимого существования. Ослабленное и лишенное самостоятельности Армянское государство могло дать Турции больше политических выгод, чем его полное уничтожение. Именно поэтому младотурки признали Армянское государство, навязав ему 4 июня так называемый Договор о мире и дружбе. По нему Турция признала независимость Армении в пределах той территории, которую к этому времени контролировал Армянский национальный совет, — она ограничивалась Эриванским и Эчмиадзинским уездами Эриванской губернии. Как заявлял Талаат-паша, «создав маленькую Армению, мы разрешим армянский вопрос и так явимся на международную мирную конференцию» (151). Только военное поражение Турции, развал ее армии, крах младотурецкого режима и заключение Мудросского перемирия помешали реализации планов Стамбула. Армянский вопрос из плоскости вооруженной борьбы снова перешел в сферу дипломатии и стал предметом рассмотрения на Парижской конференции.

 

Глава 4

Непредсказуемая Россия

Основные категории населения Российской империи и их специфика напрямую влияли на развитие общественного мнения в начале XX в. В странах Запада нет общепризнанного определения такого понятия, как «общественное мнение», и уже скоро сто лет, как не стихает дискуссия по этому вопросу (152). По мнению Б.А. Грушина, с которым можно согласиться, общественное мнение есть «состояние массового сознания, заключающее в себе отношение (скрытое или явное) различных групп людей к событиям и фактам социальной действительности» (153). При этом вслед за Е. Егоровой-Гантман и К. Плешаковым (154) мы будем говорить о трех субъектах общественного мнения: руководстве страны, представленном официальными лидерами; элите; массах.

К источникам информационного обеспечения, существовавшим в начале XX в., необходимо отнести следующие: периодическая печать (журналы; газеты), публицистика, художественные произведения, брошюры и книги, листовки, наглядные и агитационные материалы, такие как плакаты, лубки, открытки. А также официальные указы и постановления, обращения и воззвания властей к гражданам, почта, телеграф, кинематограф, устная агитация.

Еще задолго до начала Первой мировой войны в прессе обсуждался вопрос об отношении к ней: «…правящие круги империалистических стран старались внушить населению мысль о необходимости и неизбежности войны, всячески насаждали милитаризм, разжигали шовинистические чувства» (155). С.Ю. Витте, П.А. Столыпин, А.П. Извольский, С.Д. Сазонов, В.Н. Коковцев, Н.В. Чарыков выступали против войны или за осторожную внешнюю политику, что в тех международно-политических реалиях означало предотвращение войны с Германией. С другой стороны, военный министр В. А. Сухомлинов и военно-морской министр И.К. Григорович, а также А.В. Кривошеин и правые в Государственной Думе настраивали общественное мнение в пользу войны. На рубеже 1913–1914 гг. в правительственных кругах изменилось восприятие ситуации возможной войны, сформировался «образ вражеского Запада», угрожавшего безопасности страны (156).

Началу войны предшествовал царский манифест об объявлении всеобщей мобилизации, при этом решение о вступлении в войну Николаю II далось нелегко (157): лишь совместными усилиями министру иностранных дел С.Д. Сазонову, военному министру В. А. Сухомлинову и главному управляющему земледелием А.В. Кривошеину удалось получить у царя санкцию на объявление общей мобилизации.

Правила взаимоотношения прессы и военных в России накануне Первой мировой войны были в основном разработаны в 1912 г. — это закон от 5 июля 1912 г., значительно расширявший представление о государственной измене и шпионаже, а также принятое военным ведомством «Положение о военных корреспондентах в военное время» (158). 20 июля 1914 г. в России объявлялась цензура, а уже 24 июля указом императора Николая II Сенату в губерниях страны вводилось положение чрезвычайной охраны. Такие меры не кажутся чрезмерными, так как, с одной стороны, к ним прибегли все страны — участницы Первой мировой войны, с другой — в российской предвоенной печати прошла целая дискуссия по вопросу военной тайны, и меры эти были признаны совершенно необходимыми в условиях военного времени (159).

Война против Германии и Австро-Венгрии была встречена населением страны массовым патриотическим подъемом, который был отмечен во всех слоях российского общества как стихийно возникшая реакция на сенсационные новости. Это было типичное восприятие новой начавшейся войны для патриархальной России. Массово распространялись в провинции телеграфные поздравительные послания, адресованные императору, армии (от Верховного главнокомандующего до нижних чинов воинских частей); прошли молебны и крестные ходы во славу русского оружия (160).

Однако сразу же обозначились идейные и политические различия позиций общественных групп в трактовке причин, целей и характера войны.

В православных и монархических кругах сложилось верноподданническое настроение. При этом можно отметить, что патриотизм у данной группы населения был, что называется, стихийным, само собой разумеющимся. Твердых знаний причин, целей войны, своего противника представители этих кругов часто не имели и назвать не могли: надо защищаться, «ежели немец прет» (161).

Духовное сословие, почти все дворяне, широкие слои интеллигенции, купечество — придерживались идей панславизма, которые сводились к противостоянию двух начал: славянства и германства. Причем в первом общественность России видела «культуру и божественную правду», а во втором — только «грубую силу порядка». Позиция священников других конфессий (мусульман, иудеев, старообрядцев и др.) была солидарна с православной церковью — повсеместно проводились службы, где просили высшие силы о победах русских войск, так же активно шел сбор средств на нужды войны.

Патриотизм высших и средних слоев российского общества был другого свойства — осознанный, аргументированный целым спектром взглядов на причины, цели и характер конфликта, однако его варианты формировались партийно-политической позицией общественности. Характерна была идеологизация международных отношений. Общепризнанной версией интеллигенции о причинах начала мирового конфликта была оценка «войны народов» как логичного итога агрессивной политики Германии в последние 50 лет. Кроме того, высказывались мысли о стремлении кайзера к мировому господству как главной первопричине войны. Подавляющее число легальных периодических изданий 1914 г., в том числе социалистические и некоторые кадетские, доказывали идею справедливой Отечественной войны со стороны России.

«Мировой пожар. Вторая отечественная война». Русский плакат. 1914 г.

Консерваторы безуспешно пытались, используя патриотический подъем, вывести свои организации из кризиса (162). Усиливались разногласия между лидерами и рядовыми членами монархических союзов. Руководители фракции крайне правых работали в различных комиссиях и комитетах (163). К примеру, депутат Государственной Думы Н.Е. Марков участвовал в «Особом совещании по государственной обороне», В.М. Пуришкевич руководил санитарным поездом, Главный совет «Союза русского народа» открыл лазарет, содержал за свой счет койки в госпиталях, оказывал помощь Красному Кресту (164).

О хрупкости патриотического единства общества свидетельствовала негативная реакция интеллигенции на переименование столицы из Санкт-Петербурга в Петроград, совпавшее с публикацией сообщений о поражении русских войск в Восточной Пруссии.

Пропаганда патриотизма с помощью плакатов, открыток, листовок нагнетала эмоции, которые находили выход порой в непредсказуемых и социально опасных действиях: случались разгромы магазинов иностранцев, произошло нападение на посольство Германии (165).

Газеты либерально-буржуазной направленности указывали, что с началом войны важнейшая задача священнослужителей и интеллигенции — «вдохнуть… в воинов то сознательное чувство глубокого и понятного патриотизма», которое они переживали сами. Это отличает настроения данной группы изданий от Русско-японской войны, когда либеральная интеллигенция выступала на открыто пораженческих позициях, а в июле 1914 г. она поддержала правительство, указывая на законный, строго оборонительный характер войны «за честь и величие России» (166). Интеллигенция была уверена, что Российской империи не следует опасаться блока Центральных держав, и она «с честью и достоинством выйдет из великого испытания».

