Дипломаты, шпионы и другие уважаемые люди

Агранянц Олег

Олег Агранянц — русский писатель, эмигрировавший в Америку, бывший сотрудник советского МИДа и федеральных учреждений США, известен читателям по серии ироничных детективов — трилогии «В поисках Мефистофеля». По совету Мопассана, решил не злоупотреблять терпением читателя и не писать замшелые мемуары, а поведать миру веселые и смешные истории, которыми изобилует биография автора. Про то, как читал Ахматовой ее стихи и выслушивал советы Вертинского о том, как надо обращаться с дамами. Про то, как Юрий Гагарин учил его обманывать жену, а будущий антигерой Беслана Дзасохов бегал по дамским туалетам. Про то, как на тропическом острове занимался деятельностью, «несовместимой с дипломатическим статусом». Про то, как во время беседы с директором ЦРУ пытался понять, шпион ли Горбачев. Это истории не о делах, не об идеях, а о живых людях. Порой — смешные до анекдотичности, порой — грустные. Но благодаря несомненному литературному таланту автора и богатому жизненному опыту не оставят равнодушными читателей не без интеллекта.

 

В первый раз я писал автобиографию, когда после школы поступал в Военную академию химической защиты, тогда еще имени К. Е. Ворошилова. Там я должен был указать место захоронения моей бабушки, что я и сделал, хотя в то время бабушка была жива и благополучно проживала в Германии: в те годы родственников, живущих за границей, предпочитали не упоминать.

Потом я писал автобиографию при поступлении в МИД. Бабушкой там не интересовались, но я умолчал о жившей в Новом Орлеане тете, к которой позже и переехал на постоянное место жительства. В ЦК КПСС автобиографию не спрашивали.

Я вспоминал свою биографию при приеме на работу в ЦРУ США. Вспоминал на полиграфе, в простонародье именуемом «детектором лжи». Для верности через полиграф пропустили и мою жену Ларису.

Теперь я отошел от дел, а посему моя автобиография никого больше не интересует.

Я не собирался писать воспоминания до тех пор, пока мне на глаза не попался любопытный абзац из книги Ги де Мопассана: «Никого не интересуют, Рауль, даты твоего продвижения по службе и твои успехи у дам. Это очень скучно. Даже если ты станешь маршалом Франции, в чем я сомневаюсь, люди не будут читать твои воспоминания. Положи лучше на бумагу в вольном порядке те веселые истории, которые ты рассказываешь нам после второй бутылки».

И я решил последовать совету Мопассана. Не заботясь о последовательности событий и не боясь повториться, я положил на бумагу веселые и, на мой взгляд, интересные истории, которые по вечерам, расположившись у бассейна, рассказываю моим друзьям. Про то, как читал Ахматовой ее стихи и выслушивал советы Вертинского о том, как надо обращаться с дамами. Про то, как Юрий Гагарин учил меня обманывать жену, а будущий антигерой Беслана Дзасохов бегал по дамским туалетам. Про то, как при встрече со мной Арафат заговорщически подмигивал, а будущий председатель ГКЧП Янаев помог мне выпутаться из неприятной истории. Про то, как на тропическом острове я занимался деятельностью, «несовместимой с дипломатическим статусом». Про то, как во время беседы с директором ЦРУ пытался понять, шпион ли Горбачев.

Эти истории не о делах, не об идеях, а о людях. Я хочу, чтобы они воспринимались как альбом старых фотографий, а люди, упомянутые в них, — не как сторонники каких-то принципов, а как обыкновенные люди теперь уже далекого двадцатого века.

 

1. Охота к перемене мест

 

1.1. Привет из Нового Орлеана

1. Графиня Лазарева

Сначала, как всегда, кофе и варенье из китайских яблочек.

— Когда летишь в Тунис? — спросила тетя Тоня.

— Послезавтра.

Она протянула мне бумагу.

Это было «приглашение на воссоединение семьи». Тетя Астра приглашала меня и мою супругу «воссоединиться» с ней в Соединенных Штатах.

— Армян теперь свободно выпускают, и Астра тебя ждет. Она тебе поможет на первых порах.

Когда-то тетя Астра была личным секретарем и очень личным другом «всесоюзного старосты» Михаила Калинина. В конце двадцатых она поехала в командировку во Францию и не вернулась. Там она стала крупным специалистом в текстильной промышленности. Фамилию носила почти французскую — Сарк. В начале семидесятых переехала в США и теперь жила в Новом Орлеане.

— Ты никому в Москве не должен показывать это письмо, — продолжала тетя Тоня. — А когда прилетишь в Тунис, сначала позвони Астре. В приглашении есть ее номер телефона. У тебя есть шанс навсегда уехать из этой страны.

Больше всего на свете тетя Тоня не любила советскую власть и англичан. С раннего детства она говорила со мной по-немецки и намекала, что моя бабушка — немка. Немецкий она знала в совершенстве, говорила без акцента, подолгу цитировала по памяти Гете. Потом однажды безо всякого объяснения перешла на французский. Узнав, что я вступил в партию, она перестала со мной разговаривать, и дяде Рубену пришлось потратить немало усилий, чтобы реабилитировать меня. Он объяснил ей, что компартия нынче не та, а что-то вроде кадетов, и Брежнев почти Милюков.

Фамилия ее была Лазарева, по мужу графу Лазареву, который, к счастью для его семьи, скончался до революции. Позже в Вашингтоне специалисты по русской геральдике подтвердили, что граф был настоящий, умер в 1916 году и жену его звали Антонина.

— Позвонить Астре ты обязан, — повторила тетя Тоня. — Дай мне слово, что из Туниса позвонишь.

Слово я дал. И позвонил, но не сразу.

Тетю Тоню я больше не видел. Умерла она через 7 лет в возрасте 103 лет: шла за лекарством для младшей сестры и попала под машину. До последних дней сохраняла трезвый ум и, узнав, что я все-таки обосновался в США, сказала моей матери: «Наконец-то он стал мужчиной».

2. Занимательная генеалогия

Деда моего звали Аванес Саркисян. До революции он владел несколькими крупными предприятиями по изготовлению каракуля. После революции исчез, а семь его детей сделали все возможное, чтобы скрыть родство с ним. Никто не сохранил его фамилию. Каждый выкручивался по-своему.

Проще всего поступил дядя Тевос. Он учился в Сорбонне, вел не очень праведный образ жизнь и допустил непростительную оплошность — поехал к отцу за деньгами. Но выбрал для этого крайне неудачное время — июль 1914 года. Началась война, и он остался в России. Стал левым эсером и однажды в 1918 году за час до прихода красноармейцев, явившихся его арестовать, вышел из дому подышать свежим воздухом. Вернулся через 42 года. Все это время он жил в Ташкенте, обзавелся семьей, стал уважаемым учителем биологии. А имя свое он изменил нехитрым образом: из Тевоса Саркисяна стал Саркисом Тевосяном.

Дядя Рубен так и не мог объяснить, почему у него фамилия Арунов.

Мой отец и его две сестры, Марианна и Роза, революцию встретили, обучаясь в пансионате для детей богатых родителей. После революции этот пансионат был преобразован в детский дом, что дало им основание получить документы воспитанников детского дома. В биографии на 10 листах, которую я заполнял в 1953 году для поступления в Военную академию, я так и написал: «отец — из детдомовских, родственников не имеет». В качестве фамилии они взяли несколько измененную фамилию тогдашнего гражданского мужа тети Астры.

В паспорте у отца было написано: Сергей Иванович, он же Саркис Аванесович; Агранянц, он же Агранян. «Как у рецидивиста», — говорила мать.

В семидесятые годы я узнал, что моя бабка действительно была немка и звали ее Марта Шлос (Martha Schlöß). Она уехала в Германию в двадцатые годы. Умерла во Франции после войны. У меня хранится ее фотография, где на обратной стороне написано: «Милый внук. В скучную минуту жизни вспомни свою веселую бабушку». И дата: 12 сентября 1937 года. Вспоминаю. Не только в скучную минуту, но и тогда, когда покупаю верхнюю одежду. По размеру мне подходят только немецкие костюмы и пальто.

Когда я вернулся после первой заграничной командировки, тетя Тоня выразила явное неудовольствие, на что дядя Рубен сказал ей:

— А что он будет там делать! Ты же не говоришь ему адрес Астры.

Тетя Тоня замахала руками:

— Какой Астры! Никакой Астры нет в помине.

Передавая мне подарки от бабушки или от тети Астры, тетя Тоня говорила:

— Зашла случайно в магазин, а там продается…

3. Мудрый дядя Рубен

Во время революции дядя Рубен оказался в Смольном, с тех пор хранил пропуск, на котором было написано «Лично известен» с подписью Ленина и Троцкого. Ездил по фронтам с Троцким. Не любил Сталина. Много рассказывал о том времени, называл деятелей революции «честными людьми». В 1917 году женился на выпускнице Смольного института, секретарше в Смольном, прожил с ней всю жизнь. Тетя Леля была дамой экзальтированной. Помню, однажды, еще при Сталине, в большой компании она заявила:

— Я Сталина в Смольном не помню.

Дядя ее тут же прервал:

— Как же, ты забыла. Такой красивый, с усами.

— Красивый с усами был Клим Ворошилов. Мы, девчонки, были от него без ума.

В двадцатые годы от политики дядя Рубен отошел, после одной из чисток оказался вне партии, окончил институт и стал химиком. Во время войны получил Сталинскую премию за зимнюю смазку для танков, а после ее окончания работал в различных министерствах.

Его слабостью были дамы. Однажды тете Леле попался на глаза журнал «Смена», где на обложке красовалась его фотография около каких-то замысловатых приборов, а рядом — очень хорошенькая лаборантка и подпись: «Дни и ночи проводил лауреат Сталинской премии Р. Арунов в лаборатории». Ему было далеко за семьдесят, когда, увидев его, моя будущая жена сказала: «Какой красивый мужчина!». Он же дал мне добро на женитьбу: «Красивая девочка, умная. Можешь жениться».

4. Полезные советы

Когда я сообщил дяде Рубену, что меня берут на работу в Государственный комитет по координации, он назидательно напутствовал меня:

— Чтобы стать настоящим министерским работником, ты должен твердо усвоить два правила. Первое и самое главное: ты должен знать, что ты можешь не делать. Второе: ты должен знать, где ты якобы находишься, если тебя нет на работе.

Этими мудрыми правилами я пользовался каждый раз, когда приходил на новую работу.

5. Замечательная бумажка

С чувством юмора у дяди Рубы все было в порядке. Однажды, в 1970 году, его вызвали в военкомат. Было ему тогда больше семидесяти.

— Неужели во Вьетнаме так плохо дела идут? — спросил он, явившись в кабинет какого-то подполковника.

Оказалось, что там интересуются, нет ли у него документов, связанных с революцией.

Он протянул небольшую бумажку — мандат «Лично известен» с фотографией и подписями «В. Ульянов-Ленин» и «Л. Троцкий» с их должностями по состоянию на декабрь 1917 года.

— Это подходящая бумага? — спросил он.

— О да! — восторгу подполковника не было предела.

— Странно. А мне лет сорок говорили, что плохая, — прокомментировал он с мягким кавказским акцентом.

6. Тетя Астра

— Astra Sark à l’appareil.

Голос резкий, отчетливый. И неожиданно по-французски.

Тетя Астра. Та самая «родственников за границей не имею». Долго не решался позвонить. Тете Тоне я обещал, но…

— Это Олег.

Я хотел объяснить, она перебила:

— Знаю.

Говорила по-русски почти без акцента, а уехала из России 52 года назад. По голосу и манере разговаривать не отличишь от тети Тони.

— Я хочу тебя увидеть, пока жива. Ты где?

— В Тунисе.

— Значит, можешь сесть на самолет и прилететь сюда. Я купила тебе квартиру. Помогу с работой. Квартира в Монреале. Я сама туда думаю перебраться. Здесь, в Новом Орлеане, жарко и все говорят по-английски.

Сколько ей лет? Сестры никогда не называли свой возраст. По моим подсчетам, ей далеко за девяносто.

— Жена с тобой?

— Да.

— Мужей может быть много, но жена должна быть одна. Мужчины все разные, а женщины… Я теперь живу одна. Все завещаю тебе. Ты говоришь по-армянски?

— Отец рано умер… — я начал было оправдываться.

— Сережа тоже не говорил по-армянски. Тоня мне рассказывала, что ты такой же лоботряс, как и твой отец. В России армян отпускают к родственникам. Это верно?

— Верно.

— Сама знаю. Проверяла. Тоня передала тебе мое приглашение?

— Передала.

— Тебе будут нужны деньги на билеты. По какому адресу прислать ваучер?

Я начал говорить что-то невнятное. Но она повторила грозным повелительным голосом:

— Адрес?

Обычно мы давали адрес посольства, но ей я дал адрес дома, где жил в Тунисе. Если бы в посольство пришел ваучер на билеты в США, мне тут же устроили бы бесплатную поездку в Москву.

— Тоня сказала, что я больна?

— Да.

— Не верь. Но если приедешь быстро, застанешь меня в живых. Ты ведь ни разу не видел свою бабушку?

— Ни разу.

— И меня не увидишь, если не поторопишься.

7. В Луизиане действительно жарко

Беседой с тетей Астрой я остался доволен. И решил, что надо будет еще раз позвонить месяца через два. Лететь в США мы с женой не собирались, да и не верили, что она пришлет ваучер. Но о квартире в Монреале говорили часто.

Когда через полгода мы оказались в Новом Орлеане, то узнали, что квартира еще не построена и оплачена только на 60 %. Но наследником тетя Астра действительно назначила меня, и трудностей с выплатой 40 % не было.

А в Новом Орлеане на самом деле жарко и все говорят по-английски.

8. Воссоединение семей

Консульское управления МИДа прислало в посольство сводку о том, сколько людей покинуло СССР под предлогом «воссоединения семей». Она предназначалась для работы с тунисцами и должна была свидетельствовать в пользу «гуманной» политики советского правительства.

Среди уехавших больше всего было евреев, много немцев. Третьими в списке значились армяне, они воссоединялись с родственниками в США.

На одном из приемов я подошел к хорошо знавшему меня посланнику США Норману Андерсону, рассказал ему о приглашении тети и спросил, могу ли я на основании приглашения получить американскую визу. Он пообещал узнать. Через несколько дней мы снова встретились на приеме. Он сказал:

— Дело это очень сложное. Вы дипломат и по закону должны запросить визу в нашем посольстве в Москве. Но я понимаю: вы не хотите этого делать. Остается один выход — просить политическое убежище.

И тут же оговорился:

— Поверьте, я не подталкиваю вас к этому решению, просто разъясняю вам законы.

И протянул мне визитку:

— Если с вами что-нибудь случится, позвоните мне по личному телефону.

9. Как использовать документ по назначению

Тетя Астра сказала, что я ее единственный наследник. Принимая во внимание ее возраст, — она была старшей сестрой, а тете Тоне шел 95-й год — я предположил, что очень скоро Инюрколлегия начнет разыскивать человека, которому она оставила завещание, и если, когда она меня найдет, я окажусь в Москве, то с МИДом придется проститься. Другое дело, если я буду в Тунисе… Что же касается ваучера, то тетя Астра сказала о нем как-то мимоходом, и я не воспринял ее слова всерьез.

Однако через полтора месяца в почтовом ящике я обнаружил пакет из США, а внутри — ваучер на два билета Тунис — Новый Орлеан. Мне оставалось только радоваться тому, что я предусмотрительно дал адрес дома, а не посольства, ибо, приди ваучер в посольство, мы с женой первым самолетом отравились бы в Москву безо всякого ваучера.

Спрятали мы ваучер в кухонном шкафу рядом с приглашением. Прятать на работе в сейфе было небезопасно.

А потом произошли события, после которых я сказал Ларисе:

— Как бы нам не пришлось воспользоваться ваучером по назначению.

 

1.2. Атмосфера накаляется

10. О технике слежения

Утром, когда я ехал в посольство, впереди моего фиата мелькнуло белое пежо-505 офицера безопасности посольства Павловского.

«Что он здесь делает в такую рань? — подумал я. — Никто из кагэбэшников поблизости не живет. Следит за кем-то? Но уж больно грубо работает».

И решил: как приеду в посольство, сразу же позвоню резиденту.

Я всегда звонил резиденту, когда видел его сотрудников «в деле». Резидент делал вид, что не злится, а на самом деле злился. Наверное, потом распекал сотрудников, а они от этого работали еще хуже.

— Твой Павловский отрабатывает на мне технику слежения. Не принимай зачет, больно грубо.

— Да он мудак, — чувствовалось, что резидент разозлился. И повторил: — Ты же знаешь, что он мудак. Я ему врежу. Не волнуйся.

А я начал волноваться. Они могли найти приглашение и ваучер.

Но предположить, что все так серьезно, я тогда не мог. Я не мог догадаться, что сотрудник ЦРУ Эймс, работавший на русскую разведку, узнав про мой интерес к визе в США, сообщил, что я собираюсь эмигрировать, и добавил к донесению толику от себя. И немалую.

11. Чертовщина

Я начал замечать, что вещи в моей машине стали менять положение. А однажды обнаружил в ней тетрадь, исписанную по-арабски. Позже мне сказали, что это тетрадь записей бесед с Арафатом арабиста Коли Грибкова, который два месяца назад вернулся в Москву. Резидент, наверное, был уверен, что я сразу отнесу тетрадь в американское посольство.

Я при свидетелях передал тетрадь резиденту. Он меня поблагодарил.

А таинственные появления предметов не только продолжались, но и стали принимать совершенно мистические формы, на грани чертовщины.

Лариса обнаружила на полу в гостиной у нас дома… дохлую черную птицу. Сама она залететь туда не могла. Подбросить ее мог только тот, кто чинил утром кондиционер.

Чинили кондиционер трое — два дежурных коменданта и завхоз А. Синдеев. В Москве Синдеев работал директором крупного Дома мебели, в Тунис явно приехал для того, чтобы иметь основание объяснить наличие валюты. Посол определил его в дежурные коменданты, обращался с ним, как со слугой. Естественно, это его обижало, но он терпел. Я избрал его в члены парткома, что сразу существенно повысило его статус, и посол вынужден был назначить его заведующим хозяйством. После этого Синдеев всегда стремился выразить мне свою признательность. Кроме того, он очень не любил чекистов. Его жена работала домработницей у посла, могла слышать о грозящих мне неприятностях, и возможно, он решил предупредить меня об опасности таким странным «восточным» образом.

12. Гость из Москвы

— К резиденту приехал гость из Москвы, — сказал мне дежурный комендант.

Я отправился в консульский отдел и — как говорят французы: только скажешь «волк», сразу увидишь его хвост, — в дверях отдела столкнулся с человеком, который уже пару раз приезжал в посольство в качестве «гостя» резидента.

Приземистый, сутулый, с обезьяньим лицом, про таких говорят, что им нужно покупать два билета в зоопарк: один для входа, другой для выхода. Он обычно прилетал, когда надо было контролировать отъезд кого-нибудь в Москву и кагэбэшники боялись, как бы вместо «Аэрофлота» отъезжающий не сел на самолет в Европу.

— Опять к нам? — спросил я его.

— Дела, — ответил он.

А потом меня вызвал посол.

13. Посол

Кабинет посла встретил меня арктическим холодом и удушающим запахом лекарств. Год назад у посла приключился инфаркт, и теперь он держал температуру в кабинете на пять градусов ниже, чем в остальных помещениях посольства, и принимал какие-то замысловатые снадобья.

По привычке я посмотрел на выключатель противоподслушивающей системы. Если система выключена, то разговор пойдет несекретный и, как полагала служба безопасности, опасаться подслушивания западными спецслужбами не надо. Сегодня система была выключена, стало быть, ничего серьезного.

Сухо поздоровавшись, посол протянул фиолетовую папку, из которой торчал желтый листок. Входящая телеграмма: «С 25 по 30 мая в Центральном комитете будет проходить совещание секретарей партийных комитетов. В работе совещания примет участие первый секретарь ЦК КПСС тов. Горбачев М. С. От вас на совещание приглашаются секретарь парткома и посол (на правах гостя). Секретарю парткома будет предоставлена возможность выступить с сообщением о работе партийной организации. Оплата проезда самолетом «Аэрофлота» первым классом в оба конца за счет Центрального комитета».

Посол посмотрел в календарь:

— Ближайший рейс «Аэрофлота» — во вторник двадцатого. Из Москвы вернемся третьего июня. Если вы не против, встретимся в понедельник и окончательно все уточним?

Я согласился.

Я знал, что совещание секретарей парткомов заграничных коллективов проводится в ЦК партии раз в два года и что следующее назначено на август. А сейчас май. Что это? Изменение сроков или повод отозвать меня в Москву? Это нужно было сразу проверить.

14. Кудрявцев

Я с трудом припарковал машину у советского культурного центра и не торопясь направился в сторону авеню Бургиба.

У ресторана «Саламбо» остановился. С улицы я увидел, что внутри свободен только один столик. Я вошел в ресторан. Не ожидая метра, сел за этот столик и сделал нехитрый заказ: стейк и бокал тунисского вина. Если верить Флоберу, это вино до сих пор делается по рецептам финикийцев, которые когда-то здесь жили. Получив стейк, я написал на салфетке номер телефона советского посольства в Марокко и попросил официанта связать меня с месье Кудрявцевым.

Через пару минут официант подошел:

— Месье Кудрявцев у аппарата.

Мой старый знакомый Виктор Кудрявцев выполнял в Марокко функции секретаря парткома, поэтому, если в Москве действительно собирали всех секретарей, его должны были пригласить тоже.

— Когда в отпуск?

— В августе.

— Хочешь совместить с совещанием?

— Да.

Итак, совещание не перенесено. Совещание будет в августе, а сейчас май. Значит, совещание — это только повод для того, чтобы отправить меня в Москву. Теперь понятно, почему приехал гость.

Это означало, что выход у меня теперь только один. И действовать надо быстро.

Я набрал номер телефона американского посланника.

— Норман Андерсон у телефона.

— Я хотел бы с вами встретиться.

 

1.3. Наша страна

15. Вопрос, который не давал покоя посланнику

— Тогда в Тунисе после беседы с вами, — рассказывал мне потом в Вашингтоне Андерсон, — я вызвал к себе нашего сотрудника, отвечающего за безопасность, сообщил ему о вашей просьбе и добавил, что хорошо знаю вас и убежден, что вы не провокатор, а действительно хотите переехать к тете в Новый Орлеан. К моему удивлению, он сразу согласился со мной и срочно запросил Вашингтон. С моих слов он написал, что вы человек с исключительным IQ и нет оснований предполагать, что вы действуете по заданию КГБ. Ответ пришел через несколько часов. Очевидно, они просмотрели бумаги, которые мы писали о вас раньше. Нам сообщили, что вам нужно помочь.

Он помялся, потом нерешительно произнес:

— Мне не дает покоя один вопрос. Я все время хотел вам его задать, но не решался.

— И о чем вы хотите меня спросить?

— Когда в тунисской гостинице мы с вами шли на встречу с нашим сотрудником, я очень нервничал. Когда мы проходили какой-то коридор, вы вдруг остановились, сделали шаг в сторону и куда-то посмотрели. Я испугался. Потом мы пошли дальше. Я на всякий случай ничего не рассказал нашему сотруднику. Вы помните этот случай?

— Конечно.

— И что это было?

— В большом зеркале отражался зал, где голые девушки танцевали у шеста.

— Really?

— Really!

И мы долго смеялись.

Мы еще с полчаса поболтали и разошлись. Больше я его не видел.

Позже он напишет обо мне: «Extremely intelligent» (Tim Weiner, David Johnston and Neil A. Lewis. Barnes amp; Noble, New York. 1996).

16. Ночной звонок

Лера, одна из сотрудниц русского отдела ЦРУ, рассказывала мне потом о том, как в Вашингтоне отреагировали на мою беседу с Андерсоном.

— Нас вызвали в пять утра, сразу же после того, как пришла телеграмма из Туниса. Мы собрали все бумаги, которые были о вас, понесли начальству, а там сказали, что решат без бумаг. Мы стали ждать. Сидели и волновались. Ходили за сандвичами по очереди. Но решали очень долго. Решили только на следующее утро. Без помощи военных организовать вашу эвакуацию было нельзя.

Позже мне рассказывали историю, в правдивости которой я не был уверен, но которую сам охотно пересказывал.

Директор ЦРУ У. Кейси позвонил ночью президенту Р. Рейгану. Тот спал.

— Срочно нужна помощь, чтобы вывезти в Штаты нашего человека.

— Позвони Каспару, скажи, что я дал согласие, — не задумываясь, ответил президент.

Кейси позвонил К. Уайнбергеру:

— Согласие президента есть.

— А я бы и без Рони согласился, — засмеялся министр обороны.

17. По-русски только по понедельникам

Олег С. прилетел из Вашингтона через три дня после моей беседы с Андерсоном.

— Здесь вам оставаться нельзя, и лететь в Москву тоже нельзя, — сразу же начал он.

Это я знал.