Октябристы полагали, что в условиях войны все партийные разногласия и «классовые противоречия» должны отойти на второй план. На заседании Думы 26 июля 1914 г. октябристы дали торжественную клятву безоговорочно поддерживать военные усилия правительства. Они издавали брошюры и воззвания, разъяснявшие смысл войны, разрабатывали меры по оказанию помощи раненым, организовывали сбор медикаментов и продовольствия. Члены ЦК «Союз 17 октября» принимали участие в создании «Всероссийского земского союза», «Всероссийского союза городов», примкнули они и к работе Особых совещаний (168).

С началом войны кадеты внесли серьезные коррективы в идеологию, тактику, организационно-практическую деятельность своей партии. Как отмечает А.В. Сыпченко, «традиционный кадетский пацифизм сменился страстным патриотизмом. Главным лозунгом партии стал призыв „Война до победного конца“… Сравнивая Русско-японскую войну с идущей, кадеты подчеркивали, что первая из них противоречила национальным интересам России… вторая же должна была привести в конечном счете к завершению процесса складывания „национально-территориального тела России“» (169).

По мнению лидера кадетов П.Н. Милюкова, Россия в результате войны должна была получить значительные территории, прилегающие к западным и южным окраинам страны, включая проливы Босфор и Дарданеллы с «достаточной частью прилегающих берегов», Константинополь, объединение Армении под протекторатом России (170). Кадеты также активно участвовали в работе общественных организаций и военно-промышленных комитетов (171).

Значительно оживилась в годы Первой мировой войны партия прогрессистов: заявили о своей поддержке правительства в доведении войны до победного конца, проголосовали за военные кредиты, приняли участие в созданных правительством в 1915 г. особых совещаниях (по обороне, топливу, перевозкам, продовольствию) (172).

Помимо патриотического подъема начавшаяся война вызвала и чувство тревоги: шла уборочная кампания, а масса лучших работников была мобилизована; вставал вопрос: как собрать урожай, как жить дальше? Не обошлось и без эксцессов: протесты призывников принимали форму стихийных погромов, но не носили такого массового характера, как в Русско-японскую войну (173) (продажа спиртного была заранее запрещена на всех станциях (174)), однако вызывали беспокойство властей. Большинство стихийных выступлений быстро подавлялось властями, к тому же общий настрой масс был явно патриотическим. Например, в Калужской и Орловской губерниях все случаи нарушения общественного порядка мобилизованными во время призывов не имели в своей основе пораженческих настроений, обусловлены они были обострением в обществе социально-экономических проблем (175).

Геройский подвиг донского казака Козьмы Крючкова. Лубочная картинка. 1914 г.

Наиболее последовательный и жесткий протест против войны, отторжение пропагандируемых целей конфликта были свойственны в лагере революционных социалистов: социал-демократов и социалистов-революционеров. Но в их рядах оформилось разделение на правых оборонцев-патриотов, считавших, что войну необходимо вести до победы; отдельно выступил пацифистский центр, согласившийся защищать Родину, так как Россия подверглась нападению; и революционеров-интернационалистов, агитировавших за гражданскую войну с «властью тиранов». Лучше всех сформулировал позицию оборонцев-патриотов, на наш взгляд, Г.В. Плеханов: «Сначала победа, потом революция» (176).

Большинство меньшевиков, выдвигая лозунг «Ни побед, ни поражений», призывало к всеобщему миру, который стал бы прологом к европейской революции.

Позиция В.М. Чернова, одного из лидеров эсеров, была левоцентристской в партии и приближалась в вопросе войны к меньшевистской (177).

В.И. Ленин в Швейцарии сформулировал альтернативную антивоенную платформу большевиков. Он считал, что начавшаяся война носит с обеих сторон несправедливый, захватнический характер и поэтому в каждой воюющей стране социалисты-интернационалисты и рабочие должны продолжать классовую борьбу, не останавливаясь перед возможностью военного поражения своих правительств. По его мнению, лучшим ответом международного пролетариата на мировую войну была бы мировая революция, то есть социалистические революции в развитых странах Запада и демократические революции в странах второго эшелона развития капитализма, в том числе и в России, с перспективой последующего перерастания борьбы за демократию в борьбу за социализм. В. И. Ленин выдвинул лозунг о превращении войны империалистической в войну гражданскую (178).

На избравших пораженческую позицию большевиков были обрушены правительственные репрессии: в июле 1914 г. закрыта газета «Правда», в ноябре в Государственной Думе закрыта фракция большевиков (а ее члены сосланы в Сибирь), продолжилась политика закрытия нелегальных организаций.

Литературно-интеллигентскую группу при журнале «Русское богатство» представляла в 1914 г. Народно-социалистическая партия, находившаяся чуть правее эсеров в российском политическом спектре. Девятый номер журнала был посвящен войне и раскрытию позиции партии по отношению к ней. В статье Н.С. Русанова «Обозрение иностранной жизни» анализировались причины, значение и возможные последствия войны, а также приводились примеры отрицательного влияния войны на внутреннюю жизнь принимающих в ней участие стран. Указывая, что социалистические партии вотировали военные кредиты и в большей или меньшей мере одобрили действия своих правительств, автор сожалел, что социалисты не оказались, таким образом, «на высоте требований» своих программ, обязывающих их к активному противодействию военным начинаниям правительств (179). А.В. Пешехонов писал, что, вопреки заявлению многих политических деятелей и органов периодической печати о полном единении России перед лицом внешней опасности, такого единения в действительности нет. Чтобы настало действительное единение всей страны, необходимо, полагал он, устранить внутренние противоречия (180). В.А. Мякотин, полемизируя с князем Е. Трубецким, указывал, что задача настоящего момента заключается не столько в освобождении многочисленных славянских народов от ига «германизма», сколько в том, чтобы дать более справедливое решение национального вопроса в самой России (181).

Вступление России в войну вызвало по всей стране широкую волну благотворительности. Активными участниками данного движения стали самые разные слои общества: дворяне, купечество, средние слои городских обывателей, земские служащие, крестьяне, студенты. Это опять же было характерно для Российской империи в начальный период практически любой войны. В июле-августе 1914 г. во всех губерниях прошли срочные губернские и уездные земские собрания и чрезвычайные заседания городских дум и волостных сходов, на которых была не только сформулирована патриотическая позиция местных органов самоуправления в связи с началом войны, но и поднят вопрос о помощи семьям фронтовиков. Помимо этого органы местного самоуправления занялись организацией тыловых работ, обеспечением фронта сельскохозяйственными продуктами, оказанием помощи раненым, выдачей пособий семьям запасных, призванных на войну, раздачей бесплатного питания детей призванных в городских столовых и т. д.

Таким образом, несмотря на то что начавшаяся война была совершенно новым явлением в мировой истории, население воспринимало ее и действовало в 1914 г. традиционно: патриотический подъем (вслед за опубликованием царского манифеста) характерен для большей части социальных групп, исключая крайне левых в политическом плане (большевиков, меньшевиков-интернационалистов, Петроградскую Межрайонную организацию РСДРП и эсеров-максималистов); печать приобретает официальный пропагандистский характер, ужесточается цензура; интерес к военным событиям усиливается, как только появляются очередные новости с фронтов, и постепенно ослабевает в периоды затишья; разворачивается национальная кампания благотворительности в пользу воинов и их семей, раненых, сирот.

В следующем году настроение общественности и тон прессы меняются. Началось Великое отступление русских армий (с середины весны по конец сентября — начало октября 1915 г.), поражение следовало за поражением, скрыть это от населения у правительства не было никакой возможности — города и села оставлялись один за другим, поток раненых и беженцев увеличился.