Он помолчал и потом торжественно провозгласил:

— Правительство Соединенных Штатов приглашает вас и вашу супругу в нашу страну.

Я поблагодарил и сказал:

— Вы хорошо говорите по-русски.

Он весело ответил:

— Только по понедельникам.

Олег безупречно говорил по-русски и не был похож на трафаретного агента ЦРУ. Тогда я, разумеется, не знал, что потом в течение почти двадцати лет мы будем каждый май отмечать наше знакомство и каждый раз, встретившись, я буду удивляться:

— Вы хорошо говорите по-русски!

И он — отвечать:

— Только по понедельникам.

Не знал, что через двадцать два года мне позвонит его жена Ира и скажет: «Сегодня ночью Олег умер».

Как-то мы с Олегом и с женами сфотографировались в Нью-Йорке вместе с картонной фотографией Рейгана. Получилось настолько удачно, что я выставил фотографию на столе, и никто не сомневался в ее подлинности.

И сейчас эта фотография передо мной.

18. Наша страна

Олег С. сопровождал нас до Вашингтона. По прилету он сказал:

— Добро пожаловать в нашу страну! Теперь это и ваша страна.

Страна стала «нашей» только через девять лет, ибо для членов КПСС закон предусматривал карантин в 10 лет. Лариса не состояла в партии, но как верная подруга проходила карантин вместе со мной. Год нам скостила министр юстиции Д. Рено. Когда к власти пришел Б. Клинтон, он назначил эту достойную даму министром юстиции, и она тут же отменила закон о карантине для членов партии. Правда, к тому времени партии уже не существовало.

Как говорится, на нет и суда нет.

19. Мой путь

Так начался мой путь со Смоленской площади, где располагается Министерство иностранных дел СССР до предместья Вашингтона Лэнгли, штаб-квартиры ЦРУ.

Собственно говоря, и до Смоленской площади я добрался не сразу. Путь мой был тернистым.

 

2. Восхождение в номенклатуру

 

2.1. Комитет, который был не нужен

20. Не забывайте о галстуке

Должность эксперта Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ при Совете министров РСФСР была номенклатурной. Это означало, что для утверждения на эту должность я должен был пройти собеседование с председателем Совета министров РСФСР Д. Полянским, который к тому же был членом политбюро ЦК КПСС.

Я и еще несколько человек ждали встречи с Полянским не одну неделю, и вдруг неожиданно нас уведомили, что через полчаса Полянский нас примет. Мы явились в Совмин. Было лето, и я пришел без галстука. Полянский спросил:

— Почему без галстука?

Я невнятно промямлил: мол, жарко. На что Полянский ответил:

— Я чувствую, вам будет жарко работать в правительственных организациях.

К счастью, за этими словами ничего не последовало, и я был утвержден сначала экспертом Бюро специальных переводов, а потом экспертом отдела химии Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ при Совете министров РСФСР.

Так началось мое «восхождение в номенклатуру».

21. На любой невыполнимый приказ есть легковыполнимый доклад

Однажды я присутствовал на совещании, которое проводил председатель комитета Павел Иванович Аброскин.

Совещание Аброскин начал спокойно:

— Вчера вечером, часов в восемь, мне понадобилась справка по цветной металлургии. Звоню в отдел цветной металлургии. Никого. Ну, думаю, знаю я вас: пьете чай в отделе черной металлургии. Звоню туда. Никого. Звоню в отдел геологии. Никого. Звоню вахтеру. И что узнаю!

Голос его крепчал:

— Оказывается, все ушли еще в пять часов!

Наш рабочий день заканчивался в пять часов.

Аброскин продолжал:

— Ну, думаю, теперь все так работают. Звоню в Совмин. Все на местах. Звоню в ЦК. Все на местах.

Он сделал паузу и закончил:

— Руководители отделов, к двенадцати часам представить мне список сотрудников, без услуг которых мы могли бы обойтись. По два на отдел. Совещание окончено.

— Что вы будете делать? — в ужасе спросил я у Д. Жимерина, заведующего отделом энергетики.

Опытный хозяйственник, всю войну проработавший министром электростанций, успокоил меня:

— Ничего страшного. Напишу фамилии самых нужных работников. Он не станет их увольнять.

— Получится? — не поверил я.

— Со Сталиным получалось — и с Аброскиным получится.

Находившийся рядом заведующий отделом геологии, бывший министр геологии А. Сидоренко засмеялся:

— Учись. На любой невыполнимый приказ есть легковыполнимый доклад.

И действительно получилось.

22. Тайный полет

Делегация французских нефтяников должна была лететь в Уфу. Уфа тогда была городом закрытым, иностранцев туда не пускали, но по чьему-то начальственному благословению французам разрешили посмотреть Ново-Уфимский нефтеперерабатывающий завод. Я должен был сопровождать делегацию.

Мне сказали, что самолет вылетит из Внуково, хотя по расписанию он должен был лететь из Шереметьево.

Мы прибыли во Внуково в восемь утра. Никаких объявлений. Ждем. Через час к нам подошел какой-то человек и сказал мне по секрету, что самолет сейчас в Шереметьево, там он возьмет пассажиров, прилетит сюда минут через сорок. Ждем. Прошел еще час. Снова появился тот же человек и сказал, что самолет вернули в Шереметьево, там высадят всех пассажиров, и потом он прилетит к нам.

Через час он снова подошел к нам и сказал, что самолет уже во Внуково и мы можем пройти на борт. Что мы и сделали. Кроме нас в самолете пассажиров не было. Не было даже стюардесс. Взлетели.

Примерно через час ко мне подошел приехавший с французами переводчик, мой старый знакомый граф Николай Александрович Черкезов:

— Мне кажется, что мы возвращаемся.

Я удивился:

— Почему вы так решили?

— Сначала солнце было спереди, а теперь сзади.

Ничего не поделаешь.

Еще через полчаса он снова подошел ко мне:

— Мне кажется, мы снова повернули.

Через час вышел член экипажа и сообщил:

— Через десять минут посадка в Куйбышеве.

Отмечу, что в те годы Куйбышев был еще более закрытым городом, чем Уфа.

В Куйбышеве нам разрешили выйти из самолета, и мы минут десять погуляли по летному полю. Потом нас провели в другой самолет.

Когда мы поднялись в этот самолет, то увидели, что все окна в нем заклеены.

На этом самолете мы и добрались до Уфы.

Отмечу, что назад мы летели обычным рейсовым самолетом, с пассажирами, с остановкой в Куйбышеве, где вместе со всеми вышли в зал ожидания. Очевидно, на этот раз бдительные товарищи про нас просто забыли.

23. Помнить об огурце

В Уфе нас принимал председатель совнархоза, фамилию забыл. После короткой вступительной беседы нас отвели в зал, где был накрыт стол. И начались тосты.

На следующее утро меня разбудил переводчик французской стороны граф Черкезов:

— Олег Сергеевич, голубчик, спасайте. Там происходит нечто ужасное.

Я быстро оделся, и Черкезов повел меня в столовую. Там я увидел председателя совнархоза и моих французов, перед каждым стоял огромный фужер с водкой и более ничего.

Увидев меня, председатель встал и приказал:

— Скажи французам, чтобы пили. У нас так принято.

Я начал слабо возражать, но после его грозных слов «Ты-то сам за кого?» понял, что мне может не поздоровиться.

Всепонимающий Черкезов испугался за меня:

— Может быть, можно что-то предпринять? — спросил он.

А председатель не отступал:

— Пусть пьют.

И тут, к удивлению французов, я начал кричать на председателя:

— Это безобразие! Как вы можете! Это иностранцы. Они не могут пить утром водку без закуски!

— Не могут без закуски? — удивился председатель. — Ладно.

Он дал приказ официанту, и тот мигом принес каждому по свежему огурцу.

— Объясните, что нам надо делать, — попросили меня французы.

— Все очень просто, — ответил я. — Начинайте пить и думайте об огурце. Думайте только об огурце. Когда все выпейте, моментально съешьте огурец.

Они так и сделали.

После этого два официанта стали приносить закуски. Повеселевшие французы накинулись на еду и не отказывались от следующих тостов, правда, пили уже из рюмок.

— А ты молодец, — похвалил меня председатель. — Переходи ко мне на работу. У меня часто бывают делегации.

Я вежливо отказался. Теперь задним числом думаю: а не совершил ли я ошибку?

24. Бдительность прежде всего

После завтрака с обильным количеством спиртного французскую делегацию повезли на Ново-Уфимский нефтеперерабатывающий завод. Дело было летом. Жара и длительные переходы привели немолодых французов в некондиционное состояние, и они с трудом соображали, о чем им рассказывают.

Вдруг ко мне подошел тип в темном костюме и замызганном галстуке:

— Вы сопровождающий из Москвы?

Я подтвердил.

— Прекратите это безобразие.

Я поинтересовался, какое. Он показал на председателя совнархоза.

— Он им показывает сверхсекретные установки.

— Скажите ему сами.

— Я пробовал, он не понимает.

Я попытался успокоить служивого человека и сказал, что французы очень пьяны и ничего не соображают, но он не отставал:

— Скажите председателю. Вы же из Москвы.

Я подошел к председателю и рассказал ему о разговоре с бдительным человеком.

— Ладно, — отчеканил он. — Приму меры.

Через пять минут появился какой-то субъект с чемоданчиком. Он отозвал бдительного человека в сторонку. И я увидел, как из чемоданчика он вынул бутылку коньяка.

Через полчаса я встретил этого человека. Он улыбался и меня не узнал.

25. Завод-невидимка

Государственный комитет по координации научно-исследовательских работ был заведением совершенно ненужным.

Наша работа состояла в составлении бумаг и их пересылке. Мы требовали от научно-исследовательских институтов прислать нам предложения по поводу того, какую новую технику надо бы купить за рубежом. Потом, снабдив эти предложения стандартными сопроводительными, направляли их в Госплан. Получив ободрение Госплана, где их, естественно, никто не читал, пересылали в Министерство финансов. Получив согласие Минфина, пересылали в Министерство внешней торговли. Через пару лет внешторговцы сообщали нам, что оборудование закуплено.

Дальше «работали на опережение».

Мы выбирали заводы, куда, по нашему мнению, нужно было поставить это оборудование, и обращались с предложением в Госснаб, чтобы он разослал оборудование по этим заводам, а сами следили, как заводы внедряют это оборудование. Если не внедряли, мы лишали их премий. Поэтому перед концом квартала у нас появлялись гонцы с мест и норовили водить нас по ресторанам. Делалось это для того, чтобы мы поскорее «вошли в правительство» с просьбой перенести внедрение новой техники на следующий год.

Как-то кирпичный завод в Камышине не прислал нам отчет о тех преимуществах, которые он получил, внедрив присланную нами технику. Не прислал раз, не прислал другой. Мы ему — грозное письмо: снимем премию. Не отвечает. Мы ему — письмо еще более грозное. В ответ — молчание.

Так продолжалось два года. Однажды наш сотрудник по каким-то делам должен был отправиться в Саратов. Начальство приказало ему заехать в Камышин и разобраться с непокорным кирпичным заводом.

Он поехал и выяснил. Оказалось, что такого завода нет. Его должны были построить, но не построили. А по нашим бумагам он числился построенным. Куда попала купленная с нашей подачи импортная техника, никто не знал.

Словом, «опередили».

26. Сухие задницы французов

Однажды я попал в Волгоград с большой делегацией французских промышленников. Они приехали со своим переводчиком, моим старым знакомым графом Н. Черкезовым. Волгоградский совнархоз (было это во времена совнархозов) выделил в качестве сопровождающей девицу по имени Татьяна, которая сразу меня предупредила, что если французы будут к ней приставать, она даст решительный отпор. Я заверил ее, что французы будут вести себя прилично хотя бы потому, что самому младшему из них был 71 год.

Заключительный прием устроили на теплоходе. Татьяна села между мной и Черкезовым.

— Как это неприлично — пить рюмку не до конца! — возмущалась она.

— Произнеси тост и попроси их выпить до конца, — посоветовал я.

— Я так и сделаю.

Через минуту она спросила:

— Как по-французски «до дна»?

– À cul sec.

Татьяна насторожилось: «Странное сочетание» — и решила проверить у Черкезова. Тот подтвердил. Она опять не поверила и попросила меня объяснить, что оно означает.

— «À» — предлог, «sec», — сухой, «cul»…

Тут я замялся, ибо это слово по-французски означает «ж…», хотя в сложившемся словосочетании «à cul sec» оно совершенно незаметно.

— Донышко стакана, — выкрутился я. — Чтобы донышко стакана стало сухим.

И она произнесла тост. А в конце решила удивить знанием грамматики и употребила форму subjonctif:

— Je veux qu'après mon toast vos culs soient secs.

А это означало: «Я хочу, чтобы после моего тоста ваши ж…ы оставались сухими».

Французы замерли. Потом их руководитель, холеный аристократ со звучной фамилией Фантон д’Андон, произнес:

— А почему бы и нет! Я еще никогда не пил за это. C’est bien maternel tout de même («Это очень по-матерински, в конце концов»).

Позже на заключительной беседе у Косыгина господин Фантон д’Андон отметил:

— Прием был исключительно теплым, а в Волгограде даже материнским.

27. Веселый академик

Академик Спицын водил гостей-французов по вестибюлю гостиницы «Украина» и объяснял им:

— Это — ресторан, где вы можете пообедать. Это — лифт, на котором вы можете подняться в номер.

И другие не менее полезные вещи.

Французы понимали, что в ресторане обедают и что на лифте поднимаются, но вежливо кивали головами, выражая нечто вроде удивления.

Я терпеливо ходил сзади. Я знал, что люди, слабо владеющие иностранными языками, любят удивлять своими познаниями.

Наконец они подошли к почтовому киоску.

— Это почта, — проинформировал гостей академик. — Здесь вы можете купить марки и конверты.

Слово «конверт» французское. Из-за ошибки какого-то переписчика или по какой-то другой причине это слово вошло в русский язык не как «куверт», а как «конверт». Академик этого не знал. И произнес:

— Ici vous pouvez acheter timbres et converts.

Но con по-французски означает «женский половой орган» в самом вульгарном звучании, а vert — зеленый или очень молодой.

Словом, академик предложил гостям очень молоденькие п…

Гости обалдели. Один из них понял, что здесь какая-то ошибка, и спросил, пользуется ли уважаемый ученый этими cons verts?

— Да, — бодро ответил академик.

Француз не отставал:

— У нас это дорого.

— А у нас очень дешево, — с гордостью за отчизну отчеканил академик.

В машине я объяснил французам ошибку академика. Они так хохотали, что испугали шофера.

28. Синтетический виноград

Опытный переводчик Дима Турчанинов учил меня: «Переводчик должен пить через тост». Иногда я нарушал это правило.

Однажды в Волгограде после обеда с большим количеством тостов французскую делегацию повезли осматривать клуб Волгоградского нефтеперерабатывающего завода. Нас привели в зал, где были установлены макеты различных агрегатов.

— Не надо нам подробно рассказывать, — попросили меня французы. — Говори только, что производит каждый агрегат.

Мы подошли к огромному макету.

— Что производит эта установка? — бодро спросил я.

— Синтетические смолы, — ответили мне.

И я допустил ошибку. Вместо résine («смола») произнес raisin («виноград»).

— Синтетический виноград? — удивились французы.

Я переспросил. Мне подтвердили.

Французы оживились:

— И его можно употреблять?

Я снова спросил. И снова мне ответили утвердительно. После чего я повел французов дальше.

На следующий день за завтраком мы разобрались, в чем дело, и французы еще долго подшучивали надо мной. В одном из писем ко мне руководитель делегации потом написал:

— Вчера мы с дочкой ели виноград. Он был очень вкусный, но до синтетического из Волгограда ему далеко.

29. Водку стаканами

Везем большую делегацию в Ригу. Нам выделен отдельный вагон. Утром мы, трое ребят, приходим в двухместное купе, где разместились девочки-переводчицы. Открыли бутылку водки. Рюмок, естественно, нет, используем вагонные стаканы. Налили водку, и вдруг открывается дверь. На пороге — заведующий отделом, руководитель делегации М. Шацкий, детина под два метра ростом и весом под сто килограммов. Мы замерли со стаканами в руках.

Шацкий взял один стакан, понюхал и громовым голосом прорычал:

— Утром!? Водку!? Стаканами!?

Мы молчали.

— Наливайте.

Мы тут же налили стакан, хотели предложить закуску — малосольный огурец. Шацкий отказался:

— Здоровье не позволяет.

И залпом выпил стакан.

30. Трудный день

К спиртному тогда было отношение особое.

Помню, я был включен в состав делегации, проверявшей работу Ленинградского совнархоза.

Утром, часов в восемь, нас принял второй секретарь горкома Б. А. Попов. Он пригласил нас в свой кабинет. На столе стояли большие фужеры. Помощник Попова налил в них коньяк. Кто-то из наших стал робко возражать.

— Надо, надо, — назидательно оборвал его Попов. — День будет трудный, потом не успеем.

31. Нелюдим

— Странный человек, — указывая на меня, сказал переводчик Юра Серегин человеку в синем костюме.

Я считал чемоданы. Их было около сорока. Делегация, с который мы с Юрой работали, прилетела из Адлера в Ленинград. Чемоданы делегатов привезли из аэропорта в гостиницу «Европейская», где мы должны были жить три дня, и я их считал.

Человек в синем костюме был англичанином, владельцем нескольких такси в Лондоне. Юра познакомился с ним и его дочерью, девушкой лет двадцати, в самолете; они тоже летели из Адлера в Ленинград.

Юра продолжал сокрушаться:

— Странный человек. Прилетел на три дня, а взял с собой сорок чемоданов.

Англичанин удивился, а Юра не останавливался:

— Ну скажите: зачем человеку нужно сорок галстуков, если он приехал на три дня?

— Он, наверное, очень богат? — предположил англичанин.

Юра только развел руками.

— Вы с ним знакомы? — заинтересовался англичанин.

— Это мой друг. Мы вместе учились в Сорбонне.

— Он холост?

— Да.

— Познакомьте меня с ним, — попросил англичанин. — Меня и мою дочь.

Юра понял, что зашел слишком далеко, и начал отступать:

— He is a fantastically unsociable («Он фантастически нелюдим»).

На англичанина эти слова никакого впечатления не произвели, и Юра продолжал:

— He is misogynist. («Он женоненавистник»).

И эти слова не произвели впечатления.

— И вообще, он, знаете…

Юра развел руками. Англичанин понял, отошел и более не приставал.

32. Случай с лордом

Все переводчики английского языка были заняты, и я должен был встречать лорда-хранителя лесов Великобритании Генри Джорджа.

Это был еще старый Шереметьево, и все прилетевшие умещались в одном небольшом зале.

Я выбрал мужчину посолиднее и спросил, не он ли господин Джордж. На что тот достаточно невежливо ответил.

— Нет.

Я спросил громко:

— Нет ли здесь господина Джорджа?

Никто не отвечал.

Прилетевшие начали расходиться, а тот солидный мужчина, к которому я обратился ранее, не уходил. Я набрался смелости, подошел к нему еще раз и на как можно более понятном английском языке спросил:

— Не вы ли господин Джордж?

— Нет, — так же грубо ответил он.

Все прилетевшие разошлись. В зале остался только невежливый субъект. Я решил, что лорд не приехал, и вышел на улицу.

— Эй, — услышал я голос невежливого господина, который почти бежал за мной. — Вы, кажется, искали Джорджа?

— Да, — удивился я.

— Так это я. Меня действительно зовут Джордж.

Я решил, что имею дело с больным или уж очень экстравагантным лордом.

В машине он дал мне свой паспорт… И я понял ошибку. У нас было написано «Генри Джордж», а он был Джордж Генри. Джордж — это было его имя.

И обращение к нему по имени звучало примерно так же, как если бы я подошел к Андрею Андреевичу Громыко и спросил:

— Это ты, Андрюша?

33. Дело вкуса

В том же старом Шереметьево со мной произошла смешная история.

Я ждал самолет, на нем должна была прилететь делегация, с которой мне предстояло работать. Самолет все не прилетал, и я направился во вполне естественное место. Там же и услышал, что самолет, которого я ждал, совершил посадку.

Я заторопился и почти побежал в зал прилета. По дороге заметил двух молодых женщин. Одна показалась мне очень красивой. Я так на нее засмотрелся, что чуть было не сшиб другую. Извинился и пошел дальше.

— Ну как она? — приставали потом ко мне девчонки из «Березки».

— Кто? — не понимал я.

Оказалось, что я засмотрелся на переводчицу, а чуть было на сбил с ног… великую итальянскую актрису Джину Лолобриджиду, красотой которой восторгался тогда весь мир. А я на нее и внимания не обратил. Потом я смеялся: «Я сталкивался с Лолобриджидой».

34. Голос крови

В комитете по координации работал переводчиком мой приятель Вадим Шмид. Естественно, переводчиком немецкого языка. Сам он утверждал, что родственников-немцев у него не было.

Однажды он потерял папку с документами, среди которых были справка о рождении и еще какие-то важные бумаги. Несколько нотариусов, уж не помню, по каким соображением, отказались делать ему копии. Но один нашелся. Небольшого росточка, как потом описывал его Вадим, щуплый, с лысиной.

Он сделал ему все документы, взял мало, а когда Вадим уходил, сказал:

— Sie haben eine gute deutsche Familienname. Aber «t» haben sie verloren («У вас замечательная немецкая фамилия. Но «т» вы потеряли»).

— Сказал он это таким четким командным голосом, — рассказывал потом Вадим, — что я машинально вытянул руки по швам и отчеканил: «Jawohl».

35. Будни отдела

Вадим Шмид немецкий знал в совершенстве, но по-французски — ни слова.

Однажды наша французская переводчица Соня Бойцова сделала новую прическу и в один день превратилась в красивую девушку. Вадим спросил меня, как сказать по-французски: «Ты очень красивая». Я сказал: «Je veux coucher avec toi», что означало: «Я хочу с тобой переспать». Вадим выучил фразу, подошел к Соне и выпалил: «Je veux coucher avec toi», за что тут же, естественно, получил пощечину.

Пока шло разбирательство, я счел за благо смыться, предупредив, что два дня буду в библиотеке.

Мирил их наш зам, добрейший Олег Зайцев. Он был поклонником полных дам, про мою изящную супругу говорил: «Идет, гремит костями», зато, глядя на упитанную женщину со странной фамилией Гаввага, сокрушался: «Такая полная дама — и не замужем, странно как-то». У него были жена и любовница, обе полные и настолько похожие друг на друга, что их можно было спутать.

Когда я явился через два дня, мир был установлен. Олег мне сказал:

— Вадим ошибся в порядке. С женщинами надо сначала: «Ты очень красивая», а потом сразу, пока не опомнилась: «Я хочу с тобой переспать». А он наоборот. Молодой еще.

36. Комсомольский патруль

Уж не знаю, с какого бодуна, но председателем комитета вместо самодура и администратора Павла Ивановича Аброскина был назначен интеллигентнейший Николай Федорович Краснов, доктор технических наук, профессор аэродинамики Высшего технического училища имени Н. Э. Баумана.

Однажды через недели две после своего назначения он пришел на работу в десять минут десятого и… был остановлен комсомольским патрулем, контролировавшим своевременный приход на работу.

Машинистка по имени Лариса, которая не знала его в лицо, строго спросила, в курсе ли он, когда начинается рабочий день. Он вежливо ответил, что да. Она спросила его, знает ли он, что опаздывать нельзя. Он ответил, что знает. Прочтя ему небольшую нотацию о необходимости вовремя приходить на работу, она наконец поинтересовалась его фамилией и только тогда поняла, что перед ней председатель комитета.

Весь день я, тогда секретарь комсомольской организации, ожидал вызова к начальству. Но нет, все обошлось.

Через пять месяцев Николай Федорович вернулся на кафедру аэродинамики, а кабинет председателя комитета снова занял грозный Павел Иванович Аброскин.

А строгая машинистка Лариса через полгода стала моей супругой, с которой мы мирно и дружно живем уже больше 50 лет.

37. Как меня спас комсомол

В воскресенье 24 декабря 1961 года все сотрудники комитета были приглашены на воскресник. Я работал в комитете всего несколько месяцев, и увиливать было нельзя. Мы с моим товарищем Вадимом Шмидом решили взять с собой спиртное. Решить-то решили, а договориться, кому покупать, забыли. И купили оба. А так как покупали в ближайшем с комитетом магазине, то оба купили единственную имевшуюся там водку — «Горный дубняк».

Каково же было мое изумление, когда в автобусе, который должен был везти нас на воскресник, я увидел двух заместителей председателя комитета и секретаря парткома. Объяснялось это просто: официально мы должны были что-то убирать в пионерлагере, но на самом деле ехали за елками.

Четверо местных рубили елки, а мы им помогали. Елки погрузили в специально пригнанный из Москвы грузовик. А потом нас пригласили в столовую. Там было пиво. Мы с Вадимом взяли пустые кружки и вылили туда содержимое наших бутылок. Это не привлекло внимания, так как отличить наш «дубняк» по цвету от пива было невозможно.

Мы набрали еды и сели за самый дальний столик.

И вдруг к нам подсаживается… секретарь парткома.

— Пиво пьете? Это хорошо.

Хорошо-то хорошо. Но пиво пьют не так, как отвратительный на вкус «Горный дубняк».

Вадим, как он мне потом рассказывал, решил: надо пить первым. Взял кружку и начал пить. Пил быстро, большими глотками. Поставил кружку на стол, поморщился:

— Не люблю теплое пиво.

Теперь выпить залпом пол-литра «Горного дубняка» должен был я. Если не выпью, подведу Вадима.

Я смотрел на желтую жидкость и понимал, что выпить залпом целую кружку отвратительной водки мне не по силам.

Мы разговаривали о том о сем. Я ловил взгляд Вадима. Он понимал мое положение.

И я нашел выход. Спас комсомол. Я незаметно снял комсомольский значок, выпрямил булавку. Потом взял кружку «дубняка» и начал пить. Через несколько мгновений, когда понял, что дальше пить не могу, вколол булавку в ногу. Боль была страшная. Но… теперь я мог пить спокойно.

Где-то на половине кружки я остановился и улыбнулся. Вадим потом рассказывал: он тогда решил, что я тронулся. Но я спокойно допил кружку и со словами: «Воду добавляют» — принялся за еду.

Потом я долгое время носил значок. На всякий случай.

38. Делегация лесников и туалеты

— Так мы все-таки не поедем осматривать отхожие места? — спросил меня главный смотритель лесов Италии.

Сочи, делегация ООН по проблемам лесного хозяйства, перевод на два языка: сначала на английский, потом на французский. Представитель сочинской администрации объявляет программу на день:

— А потом мы посетим парк, где вы будете иметь удовольствие осмотреть самшитовую рощу.

После того как моя коллега перевела эту фразу на английский, делегаты начали недоуменно переглядываться. Я понял, что она допустила какую-то ошибку. Теперь моя очередь переводить на французский. Делегаты с любопытством смотрели на меня: практически все говорили на двух языках.

Переводчик не обязан знать, как переводится на иностранный язык слово «самшит». Это слово достаточно редкое, но оно было в программе, и я заблаговременно нашел его в словаре: «самшит» — le buis. Поэтому перевел:

— Et ensuite nous visiterons le parc où vous aurez le plaisir de voir le bois de buis.

Делегаты облегченно вздохнули.

Позже я узнал: английская переводчица решила, что слово «самшит» интернациональное, и у нее получилось: «And then we shall visit park where you will have pleasure to see a grove of some shit», что означало: «Потом мы посетим парк, где вы будете иметь удовольствие осмотреть рощу с дерьмом».

39. ДОСААФ и рыбец

Однажды один ответственный товарищ в Волгограде объяснял немецким специалистам:

— До войны на месте заводского клуба располагалась школа ОСОАВИАХИМа.

Переводчица молчала. Он спросил ее:

— ОСОАВИАХИМ трудно перевести?

— Трудно, — призналась она.

— Тогда скажите просто: не ОСОАВИАХИМ, а ДОСААФ.

В Ростове такой же начальник рассказывал французам о рыбе. Речь зашла о рыбе под названием «рыбец».

— Ты объясни им, — сказал он переводчику. — Бывает баба, а бывает бабец. Так и рыба. Бывает рыба, а вот эта — рыбец.

Переводчик Юра Серегин, не моргнув глазом, рассказал французам какой-то анекдот. Они засмеялись. Все были довольны.

40. Грозный Аброскин

Когда я переходил из Комитета по координации в райком комсомола, от райкома партии мое новое назначение курировал третий секретарь райкома Павел Иванович Груздов.

Однажды, когда я уже сидел в кабинете секретаря райкома, мне позвонила секретарша:

— Павел Иванович хочет с тобой побеседовать.

Сначала общие слова, потом Павел Иванович спросил:

— Как у тебя на работе? Нет препятствий?

А препятствия были. Мой непосредственный начальник Н. Бушмарин вел себя непорядочно. В лицо говорил одно, за глаза другое. Ставил палки в колеса по мелочам. Я все и рассказал.

По мере моего рассказа и реакции собеседника я понял, что беседую не с Павлом Ивановичем Груздовым, а с самим Аброскиным, тоже Павлом Ивановичем.

Реакция Аброскина была мгновенной и жесткой. После разговора со мной он сразу же вызвал Бушмарина. И вернулся тот только через несколько месяцев. Прямо из кабинета Аброскина его увезла скорая помощь. Вряд ли у него остались обо мне хорошие воспоминания.

До работы в комитете Аброскин был директором Новочеркасского электровозостроительного завода. После его ухода там в 1962 году произошло легендарное восстание рабочих. Одним из требований восставших было возвращение на завод Аброскина. И Аброскина немедленно вернули в Новочеркасск.

А в том кабинете, из которого я с ним разговаривал по телефону, через полтора десятка лет заседал секретарь райкома Михаил Ходорковский.

41. Память о человеке

Одним из заместителей председателя комитета был некто Борис Николаевич Попов (отчество, может быть, путаю). Человек он был не просто крутого, а очень крутого нрава. И глуп. Что в сочетании с крутым нравом делало работу с ним трудной. До комитета он работал председателем совнархоза (при Хрущеве были такие) в Волгограде.

Когда я однажды оказался в Волгограде, то с удивлением узнал, что там его еще помнят, хотя он уже пять лет работал в Москве. Более того, каждый год празднуют день, когда он был переведен в Москву.

42. Спасительный идиотизм

В Адлер делегация ООН должна была лететь на самолете. Переводчица Лида Ганина летела первый раз в жизни и очень боялась. Когда мы начали рассаживаться по креслам, мимо нас провели совершенно пьяного, еле державшегося на ногах моряка, капитана второго ранга.

— Смотри-ка, — сказал я Лиде, — абсолютно пьяный! Как он будет вести самолет!

Лида, естественно, приняла моряка за пилота, от страха начала трястись и попросила у переводчицы Наташи лекарство от сердца.

Чтобы исправить положение, переводчик Юра Серегин отправился к пилотам и заявил, что, так как среди пассажиров много армян, он готов переводить объявления на армянский, которого он, естественно, не знал. Когда он принялся на весь самолет нести абракадабру, да еще с карикатурным акцентом, Лида начала смеяться:

— Это же идиотизм!

— Тебе нужно лекарство от сердца? — спросила Наташа.

— Нет, — отвечала Лида. — Полегчало.

43. Берта Львовна

За месяц до свадьбы у меня разболелись зубы. Сразу два. Справа и слева. Мое твердое решение рвать и не мучиться, врач, полная пожилая дама по имени Берта Львовна, категорически отвергла и начала лечить. И я целых две недели через день ходил на лечение, которое безболезненным назвать нельзя. Иногда у меня были поползновения встать и уйти куда глаза глядят.

Потом мне приходилось ставить пломбы у французских, американских, канадских врачей. У них были прекрасная техника, высокоскоростные машины, обезболивающие мази.

Сейчас мне больше 80 лет. Все пломбы, которые мне ставили эти врачи, вылетали — и мне ставили новые. Но пломбы, которые мне поставила Берта Львовна, стоят. Стоят вот уже более 50 лет.

44. Мальчишник, которого я не помню

Наша с Ларисой свадьба была назначена на 1 февраля, а в конце января меня отправили в командировку в Киев. Вернуться я должен был только утром в день свадьбы.

Когда днем 31 января я рассказал ребятам из Совмина Украины, что завтра у меня свадьба, они никак не отреагировали, но в семь часов явились ко мне в номер с провиантом:

— Надо организовать мальчишник.

Я отказывался: завтра улетать, вещи еще не собраны…

Они меня не слушали.

Я пришел в себя, только когда меня растолкала стюардесса:

— Москва.

Дома будущая супруга, открыв мой чемодан, порадовалась:

— Молодец. Так аккуратно сложил все вещи.

Я не стал ей говорить, что понятия не имею, кто складывал вещи, и оказавшиеся в чемодане подарки я не покупал.

Это была не последняя веселая история перед свадьбой. Шофер такси, который вез нас из загса в ресторан, ошибся и вместо «Праги» повез в «Советский». А когда понял ошибку и поехал в сторону «Праги», у него кончился бензин. Мы долго голосовали, пока не поймали новую машину. Опоздали мы на свадьбу прилично. Но ничего. Живем дружно уже больше пятидесяти лет.

45. Легендарный случай

Не могу не рассказать о таком веселом и трудном хлебе, как работа переводчика. И конечно же, несть числа веселым историям об ошибках переводчиков.

Однажды во время встречи рабочих делегаций в подмосковном санатории русские узнали, что среди французов есть молодожены, и потребовали, чтобы те по русскому обычаю поцеловались, а все кричали «Горько!».

Все было бы неплохо, но, как это ни покажется странным, в современном французском языке нет глагола «целоваться», старые словари приводят глагол baiser, который на жаргоне означает только «трахаться», причем это самый грубый синоним данного слова. Молодая переводчица этого не знала и перевела: «По русскому обычаю вам надо потрахаться, а мы будем кричать «Горько!». А дальше игра слов: amer и à mère. И получилось: «Вы будете трахаться, а мы — кричать «Стань матерью».

— Где трахаться? — уточнили любознательные французы.

— Здесь, — отвечали русские товарищи.

— Прямо здесь?

— Прямо здесь.

— Неудобно, — засомневались было французы.

Но их успокоили:

— Это до свадьбы было неудобно. Ведь дома же вы трахаетесь.

Французы к тому времени уже основательно выпили:

— Русский обычай. Нельзя обижать хозяев.

Молодой супруг начал было сдаваться, но молодая жена ни в какую. К счастью, в зал вошел старший переводчик, и все закончилось тостом за молодоженов.

 

2.2. На нефтегазовом фронте

46. Руководитель старой школы

В 1964 году я перешел работать в только что созданный Государственный комитет СССР по нефтедобывающей и газовой промышленности. Трудился я в должности начальника протокольного отдела Управления внешних сношений. Мне еще не было 30-ти лет, в то время такое случалось нередко.

Председателем комитета был Николай Константинович Байбаков. Каждый праздник мы, работавшие на первом этаже, завидовали тем, кто работал на верхних этажах. Ибо каждого сотрудника он поздравлял с праздником лично и начинал сверху, а мы ждали, когда он спустится к нам, пожмет руку и пожелает успехов.

Однажды мне позвонила его секретарь:

— У Николая Константиновича какой-то посетитель. Он нетрезв, ведет себя шумно.

Я вошел в кабинет Байбакова. Действительно, посетитель вел себя «активно». Я взял его за плечи и выпроводил.

На следующий день мне позвонили из секретариата Байбакова и попросили зайти. Я шел за благодарностью.

— Вчера вы меня очень огорчили, Олег! — встретил он меня. — Вы очень грубо поступили с посетителем. Человек приехал к министру издалека. А вы его…

Через год Байбаков был назначен председателем Госплана.

47. Руководитель очень старой школы

Позже, работая в МИДе и в ЦК партии, я часто встречал Байбакова на совещаниях. Иногда в перерыве он сам подходил ко мне. Бывало, вспоминал инцидент с посетителем.

Последний раз я видел его в 1985 году. Совещание в ЦК партии длилось неделю. В первый день он поздоровался со мной, спросил, где я работаю. На следующий день он меня не узнал. Потом опять узнал.

— С ним это бывает. Возраст! — объяснил мне секретарь парткома Госплана.

И в таком состоянии он еще пять лет руководил Госпланом! Важнейшим органом, координирующим всю хозяйственную жизнь страны.

48. Великовозрастный помощник

— Олег Сергеевич, Николай Константинович просит вас зайти.

В кабинете сидит вальяжный субъект лет сорока. Байбаков его представил:

— Гук Юрий Иванович.

Мы раскланялись.

— Я знаю, Олег, что у вас очень много работы… — начал Байбаков.

Я согласился, хотя, по правде говоря, работы у меня практически никакой не было. Комитет был организован всего полгода назад, и за это время к нам приезжали всего две делегации.

— Поэтому я думаю укрепить ваш отдел. Вы не будете возражать, если я назначу Юрия Ивановича вашим помощником?

Я крайне удивился, но изобразил радость:

— Теперь будет легче работать.

Мы вышли из кабинета.

— Надо бы это отметить, — предложил мой новоиспеченный помощник.

Я согласился, но выразил сожаление по поводу отсутствия достаточных материальных средств.

— Неважно, — парировал Гук. — Беру все на себя. Поедем в «Балчуг».

Мы спустились вниз, подошли к огромному белому форду. На таких машинах я никогда не ездил:

— Прекрасная машина.

Гук не согласился:

— Очень заметная. Жене обязательно докладывают, где я.

Уже в первый день я узнал причину его появления у нас.

— Я зашел в кабинет полковником и членом партии, а через десять минут вышел рядовым и беспартийным.

Он работал в Швейцарии, вместе с Носенко. Когда тот сбежал, Гука наказали. К счастью, его жена была дочерью бывшего министра, знакомого Байбакова, и тот принял его на работу.

Жизнь моя с появлением Гука изменилась. Деньги у него были. И именитые знакомые тоже. Наиболее памятными были походы в пельменную с А. Аджубеем. Бывший главный редактор «Известий» был остроумным собеседником. Но спиртного заметно перебирал.

Через несколько месяцев я перешел на работу в ЦК ВЛКСМ, с нефтяной промышленностью расстался и с Гуком больше не встречался.

49. Замятин

Однажды Гуку поручили организовать лекцию по международному положению, и он пригласил заведующего отделом печати МИДа Леонида Замятина.

После лекции Гук предложил:

— Поедем выпьем.

Замятин согласился. Взяли меня.

— Это мой начальник, — представил меня Гук.

На белом форде мы доехали до Столешникова переулка, купили бутылку водки.

— Где будем пить? — забеспокоился дипломат.

— В подъезде, — спокойно ответил Гук. — Олег, найди стакан.

Это было нетрудно. Рядом стоял автомат с газированной водой. Я взял стакан, и мы направились в подъезд ближайшего дома.

Замятин нервничал, предлагал пойти в кафе. Но Гук был непреклонен:

— Леня, ты оторвался от народа. Но я тебя знаю. Ты простой парень. Иди с нами.

Мы зашли в подъезд. Гук не торопясь налил водку в стакан, протянул стакан Замятину:

— За Россию и ее обычаи.

Тот быстро выпил одним глотком.

Потом Гук налил мне; последним, по-прежнему не торопясь, выпил сам.

Когда мы вышли из подъезда, Замятин был в восторге:

— Юра, ты молодец. Спасибо вам, ребята. Действительно, я оторвался от народа. А я такой же, как все.

— Вот пойди и поставь стакан на место.

50. Встреча в Алжире

Через пять лет я встретил Замятина в Алжире. Он приехал в составе делегации вместе с Н. Подгорным. Я к тому времени был вторым секретарем посольства.

— Помните, как мы выпивали в подъезде?

— Конечно, помню. Это было здорово.

Когда-то он служил вместе с моим тестем в посольстве в Вашингтоне и несколько раз привозил Ларисе подарки от родителей. Я передал ему привет от Ларисы.

— Ты что, женат на Ивановой дочке?

— Да.

— Так она же несовершеннолетняя.

Увы. Ларисе было уже 29 лет.

— Как быстро мы стареем! — сокрушался он.

Позже я часто видел его в ЦК партии. Карьера его развивалась стремительно: генеральный директор ТАСС, заведующий отделом международной информации ЦК партии, посол в Англии.

Леонид Митрофанович жив, недавно я слышал его на «Эхо Москвы».

51. Наталья Щучьевна

Вновь созданный Государственный комитет по нефтедобывающий и газовой промышленности первые три месяца располагался в здании в Орликовом переулке.

Мы с сотрудниками управления внешних сношений сидели в огромном зале. Моему отделу выделили стол. За ним должны были работать я и моя секретарша. Она была в отпуске, сдавала экзамены. Я знал только, что ее зовут Наташа, а фамилия Егурнова.

Нужно было готовить список на еженедельное получение продуктов в спецбуфете. Отчество Наташи я не знал и написал: «Н. Щ.».

Через день пришла счастливая Наташа, сдавшая зачеты. И сразу же недоуменный вопрос какой-то дамы:

— Наташа, какое у вас странное отчество!

— Ничего странного, — бойко ответила Наталья. — Щучьевна. Я Наталья Щучьевна.

Я обрадовался: девчонка понимает юмор. А начальник управления Н. Шилин одобрительно кивнул головой:

— Сработаемся.

52. Советы опытной дамы

В тот же день Наташа поведала нам о том, что мать держит ее в строгости. Ей запрещено носить шелковое белье.

— Это напрасно, — среагировала дама, которая интересовалась Наташиным отчеством. — Женщина всегда должна носить красивое белье. Никогда не знаешь, где придется раздеваться.

Было бы понятно, если бы мы услышали такое от иной женщины, но дама, говорившая это, была очень немолода и крайне непривлекательна.

А потом она добавила:

— И никогда не знаешь, случится ли это завтра, а может быть, даже сегодня.

На что начальник управления скептик Шилин тихо заметил:

— Кому-то сегодня может крупно не повезти.

53. Как проверить нравственность

Другая дама как-то сказала Наташе:

— Ваш Олег — очень развращенный человек.

Наташа не согласилась:

— Что вы! Он очень скромный.

— Нет, нет, Наташа, поверьте мне. Я вам докажу.

И доказала.

Когда через несколько дней я сидел в буфете, она привела туда Наталью:

— Посмотрите, Наташа, как он выдавливает молоко из пакета.

Наталья потом целый день смеялась, а Шилин говорил неприличные вещи.

54. О необходимости сохранять инкогнито

Лет через десять я встретил обеих дам на похоронах моего дяди. Они обалдели:

— Ты племянник Рубена?

Я подтвердил.

— Что же ты раньше не сказал! — убивались они. — Мы бы тебя на руках носили.

Иногда лучше сохранять инкогнито.

55. Наталья чистит пол

Летом 1964 года Госкомитет по нефтедобыче и газу переехал в новое здание на Софийской набережной. И началась битва за кабинеты и мебель.

Кабинет протокольному отделу выделили приличный, но вот мебель нас не устраивала, особенно стулья. Мы заметили на складе отличные стулья и решили украсть шесть штук.

У входа в склад сидел парень и зорко следил, чтобы без надлежащей записки никто ничего не выносил. И мы мобилизовали Наталью.

В здании был только что проведен ремонт, и сотрудницы с бритвами в руках очищали пол от краски. Наталья подошла к складу, стала на четвереньки и начала скрести пол. Картина сторожу представилась необычная: молодая, красивая, с обворожительными формами девица на четвереньках, а если учесть, что дело было летом и Наталья всегда носила короткие юбки…

От чудесной картины парень не мог оторвать глаз. Наталья поворачивалась. Парень поворачивался на стуле тоже. А мы с Гуком выносили стулья. Когда Гук вынес последний, то сказал Наташе:

— Все.

Она повернулась, грозно посмотрела на сторожа:

— Что вы себе позволяете! Я не могу так работать.

И гордо удалилась.

Веселая и скромная девушка, Наташа быстро вписалась в коллектив. О ее семье мы ничего не знали. Домой к себе она не приглашала. Только через сорок лет я узнал, что отец у нее был легендарной личностью — генералом КГБ.

56. Как писать характеристики

Мне предложили перейти на работу в ЦК ВЛКСМ. Нужно было представить характеристику с места работы.

— Напиши сам, — сказал Шилин.

Я написал. Шилин прочел, поморщился.

— Идем к Александрову.

Виктор Александрович Александров был начальником управления кадров.

Александров, знавший меня еще по Комитету по координации и пригласивший меня работу в Комитет по нефти и газу, взял характеристику, прочел и тоже поморщился.

И они с Шилиным стали характеристику править.

Вместо «после армии поступил в университет» они написали «как отличник боевой и политической подготовки по окончании службы в армии был рекомендован для учебы в университете». Вместо «работал в цирке» — «обладая артистическими данными и незаурядной физической подготовкой, был приглашен для работы в цирк» и так далее.

57. В Госплан я не попал

Когда Байбаков стал председателем Госплана, он назначил начальником отдела кадров моего знакомого по работе в двух комитетах Виктора Александровича Александрова. Я тогда работал деканом Центральной комсомольской школы. Александров вызвал меня к себе и предложил должность заместителя начальника Управления внешних сношений Госплана. Я был у Байбакова. Тот согласился. Я начал оформлять документы…

Но времена уже были другие. Во времена Сталина и Хрущева при назначении на должность решали, способен ли претендент справиться с ней. При Брежневе решали, достоин ли он назначения. И на эту должность утвердили племянника секретаря ЦК.

58. Меритарная система

— Да, времена теперь другие, — согласился тесть моего брата Александр Федорович Яковлев, доктор экономических наук, профессор. — Меритарная система подбора кадров сменилась аристократической, элитарной.

И объяснил:

— Меритарная система — это когда назначают на должность, принимая во внимание способность претендента справиться с должностью. Противоположностью является аристократическая система, когда на должность назначают, ориентируясь на принадлежность претендента к элите. Это может быть родовая, дворянская элита. Может быть государственный непотизм, когда при назначении на должность принимают во внимание родственные связи. Может быть олигархическая элита, когда должность можно просто купить.

Я начал что-то говорить о марксизме. Александр Федорович меня перебил:

— Марксизм здесь ни при чем. Меритарная система в России была при Петре Первом, при Екатерине Второй и при Сталине. Обрати внимание: первых двух назвали великими. При них государство развивалось наиболее эффективно. Теперь у нас изменилась система, и многие даже не заметили.

— И что будет? — спросил я.

— С 1928 года был подъем. Теперь начнется спад.

— И чем закончится спад?

— Спад всегда заканчивается распадом.

Как в воду глядел.

 

3. Школа нелегалов

 

3.1. На передовой идеологической войны

59. Шакал не проходит проверку

В апреле 1965 года я был утвержден в должности декана Центральной комсомольской школы ЦК ВЛКСМ и вошел в номенклатуру идеологического отдела ЦК КПСС.

Больше половины слушателей на моем факультете были нелегалами из Латинской Америки. Они прилетали в Москву в августе-сентябре. Под мое честное слово их пропускали через пограничный контроль в Шереметьево, и мы отвозили их в гостиницу «Юность».

После того как вызванный мною представитель компартии той страны, откуда прилетел новичок, подтверждал, что приехавший — тот, за которого себя выдает, я проводил с ним беседу и, если он нам подходил, давал указание оформить въездные документы. Иногда забывал. Однажды мне позвонил сам начальник погранвойск и спросил, знаю ли я, что под мое честное слово в Москве находятся 14 человек без штампа о въезде, а стало быть, нелегально.

Известного международного террориста Ильича Рамиреса Санчеса по прозвищу Шакал, в настоящее время отбывающего срок за три убийства во Франции, тогда в школу я не принял: счел недостаточно политически подготовленным и с согласия представителя венесуэльской компартии отправил на учебу в Университет имени Лумумбы.

Мне рассказывали, что он на меня обиделся.

60. Идеолог партии в женском туалете

Выступать перед слушателями Центральной комсомольской школы приглашали многих известных людей. Однажды мы ждали Валентину Терешкову.

За час до приезда Терешковой объявился Саша Дзасохов, тогда заместитель председателя Комитета молодежных организаций.

— Все готово?

— Все.

— Давай проверим. Ты знаешь, какая она! С ней можно нарваться на неприятности.

Мы осмотрели зал, заглянули в кабины переводчиков, проверили микрофоны. Вроде бы все было в порядке.

— А туалет? — неожиданно вспомнил Дзасохов. — У вас есть отдельный туалет рядом с залом заседаний?

У нас не было отдельного туалета рядом с залом заседаний.

— У нее живот болит? — поинтересовался я. — Или другая какая болезнь?

Дзасохов испугался:

— Что ты!

И тут же спросил:

— А ты женский туалет проверял?

Я признался, что до этого не додумался. Но заверил, что у нас во всех туалетах чистота, и обещал послать проверить кого-нибудь из переводчиц.

— Что ты! — замахал он руками и побежал.

Он влетел в женский туалет. Находившиеся там переводчицы и иностранные студентки шумно выразили крайнее неудовольствие.

— Девочки, спокойно, это проверка. Скоро сюда может зайти Терешкова.

И проверил слив в каждой кабинке…

При Горбачеве он стал главным идеологом партии. До него на этой должности был М. Суслов. При всем моем негативном отношении к Суслову мне трудно представить его проверяющим слив в женском туалете.

Когда случились события августа 1991-го, ни один коммунист не вышел защищать свою партию. Ни один. А ведь при приеме в партию все клялись быть верными этой партии, защищать ее идеалы.

Неужели все клятвопреступники?

Продали идеалы? Какие? У Н. Бухарина идеалы были. С ними можно соглашаться или нет. У Суслова были не идеалы, а догмы. Но были.

А какие идеалы Дзасохова можно было продать?

Позже он попал на страницы газет, когда, будучи президентом Северной Осетии, руководил штабом спасения заложников в Беслане. После этого его сняли.