Центральной темой газет становятся трудности, вызванные войной. Резкое подорожание товаров широкого потребления вызвало у населения сомнение в патриотизме купцов и фабрикантов, думающих больше о собственной выгоде, чем о единстве фронта и тыла. Такого мнения придерживалась право-монархическая легальная и левая нелегальная печать. Либералы, земцы на страницах своих изданий пытались объяснить причины дороговизны объективными трудностями военного положения (сбои в работе транспорта, увеличение численности населения городов из-за беженцев и мобилизованных войск, сокращение посевов и т. д.).

В конце мая 1915 г. в Москве произошел немецкий погром, продолжавшийся три дня и захвативший пригороды. В погромах участвовало свыше 100 тыс. человек. Стараясь замять скандал, были уволены градоначальник ген. А.А. Адрианов и полицмейстер Севенард. Не был отдан под суд ни один из участников погрома, а государственная комиссия четко установила: ни полиция, ни немцы, ни социал-демократы, включая большевиков, ни черносотенцы толпу не поднимали.

В том же мае 1915 г., в ответ на кризисное состояние снабжения армии боеприпасами патриотически настроенные московские промышленники призвали к «мобилизации промышленности», которая должна дать армии необходимое оснащение. Лозунг нашел поддержку: были созданы военно-промышленные комитеты (ВПК), Всероссийский земский союз (ВЗС), Всероссийский союз городов (ВСГ), Земгор и другие общественные организации, осуществлявшие активную помощь армии и страдающему от войны населению (182). Вместе с тем это позволяло консолидировать буржуазную оппозицию в местных органах власти и общественных организациях в масштабах страны. В качестве политических условий мобилизации страны для нужд обороны либералы выдвигали требования ликвидации засилья бюрократии, взаимодействия Государственной Думы и правительства, создания ответственного перед Государственной Думой министерства или министерства общественного доверия, привлечения к сотрудничеству «всех живых общественных сил». Об этом говорили в своих выступлениях кадеты, земские деятели на заседаниях городских дум, военно-промышленных комитетов, общественных благотворительных организаций. Эти идеи ежедневно проводила на своих страницах либеральная пресса.

В августе 1915 г. был создан Прогрессивный блок, который объединил большинство правых, умеренных и либеральных фракций Государственной Думы (236 из 422 ее депутатов) и три группы Госсовета («центр», «академическую» и так называемый внепартийный кружок). Своей целью блок провозгласил создание правительства из лиц, «пользующихся доверием страны».

Создание Прогрессивного блока было воспринято черносотенцами как сплочение врагов самодержавия, они попытались даже создать «черный» блок, однако преодолеть разногласия правые так и не смогли, правые идеи были непопулярны, наблюдалось значительное «левение» масс.

«Союз 17 октября» был окончательно дезорганизован в ходе войны. 1 июля 1915 г. прекратилось издание газеты «Голос Москвы», но отдельные партийные деятели (А.И. Гучков, М.В. Родзянко, И.В. Годнев) активно влияли на политическую жизнь страны вплоть до лета 1917 г. (183).

Кадеты были одними из инициаторов Прогрессивного блока, который требовал создания «министерства доверия» и проведения в государстве умеренных реформ, но правые блокировали их попытки: ни в Государственной Думе, ни в Государственном Совете требования кадетов не прошли. Самыми левыми в Прогрессивном блоке были прогрессисты, выдвигавшие ряд предложений по снятию социальной напряженности: в частности, они готовили создание «Союза союзов». Эта общественно-политическая организация должна была оказывать мощное давление на правительство, понуждая его ускорить проведение реформ. Но реализовать эти замыслы не удалось. 3 сентября 1915 г. Государственная Дума была распущена.

Эсеры-оборонцы эволюционировали в сторону революционного оборончества.

Меньшевики осуждали войну, требовали немедленного заключения мира; возникший кризис ускорит, как они утверждали, революции и на Западе, и в России. Выпуская революционно-пацифистские листовки, они, в отличие от большевиков, уклонялись от активной пропаганды революционных идей и в тылу, и в армии, и на флоте (184).

РСДРП(б) до весны 1917 г. не имела в России значительного влияния (после репрессий 1914 г.). Большевики вели революционную пропаганду среди солдат и рабочих, выпустили более 2 млн экземпляров антивоенных листовок. На Международной социалистической конференции в Циммервальде в сентябре 1915 г. В.И. Ленин, в соответствии с резолюцией Штутгартского конгресса и Базельским манифестом II Интернационала, отстаивал свой тезис о необходимости превращения империалистической войны в войну гражданскую и выступал с лозунгом «революционного пораженчества» (185). Большинство участников конференции его не поддержало, а проголосовало за «пацифистский» проект Л. Д. Троцкого. Однако Ленин и его сторонники с этим не согласились и возглавили группу наиболее последовательных интернационалистов — Циммервальдскую левую.

С февраля 1915 г. начинается подъем рабочего движения в Центральном промышленном районе, в июне число бастующих достигает 180 тыс., а в сентябре по стране бастовало около 250 тыс. рабочих. В конце лета и осенью 1915 г. повсеместно стали возрождаться или создаваться вновь рабочие организации — кооперативы, профсоюзы, больничные кассы, что говорило о росте самосознания и активности рабочих.

Поводом для недовольства были трудности в крестьянских семьях, из которых мужчины призывались в армию. Призывники старались обеспечить свои семьи дровами, заготавливая их в помещичьих лесах без разрешения владельцев. Отсюда возникали конфликты и с помещиками, и с государственной властью. Постоянным врагом крестьянской бедноты были кулаки. Крестьянские волнения в 1915 г. прошли в Волынской, Подольской, Минской, Могилевской, Тамбовской и Нижегородской губерниях. Недовольство вызывало и неравномерное распределение воинских повинностей между помещиками и крестьянами, с чем крестьянство, естественно, не соглашалось, считая такое положение несправедливым. Следовали вспышки стихийного возмущения, которые усмирялись с помощью казаков и драгун. Недовольны были крестьяне и налоговой политикой, особенно введением новых налогов и сборов. С конца 1915 г., как отмечают жандармские источники, среди крестьян начали разрастаться «толки о мире».

Росло пьянство; к примеру, запрет на торговлю водкой создал на Дальнем Востоке огромные ножницы цен: если в пределах Маньчжурии ведро водки стоило 7 рублей, то в Забайкальской области оно стоило уже 60 рублей, а в Иркутске — 80 рублей. Масштабы контрабанды спиртного из Желтороссии в Империю в 1914–1917 гг. сопоставимы лишь с аналогичной контрабандой в США в эпоху сухого закона (186).

«Заем свободы! Война до победы!» Русский плакат. 1917 г.

1916 год стал определяющим для России: экономика страны была перенапряжена, свирепствовал хозяйственный кризис, происходил рост рабочего и оппозиционного движений, распространялись слухи об измене в верхах власти. В этих условиях в русской армии (на фронте и в тылу) росло брожение: цели войны для солдатской массы были малопонятны и чужды, офицеры отмечали слишком частые ошибки командования в подготовке и проведении военных операций.

Уже с лета-осени 1915 г. и по начало 1917 г. «продовольственный вопрос» стал основным раздражителем спокойствия горожан и той лакмусовой бумажкой, что определяла политические взгляды (187). Снабжение провинции продовольствием и предметами первой необходимости осуществлялось в период войны нерегулярно, по остаточному принципу (188). Е.Н. Кушнир указывает на следующие проблемы городов Западной Сибири в период Первой мировой войны: непонимание населением целей войны, мобилизация, уклонисты, перестройка сельского хозяйства и промышленности на нужды войны, раненые, беженцы, военнопленные, «окрестьянивание городов», антинемецкие настроения, плохая обеспеченность населения товарами первой необходимости и рост цен на них, пьянство и общая криминализация, нищенство и беспризорность, рост числа эпидемий (тиф) (189).

Чем дольше шла война, тем более злобным становился тон официальной печати, все больше яростных атак обрушивалось на «прогрессистов», отставки в правительстве следовали одна за другой («министерская чехарда» (190)). Солдаты из Вятской губернии в письмах с фронта предупреждали родных в тылу не доверять прессе: «Прошу я вас, тетя, чтоб газетам вы не верили, так как правду не выпущают»; «Газетам не верьте, что нам посылают подарки. Совершенно нам ничего не досталось»; «Победы, пишут, все на нашей стороне, вот как раз все это оказывается наоборот»; «Не верьте газетам — они пишут то, что им приказывают» (191).

К либеральной оппозиции присоединяются возмущенные правые. 19 ноября 1916 г. В.М. Пуришкевич выступил в Государственной Думе с «исторической речью о „темных силах“ вокруг трона, закончив ее возгласом: „Да не будет Гришка Распутин руководителем русской внутренней общественной жизни!“» О Распутине и его влиянии на власть ходило множество слухов (192). Убийство Распутина было последней попыткой правых дать возможность царю сменить курс.

Политическая и социальная напряженность побудила кадетов пойти на обострение отношений с царем и правительством. П.Н. Милюков в Государственной Думе 1 ноября 1916 г. подверг резкой критике политику правительства, обвинил императрицу и премьер-министра России Бориса Штюрмера в подготовке сепаратного мира с Германией; он обосновал обвинения заметками в немецких газетах. Речь П.Н. Милюкова «Что это, глупость или измена?» цензура не допустила к печати, но тем не менее она была распространена в миллионах экземплярах и в тылу, и в армии, еще более усиливая накал политической обстановки в стране (193).

В стачках и забастовках в 1916 г. в России участвовали 951 тыс. человек. Экономические забастовки были связаны с нехваткой продуктов питания, инфляцией, развитием спекуляции, протестом против войны, требованием увеличить заработную плату рабочим. Осенью 1916 г. особенно активным рабочее движение было в Петрограде (194).

Усилились в 1916 г. крестьянские протесты, выраженные в форме продовольственных волнений. Общий кризис в стране нарастал. К центральным регионам присоединились окраины. В июле 1916 г. ответом на непомерные военные поборы стало восстание народов Средней Азии и Казахстана. Патриотические настроения в обществе и армии ослабли, почти исчезли. Конец 1916 г. ознаменовался поворотом в массовой психологии, настроениях значительной части населения, прежде всего рабочих, крестьян и солдат, суть которого — страстное, стихийное стремление к миру.

В этих условиях император демонстрирует свое несогласие с Думой и производит новые изменения в правительстве (195). В управлении экономикой империи наметились к 1917 г. серьезные проблемы, которые в сумме неизбежно приводили к самому чувствительному для населения последствию — кризису продовольственного снабжения (196).

В крупных городах России в начале 1917 г. участились перебои с поставками продовольствия, вследствие чего к середине февраля бастовали 90 тыс. рабочих Петрограда. Всего в России в январе-феврале 1917 г. бастовало около 700 тыс. человек, что свидетельствовало о назревании революционной ситуации. «Наметились кардинальные перемены в армии. Самосознание солдат претерпело довольно значительную эволюцию, и с их настроением нельзя было не считаться» (197). Падение нравственности отмечалось и в тылу, в людях выработалась привычка к смерти, инстинкт самосохранения парализовался, интеллигенция задумалась о проблеме добра и зла (198).

Об этом в дни войны сказал Л. Андреев: «Настоящая война — явление порядка сверхчеловеческого. Смысл ее меняется с каждым днем, растет и углубляется, поднимается на головокружительную высоту. Начавшись борьбой сил материальных — так многим казалось вначале, она переходит в борьбу идей. Начатая людьми, она продолжается богами. Драматический элемент крови и страданий личности едва видим в озарении планетарных задач; участие Идей, олицетворяемых народами, несомых массами, утверждаемых огнем и громом, дает войне пафос трагический. Как бы снова молниями и громом заговорил Синай, какие-то новые заповеди вешаются человеку с его божественной высоты» (199). Именно над непостижимостью войны, невыразимостью чувств человека рядом со смертью билась мысль писателей-фронтовиков Н. Гумилева, В. Катаева, Ф. Крюкова, Я. Окунева, Ф. Степуна, Б. Тимофеева, А. Толстова — всех, кто пытался передать ощущение войны.

Февральская революция стала следствием народного недовольства, медленно вызревавшего, но проявившегося резко и бурно. Победа Февральской революции и курс Временного правительства на осуществление демократических преобразований получили в стране народную поддержку.

В политическом спектре страны произошли существенные изменения. Правые партии и октябристы практически утратили свое значение. Позиция кадетов, эсеров, меньшевиков по отношению к войне может быть обозначена как «революционное оборончество». С принятием «Приказа № 1» в армии был нарушен основополагающий для любой армии принцип единоначалия; в результате произошло резкое падение дисциплины и боеспособности русской армии, что в конечном итоге способствовало ее развалу. Вопрос о войне и мире стал одним из центральных в идейно-политической борьбе 1917 г.

Обращение Петроградского Совета «К народам всего мира» от 14 марта 1917 г., в котором наряду с идеей защиты революционного Отечества провозглашались отказ от захватнических целей войны и социалистическая «формула» мира без аннексий и контрибуций, получило широкий отклик и поддержку (200).

Позиция же Временного правительства была двойственной, что и продемонстрировала изданная 27 марта 1917 г. Декларация о перспективах участия России в Первой мировой войне. С одной стороны, в Декларации заявлялось о «полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников»; с другой стороны, она содержала демократические пункты, вселявшие уверенность в скорое окончание военных действий. Декларация взволновала союзников, членов Антанты. Министр иностранных дел П.Н. Милюков разослал правительствам стран Антанты дополнительно к Декларации ноту от 18 апреля, в которой изложил позицию Временного правительства — довести мировую войну до победного конца. Это заявление Милюкова вызвало и у российского населения, и в армии взрыв негодования, вера в миролюбие Временного правительства исчезла, это был также серьезный удар по революционному оборончеству. В Петрограде прошли демонстрации с требованиями немедленного прекращения войны, передачи власти Советам. П.Н. Милюков и А.И. Гучков были вынуждены выйти из правительства.

Партия социалистов-революционеров — наиболее массовая и влиятельная в России после Февральской революции (к лету 1917 г. было 436 организаций партии, общая численность — около 1 млн человек). Эсерам ясна была связь между войной и революцией: или война погасит революцию, или революция покончит с войной. На III съезде партии была принята резолюция «Об отношении к войне», в которой главное требование — «Демократический мир всему миру!». Эсеры провозгласили Россию «третьей силой», которая положит конец войне. Партия выработала основные направления своей деятельности: во внешней политике — борьба с империализмом воюющих стран, восстановление II Интернационала; во внутренней политике — укрепление и развитие завоеваний Февральской революции. Единства в партии эсеров не было. «Эсеровский центр по вопросу о войне и мире постоянно подвергался критике справа и слева. Левые эсеры упрекали его в оборонческой фразеологии, правые же требовали большей активности в деле продолжения войны и окончательного разрыва „с циммервальдизмом, пораженчеством и большевизмом“» (201).