61. Визит председателя КГБ

Как-то в школу приехал председатель КГБ В. Семичастный, который до этого был первым секретарем ЦК ВЛКСМ. Приехал, как он сам выразился, «с неофициальным визитом». Многие у нас знали его по комсомольской работе. Он сам когда-то учился в школе. В конце визита мы пили кофе в кабинете директора.

— У меня к тебе, Володя, просьба, — обратилась к нему заместитель директора Маша Гаркуша, еще год назад первый секретарь Курганского обкома комсомола. — Хорошо бы ввести у нас в школе пост КГБ.

Кагэбэшники тогда не имели право вмешиваться в работу комсомольских организаций, и в нашей школе их не было.

— Зачем? — удивился Семичастный.

— У нас много иностранцев, есть нелегалы, около школы иногда ошиваются подозрительные личности. А сотрудников КГБ у нас нет.

— Нет, Маша, делать этого не надо, — умерил ее пыл Семичастный. — Я знаю своих ребят. Они начнут следить не за иностранцами, а за тобой.

— Почему, Володя? — удивилась Маша.

Председатель комитета немного подумал, а потом изрек:

— Потому что это проще.

На том и порешили.

62. Монах трудолюбивый

Мой коллега Виктор, занимавшийся африканцами, как-то пожаловался мне:

— Каждое утро ко мне приходит парень из Южной Африки и по часу рассказывает, что капитализм — это плохо, а Советский Союз — друг угнетенных и тому подобное. Не знаю, что с ним делать.

— Пришли его ко мне.

На следующее утро парень появился в моем кабинете. Только он начал мне излагать свои теории о том, как надо спасать мир от капитализма, я его прервал:

— То, что ты говоришь, очень важно. Поэтому изложи все это письменно и принеси Виктору завтра утром.

И началось. Каждое утро он приносил Виктору по десять страниц, исписанных мелким почерком. Виктор завел для них специальную полку. Потом ему надоело, и он выкинул все рукописи. Парень прибежал жаловаться ко мне.

— Никому не говори об этом, — успокоил я его. — Просто твои бумаги отправили в ЦК партии. Это очень важно и секретно.

— Мне продолжать писать?

— Продолжай.

И он продолжал.

63. Как я сдал человека в КГБ

Наша школа была, пожалуй, единственным учреждением в Москве, где отмечали католическое Рождество. Официально праздник не объявляли, но слушатели «праздновали» допоздна, а мы закрывали на это глаза.

Как всегда в таких случаях, в школе на ночь оставался один из руководителей.

Однажды таким дежурным руководителям оказался я.

В три ночи мне позвонили:

— Ваш студент задержан на территории секретного завода. Сейчас он находится в помещении районного отделения КГБ.

Я немедленно выехал на встречу с арестованным.

Им оказался венесуэлец. Он сидел на диване и испуганно смотрел по сторонам.

— Что случилось? — спросил я.

Выяснилось, что он, изрядно выпив, пошел гулять, прошел почти два километра, пока не встретил группу женщин. Заговорил с ними, вместе чего-то пели, а потом он с ними прошел через проходную. Когда оказался на территории завода, все женщины разошлись, а он остался один на центральной площади.

— Сначала было много русских мама, — объяснял он. — А потом все ушли, и я остался один. Было очень холодно. Я стал кричать, но меня никто не услышал. И я нашел трубу, большую трубу, она была теплая. Я обнял ее, чтобы согреться.

— Скорее всего, так и было, — подтвердил уполномоченный. — Нам позвонили и сказали, что иностранец пытается забраться в цех по трубе.

После непродолжительных переговоров его отпустили.

А через два дня ко мне в кабинет ввалился грузный тип и радостно закричал:

— Мы нашли! Мы нашли!

— Что нашли! — вежливо поинтересовался я.

— Мы нашли то место, где иностранец выломал забор и проник на территорию завода.

Он вынул из кармана документ и представился:

— Я начальник охраны завода.

И я все понял. Ему нужно доказать, что на проходной у него порядок, а мой венесуэлец — почти диверсант.

Это не входило в мои планы. Я знал, что в этом случае венесуэлец донесет своему генсеку, а Хесус Фария — человек эмоциональный, он все изложит если не Суслову, то уж точно Пономареву. Чего-чего, а неприятности с секретарем ЦК партии мне не нужны. И я спокойно ответил:

— К сожалению, я некомпетентен разбираться в этом вопросе.

— А кто?

— Я вам дам адрес.

Я написал на бумажке адрес и протянул начальнику охраны.

— Что это? — спросил он.

— Приемная КГБ, — спокойно ответил я.

А относительно «пройти через проходную»…

Начальников безопасности обычно не любят. Мне рассказывали, как ребята из одного «почтового ящика» ночью умудрились вынести пушку, стоявшую на центральной заводской площади, за территорию завода и поставить перед самым входом. Приезжали комиссии, но так и не узнали, кто и как это сделал.

И еще.

У меня долго хранилась статья из «Московской правды», где рассказывалось, как рабочие мясокомбината выносили свиней, надевая на них тулупы и шапки. В таком виде они вместе со свиньей проходили через проходную.

64. Методы борьбы с империализмом

В кабинет вбежала переводчица Инна Седько:

— Теперь иди ты.

— Опять?

— Опять.

И я привычно направился в аудиторию № 12.

Знакомая картина: три венесуэльца в окружении трех-четырех слушателей из других стран, закрыв глаза и раскачиваясь в такт, кричат:

— Ре! Ре! Революция! Че! Че! Че Гевара! Хо! Хо! Хо Ши Мин!

Венесуэльцы эти были легендарные, они бежали из тюрьмы, прокопав подкоп из камеры в подвал лавочки на площади возле тюрьмы.

А дальше все как обычно. Немного подождав, я спрашивал:

— Что вы ели сегодня на обед?

Они замолкали, потом начали сбивчиво рассказывать.

Тогда я спрашивал:

— А что ели сегодня на обед боливийские крестьяне из деревни Толедо?

Они снова замолкали, а я продолжал:

— В то время, когда крестьяне угнетенных стран голодают, вы, сытно пообедав, забыли про международную солидарность.

После чего, не дав им опомниться, я переходил на лозунги и призывы к совместным действиям против империализма. Заканчивалось это тем, что мы начинали вместе петь «Интернационал». Потом они мирно расходились.

Переводчицы подслушивали в соседней комнате и, как только слышали «Интернационал», успокаивались:

— Пронесло.

Я несколько раз спрашивал у генсека венесуэльской компартии Хесуса Фарии, зачем он присылает таких нервных, на что веселый и быстрый на ответ Фария отвечал:

— А что с ними буду делать я?

Однажды из Аргентины приехали три юных дивы, которые между собой говорили на идише. Они начали приставать к парню из ФРГ, добродушному веселому увальню, обвиняя его в преступлениях гестапо. Кончилось это тем, что он женился на одной из них, и она уехала с ним в Мюнхен.

65. Что случилось с патриархом Евтимием

Однажды кружным путем мне пришла телеграмма такого содержания: «Срочно. Что случилось с патриархом Евтимием?». И все. Кто скрывался под кличкой «патриарх», я не знал. Позвонил в Высшую партийную школу — не знают. Поехал в школу КГБ — тоже ничего. Звонил в Лумумбу, связался с руководством курсов «Выстрел», с профшколой. Я обратился во все организации, где могли учиться нелегалы. Но патриарха Евтимия никто не знал.

И все-таки отгадка нашлась. Мне позвонили ребята из КГБ:

— Может, тебе это поможет, но в Софии есть гостиница, которая называется «Патриарх Евтимий».

Теперь все выяснить было делом техники. За три месяца до этого мы направили в Болгарию одного нелегала. К нему должен был приехать другой нелегал, но задерживался. И телеграмма означала: «Срочно. Что случилось? Жду в гостинице «Патриарх Евтимий».

66. Черный Орфей

Летом я замещал декана, занимающего африканцами.

Однажды мне позвонил А. Нето, председатель Народного движения за освобождение Анголы, будущий первый президент Анголы, и попросил по окончании школы определить одного студента куда-нибудь, где учат петь. Естественно, я пообещал, но при первой же проверке стало ясно, что слуха у парня нет совершенно.

Через неделю мне позвонили из ЦК партии:

— Почему не выполнили просьбу товарища Нето?

— У парня абсолютно нет слуха.

— А нам все равно. Делайте что хотите, но или определите учиться пению, или достаньте справку, что он неспособен к музыке.

С ЦК не поспоришь. Вся надежда была на переводчицу Машу Сеженскую, дядя которой, Ю. В. Муромцев, был тогда ректором института имени Гнесиных.

— Делай что хочешь, но принеси мне справку, что он не может быть принят по профессиональным данным.

Она позвонила дяде и через неделю отправилась на прослушивание.

— Я им говорила, что это черный Орфей, но когда он запел… А люди там ответственные. Председатель комиссии — Н. Д. Шпиллер. Он закончил, я его за руку — и на выход. А они мне: «Полагается два сольных номера». Дальше было еще хуже. Он отпел, мы вышли, но тут я вспомнила, что ты велел принести справку. Снова вошла. «Что вам еще надо?» — недовольные такие. «Мне нужна справка». — «Какая еще справка?» — «О результатах прослушивания». — «А вы сами не поняли? — «Мне нужна справка». — «Получите в дирекции». Получила. Там написано: «Не прошел по конкурсу».

А на следующий день ей позвонил дядя:

— Ты меня опозорила. Я им тоже говорил: черный Орфей, черный Орфей…

Я выдал Орфею справку и позвонил в ЦК.

Через неделю его забрали обучать живописи.

67. Высшая кавалерийская школа

Директор нашей Высшей комсомольской школы Николай Николаевич Мурашов готовился выступать на районном партактиве. Он хотел поставить вопрос о ремонте дорог. В школе часто бывают иностранцы, причем на самом высоком уровне, а дороги отвратительные.

Вернулся он мрачнее тучи. Оказалось, что ведущий заседание вместо «директор Центральной комсомольской школы» по ошибке представил его как «директора Центральной кавалерийской школы». Мурашов его поправил, и в зале начались смешки. Когда он стал говорить о дорогах, кто-то из зала спросил: «А лошади асфальт не разобьют?», что вызвало гомерический хохот. Выступление было скомкано.

68. Бухгалтер пляшет вокруг костра

Бухгалтер Виктор Иванович ходил вокруг костра и причитал:

— Посадят. Нас непременно посадят!

Этому столь зрелищному событию предшествовала ревизия имущества, выдаваемого слушателям нашей школы.

Обнаружилась нехватка 45 зимних пальто. Слушатели из Африки умудрялись их продавать, никакого уголовного дела на мужественных борцов с колониализмом заводить было нельзя. Кроме того, наша школа была зоной, свободной от милиции. После обнаружения каждой пропажи наш эконом Леня Кривовяз должен был списывать пропажу по одной единице. Но Леня был вольным художником, иногда мог исчезнуть на несколько дней, жизнь вел, как бы теперь сказали, гламурную и пропавшие пальто не списывал.

Лето, большинство слушателей разъехались, и Леня не объявлялся на работе десять дней.

По настоянию бухгалтера за ним дважды посылали шофера, и дважды его не было дома. Наконец он появился веселый и беззаботный.

— Что будем делать? — вопрошал бухгалтер.

— Ничего страшного. Все улажу. Сейчас пойду пообедаю, потом улажу.

Через час Леня появился в сопровождении двух механиков из гаража, и они принялись стаскивать на лужайку перед учебным корпусом оставшиеся на складе пальто, штук 100–150.

Виктор Иванович с опаской следил за происходящим. Затем Леня приказал облить все пальто бензином и, к ужасу бухгалтера, поджег.

— Посадят. Нас всех посадят, — причитал бухгалтер.

— Ничего не посадят, — спокойно парировал Леня и показал бумажку из медчасти, где указывалось, что у одного слушателя, прибывшего из Африки, обнаружены симптомы… оспы.

Через час был составлен протокол комиссии, присутствовавшей при сжигании одежды, которая может стать источником распространения эпидемии. Членом комиссии значился бухгалтер. В число сожженных пальто были включены и недостающие 45.

— Посадят, — вздыхал Виктор Иванович. Но протокол комиссии подписал.

Все обошлось. Дело было закрыто.

69. Брежнев вылетает спецрейсом. Встречайте

Очень часто нелегалы возвращались домой через Прагу. Представитель ЦК ВЛКСМ в Праге Саша Лебедев (там он занимал пост в Международном союзе студентов) встречал их и направлял дальше. Чтобы послать ему телеграмму о вылете, надо было ехать в Особый отдел ЦК партии, терять полдня. И мы с ним договорились, что каждой стране будет соответствовать футбольная или хоккейная команда, и обменялись списками слушателей. Скажем, вылетает Родригес из Чили, я смотрю: Чили — это «Спартак», Родригес у меня пятый по списку, а в «Спартаке» пятым значится Старшинов, и по открытой почте я посылаю телеграмму: «Такого-то числа таким-то рейсом вылетает Старшинов».

Все было бы хорошо, но в списке ЦСКА значился защитник Брежнев. И однажды я должен был послать телеграмму: «Такого-то числа рейсом «Аэрофлота» вылетает Брежнев. Встречайте».

Я вышел из положения, добавив: «Брежнев — однофамилец». В 1993 году Саша Лебедев снова вернулся в Прагу, но уже в должности посла.

70. Футбол как транквилизатор

Как-то мы с Виктором Якуниным получили серьезный разгон в ЦК комсомола. Сейчас уже не помню, за что. Говорилось даже о «несоответствии должности» и «необходимости кадрового решения».

Из ЦК я поехал прямо на футбол. Болел я за ЦДСА, поэтому, когда в метро услышал: «Бей конюшню», разозлился, и все служебные несчастья отодвинулись на второй план. Потом был футбол и счет 3:0 в нашу пользу. Счастливый я поехал домой. По дороге встретил друзей, поехали омывать победу.

На следующее утро я явился на работу с больной головой и в отличном настроении. Там встретил бледного Виктора:

— Я не спал всю ночь.

Через полчаса позвонили из ЦК. Выяснилось, что дело ограничится предупреждением. Я отправился в столовую, а Виктор — домой: у него возникли проблемы с сердцем.

Говорят, хобби — самое лучшее средство от стрессов на работе. Разве не так?

71. Все равны, как на подбор

Летом на территории нашей школы тренировалась сборная СССР по футболу. У нас были прекрасное футбольное поле, бассейн, комбинат питания. Тренировал команду Михаил Якушин. Имена футболистов той сборной звучат теперь, как страницы из истории футбола: Э. Стрельцов, В. Воронин, А. Шестернев, И. Численко. По вечерам они пили кофе в баре и мирно ухаживали за слушательницами.

В одно из воскресений к ним приехали жены и подруги. Они вышли из небольшого автобуса и направились к главному корпусу. Все маленького роста и все блондинки! Впереди вышагивала супруга Альберта Шестернева фигуристка Татьяна Жук, яркая блондинка ростом не больше метра шестидесяти пяти.

— Это артистки? — спросил меня слушатель из Чили.

— Нет, — ответил я. — Это группа сопровождения.

72. Почетный ритуал

Каждый год мы разбивали слушателей по группам и на две недели отправляли в какую-нибудь область или республику для «знакомства с работой областной или республиканской комсомольской организации». Я два раза выезжал с группой в десять человек в Киргизию. Принимали нас на самом высоком уровне, возили по заводам, колхозам и в каждом месте кормили обедом. Однажды во время одного из обедов в совхозе мне предложили выпить глаз барана. Отказаться было нельзя, ибо это был почетный ритуал.

— Что мне делать? — спросил я у сидящего рядом секретаря ЦК партии республики.

— Быстро выпей и тут же запей фужером коньяка, — посоветовал он.

Что я и сделал. До сих пор вспоминаю с содроганием.

73. Вокал не гарантирует безопасность

Обеды в Киргизии, особенно в сельской местности, продолжались долго, так долго, что иногда объявлялся перерыв. Однажды во время такого перерыва девчонки-переводчицы расположились на каком-то бугорке и начали петь. К ним подошел местный аксакал и посоветовал:

— Не надо петь. Она не боится, когда поют. Надо разговаривать. Громко разговаривать.

— Кто она? — весело поинтересовались переводчицы.

— Гюрза, — спокойно ответил он.

— И много их здесь?

— Много. Много…

Девиц как ветром сдуло.

74. Иван Кузьмич и обезьяны

— Подпиши, — убеждал я заместителя директора школы по хозяйственным вопросам.

Речь шла о ремонте флигеля, и Иван Кузьмич — так звали заместителя директора — наотрез отказывался ставить подпись.

— Тогда я тебя погублю, — пригрозил я. — Я скажу уезжающим африканцам, что лучшим подарком для комсомола будет обезьяна.

— Ну и что? — насторожился Иван Кузьмич.

— А то, что осенью они привезут обезьяну и подарят ее ЦК ВЛКСМ. А те, естественно, передадут на хранение нам, ибо только у нас есть возможность ее содержать. И ты, Иван Кузьмич, будешь возиться с обезьяной.

— Давай твою бумагу, — вздохнул Иван Кузьмич. — Подпишу.

75. По старой дружбе

Как-то, когда я уже работал в МИДе, мы с женой ехали по проспекту Вернадского, и я обратил внимание на новое современное здание.

— Было бы здорово устроить тебя сюда работать, — сказал я Ларисе.

Мы только что приехали из-за границы и Лариса подыскивала работу.

Действительно, место было удобное, по дороге из дома в МИД. По утрам я мог бы подвозить ее на работу.

Я подрулил к зданию и прочел: «Водоканалпроект при Госстрое СССР».

При Госстрое — это интересно. Мой старый знакомый Иван Кузьмич работал там в должности управляющего делами.

На следующий день я ему позвонил. После пяти минут о том, кто где и «почему не звонишь» я попросил помочь устроить Ларису на работу. Он уточнил адрес и сказал:

— Пусть завтра выходит на работу.

Я поблагодарил. На прощание он сказал:

— Ты уж, пожалуйста, в Госстрой обезьян не привози. Здесь их и так много.

На следующий день Лариса пришла в этот «Водоканалпроект». Ее уже ждали. Проработала она там до следующего нашего отъезда за границу.

76. От «а» до «я»

В школе было четыре факультета: для советских слушателей, слушателей из соцстран, слушателей из капиталистических стран и африканцев. Я был деканом факультета слушателей из капстран, Виктор Якунин — деканом факультета африканцев. Я первый по алфавиту, он — последний. Это давало основание директору школы созывать все руководство от «а» до «я».

С Виктором мы дружили и, естественно, писали друг другу самые радужные характеристики.

Однажды заместитель директора Маша Гаркуша посмотрела характеристику, которую мне написал Виктор, и сказала:

— Не хватает одного слова.

— Какого? — спросил Виктор.

— Светоч, — ответила Маша.

77. Братская помощь

В школу к нам часто приезжали генсеки компартий. Я встречался с аскетичным португальцем Алвару Куньялом, много было выпито с веселым венесуэльцем Хесусом Фарией.

Однажды в моем кабинете после второй бутылки коньяка разговорился секретарь французской компартии Рене Пике:

— Вам, скорее всего, живется не так, как вы бы хотели. Но нам без вашей помощи было бы плохо. Да, вы содержите и контролируете наши профсоюзы. Но это замечательно. Они свободны от патроната. Их никто не может купить! И мы многого добились. А ради уступок со стороны хозяев на митингах можно говорить все, о чем вы попросите.

Я часто вспоминаю эти слова теперь, когда профсоюзы западных стран освободились от опеки Суслова…

78. Ключ от сейфа, коньяк и чача

Катастрофа!

Выходя из дома, я по привычке похлопал себя по заднему карману брюк, где всегда лежал ключ от сейфа. Но теперь ключа там не было.

Я вернулся домой, обыскал все. Ключа нет.

Чтобы открыть сейф, придется вызывать бригаду из ЦК партии. Но, открыв сейф, кроме паспортов слушателей-нелегалов, бригада обнаружит… литровую бутыль чачи, которую неделю назад привез из Грузии наш переводчик Э. Пилия. А это уже пахнет серьезными санкциями по партийной линии.

Но ничего не поделаешь, и я отправился на работу навстречу неприятностям. По дороге заехал в кафе «Шоколадница», заказал две рюмки марочного коньяка и кофе. Расплатился, встал и невольно прикоснулся к заднему карману брюк. О чудо! Там лежал ключ!

Я вынул его и, к удивлению официантки, долго рассматривал.

Позже я понял: ключ как-то завернулся, попал под ремень, и я его не заметил.

Отсюда вывод: если неприятности, выпей пару рюмок марочного коньяка.

 

3.2. Переводчики

79. Дипломат скрывается в ночи

Однажды после совещания переводчиков мы решили пойти пешком к метро через парк. Шел снег, было уже темно. Вдруг из-за стены снега появилась машина с дипломатическими номерами. Подъехав к нам, она остановилась. Мужчина открыл дверь и начал что-то спрашивать.

К нему подошла Лия Лунькова.

Он осмотрел засыпанную снегом настоящую русскую деревенскую бабу в платке и с надеждой спросил, не понимает ли кто-нибудь из компании по-английски. Лия по-английски понимала. Она была синхронной переводчицей и неоднократно работала с первыми лицами по линии ЦК КПСС.

Страшно удивленный, что русская деревенская баба свободно говорит по-английски, он сбивчиво на плохом английском стал объяснять, что они с женой возвращаются из кусковского музея и заблудились.

— Может быть, вы знаете какой-нибудь язык лучше, чем английский? — поинтересовалась Лия.

— Французский.

— Саша, — позвала она.

И к машине подошел весь облепленный снегом настоящий русский мужик в меховой шапке, блистательный синхронник Саша Платов. Саша начал объяснять дипломату, как проехать, а потом спросил:

— Я чувствую: французский у вас — не родной язык. Какой язык у вас родной?

— Португальский.

— Бразильский диалект или португальский?

— Мы с женой португальцы, — промолвил ошалевший дипломат.

— Галя, — позвал Саша. — Они португальцы.

И из толпы выделилась еще одна «деревенская баба» в платке, Галя Вершковская, одна из лучших в стране переводчиц с португальского языка.

Дипломат почти лишился дара речи: ночью в лесу, в деревне, русские мужики и бабы — и такое… Едва дослушав Галину, он включил газ и скрылся в ночи.

80. Доплата за язык

Как-то к нам в ЦКШ пожаловала дама, отвечающая в Московском управлении МВД за борьбу с проституцией.

— Какие они, эти проститутки? — простодушно спросила заместитель директора Маша Гаркуша.

— Обыкновенные, — отвечала дама. — Меня тут встречали две девушки. Они похожи.

Две эти девушки, наши переводчицы Нина Сергеева и Лена Хмельницкая, узнав о таком, обиделись:

— Безобразие! Нас принять за проституток! Из-за того, что мы модно одеты!

Одевались они действительно ярко, и юбки — тогда была такая мода — носили очень короткие.

— Она даже стоимость назвала, — подзуживал я. — Десять рублей.

— Ну это уж слишком! — возмутились переводчицы. — Так дешево!

Я их успокоил:

— Я думаю, за язык вам бы добавили.

Переводчики получали 5 % надбавки за знание иностранного языка, называлось это «надбавка за язык».

Хохотали потом целый день.

81. Военные и штатские

С приездом группы из Португалии у нас добавилась ставка одного переводчика с португальского языка, и я принял на работу девушку, только что окончившую Ленинградский университет. Звали ее Люда, фамилию не помню. Работы у нее было немного, и она попросила разрешение на преподавание по совместительству. Преподавателей португальского языка тогда в Москве не хватало. Я не возражал. Она взяла две группы: одну в Военном институте иностранных языков, другую — на филфаке в МГУ.

От мальчиков в Военном институте она была в восторге: дисциплинированные, вежливые, много работают.

— Такие хорошие ребята. Я вхожу в аудиторию — все встают, дежурный мне докладывает, они стоят не шелохнувшись.

Однажды она пришла ко мне:

— Я ужасно переживаю. В пятницу моих ребят выстраивают, каждый по очереди строевым шагом подходит ко мне, а я спрашиваю двадцать слов. Если он не знает перевод пяти, его не отпускают в увольнение. Я смотрю ему в глаза, хочу помочь… Понимаешь, из-за меня, девчонки старше его года на три-четыре, он должен будет сидеть все выходные в казарме. Как он меня должен ненавидеть!

А вот студентов университета она не любила: бездельники, прогульщики, учиться не хотят.

— Заданий никто не делает. Я вхожу в аудиторию, а они сидят развалившись. Говорю — меня не слушают.

Прошел год.

— Как твои студенты? — спросил я.

— Ты понимаешь, что странно… — ответила она. — Эти бездельники из университета начали говорить. Они встречаются с какими-то бразильцами, португальцами, где-то достают кассеты, книжки, даже порнографические. Вчера мы с ними целый час пели песни по-португальски.

— А твои любимцы из Военного института?

— Слова знают, а говорить не могут. У них все какое-то казенное. Все от и до. Ходят строем и зубрят. Читают только то, что я приношу. На следующий год мне предлагают еще одну группу в университете, я откажусь от военных.