Владимир Ильич Ленин.

Позиция большевиков после Февральской революции сформулирована в «Апрельских тезисах» В.И. Ленина (газета «Правда», 7 апреля 1917 г.). Тезисы открываются вопросом о войне, которая, «безусловно, остается грабительской империалистской войной», а потому «кончить войну истинно демократическим, не насильническим миром нельзя без свержения капитала» (202). Тезисы вызвали резкое противодействие как умеренных социалистов (меньшевики и эсеры), так и части большевиков, но Ленин сумел быстро преодолеть сопротивление своей партии. Его идеи воодушевили народ, численность членов партии стремительно росла: 24 тыс. большевиков было в феврале 1917 г., 240 тыс. стало в июне, 350 тыс. — к октябрю 1917 г.

Блестяще подготовленное командованием июньское наступление 1917 г. провалилось из-за катастрофического падения дисциплины в русских войсках. Солдаты не хотели воевать, дезертирство стало обычным явлением в армии: солдаты-крестьяне торопились в свои деревни — успеть к «черному переделу» земли (203) (стихийные самозахваты земли начались уже в апреле 1917 г.).

В дневнике А. Блока читаем: «Когда я вечером вышел на улицу, оказалось, что началось наступление, наши прорвали фронт и взяли 9000 пленных, а „Новое время“, рот которого до сих пор не зажат (страшное русское добродушие!), обливает в своей вечерке русские войска грязью своих похвал. Обливает Керенского помоями своего восхищения. Улица возбуждена немного» (204).

Петроградские события 3–4 июля 1917 г. вызвали решительное политическое размежевание общественных сил в зависимости от отношения к вопросам о войне и о власти. Временное правительство в очередной раз выступило с Обращением к союзным державам с обещаниями продолжать войну (205). Приказом главнокомандующего были запрещены все собрания и митинги во время боевых действий.

Большевики, которых изобличали и обвиняли как агентов Германии, оказались объектом критики со стороны всех политических партий. Против большевистской опасности активно выступали кадеты, правые эсеры и меньшевики-оборонцы.

Кадеты сделали ставку на Л.Г. Корнилова как военного диктатора. Корниловский мятеж в августе 1917 г. провалился, следствием чего стал разгром правой оппозиции, большевики были реабилитированы и усилили свое влияние по всем направлениям.

Временное правительство не справлялось ни с военной, ни с политической, ни с экономической ситуацией в стране. Попытка решить продовольственную проблему (через введение принудительной продразверстки) натолкнулась на стойкое сопротивление и помещиков, и крестьянских общин. Стало очевидным, что Россия стоит на пороге голода. Кризис охватил и промышленность, усугубив и без того тяжелое положение в стране.

На этом фоне весьма привлекательными для народа были идеи, пропагандируемые большевиками. Влияние большевиков стало преобладающим в крупных промышленных городах, в армии, на флоте (особенно в Петрограде и на Балтийском флоте). Совет Петрограда в сентябре-октябре 1917 г. был практически целиком большевистский (большевики составляли до 90 % его членов). В маленьких же городах влияние большевиков почти не ощущалось, а в сельской местности преобладали эсеры. Большевики понимали, что основная территория страны и значительная часть населения находятся вне зоны их влияния и старались исправить такое положение (прежде всего, в армии, где партия развернула стремительную большевизацию низовых солдатских комитетов (206)). Особый размах большевизация приняла в Петроградском гарнизоне, чему невольно поспособствовал А.Ф. Керенский. Его попытка отправить на фронт наиболее разложившиеся части гарнизона только подтолкнула их к большевикам.

Петроградский гарнизон, кронштадтские матросы и рабочие-красногвардейцы стали основной вооруженной силой октябрьского восстания в Петрограде (207).

Октябрьский переворот в Петрограде (Великая Октябрьская социалистическая революция) стал началом практической реализации большевистской программы выхода из войны, изложенной в «Декрете о мире». Центральными пунктами Декрета были, во-первых, незамедлительное обращение ко всем воюющим народам и их правительствам с предложением заключения всеобщего демократического мира без аннексий и контрибуций; во-вторых, объявление перемирия на всех фронтах и начало переговоров о мире (208).

Переговоры о мире оказались длительными и привели совсем к другим результатам, нежели ожидали большевики. 3 марта 1918 г. был подписан Брестский мир, условия которого для России оказались кабальными (209): Россия теряла большие территории, а вместе с ними — значительную часть сельскохозяйственной и промышленной базы страны. Брестский мир вызвал возмущение всех политических сил страны (210), православной церкви (211), населения, армии. С его кабальными условиями не была согласна и внутрипартийная большевистская оппозиция — «левые коммунисты».

Россия опять была ввергнута в пучину всенародных бедствий и мятежей. В Поволжье и Сибири провозглашены меньшевистские и эсеровские правительства, в Москве в июле 1918 г. левые эсеры подняли восстание против большевиков. Гражданская война, до того проявлявшаяся как локальные стычки, охватила всю страну, начались широкомасштабные сражения.

Первый состав Совета Народных Комиссаров Советской России.

Брестский мир оказался объективно выгоден только Германии, значительно укрепив позиции консервативного кайзеровского режима. Даже союзники большевиков говорили о «предательстве мировой революции». В знак протеста левые эсеры вышли из состава Совнаркома.

Произошли изменения в высшем военном руководстве: К.И. Шутко (член Высшего военного совета), Н.И. Подвойский (нарком по военным делам) и Н.В. Крыленко (Верховный главнокомандующий и комиссар по военным делам) ушли в отставку; левый эсер П.П. Прошьян был выведен из состава Высшего военного совета; Л. Д. Троцкий был освобожден от должности наркома по иностранным делам и назначен исполняющим обязанности председателя Высшего военного совета и наркомом по военным делам.

В.И. Ленин, наиболее горячий сторонник мира, назвал Брестский мир «похабным» и «несчастным», «аннексионистским и насильственным» (212). Однако нельзя не признать прозорливость и политическое чутье председателя Совнаркома: Ленин после заключения мира получил непоколебимый авторитет в партии (213).

Первая мировая война определила и мировоззренческие позиции, и эмоциональные отношения в российском обществе, ибо оказалась связанной с весьма многими и важными внутренними событиями: две революции, Гражданская война, неоднократная смена власти, мятежи, необходимость политического и нравственного самоопределения и отдельных личностей, и целых социальных слоев.

Неоднозначное отношение к происходящему то пробуждало, то гасило проявления патриотических чувств, формировало национальное самосознание населения, понимание национальной общности в рамках одного государства, и при этом происходил трагический разрыв по политическим мотивам не только сословий, но и отдельных семей, когда родные люди оказывались по разные стороны баррикады. Письма и дневники людей того времени передают сложнейшую гамму чувств, переживаний, страданий людей, волей судьбы оказавшихся на изломе истории, но сохранивших в себе доблесть и благородство, человечность и готовность прийти на помощь и ближнему своему, и Родине, испытывающим потребность в общественно-полезной, благотворительной деятельности.

Как и в Русско-японскую войну, в начале Первой мировой войны печатные издания (прежде всего, православно-монархического направления) взяли на себя роль главного источника, информирующего о военных событиях и формирующего мировоззрение общества (и в целом, и отдельных его слоев в частности). Опыт информационного обеспечения населения, накопленный в период Русско-японской войны, был учтен и развит в годы Первой мировой войны (214).