82. Люся, которая дерет с солдат три шкуры

Была у нас в Центральной комсомольской школе переводчица. Звали ее Люся, фамилию не помню. Такая неуклюжая восторженная девица, любительница туристских песен и походов.

Свой очередной отпуск Люся проводила с друзьями на севере, далеко от железной дороги. Питалась рыбой, которую ловили ребята, и по вечерам пела у костра песни Визбора. Однажды в небе появился вертолет. Он приземлился около палатки, оттуда вышли двое военных, спросили, здесь ли такая-то, и назвали Люсину фамилию.

— Здесь, — робко ответила Люся.

— Забирай вещи и с нами, — приказали ей.

Насмерть перепуганная Люся залезла в вертолет. На вопрос: «Куда вы меня везете?» — ей ответили: «Куда надо». Она совсем испугалась и больше ни о чем не спрашивала. Через час вертолет приземлился на аэродроме, и ее пересадили в самолет. Летели несколько часов, а когда приземлились, то снова посадили в вертолет. И за все это время никто ей не объяснил, что происходит и куда ее везут, а спрашивать сама она боялась.

Наконец прибыли в какую-то воинскую часть. Сначала у нее отобрали приемник, потом выдали офицерскую форму и забрали одежду.

Ее привели в палатку и сказали, что она будет здесь жить. Потом подвели трех солдат и объяснили, что теперь она их командир.

— Что я должна делать? — робко поинтересовалась Люся.

— Драть с них три шкуры, если что не так.

Люся не имела ни малейшего представления, что означает «если что не так», но спрашивать побоялась.

И началась ее жизнь в палатке. Солдаты, с которых она должна была драть три шкуры, с утра до вечера гоняли с другими солдатами в футбол, общались к ней через «товарищ лейтенант, разрешите обратиться» и три раза в день приносили довольно сносную еду, а она сидела в палатке и тряслась от страха.

После двух недель ей вернули ее вещи, забрали форму и на бронетранспортере отвезли на железнодорожную станцию. Там ей дали билет до Москвы.

Дело происходило в августе 1968 года, а Люся была переводчицей с чешского языка.

83. Страх в умеренных дозах

Энри Пилия попал к нам с четвертого курса МГИМО. Прекрасный переводчик с испанского языка, он быстро окунулся в нашу шальную жизнь, да так, что стал реже бывать в институте, а потом вообще перестал туда ходить. Это было обидно, потому что оставались ему всего полтора семестра и защита диплома. Читать нотации я не стал и начал действовать окольным путем.

Прекрасная английская переводчица Лия Лунькова, в отличие от других девушек, окончила переводческий факультет иняза и получила воинское звание.

И я начал атаковать Энри:

— Летом всех отправят на военную переподготовку. Ты диплом не получил, стало быть, будешь солдатом. А командиром у тебя может быть Лия, она офицер. Она будет жить в гостинице, ты — в палатке. Утром она будет приходить, проверять, все ли у тебя в порядке. Плохо застелил постель — два часа строевой подготовки.

Через пару дней Энри подошел ко мне:

— Скажи, а Галя Вершковская тоже окончила переводческий?

Я сразу все понял. Он, конечно, был уверен, что тишайшая и добрейшая Лия никогда не позволит себе никакой гадости, но вот Галя, с которой он постоянно ссорился…

Галя не окончила переводческий факультет, но я решил в воспитательных целях допустить неправду.

— Окончила. Зря ты с ней ссоришься. Там ты должен будешь звать ее на «Вы» и по имени-отчеству. Она тебе: «Здравствуй, Энри». А ты: «Здравия желаю, Галина Михайловна». Нешустро встанешь, когда войдет, — сорок метров по-пластунски.

Когда же я принялся описывать, как он будет ползти, а она идти рядом и следить, чтобы он не отрывал от земли филейную часть, то, взглянув на него, понял, что достаточно.

На следующий день он поехал восстанавливаться в институте.

84. Юные художники и майор Стебунова

Я замечал, что идея оказаться в армии под началом женщины повергала некоторых представителей сильного пола в уныние.

Однажды я оказался в компании, где два студента Суриковского училища вели себя высокомерно, девушкам просто хамили. Я спросил их, на каком они курсе. Они ответили: на третьем.

— Может, и пронесет, — заметил я как будто мимоходом.

Они, естественно, заинтересовались, что именно пронесет.

— В Бресте будет установлена огромная картина в честь защитников крепости. Для этого студентов целого курса вашего училища призовут на год. Вы будете рисовать эту картину. Жить будете, естественно, на казарменном положении.

— Откуда ты знаешь? — спросили они.

— Вашим командиром будет майор Стебунова. Ей по этому случаю присвоили внеочередное звание.

Я говорил авторитетно, и мне верили.

— Кто она такая? — заволновались художники. — Художник?

— Не думаю, — ответил я. — Просто командир. Красивая девушка. Молодая, но строгая. У нее не забалуешь. Чуть что не так, сто приседаний.

Художники притихли. Стали вести себя прилично.

А майор Стебунова действительно существовала. Она работала на одной из кафедр академии, где я когда-то учился. Это была тихая мирная тетя, одна из тех, про которых говорят: «И мухи не обидит».

85. Нужное слово в нужный момент

Работала в школе дама по фамилии Горюнова, сестра посла Д. П. Горюнова. Ей почему-то не давала покоя преподавательница русского языка Таня Конева, молодая и красивая, всегда модно одетая женщина.

— Она просто следит за мной, — жаловалась мне Татьяна. — Все ей надо. «А куда вы идете? А вы там уже вчера были…» Достала.

Причины быть недовольной у Тани были. Она, как бы сказать мягче, «дружила» с венгерскими слушателями. И часто к ним ходила.

Однажды зимой Татьяна направилась по тропинке к корпусу, где жили венгры. Горюнова ее догнала:

— Куда это вы, Танюша, торопитесь?

— Вот в тот корпус.

— Зачем?

— У меня там знакомые.

— А кто?

— Венгры.

— А зачем вы к ним идете?

Татьяна не выдержала и спокойно ответила:

— Совокупляться.

Употребила она более грубое слово на «е».

Горюнова остолбенела, остановилась. Татьяна пошла дальше.

— Таня, ты не боишься, что она поднимет скандал? — спросил я ее на следующий день.

— Нисколько. Во-первых, она побоится произнести это слово. А во-вторых, кто же ей поверит, что такая интеллигентная дама, как я, может сказать подобное!

С тех пор Горюнова стала обходить Татьяну стороной, не здоровалась. Татьяна была счастлива.

Как важно в нужный момент найти нужное слово!

86. Почасовик Морозов и египетский коньяк

Был у нас прекрасный переводчик с португальского языка Володя Морозов. Он работал почасовиком. Когда зачитывали список переводчиков, в конце добавляли: «И почасовик Морозов». Поэтому его и стали звать «почасовик Морозов». И сам он так представлялся.

Если всем зарплату выдавали в положенные дни два раза в месяц, то почасовик получал деньги сразу после подписания мною ведомости. И, чего греха таить, иногда я подписывал липовую ведомость, почасовик отправлялся в бухгалтерию, а оттуда — прямо в магазин.

Когда речь шла о футболе, он почему-то переходил на очень плохой немецкий. Если он говорил: «Wollen sie Fußball spielen gehen sehen?», это означало «Не пойти ли нам на футбол?».

Однажды он принес на футбол литровую бутылку египетского коньяка. Отпив глоток, дальше пить мы отказались и отдали бутылку какому-то пьянчуге. Тот попробовал и замахал руками:

— Такое я не буду.

87. Как бороться с замерзанием стекол

Однажды переводчик с испанского языка Энри Пилия привез из дома бутыль чачи и с почасовиком Морозовым распил ее в комнате студенческого общежития МГИМО. И они, как бы сказать поприличнее, испачкали окно.

На следующий день Пилия и почасовик решили окно помыть, принесли тазик с теплой водой, открыли окно и начали мыть. Все бы хорошо, но на улице был январь и мороз градусов под двадцать. Удивленным прохожим Пилия объяснял:

— Окно замерзло. Ничего не видно. Решили помыть.

Говорил он это с кавказским акцентом, а обалдевшие прохожие замечали:

— Оно у тебя опять замерзнет.

На что Энри отвечал:

— Опять помою.

Прохожие приставляли палец ко лбу.

88. Тамара с ремнем

Был у нас переводчик с испанского языка Володя Пелевин, блондин с голубыми глазами. Считал он себя неотразимо красивым и на женщин смотрел свысока.

Он почему-то очень боялся почасовика Морозова. Тот при встрече сурово смотрел на него и говорил:

— Смотрите, Пелевин.

Однажды ко мне пришла преподавательница политэкономии Тамара Тхоржевская, молодая и красивая женщина:

— Олег, поговори с Пелевиным. Он мне вчера сказал на семинаре: «Если слушатели отвечают правильно, я тебе не буду переводить их ответы. Я тоже политэкономию изучал».

Замечу только, что Тамара была кандидатом экономических наук, а Володя окончил институт иностранных языков.

Я обещал Тамаре, что поговорю. Действительно, поговорил. Но…

Через неделю ко мне в кабинет влетает Тамара:

— Что ты сделал с Пелевиным! Когда я вхожу в аудиторию, он вскакивает и стоит смирно как солдат. Обращается ко мне на «Вы» и по имени-отчеству.

Я понял, в чем дело. Вызвал почасовика Морозова:

— Что ты сделал с Пелевиным?

— А ничего. Я ему сказал, что если он будет продолжать грубить Тамаре, то мы его выпорем.

— Как? — удивился я.

— Он тоже удивился. Я объяснил: «Положим тебя на диван и выпорем. На твое счастье, Тамара пока не дала согласия, но смотри…».

89. Упорство не всегда поощряется

В те годы в Москве перешли с шестизначных номеров телефона на семизначные. Если кто-то ошибался и набирал шестизначный номер, автомат ему отвечал:

— Вы забыли набрать цифру «2» перед нужным вам шестизначным номером.

Однажды ко мне в кабинет ворвались две переводчицы:

— Иди послушай.

Я вошел в переводческую комнату и увидел слушателя, который разговаривал с автоответчиком:

— Я понял, что надо набрать цифру «2», но скажи, если я наберу… — он называл номер — это будет правильно?

Было особенно смешно еще и потому, что он говорил с явным кавказским акцентом.

— Я не прошу тебя объяснять, я хочу, чтобы ты сказала, правильно или нет. Ну что ты заладила! Я все понимаю, я прошу только ответить. Нет, ты ответь. Почему не хочешь нормально ответить?

Я ушел. Девчонки рассказывали, что их терпению скоро настал предел и они объяснили ему, в чем дело.

90. «Гудок» зовет

Однажды мы с Виктором Якуниным решили посмеяться над экономом нашей школы Леней Кривовязом и подписали его на совершенно ненужную ему газету железнодорожного транспорта «Гудок». Причем на два экземпляра: один домой, другой на работу, чтобы «утром не ждал газету и ехал на работу» и чтобы в субботу и воскресенье «не ездил на работу только для того, чтобы почитать газету».

Получив первые три экземпляра, Леня отправился на почту в отдел доставки корреспонденции и попросил отменить доставку. Ему ответили, что для этого надо предъявить квитанции о подписке, которые мы с Виктором, естественно, уничтожили.

Через пару дней к Лене домой наведалась его старшая сестра, балерина Большого театра, которая постоянно наблюдала за младшим братом. Увидав в почтовом ящике два экземпляра «Гудка», она спросила, зачем он выписывает эту газету. Леня, чтобы отделаться, сказал, что его очень интересует жизнь железнодорожников.

Сестра уехала, а через два часа пожаловала мама. Поговорив сначала о том о сем, она стала интересоваться его здоровьем:

— Как ты себя чувствуешь? Ты выглядишь утомленным…

— Да здоров я, здоров, — успокаивал он мать.

— Я вижу, что здоров, но… Леня, это правда, что ты выписываешь «Гудок»?

— Правда.

— Зачем?

— Меня разыграли.

— Почему тебя разыграли? Леня, скажи мне правду.

Кончилось это тем, что сестра купила Лене путевку в пансионат, вернувшись из которого, он нашел у себя в почтовом ящике десять последних экземпляров «Гудка».

91. Об умении заказывать в ресторане

Проводив в Шереметьево на родину очередную партию слушателей, я, Витя Якунин и Леня Кривовяз отправились в тамошний ресторан. Заказали бутылку коньяка, отбивные.

— И по порции черной икры, — попросил Леня.

— Икры нет, — ответила официантка.

— Галочка, я тебя прошу.

— Правда, нет.

— Позови метра.

Подошел метр. Мы много раз бывали в этом ресторане и хорошо знали его.

— Николай Михайлович, — начал упрашивать Леня. — Мы сегодня устали, намучались, 50 человек пропускали через таможню. Нам бы икорки…

— Ленечка, — отбивался метр. — Для тебя все сделаю. Но икры нет.

— Хорошо, — согласился Леня. — Подзовите Галочку и скажите: «Галя, принеси Лене и его друзьям три порции черной икры».

— Так ведь икры нет, — не сдавался метр.

— Тогда что вам терять! Она вам скажет: «Николай Михайлович, вы же знаете, что икры у нас нет». Попросите.

Метр махнул рукой:

— Две порции. Больше, правда, нет.

На том и поладили.

92. Старость и молодость

Все переводчики у нас были молодые, не старше тридцати, за исключением переводчика с венгерского языка Юры Герта. Ему было тридцать пять.

Как-то девчонки начали подшучивать над ним:

— Ты, Герт, старый.

На что тот ответил:

— Да, мне тридцать пять. Это означает, что я дожил до тридцати пяти. А вот доживете ли вы до тридцати пяти, никто не знает.

— Он испортил нам настроение на целый день, — жаловались они мне потом.

Так получилось, что одна из них, Инна Седько, попала в автомобильную аварию и до тридцати пяти не дожила.

 

3.3. Дела и люди

93. Борис Пуго

В середине 1967 года на партсобрании Центральной комсомольской школы я должен был отчитываться за работу моего факультета. Из ЦК ВЛКСМ приехал, как тогда было принято, проверяющий. Он представился:

— Борис Пуго.

Так я познакомился с будущим членом ГКЧП, будущим министром внутренних дел. Тогда его должность называлась «ответисполнитель аппарата ЦК ВЛКСМ».

За три дня до собрания Борис прибежал ко мне в кабинет:

— Старик, против тебя замышляется заговор. Завкафедрой исторического опыта КПСС собирается обвинить тебя в каких-то грехах и сколачивает группу.

С заведующим кафедрой исторического опыта КПСС К. Д. Шалагиным отношения у меня были сложные. Особенно они накалились после того, как при составлении программы для студентов из Западного Берлина я вычеркнул «аграрную политику КПСС». Мотивировка была проста: в Западном Берлине нет ни одного крестьянина, и аграрную политику проводить некому. Заведующий кафедрой охарактеризовал мои действия как «неблагодарную попытку скрыть от передовой общественности западных стран ленинскую аграрную политику». Ни больше ни меньше.

Борис был на моей стороне:

— В обиду я тебя не дам. Выступлю последним, попытаюсь все сгладить. Не волнуйся.

Я тут же вызвал пять переводчиц и отправил их по библиотекам, где хранились кандидатские диссертации по марксистским дисциплинам. И строго наказал искать диссертацию Шалагина.

В первый день они не смогли ничего найти, но уже на следующее утро Ира Полозова позвонила из Ленинки:

— Нашла. В 1951 году он защитил диссертацию на тему «Борьба товарища Сталина с титофашистами».

Теперь я был готов к собранию.

Где-то в середине доклада я стал распространяться по поводу того, что некоторые товарищи защитили диссертации очень давно и жизнь внесла коррективы не только в научные, но и в политические выводы, сделанные в них. И потом выложил:

— Один товарищ даже защитил диссертацию на тему «Борьба товарища Сталина с титофашистами».

В 1968 году это звучало дико. Аудитория захохотала. Я начал смягчать:

— Конечно, мы понимаем, какое тогда было время. Но думаю, что было бы правильно, если бы товарищи, написавшие такие диссертации, подкорректировали их в духе времени и повторно защитили.

Сразу же после меня слово взял Шалагин. Из его выступления следовало, что за всю историю высшей школы декана лучше меня не было.

Борис сидел ошарашенный. Потом я рассказал ему, как все получилось. Мы подружились.

94. Личный гость посла

Как-то в августе 1967 года Жоз Гукасов попросил меня подъехать к нему в КМО (Комитет молодежных организаций). Жоза не месте не оказалось, и я отправился обедать в цековскую столовую. Там встретил Бориса Пуго. Мы сели за один столик, поговорили о том о сем.

В КМО меня ожидал сюрприз: уже в тот день вечером я должен был лететь в Марокко представлять советских студентов на съезде марокканских студентов.

Поездка планировалась заранее. Но марокканцы не давали визу, и я про командировку забыл. За день до открытия конгресса визу дали.

— Мне не с чем выступать, — отнекивался я.

— В посольстве помогут.

И я полетел в Марокко.

В аэропорту Рабата меня встретил советник по культуре посольства Николай Клушин, в будущем мой хороший приятель.

— У вас есть приветственная речь? — спросил он с места в карьер.

У меня не было приветственной речи.

— Не страшно. Подготовим. Но готовить нужно прямо сейчас. Конгресс открывается сегодня вечером. Советский делегат должен выступать в первый день конгресса, но вы только что прилетели, и мы попросим перенести ваше выступление на завтра.

Я согласился.

— Где будем готовить выступление? — спросил он. — В посольстве или у меня дома? Дома нам никто не помешает.

Я согласился готовить выступление у него дома.

А дома нас ждала его гостеприимная жена, и мы начали с обеда. Я вытащил бутылку «Столичной».

— Лучше сначала виски, — предложил Клушин.

Мы ели прекрасный борщ и говорили о Москве. Потом открыли мою бутылку. Словом, к шести вечера, когда должен был открыться конгресс, мы были не в очень транспортабельном состоянии. Но Клушин был настроен решительно:

— Все равно появиться на конгрессе надо.

Выбрались только к семи. Не успели мы отъехать от дома, как на светофоре к нам подошли какие-то ребята.

— Советские товарищи, осторожно! Король запретил конгресс. Все делегаты и гости арестованы.

Мы вернулись домой и перешли к кофе с коньяком.

В десять раздался телефонный звонок. Звонил посол Лука Фомич Паламарчук.

— Советский гость арестован, — взволнованно сообщил он. — Срочно приезжайте в посольство, будем готовить ноту протеста.

На что Клушин нетвердым языком возразил:

— Советскому делегату удалось скрыться. В настоящее время он укрывается у меня дома.

— У вас дома небезопасно, — забеспокоился посол. — Я немедленно вышлю машину.

Через несколько минут к дому подрулил черный мерседес с советским флагом. На заднем сиденье сидел посол. Я уселся рядом.

— Отныне ваш статус — «личный гость посла», — объяснил мне Паламарчук. — И будете жить в посольстве.

95. Мужественный делегат и два жирных гуся

На следующий день Клушин придумал:

— У тебя обратный прямой билет в Москву. Можно воспользоваться случаем и получить разрешение на возвращение через Париж. Я устрою стыковку так, что пробудешь в Париже пару дней.

Даром слов на ветер он не бросал.

И в тот же день в Москву полетела телеграмма, в которой говорилось, что советскому делегату с риском для жизни удалось укрыться в посольстве, и посольство просит разрешение на немедленную эвакуацию его через Европу.

Вся комсомольская знать была в то время в Ленинграде на конгрессе «Октябрь и молодежь».

Мой давний босс Борис Пастухов, тогда второй секретарь ЦК ВЛКСМ, после слов о тяжелых условиях работы комсомола и подвигах его героев зачитал эту телеграмму, и весь конгресс принял резолюцию в поддержку «мужественного советского делегата». И в Рабат пошла телеграмма: «Согласны на любой маршрут возвращения советского делегата, гарантирующий его безопасность. Привет советскому делегату!».

Следующие два дня мы с семейством Клушиных разгуливали по Рабату, а в последний вечер он повез меня на «явочную квартиру». Там действительно собрались находившиеся на нелегальном положении руководители молодежной организации Марокко, и мы подписали манифест. А после манифеста был ужин с двумя жирными гусями.

96. Тень гарроты

На следующее утро Клушин повез меня в аэропорт. Он пошел оформлять билеты и вернулся бледный.

— Что-то случилось? — догадался я.

— Да. И ужасное. В Париж ты полетишь не прямым рейсом, а с пересадкой.

— Ну и что?

— Да было бы ничего, если бы пересадка была не в Мадриде и самолет не был испанским.

Напомню, что в те годы Франко еще был жив, никаких отношений с Испанией у нас не было и только что там был казнен на гарроте коммунист Хулиан Гримау.

— Полетишь? — спросил меня Клушин.

— Полечу.

Прощались мы с ним по-серьезному.

Через десять минут после взлета я понял, что одного бокала воды после жирных гусей мало. Появилась стюардесса с подносом, а на подносе — с полдюжины бутылок.

— Кока-кола, минеральная вода…

Я взял минеральную воду, выпил две бутылки. Стюардесса улыбалась. А потом спросила, чем я буду платить. Оказалось, что услуга платная.

— Долларос? Песетас? Франкас?

Мне было ужасно жалко менять стодолларовую бумажку, мой единственный валютный резерв, а впереди еще был Париж. И я, больше для шутки, спросил:

— Рублос советикос?

Она утвердительно закивала головой, и я выдал ей пятидесятирублевую купюру с Лениным.

Она что-то пробормотала и ушла, а вскоре из глубины самолета появился громила, и шел он явно ко мне. Тень гарроты легла на мои плечи…

Однако по мере того, как он приближался, по его виду я понял, что он чем-то смущен. И правда, подойдя ко мне, он принялся извиняться. Оказалось, что у него нет сдачи в моей валюте, и «не соблаговолит ли господин получить сдачу в долларах, франках или песетах». Я согласился на франки. Он вежливо поинтересовался, не знаю ли я курс валют. Я знал.

Он дал мне сдачу во франках и, как мне показалось, остался доволен. Позже ребята мне сказали, что купюру с Лениным в те годы в Испании он мог продать за большие деньги.

Удачная финансовая сделка ободрила меня, и я начал подумывать о том, как бы в Париже встретить своих бывших студентов. Один из них, я знал, стал бухгалтером ЦК французского комсомола. Но по какому адресу послать ему телеграмму? В Союз молодых коммунистов Франции из франкистского Мадрида рискованно. Сокращенными буквами UJCF? Получится «на деревню дедушке». Нужен хоть какой-нибудь адрес. И я вспомнил адрес «Юманите»: 9 Boulevard Poissonnière. Дальше было легче.

Из мадридского аэропорта Барахас я послал телеграмму: Paris 9 Boulevard Poissonnière и дальше UJCF. В «Юманите», конечно же, знают, что это Union des jeunes communistes français. А потом — фамилия моего знакомого. И текст: «Прибываю таким-то рейсом из Мадрида».

97. Встреча в соборе Парижской Богоматери

Каково же было мое изумление, когда я увидел, что у борта самолета меня встречает не кто иной, как сам первый секретарь французского комсомола!

Он был явно недоволен, но вежлив и проводил меня в общий зал, где меня ждали мои бывшие студенты. Мне объяснили, что пассажиры, которых встречает депутат Национальной ассамблеи, проходят полицейский контроль по упрощенным правилам, а таможенный контроль вообще не проходят. Поэтому французские коммунисты (а партия тогда была очень сильна) представляли для избрания в Национальную ассамблею двух делегатов от комсомола. Один — первый секретарь, другой — специально для протокольных вопросов и прежде всего для встреч гостей в аэропорту. В тот день этот депутат отсутствовал в Париже, а так как моя телеграмма внушала опасение за мою безопасность, то убедили ехать встречать меня первого секретаря.

Ребята (явно наша школа!) составили смету моего приема. И принимали!

Я много раз потом бывал в Париже. Но этих трех дней забыть не могу. По музеям мы не ходили. В Лувр в первый раз я попал много лет спустя. Но вот в собор Парижской Богоматери, несмотря на возражения моих друзей, пошел. Один.

И первым, кого я там встретил, был… Борис Пуго.

— Ты что здесь делаешь?

— А ты?

Мы с удивлением смотрели друг на друга. Еще несколько дней назад мы спокойно пили пиво в столовой ЦК ВЛКСМ и не помышляли о поездке во Францию.

Я объяснил ему свою историю. Он тоже попал в Париж случайно: нужно было заменить заболевшего руководителя туристской группы.

98. Героический побег

Так получилось, что в Москву мы возвращались одним самолетом. Сели рядом.

Борис подозвал стюардессу, показал ей мои мадридские наклейки и «по секрету» рассказал, что в Испании я сидел в тюрьме и меня приговорили к гарроте. И что я бежал, сейчас уж не помню, как, но очень героически: то ли разоружил конвоира, то ли прыгнул с какого-то этажа. Подошла еще одна стюардесса. Борис мрачно рассказывал про тюремные ужасы в Испании, про то, как душат на гарроте:

— Надевают на шею деревянный ошейник и медленно сжимают. Пока несчастный не умрет в муках.

Стюардессы смотрели на меня с ужасом.

Кто мог тогда знать, что через двенадцать лет Борис станет министром внутренних дел и ему будет подчиняться весь небезгрешный в отношении пыток аппарат.

Всю дорогу до Москвы нас с Борисом кормили и поили по особому прейскуранту.

99. Геннадий Янаев

В 1969 году мне предложили работу в советском посольстве в Алжире. Я согласился, прошел все положенные комиссии. Оставалась беседа с только что назначенным первым секретарем ЦК ВЛКСМ Евгением Тяжельниковым.

За два часа до назначенной встречи один из моих знакомых в ЦК комсомола сообщил мне, что на меня пришла анонимка и что заведующая кадровой группой, которая терпеть меня не могла, положила эту записку в мое дело. Я побежал к Борису Пуго.

— Надо срочно принимать меры, — решил он. — Пошли к Янаеву.

Будущий вице-президент СССР Геннадий Янаев тогда был председателем Комитета молодежных организации и моим непосредственным начальником.

— Времени в обрез, — согласился Геннадий. — Но выход есть.

Когда через пару часов я вошел в кабинет Тяжельникова, Янаев уже сидел там. Секретарша внесла мое дело. Пока Тяжельников задавал мне общие вопросы, Янаев взял дело, незаметно вынул оттуда листок с анонимкой и вернул папку Тяжельникову. Тот принялся внимательно рассматривать бумаги, задал еще несколько вопросов и потом подписал представление. Янаев поднялся:

— Я отнесу бумаги.

Он взял папку, и мы с ним вышли. По дороге он вложил анонимку в папку.

А через полчаса мы с Борисом сидели в кабинете Янаева и обмывали мое назначение.

С тех пор с Борисом я больше не встречался. Видел по телевизору, как он, первый секретарь компартии Латвии, по-холопски лебезил перед Раисой Горбачевой. Потом прочел про его странное самоубийство.

С Янаевым встречаться приходилось часто. Особенно когда он стал председателем Комитета по культурным связям.

Мне рассказывали, что, уже будучи вице-президентом СССР, он сказал своему помощнику:

— Напомни мне: когда я буду в США, хочу встретиться с Олегом. Надо убедить его, чтобы он вернулся под мое честное слово. Сейчас времена другие, он нужен здесь.

Через пару месяцев он возглавил ГКЧП и был арестован.

100. Евгений Тяжельников

Часто я встречал и Тяжельникова. Помню, примерно через неделю после смерти Брежнева я был в ЦК партии на совещании в отделе пропаганды. Тяжельников был тогда заведующим отделом. Он вел совещание, чувствовал себя уверенно. Я перекинулся с ним парой слов.

Когда я пришел домой, мне позвонил приятель и сообщил:

— Тяжельникова сняли.

Я не поверил:

— Час назад я видел его в ЦК, он нормально работал.

На следующий день я узнал, что Тяжельникова действительно сняли.

Потом через месяц он подошел ко мне в вестибюле МИДа:

— Ты тут все знаешь. Проводи меня до отдела.

Я уже знал, что его назначили послом в Румынию, и по дороге в отдел отвечал на его вопросы о МИДе.

Потом я часто встречался с ним на совещаниях.

101. Случай в августе

Я провожал в Рим нелегала, выпускника нашей комсомольской школы. Все надлежащие документы мы ему подготовили. В римском аэропорту офицер пограничной службы, сочувствующий компартии, должен был поставить штамп, удостоверяющий его прилет 21 августа не 1968, а 1967 года. Таким образом, год пребывания в СССР для властей его страны должен был остаться незамеченным.

Пассажиры прошли в самолет, но самолет не двигался. Час, потом другой. Я начал волноваться, спустился к начальнику пограничной службы:

— Вы понимаете, как нам важно, чтобы самолет улетел вовремя!

Он все понимал, но:

— Приказ держать самолет пришел с самого верха.

Из окошка его кабинета я видел этот самолет.

Мы продолжали разговаривать. Вдруг он показал на окно:

— Смотрите.

Из только что подрулившего небольшого самолета вышли два человека. Я их узнал: Дж. Наполитано, тогда второе лицо в итальянской компартии, ныне президент Италии, и заведующий иностранным отделом ЦК КПСС Б. Пономарев. Наполитано почти бежал к самолету на Рим, Пономарев спешил за ним, что-то пытался ему сказать, тот просто отмахнулся и поднялся по трапу не простившись.

В этот день советские войска вошли в Чехословакию.

102. Крепость теряет последних защитников

Многие мои знакомые и далеко не единомышленники были единодушны в поддержке чехов. Помню разочарование после разгрома «Чехословацкой весны». В те дни меня удивила реакция людей, которых я считал консерваторами.

Преподаватель марксизма в комсомольской школе Н. Белоусов, всегда стопроцентно одобрявший все партийные решения, только качал головой:

— Это крах всей системы. Мы надеялись. Мы верили. Теперь я понимаю, что эта система не приспособлена для внутреннего саморегулирования, для самомодернизации. Это означает, что она обречена.

Даже упоминаемый мною выше К. Шалагин выдал в сердцах:

— Теперь вся наша работа — пустая болтовня.

А потом было идиотское празднование столетия со дня рождения Ленина… По словам бывшего секретаря райкома партии Левы Зимина, «в коммунизм теперь не верят даже пионеры».

 

4. На берегу Средиземного моря

 

4.1. Дипломаты на посту

103. Похороны как дипломатическое мероприятие

Местом моей первой заграничной командировки был Алжир. Весной 1969 года я был назначен вторым секретарем посольства. Послом там был тогда Дмитрий Петрович Шевлягин.

Через несколько месяцев после моего приезда Шевлягин скоропостижно скончался от инсульта.

— Похороны — это дипломатическое мероприятие, — объяснил мне консул А. Сорокин и показал мне план работы посольства по случаю похорон. По этому плану я должен был встречать аккредитованных в Алжире послов, которые, как требует дипломатический протокол, должны будут приезжать к нам в посольство, чтобы выразить соболезнование.

Шел дождь, и я встречал послов с большим зонтом в руках. Выходя из машины, они снимали шляпы, я наклонялся к ним с молчаливым приветствием, и капли воды с моего зонта попадали им точно на головы. Промахивался я редко.

Человек пять дипломатов с интересом наблюдали за происходящим. Ждали посла Японии, человека совершенно лысого.

— Неужели промахнется?! — волновались они.

Не промахнулся!

104. Не так несете

Владимир Михайлович Соболев, будущий посол в Бельгии и Финляндии, ставший после смерти Шевлягина временным поверенным в делах, увидев, что мы выносим из клуба гроб головой вперед, закричал:

— Переверните гроб. Надо нести ногами вперед.

На что первый секретарь Костя Мозель, будущий посол в Литве и Мексике, резонно возразил:

— Вот когда вы помрете, Владимир Михайлович, тогда и будете командовать.

105. Траурная книга

Вертлявый субъект с маленькими усиками, одетый в модное в то время короткое пальтишко, вбежал в наше посольство.

Это был поверенный в делах Марокко. Отношения между Алжиром и Марокко в те годы были очень сложными, и марокканский поверенный то приезжал в Алжир, то уезжал.

За время его отсутствия скончался наш посол, и теперь марокканец явился к нам выразить соболезнование. По дипломатическому протоколу в таких случаях в посольстве готовится книга для записи соболезнований, так называемая траурная книга.

Узнав, что такая книга есть и находится в зале клуба, марокканец направился туда. Я показывал дорогу.

Войдя в зал, он увидел лежащую на столе открытую книгу в черном переплете, сел на стул, потом поднял голову и обомлел…

Дело в том, что за день до этого умер маршал Ворошилов, и мы заготовили еще одну траурную книгу и провесили в зале портрет Ворошилова с черной каемочкой.

Увидев портрет маршала, поверенный замер, потом повернулся ко мне и пробормотал:

— Это не посол.

— Не посол, — согласился я.

— А кто?

— Маршал Ворошилов, бывший президент нашей страны.

— Он что, умер? — догадался поверенный.

— Умер, — ответил я.

— Ах, какое горе, какое горе! — заверещал поверенный.

Потом спросил:

— А траурная книга по поводу вашего посла тоже есть?

— Да, — ответил я.

— И тоже можно расписаться? — обрадовался он.

— Можно.

Я вытащил из ящика книгу и протянул ему.

— Это великолепно. Это просто замечательно!

Он засиял улыбкой, но потом спохватился и снова заверещал:

— Ах, какое горе! Какое горе!

Из посольства к своей машине он почти бежал.

106. Хоменков на букву «х»

В те годы ЦК партии рассылал в посольства так называемые закрытые письма, они зачитывались на партийных активах.

Однажды пришло письмо, которое было разрешено зачитать в присутствии не только членов партии, но и комсомольцев. Аудитория получалась большой, и решили зачитывать письмо в две смены: в первую — тем, чьи фамилии начинаются от «а» до «н», во вторую — остальным.

Посланник Владимир Михайлович Соболев не знал об этом и, увидев идущего домой секретаря профкома Славу Хоменкова, спросил его, почему тот не пошел на актив.

— Мне нельзя, — ответил тот.

— Почему? — удивился Соболев.

— У меня фамилия начинается на «х».

— Это, конечно, плохо, — согласился Соболев, — однако все-таки не повод, чтобы не ходить на активы.

Позже Владимир Михайлович, большой поклонник крепкого слова, говорил Хоменкову:

— У тебя не только фамилия на «х».

107. История с кошками

Около въезда в посольства стояли баки для мусора. Возле них обитали одичавшие кошки. Кошек было много, они кричали и мешали поверенному работать. И он распорядился кошек изловить.

Завхоз Щугарев кошек изловил, посадил в мешок, отвез за пятьдесят километров и выпустил.

Кошки исчезли.

Но появились змеи. Ходить в посольство стало небезопасно.

— Верните кошек, — распорядился поверенный.

Но где их взять?

Вызвали змееловов.

Змей выловили. Появились крысы.

Больше распоряжений поверенный не давал. А кошки снова появились.

Но однажды они вновь исчезли. Все. Сразу. «Не иначе как завхоз снова решил их изловить», — подумал я. И ошибся. Через день после того, как исчезли кошки, произошло землетрясение. Правда, в нашем районе небольшое.

А через день после землетрясения кошки появились снова.

108. Запретная мелодия

На приеме по случаю 23 февраля присутствовал весь алжирский генералитет. Разносили напитки, крутили музыку. Разные мелодии — и вдруг… «Хава Нагила». Мы замерли, западные послы тоже.

Поверенный в делах Владимир Михайлович Соболев человеком был крутым и до нецензурной лексики охочим. Он подходил к советским дипломатам и тихо говорил:

— Улыбайтесь, как будто ничего не поняли.

И сопровождал пожелание соответствующей лексикой.

Мы невинно улыбались.

Дежурного коменданта, который нашел эту песню и потом оправдывался, что ничего не знал — «просто мелодия понравилась», Соболев вызвал к себе на следующий день. Он молчал минут пять, потом произнес только одно слово: «Мудак!». И на этом все закончилось. Никаких санкций к коменданту применено не было.

Крутой и матерщинник, человеком Соболев был очень добрым.

Мне часто в жизни приходилось встречаться с такими, и, как правило, они оказывались людьми очень добрыми и порядочными. А вот вежливые и изысканно изъясняющиеся слишком уж часто оказывались подлецами.

Через пару месяцев в Алжир приехал новый посол — Сергей Сергеевич Грузинов. Его я знал еще с Фрунзенского района Москвы, он там был секретарем райкома партии, а я — секретарем райкома комсомола.

Человеком он был предусмотрительным и перед ноябрьским приемом заставил культурного атташе прослушать всю музыку, которая будет звучать во время приема.

109. Я выполняю срочное поручение

— Тебя срочно вызывает посол.

Утром 31 декабря 1970 года Грузинов получил с командиром корабля «Аэрофлота» пакет, а на нем гриф «совершенно секретно». Внутри оказалось письмо для президента Алжира полковника Х. Бумедьена и указание: «Вручить письмо 31 декабря».

Посол вскрыл письмо. Там был листок с гербом СССР и поздравление с Новым годом, подписанное Брежневым. И все.

— Поедешь ты, — распорядился посол. — У тебя хорошие отношения с личным секретарем президента майором Алахумом.

Я явился в штаб-квартиру армии, где располагался кабинет грозного диктатора, позвонил из проходной, меня пропустили, и через пять минут я оказался в приемной Бумедьена. Вскоре появился майор А. Алахум.

— У меня пакет для президента Бумедьена от президента Брежнева с указанием вручить сегодня.

Я хотел передать ему письмо, но он быстро вышел. А через пару минут появился… сам Бумедьен.

Я молча вручил письмо. Хотел уйти, но Бумедьен знаком попросил остаться. Прочел письмо, потом посмотрел на меня с явным удивлением. Мой ответный взгляд должен был означать: «Я тут ни при чем». Бумедьен вежливо попрощался и вышел.

Появился Алахум:

— Президент спрашивает: «Это намек на что-нибудь или просто глупость?».

С ним у меня действительно были хорошие отношения.

— Глупость, — ответил я.

На том и расстались.

110. Как топить по-черному

Как только мы с женой приехали в Алжир, сразу же начались трудности с жильем. Квартиру дипломаты должны были снимать за свои деньги; в конце шестидесятых жилье резко подорожало, и чтобы снять мало-мальски приличную квартиру, нужно было выложить почти половину зарплаты. Посольство пыталось убедить Москву выделить для найма жилья специальный фонд, но безрезультатно.

В декабре 1970 года в Алжир на два дня прилетел заведующий отделом загранкадров ЦК КПСС А. С. Панюшкин, и посол решил познакомить его с условиями, в которых живут дипломаты. Он отказывался, но, когда ему предложили посетить дом, где, кроме прочих, жил сын его давнего друга Валера Егошкин, согласился.

Сначала его повели в комнату, где обосновался дежурный комендант, фамилию которого я не помню. Помню только, что звали его Леша и что с него можно было писать пролетария времен горьковской «Матери»: белокурый чуб и широкие скулы. При нем была его жена Тоня, особа вульгарная и крикливая. В то время Леша болел, у него была высокая температура, и, когда Панюшкин зашел к ним в комнату, Тоня, наложившая по случаю визита начальника макияж, достойный обитателей купринской ямы, начала причитать:

— Ой, начальник, схороню я здесь мово Лешеньку, до Москвы не довезу. Только телом своим и согреваю.

Эстет и сноб, бывший долгое время послом в Штатах, Панюшкин таких сцен никогда не видел и потребовал, чтобы ему поскорее показали комнату Валеры.

А Валера гостя ждал с утра и, чтобы в помещении было похолоднее, не топил. Потом не выдержал и зажег-таки маленькую печку. Услышав, что Панюшкин уже в доме, он начал печку тушить, да неудачно, задвинул не ту заслонку, и дым повалил в комнату.

Когда Панюшкин зашел в комнату, она была наполнена черным дымом.

— Так теплее, — объяснил Валера, — отапливаюсь по-черному.

Панюшкин ворвался в кабинет посла и стал кричать:

— Что у вас происходит! После Октябрьской революции ни в одной деревне не осталось курных изб, а у вас… Я это так не оставлю.

И не оставил.

Через две недели нам пришло распоряжение, согласно которому центр оплачивал все жилье по установленным нормативам.

111. Как я стал верным другом Ким Ир Сена

Раз в год советских дипломатов приглашали в посольство Северной Кореи на вечер корейско-советской дружбы. Для нас это было чем-то вроде ритуального мероприятия.

Мы приезжали в корейское посольство, где сначала нас ожидал коктейль. Подавали пирожки с мясом (каждый раз улыбающиеся корейцы «на ушко» сообщали нам, что мясо в пирожках самое что ни на есть говяжье, а не домашних животных, как, считается, принято в Корее) и обильное количество женьшеневой водки.

После коктейля нас отправляли в кинозал. Фильмов в посольстве было всего два: о параде, посвященном национальному празднику, и о жизни клоуна. Их показывали по очереди: один год показывали про парад, следующий — про клоуна. Фильм о параде мы любили больше: он длился «всего» два с половиной часа, в то время как судьба клоуна решалась за три с четвертью.

В 1973 году мы отправились на очередной прием в корейское посольство. Но там нас ожидало горькое разочарование: не было не только женьшеневой водки, но и никаких других спиртных напитков.

После скудного стола нас пригласили в просмотровый зал, и на экране появился мальчик, которому через три часа суждено было стать великим клоуном. Рядом со мной сел третий секретарь посольства Валя Чудаков. Поелозив на стуле минут десять, он поднялся и вышел, а когда вернулся минут через пять, от него явно пахло спиртным. Он прошептал:

— Я встретил в зале корейского посла и заявил, что хочу выпить за здоровье мудрого вождя товарища Ким Ир Сена. Тот распорядился, и мне вынесли бокал.

Повторять было не надо. Я тут же выскочил в зал, встал около огромного портрета Ким Ир Сена и стал ждать. Ждал недолго. Появился посол. Я показал на портрет и изрек:

— Это великий учитель корейского народа.

Посол согласился.

— Я хотел бы выпить за его здоровье.

Посол улыбнулся, и мне принесли бокал женьшеневой водки.

Я вернулся в зал. Моему примеру тут же последовали другие дипломаты. Посольство у нас было тогда молодое, ребята деловые. Недаром восемь из них потом стали послами. И не только в Африке, но и в Прибалтике, и в Западной Европе (некоторые в Африке пребывают в этой должности до сих пор).

Через полтора часа я отправился во второй раз. Посол уже стоял перед портретом.

— Мне бы… за здоровье…

Он понимающе кивнул, и мне принесли бокал.

Когда после приема я сел в свой опель, ко мне подошла жена посла:

— Олег, довезите меня до посольства.

— С удовольствием, Валентина Евдокимовна, только я очень пьян. Вы попросите кого-нибудь другого.

— Что вы, Олежек! Если бы вы видели, в каком состоянии другие! Вы по сравнению с ними совсем трезвый.

Довез я ее без происшествий. Не было неприятностей и у других. На следующий день, заказав холодное пиво в ресторане «Бар Универсаль», что рядом с посольством, мы смеялись:

— Корейский посол наверняка отправил срочную депешу в Пхеньян о том, как к нему тайком подходили советские дипломаты и говорили теплые слова о великом вожде.

Больше посольство Северной Кореи просмотров не устраивало.

В странах, где я работал позже, посольств Северной Кореи не было, и советские дипломаты были избавлены от нудной процедуры личного изъявления «вечной и нерушимой дружбы» с северными корейцами. Зато материалы на кондовом русском языке поступали регулярно. Их, конечно, не читали. Хотя иногда, шутки ради, просматривали. Однажды такой журнал ходил в МИДе по рукам. Там под фотографией веселящейся публики на пляже было написано: «Под мудрым руководством партии всем трудящимся уготован счастливый отдых». Смеялось все министерство.

112. Любимый напиток монгольского посла

— Олег Сергеевич, вы не могли бы принести нам бутылку водки.

У Грузинова был посол Монголии. Секретарь куда-то вышел, и он позвонил мне.

Я отправился к буфету, где хранились представительские напитки, но на посольской полке водки не оказалось. Зато на полке военного атташе стояла уже начатая бутылка.

«Не страшно, — решил я, — с генералом я договорюсь». Взял бутылку и отнес послу.

Через полчаса звонит посол:

— Зайдите.

Монгола уже не было, посол сидел один и улыбался:

— Налейте себе рюмку, — показал он на принесенную мною бутылку.

Я налил.

— А вы?

— Да я уже начал виски.

И налил себе виски.

— На здоровье.

Мне было достаточно сделать один глоток, чтобы понять: в рюмке чистый спирт. Я выпил.

— Ну как? — вежливо поинтересовался посол.

— Это спирт.

И я рассказал ему, как достал бутылку.

— Я тоже выпил одну рюмку, — смеялся посол. — Потом перешел на виски.

— А как монгол?

— Выпил четыре рюмки и нахваливал: «Ах, хороша у вас водка».

Военный атташе А. Хоменко, в будущем начальник Управления внешних сношений Министерства обороны, потом часто посмеивался надо мной:

— Тебе ничем, кроме спирта, не угодишь.

113. Как важно быть полиглотом

2:30 ночи. Звонок. Дежурный комендант:

— Через пятнадцать минут за вами приедет машина. Костюм, галстук.

Через пятнадцать минут спускаюсь. Посольский черный мерседес с красным флажком у подъезда.

В машине посол С. Грузинов и кандидат в члены Политбюро В. Долгих. Он уже три дня находится в Алжире с официальным визитом.

Едем на аэродром. По дороге узнаю, в чем дело.

В двенадцать ночи посол получил телеграмму, где ему сообщали, что в 3:30 в аэропорту Алжира будет пролетом Рауль Кастро. Посол проинформировал Долгих. Тот решил ехать встречать.

Через полчаса мы в аэропорту Дар-эль-Бейда. Самолет с Кастро прилетел вовремя. Техническая стоянка 45 минут.

Я первым подхожу к Кастро. Спрашиваю, говорит ли он по-французски. Он отвечает: «Нет». Я говорю, что не понимаю по-испански.

Кастро улыбается:

— Ti a mí habla francés. Hablaré español.

Это я понял: «Ты будешь говорить по-французски. Я тебе буду отвечать по-испански».

— Habla que es necesario hablar en tales casos. No temas! («Говори, что надо говорить в таких случаях, и не бойся».)

Подошел Долгих. Началась беседа. Долгих говорил. Я переводил. Потом говорил Кастро. Я по отдельным словам догадывался, о чем он говорит, и тоже «переводил».

К счастью, скоро объявили посадку. Рауль распрощался с Долгих, с послом, со мной. На прощание сказал послу, показывал на меня:

— El traductor muy bueno. («Очень хороший переводчик».)

Весело мне подмигнул и ушел.

— Что он сказал? — спросил Долгих.

Ответил за меня посол:

— Он сказал, что Олег очень хорошо переводил.

Посол отлично знал, что я не говорю по-испански.

— Правда, хорошо переводил, — согласился кандидат в члены Политбюро.

В. Долгих жив и поныне. Сейчас он председатель Совета ветеранов войны.

114. Академиков на пенсию не отправляют

Я принимал участие в организации визитов в Алжир многих государственных деятелей того времени. Видел совершенно безразличного ко всему Н. Подгорного, по пустякам гоняющего своих помощников А. Косыгина, мягкого и вежливого Ш. Рашидова, помощник которого мне жаловался на трудные времена, «такие трудные, что пришлось устраивать жену на работу» (министром легкой промышленности!). Министр высшего образования В. Елютин почти час рассматривал древнеримскую мозаику, там были изображены люди, ловившие рыбу, и вздыхал: «Надо же! Ловят теми же методами, что и я».

Заместитель министра иностранных дел, бывший секретарь ЦК Л. Ильичев, прославившийся в свое время нападками на деятелей искусства, охотно рассказывал анекдоты про Брежнева и смеялся: «Меня нельзя отправить на пенсию. Еще Сталин подписал закон о том, что академиков на пенсию не отправляют». Академиком он стал в годы своего контроля за идеологией.

С Ильичевым мне приходилось встречаться часто. Не могу не отметить, что рассказывал он о Сталине, Берии и о деятелях искусства очень увлекательно и на крепком русском языке. Однажды в машине я рассказал при Ильичеве очень уж неприличный анекдот, такой, что посол не выдержал:

— Надо следить за языком.

На что Ильичев возразил:

— Ничто так не украшает человека, как знание всех тонкостей родного языка.

Был момент, когда я должен был выбирать между работой в оперативном отделе и работой у Ильичева в секретариате. Я выбрал работу в отделе.

115. Литовская водка

— А вот это интересно.

Я разбирал провиант, оставшийся после визита Косыгина.

Среди бутылок «Старки» и «Боржоми» я нашел бутылку «Паланги».

Когда-то в магазине на Столешниковом человек, стоявший в очереди передо мной, приобрел целый ящик этой «Паланги». Я, естественно, купил две бутылки. Водка мне очень понравилась.

О находке я рассказал послу и нахваливал чудесную водку, как мог.

— Мы ее выпьем после приема, — распорядился посол.

После приема посол обычно приглашал дипломатов «на рюмку».

Закончился прием, мы расселись в представительской комнате, и посол вызвал завхоза:

— Принесите нам бутылку «Паланги».

Завхоз сначала не понял, о чем речь, потом догадался:

— Это, что ли, наливка красненькая? Так я ее отдал шоферам.

Повисла тишина. Все знали, что посол в таких случаях бывает очень крут.

Но посол махнул рукой:

— Принеси «Столичную», деревенщина.

116. Сила искусства

В Алжир прилетела группа артистов оперетты во главе с Николаем Рубаном, звездой того времени.

С Николаем я несколько раз встречался в Москве. У нас был общий знакомый Алексей Кузьмин-Тарасов, сын Аллы Константиновны Тарасовой.