Отношение населения и армии к войне не было одинаковым, эволюционировало, менялось. Периоды патриотического подъема сменялись апатией и отчаянием, отчаяние — надеждой и верой в успешное окончание войны и возвращение домой. Если 1914 г. прошел в основном на волне патриотического воодушевления, то с 1915 г. все отчетливее становится желание мира, завершения войны. В 1916 — начале 1917 г. кризис в стране так повлиял на общественное самосознание, что вопрос о войне обратил общественное сознание к вопросам о власти. Здесь важен еще один существенный момент: разные слои населения по-разному, но осознали и уяснили, что личные судьбы и судьба страны зависят не от Бога или царя, а только от самих людей, от всех вместе и каждого в отдельности. Отсюда стремительный рост политической активности и населения, и армии, борьба различных политических партий. Все это приведет к укоренению в общественном сознании идеи революции и, наконец, к самой революции — Февральской.

Но произошедшая революция не привела к окончанию войны. Напротив, революция добавила новые проблемы и не сняла основной вопрос — о войне и власти. Ни действующее Временное правительство, ни рвущиеся к власти политические партии не смогли покончить с войной, вопрос о войне оказался прочно связанным с вопросом о власти.

Заключение большевиками Брестского мира не привело к успокоению народных масс, скорее, наоборот: возникли новые мятежи, началась новая война, еще более страшная и бессмысленная — Гражданская, охватившая всю страну и определившая сознание и поведение каждого человека, что в конечном итоге привело к вытеснению из народной и исторической памяти событий Первой мировой войны на русском фронте.

 

Глава 5

Новые европейские государства в годы Первой мировой войны

 

5.1. Финляндия

Финляндия была присоединена к Российской империи в результате Русско-шведской войны 1808–1809 гг. Ее положение на протяжении более чем столетнего периода пребывания в составе Российского государства претерпело существенные изменения. Вплоть до конца XIX в. Великое княжество Финляндское стремительно развивалось как особый национальный регион империи, де-факто обладавший автономным статусом. В управлении княжеством российское руководство позволило применить, с отдельными ограничениями, принцип разделения властей. Финляндия имела свой законодательный орган — сейм, собственную административно-исполнительную власть — Императорский финляндский сенат, независимый во внутренних делах от российского правительства. Органом, осуществлявшим прямую связь между Финляндией и российским императором, стал Статс-секретариат Великого княжества Финляндского во главе с министром статс-секретарем. Эту должность занимали, как правило, представители местной элиты (215).

Власть российского императора на территории Финляндии была ограничена так называемыми конституциями, под которыми понимались старая шведская «Форма правления» 1772 г. и «Акт соединения и безопасности» 1789 г. Без одобрения сейма император, носивший титул великого князя, не мог проводить в Финляндии свои законы и вводить налоги. Российское законодательство не распространялись на Финляндию, и княжество продолжало жить на основе законов, унаследованных со времен шведского правления. Финляндия обладала и другими атрибутами внутренней самостоятельности, имея собственное почтовое ведомство, отличные от империи железнодорожную, таможенную и денежно-финансовую системы. Не распространялось на Финляндию и российское военное законодательство. Ее жители освобождались от воинской службы в империи, однако с 1878 г. могли служить в собственной, численно небольшой армии, которая стала символом особого статуса Финляндии в составе Российского государства. В начале XX в. финляндские войска были упразднены. В качестве компенсации за освобождение населения от воинской повинности княжество выплачивало российской казне так называемый военный налог. Сумма взноса составляла в 1914 г. 15 млн марок (5 млн 625 тыс. рублей) (216).

Особое положение Великого княжества в составе Российской империи было обусловлено военно-стратегическими причинами. Российские императоры беспокоились о том, чтобы в случае войны Финляндия не поставила под угрозу безопасность Петербурга. Поэтому они постарались пробудить в финляндском обществе симпатии к российскому правлению. Финляндия служила «европейским фасадом России» (217), который должен был показать общественному мнению западноевропейских стран, что вхождение в состав Российской империи есть благо для малого народа.

Предоставление широкой автономии, прагматичное сотрудничество с местной элитой и религиозная толерантность стали теми факторами, которые питали в течение почти целого столетия лояльность финляндцев по отношению к российскому самодержавию. Ситуация изменилась в конце XIX — начале XX в., когда царское правительство предприняло попытку ограничить финскую автономию с целью интеграции Великого княжества Финляндского в общеимперскую систему управления (218).

Политика ликвидации ранее обретенных автономных привилегий вызвала усиление националистических настроений в Финляндии. Защита автономных привилегий перед лицом наступавшего самодержавия объединила всех жителей Великого княжества, способствуя формированию единой финляндской нации.

К началу Первой мировой войны численность населения Финляндии составляла 3,289 млн человек. Финляндское общество было многонациональным. Финны составляли 86,75 %, шведы —12,89 %, русские — 0,29 %, саамы — 0,06 % населения; 98 % исповедовали лютеранство, православными считали себя 1,9 % финляндцев (219). С началом войны в Финляндии было введено военное положение, в связи с чем значительно ограничивалась деятельность местной администрации и возросли полномочия назначаемого императором генерал-губернатора. С 1909 г. этот пост занимал Ф.А. Зейн, который считал первоочередной своей задачей обеспечение в Финляндии мира и спокойствия. Достичь желаемой цели он предполагал различными, в основном репрессивными, методами.

В отношении финляндских политиков и общественных деятелей, которые, по мнению канцелярии генерал-губернатора, подстрекали население к антироссийским выступлениям, проводилась репрессивная политика. Довольно распространенным средством борьбы с оппозицией стала высылка наиболее дерзких оппозиционеров во внутренние регионы империи, в основном в Вятскую, Казанскую и Томскую губернии. К марту 1916 г. из княжества было выслано по распоряжению военных властей — 8, по постановлению финляндского генерал-губернатора — 25 человек. По официальным данным, принудительной ссылке за пропаганду сепаратизма и проявление германофильских чувств подверглись 14 человек (220). Наибольший общественный резонанс вызвала высылка в конце ноября 1914 г. авторитетного финского политика, одного из лидеров партии младофиннов, бывшего тальмана (председателя финского парламента — сейма) П.Э. Свинхувуда за отказ признать прокурором финского сената русского чиновника А. А. Казанского. Свинхувуд полагал, что назначение на эту должность русского по национальности чиновника противоречит законам Великого княжества Финляндского. В ответ генерал-губернатор Зейн подписал приказ о его аресте и высылке. Свинхувуд был отправлен в Томскую губернию. Примечательно, что на заседаниях Совета министров в 1914–1915 гг. неоднократно обсуждался вопрос о его судьбе. Большинство членов российского правительства были согласны с тем, что высылка в Сибирь являлась ошибкой, и предлагали под предлогом поправки здоровья перевести Свинхувуда в более благоприятные места, например в Казань или вернуть в Финляндию. Председатель Совета министров И.Л. Горемыкин также считал бессмысленным «держать» финляндского политика в Сибири (221). Однако Свинхувуд вернулся домой только после Февральской революции в России.

Пер Эвинд Свинхувуд (1861–1944), финский политический деятель.

С началом войны в Российской империи развернулась кампания борьбы с «германским засильем», которая распространилась и на территорию Великого княжества. Известный дипломат Г.Н. Михайловский образно назвал попытки властей ликвидировать немецкое влияние в империи «немцеедством» и заметил по этому поводу, что «по логике вещей германскую чистку надо было начинать сверху, но ввиду той громадной роли, которую играли люди, так или иначе связанные с Германией, в высшей петербургской бюрократии, это было совершенно немыслимо» (222). Поэтому бороться с «германским засильем» начали «снизу», с простыми обывателями немецкого происхождения. Например, большинство проживавших в Або (Турку) немцев выселили за пределы города. Осенью 1914 г. полицейское отделение финского города Улеаборг (Оулу) рапортовало губернатору о том, что в семьях немцев и австрийцев были проведены обыски (223).