Алексей читал у нас в Центральной комсомольской школе курс истории КПСС, что для сына белого офицера занятие примечательное. Однажды я вез его и его мать в Москву и, глядя на скромную старушку, увещевавшую своего почти сорокалетнего сына, как надо себя вести, и спрашивающую у начальства, то есть у меня, нет ли к нему претензий, с трудом верил, что передо мной великая актриса, некогда сводившая с ума многих незаурядных мужчин.

Когда мы с Николаем выпили в отеле привезенную им от Алексея в качестве сувенира бутылку «Столичной», мне пришла в голову мысль немного изменить текст арии Данилы из «Веселой вдовы». Несколько часов Николай, его жена аккомпаниатор Дора Миронычева и я «исправляли текст». Вечером, выйдя на сцену в посольском клубе, Николай начал, как всегда: «Как первый секретарь посла вершить я должен все дела», ну а потом пошел новый вариант, где «бумаг ненужных целый том я понимаю сам с трудом» и так далее. Успех был огромный.

После концерта посол подошел к Николаю и спросил:

— Признайтесь, Николай Осипович, ваш текст подредактировали наши сотрудники?

Николай развел руками, а посол добавил:

— Отличный текст. Я надеюсь, вы его споете в наших посольствах в Марокко и Ливии, куда вы полетите после нас.

117. Масло и посольские дамы

Однажды в Алжире пропало сливочное масло.

Ребята из торгпредства нашли выход. Они научили нас получать масло из сметаны. Надо было взять большую банку сметаны (заполненную сметаной на 80 %) и начать ее активно переворачивать. Минут через десять получалось масло. На нем нельзя было жарить, но оно было вкусное.

Помню, как перед приемом сидели наши посольские дамы в бальных платьях с банками сметаны в руках. Полученное масло шло на бутерброды.

118. Нечисть и Соловей-разбойник

Приехавший инспектор из ЦК партии на собрании дипломатов четко проводил деление: «чистый дипломат», то есть не сотрудник спецслужб, и другие. После этого мы стали звать кагэбэшников «нечистыми». Руководителем их группы был полковник по фамилии Соловьев. Представляете себе, как смешно звучал куплет из песни Высоцкого?

В заповедных и дремучих страшных муромских лесах Всяка нечисть ходит тучей и в проезжих сеет страх: Воет воем, что твои упокойники, Если есть там соловьи — то разбойники. Страшно, аж жуть!

Я никогда не привожу истинных фамилий работников спецслужб, но тут делаю исключение по трем причинам.

Во-первых, он давно уже на пенсии. Надеюсь, что в полном здравии, и желаю ему самого хорошего здоровья. Человек он неординарный.

Во-вторых. Однажды он попросил уезжавшего в отпуск в Москву Сашу Авдеева, нынешнего министра культуры, а тогда еще атташе, передать посылку его родственникам и предупредил: «Мои родственники — актеры, и они не знают, кем я работаю. Помните, Саша, что выдача ведомственной принадлежности — это уголовное преступление».

Когда Саша позвонил в квартиру его родственников, открыла дверь известная актриса, и первый ее вопрос был: «Как там поживает наш пинкертон?».

И в-третьих. Соловьев — это не настоящая фамилия, а «сценический псевдоним».

Я знаю три случая, когда люди с нерусскими фамилиями брали псевдоним «Соловьев». А с другой стороны, не «Зябликов» же!

119. Настоящий французский язык

Как-то мы трое: Володя Горелов, Саша Авдеев и я — зашли в магазин и стали рассматривать рубашки. Саша спросил у продавца:

— Ne seriez-vous pas assez aimable de me dire le prix de cette chemise? («Не будете ли вы настолько любезны, чтобы сказать мне цену этой рубашки?»)

Саша окончил МГИМО, и язык у него был книжный.

Алжирец молчал и непонимающе крутил головой. В разговор вступил Володя. Он окончил переводческий факультет иняза:

— Toi, cette chemise est combien? («Ты, эта рубашка сколько стоит?»)

Продавец ожил, назвал цену, потом повернулся ко мне и, показав на Володю, восхищенно произнес:

— Comme il parlait français! («Как он говорит по-французски!»)

120. Полковникам нельзя бегать

Местечко Мадраг в двадцати километрах от Алжира было известно своими пляжами и домами свиданий. Собственно говоря, кроме домов свиданий, там ничего не было. При въезде в город висела табличка. «Мадраг. В городе номерные знаки на машинах необязательны. Фотографировать запрещается». По вечерам при въезде мальчишки бойко продавали футляры из материи, которые закрывали номерные знаки машин.

И вот мы, трое друзей: Саша, Володя и я, сидим в роскошных креслах на веранде с видом на изумрудное Средиземное море и любуемся заспанными жрицами любви, мелькающими в баре. Заспанными, потому что дело происходит днем.

Наши жены Галя, Наташа и Лариса улетели в Москву, каждая по своей причине, и мы, оставшись без них, повадились ездить в Мадраг, в заведение под названием «Откровение влюбленных». Но если во что мы и были откровенно влюблены, так это в дешевые обеды. Вечером это заведение работало по основному назначению, а на следующий день днем там подавали задешево вполне приличные обеды, очевидно, то, что осталось со вчерашнего вечера.

Сидим, любуемся, и вдруг Саша вспомнил, что у него в кармане ключи от кабинета посла, а к тому через двадцать минут должен прийти посол Англии.

— Что делать! Что делать! — повторял будущий министр культуры, который был не из храброго десятка.

Выручило нас исключительное искусство Володи: водил он машину блистательно. По извилистой горной дороге между скалами и обрывом к морю он проскочил мимо двух грузовиков, да так, что чиркнул по зеркалу заднего вида одного из них. Когда мы проскочили, грузовики остановились и принялись гудеть.

Запустив посла Англии в кабинет посла, мы в приемной в большой компании обсуждали гонку, наивно предполагая, что визит англичанина займет по крайней мере минут двадцать. Но тот куда-то торопился и вышел минут через пять. Все мигом разбежались, проходивший мимо полковник ГРУ М. Теофанов побежал тоже и чуть было не сбил с ног англичанина.

В конце полагающегося по такому случаю разноса посол С. Грузинов спросил у Теофанова:

— А вы куда бежали?

На что бравый вояка ответил:

— Вижу: все бегут, и я побежал.

На это Грузинов произнес, на мой взгляд, замечательную фразу. Она мне так понравилась, что я взял ее в качестве эпиграфа к одной своей повести. Он сказал:

— Полковникам нельзя бегать. В военное время это вызывает панику, а в мирное — смех.

121. Печать по делу

Лида Савостей, молодая и красивая женщина, работала секретаршей в месткоме посольства. У нее на столе всегда было множество печатей, и я иногда, проходя мимо, брал одну из них и делал оттиск на ее руке. Получалось смешно: «Закрыто на обед», «Медобслуживание по понедельникам»…

Однажды бдительные чекисты застукали Лиду с сотрудником консульского отдела, ГРУвцем. Лида перестала показываться в посольстве, никуда не выходила из своего месткома. Проходя мимо, я решил ее подбодрить и, подмигнув, взял первую попавшуюся печать и сделал оттиск на ее руке. А печать оказалась «Оплачено». Лида вспылила: «От тебя я такого не ожидала». Я, естественно, извинился.

122. Изысканная речь дипломатов

В посольстве в Алжире служили два советника: одного звали Владимир Федорович, другого — Виталий Иванович. Они не любили друг друга. Очень.

Пришло время, срок пребывания в Алжире у Владимира Федоровича закончился, и, как это принято во всех посольствах, по этому случаю организовали коктейль, на который были приглашены все дипломаты. Виталий Иванович, естественно, не пришел.

Звучали речи, поднимались тосты. И вдруг в зал вошел Виталий Иванович. Все замерли. Он спокойно подошел к Владимиру Федоровичу и отчеканил:

— Ну что? Уезжаешь, г…вно?

И ушел.

Один из них через несколько лет стал послом в Греции, другой — в Бенине.

123. Как красят коней

— Коня красят.

— Не говорите глупости.

— Точно красят.

Разговор происходил на вилле Артур, той самой, где легендарный Тартарен убил льва, и речь шла о коне, который через пару часов должен был быть торжественно подарен президентом Алжира Х. Бумедьеном председателю Совета министров СССР А. Косыгину.

— Идемте, я вам покажу.

Посол Сергей Сергеевич Грузинов колебался:

— Не может быть! Они что, цыгане?

Я провел его через аллею:

— Смотрите.

Три здоровых парня красили лошадь.

Через час два конюха, одетые в яркую национальную одежду, вывели свежеподкрашенное животное на площадку. Бумедьен похлопал его по крупу, сказал что-то вроде нашего «добрый конь», заявил, что алжирское правительство дарит скакуна Косыгину, и «доброго коня» увели.

— Это специальный, «подарочный» конь. Смирный, чтобы не было неприятностей при официальном вручении, — объяснил мне личный секретарь Бумедьена майор А. Алахум, будущий посол Алжира в Москве. — На самом деле будет подарен другой.

Через пару месяцев за подаренным конем из Москвы приехал конюх. Лошадь, конечно же, выдали другую. Мой дядя, директор Московского конного завода, куда потом отвезли лошадь, высоко оценил ее качества.

124. Гостиница на двоих

Вблизи алжирского города Эль-Аснам атташе нашего посольства сбил велосипедиста. Виновника сразу же отправили в Москву, а я и первый секретарь посольства Юра Селютин отправились в Эль-Аснам урегулировать инцидент. Мы быстро наняли адвоката, который за умеренную плату взялся представлять наши интересы.

Командировку нам выписали на три дня, а уладили мы все вопросы за день. Поэтому решили на пару дней съездить в Оран, чтобы навестить наших специалистов.

Мы приехали в Оран вечером. К нашему великому удивлению, в какую гостиницу мы ни обращались, везде отказ: нет мест. Раньше такого в Алжире не было. Позже мы узнали причину: в эти дни в Оране проходил какой-то съезд.

Мы объехали все солидные отели — никакого результата. И отправились по маленьким отельчикам. И тоже отказ. Время близилось к ночи. Мы уже не просили два номера. Нам бы один.

И вот наконец мы попросили хозяина очередного отеля на окраине города:

— Нам бы одну комнату на двоих.

Он строго посмотрел на нас:

— Со мной такое не пройдет. Я дам вам две комнаты. Чем вы там будете заниматься, мне плевать. Ça va?

– Ça va, — дружно ответили мы.

125. Борода

— Уберите иностранца, — распорядился председатель Совета министров А. Косыгин.

— Это не иностранец, это шведовский дипломат, — объяснил заместитель министра Л. Ильичев.

А. Шведов — это заведующий Первым африканским отделом, а «иностранец» — это я. Я вместе с другими дипломатами бегаю по резиденции, которая отведена А. Косыгину во время его официального визита в Алжир. А «иностранец» потому, что у меня… борода.

Косыгин подозвал Шведова:

— Побрей своего Кастру.

— Он не бреет бороду, у него шрамы.

Это соответствовало истине. За несколько недель до визита Косыгина мы с друзьями врезались на машине в дерево. Я пропорол часами шею, и швы, которые мне наложили в госпитале, мешали мне бриться.

— Шрамы украшают мужчину, — не отставал Косыгин.

— Не может бриться, мешают швы.

— Ладно, — махнул рукой Косыгин, — … с ним. Пусть носит бороду.

Так я стал первым дипломатом, который в середине 70-х годов носил бороду в МИДе.

Когда в 1980 году Косыгина сменил Тихонов, мне позвонил Шведов:

— Надо подтвердить у Тихонова согласие на бороду.

126. Послать на три буквы

— Она сейчас вернется и спросит, что ты имел в виду под «пошлют на три буквы», — сказала Галя Авдеева, жена Саши, работавшая в ту пору моим секретарем.

Она — это бухгалтерша, Богатова Екатерина Федоровна, дама взбалмошная и истеричная. Мы с ней обсуждали, уж не помню, какую проблему, и я ей сказал:

— Если мы не подготовим объяснительную записку, нас пошлют на три буквы.

Она молча выслушала и ушла.

— Олег, срочно придумывай какое-нибудь слово на три буквы, куда нас можно послать.

И в это время в дверях появилась бухгалтерша. У нее был вид рассвирепевшей фурии.

— Олег Сергеевич, вы сказали, что нас пошлют на три буквы. Я хочу знать, куда нас пошлют.

Я посмотрел на Галку, та в ужасе замерла.

— На фиг, — спокойно ответил я.

Бухгалтерша засияла:

— Правда, на фиг. А я и не догадалась.

Бухгалтерша направилась к выходу, и когда она была уже в дверях, я спросил:

— А вы куда думали?

Она замерла. Потом быстро вышла. А мы с Галкой хохотали минут десять.

127. Переводчик в чалме

Каждый раз, когда мы выезжали из столицы, за нами следовал хвост. С некоторых пор мы стали замечать, что в сопровождающей нас машине впереди сидят два человека: водитель и человек в чалме. Мы догадались: это переводчик с наушниками, он слушает наши разговоры и переводит водителю. Однажды, показывая на такую машину, Леша Подцероб, будущий посол в Ливии и Тунисе, тихо сказал мне:

— Сейчас я их проучу.

И громко, в расчете на то, что его услышат, отчеканил:

— Сзади едет машина, водителя я знаю, он приходит к нам в посольство, доносит на своих коллег.

Машина сзади сразу же замедлила ход и отстала.

Во время одной из бесед с министром иностранных дел наш посол обратил внимание министра на подобные случаи, назвав их «недружественными акциями».

Министром тогда был хитрейший Абдель Азиз Бутефлика, нынешний президент Алжира. Он выслушал посла и сказал:

— Да, мы получили новую прослушивающую технику из Германии. Надо было ее проверить. На ком, как не на друзьях?! Вы же все поймете и не будете обижаться.

Люди в чалме ездить перестали, но «сопровождение» осталось.

128. Вергилий в Сахаре

Однажды мы с женой ехали в гости к нашим специалистам в Тлемсене. Однообразная дорога и иногда съезды. Мы никак не могли найти нужный поворот. Вдруг постоянно ехавшая за нами машина обогнала нас и остановилась. Из нее вышел человек и дал мне знак остановиться. Я остановился. Человек подошел ко мне:

— Вы уже три раза проскочили нужный поворот. Я тороплюсь: у меня свадьба сестры. Езжайте за мной. Я вам покажу.

Так и сделали.

129. Мудрый бухгалтер

В посольство приехал новый бухгалтер. Оказался он специалистом опытным и сразу же обратил внимание на счета за капитальный ремонт.

Мы посылали в Москву предварительные фактуры на строительные работы, которые позже не производились, а полученные деньги пускали на приемы. Такая практика существовала тогда практически во всех посольствах: денег на представительские расходы не хватало, а на все просьбы увеличить смету на эти расходы Москва всегда отвечала отказом, резонно опасаясь, что посол истратит деньги на свои личные нужды. А вот смету на капитальный ремонт увеличивали без особых проблем.

Николай Фомич, так звали нового бухгалтера, пришел к послу и сказал:

— Зачем делать много мелких работ, таких как покраска помещений, ремонт лестницы? Любая комиссия выведет нас на чистую воду. Лучше провести одну, но очень большую работу, скажем, замену канализационных труб под зданием консульского отдела. Если комиссия захочет проверить, мы предложим оплатить дорогостоящие земляные работы; никто на это не пойдет.

Так и сделали. И комиссия действительно приехала. Николай Фомич попросил у завхоза три бутылки водки для «работы с комиссией».

Комиссия работала три дня, и за час до отъезда передала посланнику свои заключения.

Посланник Кизиченко в ужасе прибежал к послу:

— Они сделали восемнадцать замечаний!

Опытный Грузинов прочел отчет, взял трубку, позвонил Николаю Фомичу и сказал:

— Спасибо, Николай Фомич, за проведенную работу.

А посланнику разъяснил:

— Посмотрите, какие это замечания! «Неправильно поставлена подпись», «эти документы посол должен не визировать, а подписывать», «этот отчет надо представлять в трех экземплярах». Вот если бы вместо этих восемнадцати замечаний было одно — «неправильно расходуется смета по пяти позициям», нам бы с вами пришлось поменять Средиземное море на Баренцево.

130. Не надо брать пример

После просмотра в посольстве фильма «Адъютант его превосходительства» посол назидательно сказал мне:

— Вам надо брать пример с капитана Кольцова.

Ему очень понравилось, как четко и оперативно тот руководит делами генерала.

— Вы это серьезно? — спросил я.

Посол недоумевал, а я пояснил:

— Так ведь он же был шпионом.

131. Самое бдительное бюро в мире

Не могу без улыбки вспоминать заседание партбюро в Алжире. Обсуждали мы вопрос о повышении бдительности. Все бы ничего, но через пять лет один из пяти членов бюро чекист Л. Богатый ушел к американцам. Другой, помощник военного атташе ГРУвец В. Филатов, через три года был арестован как американский шпион.

Филатова мы не любили, принимали за провокатора и остерегались. Однажды мы сидели в маленьком ресторане «Бар Универсаль»: я, Витя Кудрявцев и два пинкертона. К нам подсел Филатов и начал рассказывать анекдоты про Брежнева. Мы переглянулись и эдак серьезно ему возразили:

— Почему ты так про товарища Брежнева? Он признанный лидер нашей партии, и мы его очень любим.

Он стушевался и ушел. А мы-то думали, что он работает на ГРУ!

 

4.2. Дипломаты дома

132. Доктор и голая дама

Начальником поликлиники при посольстве в Алжире был доктор О., прекрасный врач и большой жизнелюб. Мы были с ним в хороших отношениях. Однажды я вошел к нему в кабинет без стука и наткнулся на… совершенно голую даму.

Я растерялся… но не доктор. Он участливо спросил:

— Опять?

Я не знал, что «опять», но на всякий случай скорбно ответил:

— Опять.

Доктор извинился перед дамой:

— Это очень срочно.

И начал писать рецепт.

— Обязательно принимайте именно так, как здесь написано.

Голая дама продолжала стоять в позе античной статуи. А доктор вручил мне рецепт:

— И будем надеяться на лучшее.

Через пару минут я выходил из кабинета с рецептом в руках. Это был солидный рецепт на бланке с печатью, с витиеватой подписью доктора. Сев в машину, я прочел: «Двойная порция виски два раза в день перед обедом и ужином. Бифштекс с кровью на обед и дюжина лангустин на ужин. Кофе с коньяком каждые четыре часа».

Через много лет, когда возникли трудности с устройством Ларисы в специализированную клинику, я позвонил О. К тому времени он занимал большой пост, и было достаточно одного его звонка, чтобы Ларису немедленно поместили в клинику. Операция прошла успешно. После операции я позвонил О., поблагодарил его и сказал, что до сих пор стараюсь выполнять его предписание.

— А я вот уже не могу, — вздохнул доктор. — Годы!

133. Арсен Люпен из Алжира

Когда я приехал в Алжир, у многих сотрудников посольства был коротковолновый радиоприемник «Телестар», и они легко ловили Москву. Купить такой же я не смог, так как в то время поставка коротковолновых приемников в Алжир была уже запрещена.

Однажды я шел по улице, и меня из лавки радиотоваров окликнул ее хозяин.

— Мосье хотел купить «Телестар». У меня есть кое-что поинтересней.

И предложил мне американский «Зенит». Причем очень задешево.

Я купил и не мог нарадоваться: Москву и, конечно, «Голос Америки» приемник ловил великолепно. Однажды я решил соединить его с магнитофоном, ибо динамик у приемника был куда мощней, чем у магнитофона. У меня ничего не получилось, и я отнес приемник к посольским радистам.

Через день мне приемник вернули.

— Все в порядке. Там была совершенно ненужная деталь, мы ее убрали.

И они отдали мне ненужную деталь.

А через несколько дней нас обокрали.

В квартиру влезли злоумышленники. Они забрали мои костюмы, старое пальто, приемник… и ненужную деталь. Драгоценности жены не взяли. Более того, в шкафу, откуда взяли мои костюмы, через несколько дней мы нашли золотое колечко.

Приходил местный детектив, чистый Мегрэ, с трубкой, вальяжный. Такой вальяжный, что по настоянию жены я не включил в список украденных вещей пальто: уж больно поношенным оно было.

Разумеется, ничего не нашли.

Я понимал, что приемник мне подсунула спецслужба, а когда из него вынули жучок, приемник изъяли от греха подальше. Но кольцо. Откуда кольцо? Скорее всего, местные спецслужбы хотели мне доказать, что они настоящие грабители: взяли кольцо во время другой кражи, а у нас случайно обронили.

Получилось, как в модной песенке тех времен Gentlemen cambrioleur («Джентльмен-грабитель») из сериала про Арсена Люпена:

Quand il détrouss' une femm', il lui fait porter des fleurs.
(«Когда он грабит женщину, он заказывает для нее цветы».)

Цветы — это было бы слишком, а кольцо — в самый раз!

Позже, будучи на мели, я продал это кольцо в Волгограде.

134. Пара туфель

— Олежек, у вас на ногах разные туфли, — сказала мне жена посла Валентина Евдокимовна.

И точно, утром в суматохе я надел разные туфли.

Я тут же отправился домой, переобул туфли и собирался вернуться в посольство.

— У тебя разные туфли, — остановила меня моя жена.

— Я знаю, — ответил я. — Я уже переоделся.

— Не вижу, — возразила Лариса. — Посмотри.

И точно: на мне снова были разные туфли. Просто я приехал домой, снял пару туфель, те, что на ногах, и надел… другую.

Не могу не вспомнить добрым словом Валентину Евдокимовну Грузинову. Жены послов, пришедших с партийной работы, как правило, просты в обращении, вежливы и добры. Чего не скажешь о женах кадровых дипломатов. Те с мужем прошли всю холуйскую школу низших дипломатических чинов, и, как у Крылова, «холуй, пробравшийся в вельможи, всех холуями делать норовит». Правда, не все.

135. Предусмотрительный чех

Однажды мы, человек десять, были приглашены к молодому чешскому дипломату. На удивление, нас не ждал, как обычно, стол, полный бутылок пива. Разговор не клеился.

— Давайте споем, — предложил хозяин.

А что нам оставалось! И в течение двух с половиной часов мы усердно пели советские песни: «Главное, ребята, сердцем не стареть», «А у нас во дворе есть девчонка одна»…

И когда в половине двенадцатого мы уже грустно собирались восвояси, хозяин как бы мимоходом спросил:

— Может быть, выпьем?

Мы дружно согласились, и моментально на столе появились водка и пиво.

Гульба продолжалась до двух ночи.

Провожая нас, хозяин объяснил:

— Вы, наверно, забыли, какой сегодня день. Сегодня 21 августа, день ввода советских войск в Чехословакию. Я у нашей парторганизации на плохом счету, я неблагонадежный. Меня вообще грозятся отправить домой. А тут ко мне в этот день пришли советские дипломаты, и мы весь вечер пели советские песни. Пусть теперь попробуют тронуть!

136. Матросы и гречка

Я поехал на военный корабль читать лекцию об Алжире.

Обычно после таких лекций капитан приглашал на обед с большим количеством тостов. Но на этот раз я вынужден был отказаться, так как после лекции сразу же должен был присутствовать на заседании парткома. А появляться на парткоме после большого количества «тостов» не следовало.

Я объяснил проблему дежурному офицеру. Он меня спросил:

— Может, сухим пайком? Чего у вас нет?

— У нас нет гречки, — ответил я.

В середине лекции ко мне подошел матрос и попросил ключи от машины. Я дал. Через пару минут матрос ключи мне вернул.

Вернувшись в посольство, про эту историю я забыл. Но когда через два дня открыл багажник машины, то обнаружил там… два огромных мешка гречки.

Нам и наши друзьям гречки хватило почти на год.

137. Лавровый лист на экспорт

Однажды Лариса показала мне ветку сухих листьев:

— Это лавровый лист. Я спрашивала, в магазинах его здесь нет. И мама мне прислала из Москвы.

— Идем, — сказал я.

Мы подошли к дереву возле консульского отдела.

— Это дерево называется «лавр», — сказал я. — А посему листья у него лавровые.

Мы сорвали ветку. После просушки на солнце листья через неделю действительно превратились в лавровый лист.

138. Советы водителям

Экзамен на вождение я сдавал в Алжире. Преподавателем моим был алжирец по имени Мустафа. Учил он обстоятельно. Многими из его советов я пользуюсь до сих пор. Например:

— Если идущая впереди машина показывает поворот направо, то возможны только четыре варианта: она повернет направо, она повернет налево, она поедет прямо или остановится. Пятого варианта быть не может, а четыре вы обязаны предусмотреть.

139. Такой сервис!

В дорожном инциденте я поранил шею. Нужно было накладывать шов, и я отправился в частную клинику, до сих пор помню название — «Розье».

Это было мое первое посещение частной клиники, и вернулся я оттуда восторженным.