Борьба с «германским засильем» коснулась и языка. В июне 1915 г. был издан указ, на основе которого запретили разговоры по-немецки на улицах, в трамваях, поездах, гостиницах, ресторанах и других общественных местах. Тех, кто нарушал указанные предписания, власти имели право подвергнуть трехмесячному тюремному заключению или заставить заплатить денежный штраф (224). Однако немецкий язык не имел в то время такого широкого распространения в финляндском обществе, за исключением преподавателей и студентов университетов и других интеллектуалов.

Несмотря на то что полномочия финляндского генерал-губернатора возросли, он в основном занимался гражданскими вопросами и в соответствии с условиями военного положения подчинялся приказам командования размещенных в Финляндии российских войск. Финляндия входила в состав Петроградского военного округа. Подступы к российской столице и ее окрестностям защищала 6-я армия, 22-й армейский корпус которой был расквартирован непосредственно в княжестве (225).

Географическое и военно-стратегическое положение Великого княжества Финляндского как прикрытия российской столицы обусловило особое отношение военного руководства империи к Финляндии. Российские военные опасались германского военно-морского десанта на южное побережье Финляндии, поэтому основная часть 22-го корпуса размещалась на линии Котка — Выборг и Койвисто — Уусикиркко, кроме того, одна бригада дислоцировалась в районе Таммисаари — Гельсингфорс. В акватории Финского залива с такой тщательностью были установлены минные заграждения, что небезопасным стало прибрежное плавание торговых судов.

Кроме «германской угрозы» российская военная элита принимала во внимание фактор «шведской опасности». В предвоенных разработках Генерального штаба и Генерального морского штаба Швеция относилась к потенциальным военным противникам России в Балтийском регионе. Однако военные аналитики скептически относились к возможности самостоятельного вступления Швеции в войну, но всерьез опасались шведского нападения в союзе с Германией. При этом вступление Швеции в войну связывалось военными аналитиками с национальным восстанием в Финляндии, в случае которого Швеция могла прийти на помощь своим соплеменникам по другую сторону границы (226). В результате развития самого пессимистичного сценария на северо-западе Петроград оказался бы под серьезной угрозой германо-шведского наступления, поддержанного финляндским повстанческим движением.

Тем не менее вскоре выяснилось, что острие главного удара Германии на Восточном фронте было направлено против западных рубежей России. Швеция провозгласила нейтралитет и сосредоточилась на извлечении экономических и политических выгод от своего нейтрального статуса, умело лавируя между двумя противоборствующими коалициями. В итоге за Финляндией утвердилась роль периферийного в военном отношении региона империи (227). 22-й армейский корпус был переброшен в окрестности Варшавы. Взамен его в мае-июне 1915 г. сформировали 42-й армейский корпус, подразделения которого размещались вдоль побережья Финского и Ботнического заливов. Штаб корпуса находился первоначально в Гельсингфорсе (Хельсинки), а с августа 1915 г. — в Таммерсфорсе (Тампере). Численность русских войск в Финляндии в период 1914–1916 гг. колебалась в пределах 35–40 тыс. человек (228). Весной-летом 1917 г. из-за серьезных опасений германского военно-морского десанта количество русских войск увеличилось до 125 тыс., из них 100 тыс. — это сухопутные силы, 25 тыс. — Балтийский флот (229).

Первая мировая война принесла финляндцам немало сюрпризов, в том числе и в экономическом развитии. Многие опасались серьезных экономических потрясений вследствие разрыва торгово-экономических связей с западными странами. Товарообмен с главным торговым партнером Финляндии — Германией — стал невозможным. Под германским давлением Дания заминировала балтийские проливы, а германский флот взял под контроль западную часть Балтийского моря, в результате чего торговля Финляндии через Балтийское море также прекратилась. В первые месяцы войны действительно наблюдался застой в экономической жизни страны, особенно в тех отраслях экономики, которые ориентировались на экспорт. Объем внешней торговли уменьшился в 3 раза (230). Из-за прекращения морской торговли с западными странами значительные потери понесло финское судоходство.

Трудности первых месяцев войны вскоре сменились экономическим подъемом, который продолжался вплоть до весны 1917 г. Прекращение товарообмена с Германией компенсировалось переориентацией финской экономики на российский рынок. В Финляндии российское правительство охотно размещало важные военные заказы. За счет увеличения финского экспорта в Россию произошло заметное расширение производства, особенно в таких отраслях, как металлообработка, бумажная, текстильная и кожевенная промышленность. Продукция финского животноводства также находила сбыт в российской столице. Рекордных объемов достиг экспорт финской бумаги: в Россию шло 89,3 % ее экспорта, остальные 10,7 % экспортировались в Швецию для дальнейшего транзита в Англию (231). Большинство российских газет печаталось на финской бумаге. Ежемесячные «заработки» финляндской промышленности на российских заказах в 1915 г. составляли в среднем около 8 млн марок в месяц, что в 2 раза превышало сумму таможенного дохода страны в мирное время (232). Индустрия Великого княжества поставила российской армии в 1915 г. военные материалы на сумму в 150 млн марок, в 1916 г. — 300 млн марок. Общий товарооборот с Россией вырос почти в 2 раза — с 589 млн в 1915 г. до 1087 млн марок в 1916 г. (233). Неслучайно в годы войны финляндские предприниматели являлись самыми активными сторонниками политики сотрудничества с империей.

С расширением производства росло и количество рабочих, прежде всего в тех отраслях экономики, которые имели солидные государственные заказы. По сравнению с довоенным периодом, увеличение занятых в машиностроении, кожевенной и химической промышленности произошло почти в 2 раза, в текстильной промышленности и металлообработке — более чем на 25,5 % (234). Таким образом, одним из важнейших последствий войны стала структурная перестройка финской промышленности, выразившаяся в снижении доли деревообрабатывающей и повышении удельного веса целлюлозно-бумажной, металлообрабатывающей, кожевенной, текстильной и химической промышленности в общей структуре финской экономики.

Война привела к переориентации внешнеэкономических связей Финляндии в сторону ближайших соседей: на Россию и Швецию приходилось 2/3 финского импорта (235). Швеция играла первостепенную роль в снабжении Финляндии колониальными товарами: кофе, хлопком, рисом и другими продуктами и одновременно являлась транзитной страной для экспорта финской продукции в Англию. Если в предвоенный период доля России в финском импорте постепенно снижалась, упав к началу войны до 28–30 %, то в военное время Великое княжество Финляндское уже не могло обходиться без российских товаров. Хлеб, табак и продукты питания (сахар, яйца) составляли от 25 до 40 % российского экспорта в Финляндию (236). Из Петрограда поступало также необходимое сырье для развития финской промышленности: цветные металлы, листовое железо, лен, пенька и др. Финский экспорт в годы войны почти целиком ориентировался на Россию. В результате финляндская экономика естественным путем стала связанной с экономикой империи, то есть за три года войны произошли настолько серьезные изменения, которые имперскому правительству и поддерживавшим его российским предпринимателям не удавалось провести с конца XIX в. при помощи всякого рода мер политического давления на финляндскую автономию. Наряду с интенсификацией торгово-экономического обмена Финляндия стала для империи важной территорией, через которую осуществлялся союзнический транзит грузов (237).

В целом три первых года войны были для Финляндии «временем оживленным и бодрым» (238). Княжество богатело на госзаказах, экономика развивалась ускоренными темпами, вполне приемлемой оставалась ситуация с продовольствием.

Карта Финляндии из «Словаря Брокгауза и Ефрона». 1900 г.

Влияние Первой мировой войны на экономическое развитие Финляндии сопоставимо с теми изменениями, которые происходили в данный период в нейтральных странах. Кризисные явления в финской экономике усилились с весны 1917 г. и во многом были вызваны экономическим хаосом в России.

Война также оказала серьезное воздействие на финляндское национальное движение, в котором произошел серьезный раскол. Большинство населения княжества поддерживало политику лояльности по отношению к империи. Так, командир 22-го армейского корпуса А. фон дер Бринкен отмечал в письме генерал-губернатору Зейну, что финляндцы относятся к российским войскам с возрастающим сочувствием и пониманием (239). Администрация княжества собирала пожертвования в пользу местного Красного Креста для обустройства военных госпиталей. В учебных заведениях собирали теплые вещи для фронта. На средства, собранные промышленниками, были оборудованы два полевых госпиталя и отправлены на фронт вместе с финским медперсоналом. Финляндия приютила у себя потоки беженцев из воюющих с Россией государств.

Политика лояльности имела под собой веские основания. Во-первых, большинство надеялось на скоротечность победоносной войны, когда Россию поддерживали такие сильные в военном и экономическом отношении страны, как Великобритания и Франция. Кроме того, сотрудничавшие с империей политические партии надеялись на изменение финляндского курса российского правительства, полагая, что имперское руководство сумеет по достоинству оценить их усилия, восстановив автономные привилегии. Один из лидеров партии старофиннов Ю.К. Паасикиви высказал в тот период мысль, что финляндцам следовало стремиться к такой автономии, которая «была бы не во вред, а на благо Российского государства» (240).

Наряду со сторонниками сотрудничества с Россией, в финляндском национальном движении появилось проантантовское направление, которое выступало за получение Финляндией международных гарантий автономного статуса при содействии западных держав. Сторонники данного течения были верны идеалам западной демократии и либерализма, верили в победу Антанты и считали, что Англия и Франция, будучи союзниками России, вынудят последнюю пойти на изменение финляндского курса и восстановить автономный статус Финляндии в полном объеме (241).

Третье течение в финляндском национальном движении объединило проживавших в эмиграции (в основном в Швеции и Германии) ветеранов «активизма» (бывших деятелей партии Активного сопротивления) и радикально настроенную часть интеллигенции и студенчества. Это течение ориентировалось на Германию, было сепаратистским по характеру и радикальным по методам борьбы. В отличие от своих предшественников периода Первой русской революции, сотрудничавших с большевиками и эсерами, поздние, или новые, активисты отвергали взаимодействие с любыми российскими партиями и считали своими союзниками движения национальных меньшинств империи. Они провозгласили своей главной целью достижение Финляндией политической независимости. Но в практической деятельности их лидеры понимали под термином «независимость» прежде всего выход Финляндии из состава Российского государства, не исключая возможности перехода княжества под немецкий или шведский протекторат. В случае выхода Финляндии из состава Российской империи в виде самостоятельного государства «активисты» выступали за установление конституционно-монархической формы правления во главе с представителем германской правящей династии Гогенцоллернов и создание «Великой Финляндии», включавшей территории российской Карелии и Кольского полуострова.

В качестве главного союзника для реализации амбициозных целей финляндские сепаратисты выбрали Германскую империю. Подобный выбор был далеко не случайным. Многие финские сепаратисты являлись искренними поклонниками Германской империи. Германия с ее фантастической экономической мощью, сильной армией и известной всему миру наукой вызывала у них чувство восхищения. Большинство финляндских студентов и преподавателей, связавших свою судьбу с «активистским» движением, обучались в Германии или находились под сильным влиянием немецкой науки и культуры у себя на родине. Некоторые были просто прагматиками, полагая, что, опираясь на содействие Берлина, Финляндия имела больше шансов для выхода из состава Российской империи. В итоге основным способом борьбы за осуществление своего национального идеала стал для «новых активистов» метод «государственной измены» (valtiopetoksen tie), предполагавший сотрудничество с военным противником России — Германской империей.

Секретное сотрудничество Германии с «активистами» способствовало милитаризации финляндского национального движения, что нагляднее всего проявилось в практике егерского движения. Его результатом стало формирование из финляндских добровольцев на немецкой территории и при прямой поддержке Берлина 27-го Королевского Прусского егерского батальона.

Предыстория его создания такова. В конце ноября 1914 г. финляндские студенты, в основном шведы по происхождению, приняли решение о налаживании контактов с Германией, обратившись к германскому правительству с просьбой принять добровольцев на специальные курсы для военного обучения. 11 декабря 1914 г. глава германской дипломатической миссии в Стокгольме Г. Люциус фон Штедтен передал это послание рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу (243). Реакция Берлина оказалась положительной. На совещании представителей Военного министерства, Генерального штаба и МИД в конце января 1915 г. было принято решение об открытии под Гамбургом, в местечке Локштедт, четырехнедельных курсов военной подготовки для 200 финляндских добровольцев. Как указывалось в протоколе Берлинского совещания, обучение имело целью «продемонстрировать симпатии Германии по отношению к Финляндии, приобщить финнов к высокой германской культуре и военному духу и в дальнейшем, в случае вторжения Швеции или финляндского восстания, сделать их способными к выполнению непосредственных военных задач на территории княжества» (244).

Спустя месяц 25 февраля 1915 г. началось функционирование Локштедтских курсов. Для обучения военному делу прибыло 182 финляндца, из них 39 уже проживали в Германии. 145 добровольцев являлись студентами (76 %), 64 % участников считали родным шведский язык (245). Для обеспечения секретности подготовки финляндские добровольцы надели униформу пфадфиндеров — немецких бойскаутов, в которой они чувствовали себя, мягко говоря, неуютно. Первая группа добровольцев — это в основном дипломированные специалисты от 20 лет до 41 года: врачи, инженеры, учителя, деятели культуры. Одежда пятнадцатилетних немецких подростков была им явно не по душе, однако пришлось смириться. Руководил военным обучением потомственный военный, участник подавления восстания племен гереро в немецких африканских колониях майор Максимилиан Байер.

В середине июня 1915 г. курсы военной подготовки под Гамбургом были преобразованы в учебную группу «Локштедт», которая, согласно приказу военного министра В. фон Хоенборна, формировалась в виде егерского батальона, создаваемого из финляндских добровольцев и подчинявшегося германскому военному командованию. Финляндцы получали униформу прусских егерей и обязаны были «служить Германской империи всеми силами и на любых участках фронта». Берлин потребовал от финских добровольцев принять присягу и дать письменное обязательство защищать Германскую империю, при этом отказавшись взять на себя любые обязательства по отношению к финнам, ставшим на родине «государственными изменниками».

Для набора необходимого количества добровольцев в «финский легион» в Финляндии была создана хорошо законспирированная сеть вербовщиков. Шведские пограничные службы также оказывали дружественный прием и поддержку финнам, тайно покинувшим свою страну, помогая им перебираться в Германию. В течение осени-зимы 1915/16 г. вербовка в Финляндии дала неплохие результаты. Общая численность егерского батальона составила около 1900 человек. Социальный состав батальона был крайне неоднороден: 52 человека, или 2,7 %, имели законченное высшее образование, 270 (14,2 %) являлись студентами, 259 человек (13,7 %) — сельские жители, 563 (29,7 %) являлись рабочими, финский торговый флот дал батальону 135 (7,3 %) человек. В батальоне имелись также журналисты, адвокаты, художники, скульпторы, представители практически всех профессий тогдашней Финляндии (246).

Знамя 27-го кайзеровского (финского) еге