Сначала миловидная дама спросила меня, какую музыку я предпочитаю: легкую или классическую. Я ответил: «Легкую». На меня надели наушники, и я услышал голос Мирей Матье. Потом пришли две очень миловидных сестры, обе с большими добрыми глазами, одна полила мою рану какой-то прохладной голубой жидкостью, другая дала подышать чем-то, потом начала гладить по руке. Пришел доктор в голубых перчатках, он погладил меня по голове, представился «доктор Фердинанд Ристаль» и начал заниматься раной. Первая сестра закрыла мне глаза душистым платком, а другая принялась гладить мне колени. Это продолжалось минут пять. Потом мне открыли глаза. Доктора уже не было, и мне принесли кофе.

Такой сервис ошеломил меня.

Через несколько лет в мидовской поликлинике в Москве хирург спросил меня:

— Кто тебе так безобразно сделал шов?

— Доктор Фердинанд Ристаль из клиники «Розье», — гордо ответил я.

— Ну и эскулап! У нас такого из деревенской больницы выгнали бы.

Шов был действительно сделан безобразно. Долго не заживал. Из-за него я начал носить бороду.

140. За рощей глас

Саша Авдеев однажды меня оборвал:

— Ты говоришь «видал», «слыхал». Это неграмотно. По-русски надо говорить «видел», «слышал».

И предупредил:

— Не обижайся. Если еще раз скажешь, я тебя поправлю в грубой форме.

И попался Саша на домашнюю заготовку.

Однажды в большой компании я отчеканил:

— Я слыхал, что…

Саша строго меня оборвал:

— По-русски надо говорить «слышал».

— А как же Пушкин? — возразил я. — Он плохо владел русским языком?

И процитировал:

Слыхали ль вы за рощей глас ночной Певца любви, певца своей печали? Когда поля в час утренний молчали, Свирели звук унылый и простой. Слыхали ль вы?

Все дружно засмеялись. Будущий министр культуры был посрамлен.

Недавно я узнал, что Саша Авдеев будет назначен послом в Ватикане.

Ничего не имею против. Сашу я хорошо знал. Знал и его маму, Симу Марковну, врача поликлиники Союза писателей. Я был первым начальником его жены Гали, урожденной Мустафаевой.

Одно забавно. Еврей-посол с женой-мусульманкой защищают интересы русской православной церкви при католическом престоле. Как теперь говорят, круто.

Один только вопрос: почему обошли буддистов?

141. Переходи на пиво

Когда мы с женой в первый раз поехали в Сахару, там пошли дожди. Все дороги затопило. Выбрались мы оттуда с трудом.

Я написал об этом своему приятелю Игорю Коновалову, будущему председателю «Интуриста», тот ответил:

— Затопило Сахару. Понял. Если утром увидишь у кровати льва, переходи на пиво.

142. Дипломат и директор

Для того, чтобы растаможить товар в Алжире, требовалось разрешение Министерства иностранных дел. Получение такого разрешения затягивалось на несколько недель. Многое зависело от клерка министерства. Мы решили познакомить с этим клерком нашего нового дипломата В. Пейтуса. Дела сразу пошли хорошо. Однажды Пейтус пригласил его в ресторан. Гуляли всю ночь.

— Он мне обещал оформлять разрешения за один день, — радостно отрапортовал Пейтус.

Вероятно, так и получилось бы, если бы этого клерка на следующий день не выгнали из министерства. За пьянку. Вскоре пришлось отправить домой и Пейтуса. По той же причине.

Через много лет я встретил его в Москве. Он оказался директором комиссионного магазина, где продавали картины.

— Старик, я тебе приготовлю прекрасную картину по дешевке. Всего за полторы тысячи.

При моей зарплате в 260 рублей полторы тысячи дешевкой не казались. Очевидно, на посту директора комиссионного магазина бывший дипломат утратил связь с реалиями мидовского бюджета.

143. О скорости

Однажды мы: замсекретаря парткома С. Пешков, секретарь профкома Слава Хоменков и я — поехали в двухнедельную командировку по Алжиру.

Во время переезда из одного города в другой у Славы схватил желудок. За рулем сидел С. Пешков.

— Немедленно останови машину, — потребовал Слава.

— Здесь открытое место, — резонно возразил Пешков. — Доедем вон до той рощи, там и остановлю.

— Останови, я быстрее добегу.

Добежал.

144. Наших не проведешь

Мой приятель Эдик Родкин оказался в Ливии, в стране, где алкогольные напитки запрещены. В Алжире со спиртным проблем не было. И я, когда случалась оказия, пересылал ему спиртное со стюардессами. Просто так послать было нельзя: ливийские таможенники тщательно проверяли ручную кладь. Поэтому, по совету знатоков, я прибегал к хитрости. Брал пакет из-под молока, наливал в него водку и заклеивал скотчем; потом клал пакет на дно термоса с широким горлышком и доверху заливал кофе. Ливийские таможенники просили открыть термос и убеждались, что никакого алкоголя там нет.

Однажды, очевидно, прознав про нашу хитрость, один таможенник решил поиздеваться. Он взял нечто похожее на шило и проткнул пакет. Водка растеклась по термосу и смешалась с кофе. Он победно улыбнулся и ушел.

— Ну как? — спросил я Эдика через неделю по телефону.

— Блеск! — ответил он. — Мы добавили лимон и поставили на пару часов в холодильник. Присылай еще.

Наших не проведешь!

 

4.3. Наши в Алжире

145. Коньячная аллея

В местечке Бумердес, недалеко от дома, где проживали советские преподаватели, был небольшой парк, одну из аллей которого преподаватели называли «коньячной». Называли они ее так потому, что там росли… лимоны. Преподаватели приносили с собой коньяк, а в качестве закуски использовали снятый с ветки лимон.

Когда один новичок принес бутылку водки, его остановили:

— Тебе, голубчик, не сюда. Тебе надо на огород.

146. Однография и парнография

Секретарь парткома группы военных специалистов в Алжире докладывал на активе:

— У некоторых переводчиков над кроватью висят фотографии как однографического, так и парнографического характера.

Он был убежден, что «парнография» — это когда голая пара, а если голая женщина одна, то это «однография».

Возражать я не стал.

147. О пользе спирта

Спирт в то время продавали в Алжире во всех аптеках совершенно свободно, и советские специалисты этим пользовались.

Однажды один дотошный аптекарь поинтересовался у доктора В. Лисицына, зачем тот берет такое большое количество спирта:

— Что вы с ним делаете, доктор?

На что доктор, мой товарищ еще по школе, спокойно ответил:

— Я протираю им ванну, перед тем как налить туда воду. Это необходимо для полной дезинфекции. Разве вы так не делаете?

— Делаю, делаю, — ответил смутившийся аптекарь.

148. Непорочные стюардессы

Прилетавшие к нам экипажи «Аэрофлота» оставались в Алжире на сутки. Их размещали в какой-нибудь загородной гостинице, желательно на берегу моря. Там они ждали свою смену.

Однажды я приехал к ним в курортный городишко Мадраг читать лекцию об Алжире.

В конце лекции я рассказал, что город этот особенный. Это единственный населенный пункт в стране, а может быть, даже в мире, где разрешается ездить на машинах без номерных знаков. Еще со времен французов здесь располагаются дома свиданий и при въезде в город машины встречают мальчишки, которые продают матерчатые чехлы для того, чтобы закрыть номер.

Через день ко мне явился представитель «Аэрофлота» в Алжире:

— Зачем ты рассказал все это нашим стюардессам?

— Они у тебя такие непорочные? — удивился я.

И он мне объяснил:

— В прошлом году я расселил экипаж в хорошей гостинице в горах. Я не знал, что она используется как дом свиданий. Ну и к нашим девчонкам ночью стали стучаться клиенты. Стучались настойчиво. Те в Москве пожаловались, и мне влепили выговор. И ты теперь… Подумают, что я специально расселяю стюардесс в публичные дома.

Я обещал больше не развращать стюардесс. И не развращал. Но однажды после лекции ко мне подскочили две стюардессы:

— Нам рассказывали, что здесь рядом есть город, где не нужны номерные знаки. Расскажите, пожалуйста, это так интересно. Вы нас туда не свозите?

149. Как чистить обувь хреном

В Алжире не было хрена, и мы привозили баночки с хреном из Москвы. А одна переводчица, Ира Гуляева, привезла корни хрена. На таможне элегантный офицер поинтересовался, что это. Ира, модно одетая молодая женщина, начала ему объяснять, что из этих корней готовят приправу, похожую на горчицу. Офицер брезгливо двумя пальцами поднял корни:

— И вы это будете есть?

Ира не знала, что ответить. Я пришел на помощь:

— Мадам делает из этого крем для чистки обуви.

Офицер поверил.

150. Дедушка и внучек

Посол протянул мне телеграмму. Я прочел последние строчки: «Виновных наказать, об исполнении доложить». Телеграмма была из ЦК партии, и главным виновником там назывался заведующий консульским отделом посольства, то есть я.

Телеграмма была основана на жалобе, присланной в ЦК партии каким-то пенсионером. Тот сообщал, что отправил своему внуку в Алжир книги о молодом Ленине; дело было в 1970 году накануне празднования столетия со дня рождения Ленина. Эта посылка пролежала два месяца на алжирской почте, никто из посольства не удосужился ее получить, и она вернулась в Россию. И дальше политическая оценка: сокрытие от ребенка книг о Ленине.

— Найдем и накажем, — отрапортовал я и отправился в бюро руководителя аппарата ГКЭС Василия Петровича Абызова. Тот сразу понял и спросил:

— Посылка?

— Посылка.

Личные письма из СССР и в СССР шли через дипкурьеров. Это было незаконно, но большинство посольств так поступало. Вся хитрость заключалась в том, что если на письме из СССР написать адрес русскими буквами «советское посольство», то письмо шло диппочтой. Письмо, но не посылка. Посылками дипкурьеров, естественно, не загружали, и они должны были отправляться обычной почтой. Но некоторые, кто по незнанию, кто думал, что «так быстрее дойдет», писали и на посылках по-русски адрес «советское посольство». Эти посылки шли обычной почтой, и посольство получало уведомление о том, что «в адрес посольства пришел груз, для получения которого следует предоставить полную опись груза, заполнить декларацию и уплатить пошлину». Таких уведомлений приходило с десяток каждый месяц. Эти грузы мы не получали, и все советские граждане были проинформированы об этом.

— Все понял, — сказал Абызов. — Завтра позвоню.

На следующий день он позвонил:

— Я вызвал дочь этого пенсионера, показал ей ее подпись под параграфом о том, что она знакома с правилами направления корреспонденции из СССР. Сказал ей, что она грубо нарушила правила пребывания советских специалистов за рубежом и что за это я решил не продлевать ей командировку. На следующей неделе она вернется в Москву.

— Не слишком ли суровое наказание? — спросил я. В те годы с такой формулировкой ей нельзя было больше рассчитывать на заграничную командировку.

— У меня две тысячи специалистов, — ответил Абызов. — И они должны знать, что правила пишутся для того, чтобы их соблюдали. И кроме того, если бы это было лет двадцать назад, то тебя бы после такого доноса посадили. Доносчиков не люблю. Многим они жизнь попортили.

Как мне потом рассказали ребята из аппарата Абызова, эта женщина устроила отцу по телефону грандиозный скандал, ходила просить Абызова продлить ей командировку хотя бы на два месяца, чтобы добрать деньги на кооперативную квартиру. Тот был непреклонен.

Я подготовил телеграмму в ЦК, где говорилось, что по письму в адрес ЦК КПСС было проведено расследование. Факты подтвердились. Виновная наказана.

Посол подписал телеграмму и ехидно заметил:

— Теперь этот любитель доносов должен быть доволен: его внучек прочитает книжки про Ленина. Не люблю доносчиков.

151. Ядовитые письма

Уезжающим домой сослуживцы давали свои личные письма и просили бросить их в почтовый ящик в Шереметьево. Все соглашались. На границе советские таможенники требовали, чтобы письма не были заклеены. Они проверяли, нет ли там каких-либо вложений, как правило, денежных купюр. После того как они убеждались, что вложений нет, письма нужно было при них заклеить.

Не все догадывались брать с собой воду. И жена моего приятеля рассказывала, как веселый молодой таможенник с нескрываемым удовольствием смотрел, как она слюнявит пальцы и заклеивает три десятка писем. После этого она несколько дней глотала таблетки.

152. Таинственный мастер спорта

Каждое лето в советской колонии в Алжире проводилась спартакиада. Я всегда был председателем комиссии.

Несколько раз на открытии спартакиады я, представляя судейскую бригаду, говорил:

— Наши судьи — настоящие специалисты. Среди них есть даже мастер спорта.

Люди смотрели на здоровых мускулистых парней и не обращали внимания на худенькую девушку, скромно сидящую во втором ряду, жену корреспондента «Комсомолки» Саши Ровнова, Иру Ровнову, в девичестве Гришкову.

Но именно она и была мастером спорта. По фигурному катанию.

153. О бдительности

Однажды мы с Сашей Ровновым поехали в командировку по стране. И когда возвращались в Алжир, заметили на пляже русских женщин. Это было неудивительно: в те годы в Алжире работало около тысячи советских военных специалистов, которые приезжали на два-три года с семьями.

— Сейчас я проведу урок бдительности, — сказал Саша, и мы подъехали к женщинам.

— Кутаков здесь? — спросил он первую.

— У нас нет такого, — с удивлением ответила она.

Подошли другие женщины и наперебой загалдели: нет у них такого.

— Разве вы не танкисты? Не группа Кутакова? — удивился Саша.

— Нет. Мы артиллеристы. Группа Васнецова.

— Да вроде бы вас много для Васнецова. У него всего десять человек.

— Может быть, раньше и было десять, но сейчас нас девятнадцать семей.

— А почему вы прохлаждаетесь на пляже и обед мужьям не готовите?

— А сегодня их всех увезли на полигон в Блиду, и они будут только завтра.

— А как же вы сами до дома доберетесь?

— Да тут близко. Подняться на гору. Вон там наши дома.

Когда мы отъехали, Ровнов сказал:

— Ну вот. Я за пять минут узнал, что в Алжире находятся русские военные специалисты. Они обучают местных военных артиллерийскому делу. Всего русских инструкторов девятнадцать человек. Фамилия руководителя группы Васнецов. Живут они вон в тех домах. Сейчас инструкторы находятся на полигоне в Блиде, где пробудут до завтра. Что еще нужно?

154. Die erste Kolonne marschiert

Во время поездки по Алжиру мы с Сашей Ровновым были свидетелями забавной сцены. Впереди нас ехал мерседес с западногерманскими номерами. Водитель показывал повороты перед каждым изгибом дороги. А так как дело было в горах, задние лампочки указателей поворотов работали беспрерывно.

На ровном участке мы обогнали немца и увидели за рулем седовласого солидного типа в очках и рядом с ним фрау в очках и в широкой шляпе.

— Ты понимаешь теперь, почему они проиграли войну? — прокомментировал Саша. — Потому что они педанты и все норовят делать по правилам. Помнишь, еще у Толстого: «Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert…»? («Первая колонна марширует, вторая колонна марширует…»)

155. Мудрость эквилибристики

Как-то в Алжире в компании дипломатов и журналистов я спросил посла С. Грузинова:

— Вы знаете, за что Лешу из «Советского спорта» выгнали?

Корреспондент московского радио и телевидения Алексей Златорунский заволновался:

— Я не работал в «Советском спорте».

Грузинов сразу понял, что речь идет о какой-то шутке, и поддержал меня:

— Да, да. Что-то припоминаю.

— Лешу послали написать репортаж о футбольном матче СССР — ФРГ. Наши проиграли 1:5. Леша очень красочно описал гол, забитый нашими, но ни единым словом не упомянул о пяти голах в наши ворота и объяснил: «Корреспондент имеет право писать о том, что считает самым значительным. Вы же не будете утверждать, что я написал неправду?».

Потом Грузинов поучал меня:

— В этом ответе вся мудрость эквилибристики наших иностранных корреспондентов. Писать только о том, что они считают нужным.

156. Как я разводил тараканов

В первый раз я попал в Алжир в 1966 году в качестве переводчика туристской группы. В гостинице, где я жил, водились тараканы, не такие, как у нас, в России, а с крыльями и рыжие.

Через месяц после возвращения в Москву я увидел одного такого таракана у себя на кухне. Потом второго.

А через месяц тараканы появились и в соседних квартирах. Люди возмущались, интересовались, откуда они взялись. Я молчал.

В те годы в Москве санэпидемстанция работала аккуратно. Приехали люди и облили чем-то все квартиры в подъезде. Две недели во всем доме был отвратительный запах.

Потом запах пропал. И исчезли тараканы. Навсегда.

157. О вкусах не спорят даже за границей

— У ваших специалистов очень странные вкусы, — жаловался мне алжирец — руководитель контракта.

И он имел основание.

Некто Завгородний, инженер-строитель, получив от алжирцев мебель, взял пилу и распилил новый комод на две части.

— Так он выглядит красивее, — объяснил он мне.

Специалист из группы военных утром в качестве зарядки стоял по пять минут на руках. Всё было ничего, пока он не решил перенести занятия на балкон.

Со всех сторон начали сбегаться мальчишки. И было на что посмотреть: длинный и худой иностранец в одних трусах стоит не шелохнувшись на голове.

Руководитель группы, алжирец, сокрушенно сказал мне:

— Хорошо, что он один у вас такой. А то мало ли что могут о вас подумать.

Знал я много советских специалистов, работавших за рубежом. Люди они были разные. Но из 20 тысяч специалистов не было ни одного, кто бы пьянствовал, пропивал полученную валюту. Ни одного. Я вспоминаю мудрого деревенского детектива Анискина, который говорил: «Если мужик знает, что он может купить на заработанные деньги, он их не пропьет».

158. Как позабыть язык

Работала в Алжире переводчица Алла Матвеева. Однажды, возвращаясь домой, она споткнулась, упала, ударилась головой о стену и потеряла сознание. Ее отвезли в больницу.

Вернулась она через неделю полностью здоровой. За одним исключением… она забыла французский язык. Напрочь. Ей дали отдохнуть пару недель. Но язык не возвращался. Врачи объясняли это явление, употребляя кучу научных терминов.

После безуспешного лечения ее откомандировали домой. Позже знание языка к ней полностью вернулось.

Потом одна ее подруга объяснила мне:

— Ее домогался руководитель группы, вот она и придумала, как уехать домой без скандала.

 

4.4. Шпионская история

159. Шпионка

— Вы консул?

— Да.

В последний год работы в Алжире я исполнял обязанности заведующего консульским отделом.

— Меня зовут Людмила Крымова. Я согласилась работать на алжирскую разведку. Пришла с повинной.

Среднего роста, в скромном платье, большие глаза, бледная, лет 25, красивая.

— Расскажи, как это случилось.

Простая история. Она переводчица. Познакомилась с алжирцем — молодым, красивым, галантным. Три месяца встречалась. Однажды поехала с ним в лес. Начали заниматься любовью и… Появились два человека, предъявили документы полиции нравов. Такая в Алжире существовала. Сначала беседа в полицейском участке:

— Или ты будешь нам помогать, или мы сообщим твоему консулу, что ты занимаешься проституцией.

Потом отвезли на какую-то квартиру, где ее встретил пожилой человек в штатском, добрый. По-отечески обнял ее:

— Не бойся, девочка. Все будет хорошо. Помогать нам — это одновременно помогать твоей стране, мы в очень хороших отношениях с русскими и хотим улучшить эти отношения. Мы хотим только знать, кто из ваших специалистов препятствует таким отношениям. Нам хотелось бы знать для начала национальность ваших специалистов. Конечно, за эту работу мы тебе будем платить. Связываться с тобой мы будем через девушку, которая случайно окажется рядом с тобой в кино. Но мой тебе совет: не бери деньгами. Скажи, что ты хочешь купить, и мы скажем, в какой надо пойти магазин. Ты можешь пойти туда с подругами, и там случайно окажется нужная тебе вещь по большой скидке.

И еще он сказал, что их сотрудничество закончится, как только она вернется в Москву.

Потом появился ее поклонник, представился как офицер безопасности. Он тоже начал ее уговаривать.

И она подписала документ, где выражала согласие помогать алжирской разведке. Пришла домой, не спала двое суток и явилась в посольство.

— Помогите мне уехать домой.

— Поможем. Но сначала ты должна повторить все, что мне рассказывала, сотруднику Комитета государственной безопасности. Прежде чем ты начнешь с ним беседовать, я как консул хочу тебя проинформировать, что гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой, но не приступивший к шпионской деятельности и при первой же встрече с советскими официальными лицами сообщивший о вербовке, уголовному преследованию не подлежит.

160. Подготовка к отлету

Через час мы совещались у посла.

— Вывезти ее будет нелегко, — предупреждали чекисты, — алжирцы будут мешать. Они знают, что она пришла к нам в посольство, и понимают, что она все нам выложила. Они могут принять экстраординарные меры.

Это они умели делать.

— И еще. Выпускать ее из посольства нельзя. Если она выйдет из посольства, они устроят ей аварию.

Посол дал распоряжение поселить ее на несколько дней в посольстве и готовить отлет.

Я вызвал начальника нашей поликлиники, и он написал справку о том, что гражданка СССР Л. Крымова тяжело больна и нуждается в срочной эвакуации на родину.

Чекисты отследили весь путь из посольства в аэропорт и обозначили четыре уязвимых точки — улицы, откуда мог «случайно» на высокой скорости выскочить грузовик и врезаться в машину с Людой. Представитель «Аэрофлота» и чекисты проследили весь путь от входа в аэропорт до самолета, представитель «Аэрофлота» обещал поставить самолет рядом со зданием аэропорта.

Люда два дня жила в посольстве. Очень нервничала. Ее как могли успокаивали. Жена одного чекиста была профессиональным психиатром. Она подолгу беседовала с Людой. Подруги привезли ей ее вещи.

И наступил день отлета.

161. Отлет

Все было расписано по минутам. Точное время, когда машина с Людой должна выехать из посольства. Точное время, когда машина должна подрулить к знанию аэропорта; там ее должен ждать представитель «Аэрофлота» и, на случай если алжирцы попытаются насильственно ее удержать, два дюжих парня, один из которых олимпийский чемпион по боксу. На четыре опасные выезда на шоссе, по которому должна будет ехать машина, отправлены дипломаты, они будут имитировать поломки своих машин, чтобы закупорить въезд на основное шоссе.

За руль сел опытный чекистский шофер. Рядом с ним должен был сесть офицер безопасности, полковник КГБ. Сзади — Люда и доктор.

Все было распланировано. Но.

Такое было трудно предположить. Но офицер безопасности ехать отказался. Объяснил просто: боюсь, у меня семья, не желаю рисковать жизнью из-за какой-то… Я никогда не называю настоящих фамилий чекистов. Но здесь я очень хотел бы назвать фамилию этого типа…

Нельзя было терять время. Все было рассчитано по минутам. И я сел вместо него.

Доехали спокойно. Но до сих пор не могу удержаться от смеха, когда вспоминаю наших ребят, закупоривших въезд на шоссе. Особенно Володю Горелова. Он поставил свой махонький «Де Шево» поперек дороги, бегал вокруг, лысый и потный, отчаянно жестикулировал. Ему гудели. На него кричали. Он махал руками.

У входа в аэропорт нас ждали представитель «Аэрофлота» и два парня. Я оформил все документы, и мы с доктором довели Люду до самолета. Когда она поднялась на борт и села в кресло, с ней случилась истерика. Да такая, что доктору пришлось делать ей укол.

И все. Чекисты потом рассказывали, что по приезде в Москву она месяц провела в санатории. А потом спокойно работала.

162. Оценка

Через пару месяцев я пил в баре виски с алжирским офицером. Он меня спросил:

— Мы не могли понять, почему рядом с шофёром ехал ты, а не ваш офицер безопасности.

— Он струсил.

— Не может быть!

— Увы!

Офицер обомлел. И дальше:

— Merde! Сon! Salaud! Bâtard! Lâche!

В школьном франко-русском словаре можно найти перевод не всех слов.

 

4.5. Как хорошо быть генералом и послом

163. Майор, который выше генерала

Приближался День Советской Армии.

— Поздравлять коллектив будет генерал Хоменко? — спросил я посла Грузинова.

— Нет, — ответил он. — Бери выше.

А. Хоменко, военный атташе, был генерал-майором, а группу военных специалистов в Алжире возглавлял генерал-полковник Д. Бауков, кроме него там были еще генералы.

— Генерал-полковник Бауков? — подсказал я.

— Нет.

— Генерал-майор… — я начал перечислять генералов.

— Нет. Просто майор. Майор Грузинов. Когда я стал секретарем райкома, мне присвоили звание майора. И запомни. Организация у нас цивильная, и майор-посол выше генералов.

164. Маршал и арбузы

Во двор посольства въехал мерседес военного атташе. С переднего сиденья выскочил военный атташе генерал Хоменко, подбежал к задней двери, открыл ее и взял за руки сидевшего на правом заднем сиденье человека. После этого сидящий рядом с этим человеком генерал Балуев катапультировал человека вперед. И человек оказался во дворе. Это был маршал Батицкий. Шофер поднес ему фуражку, маршал надел ее и громким командным голосом подытожил мероприятие:

— Е… твою мать.

Эта процедура повторялась пять дней, и посол издал распоряжение: во время приезда маршала к окнам не подходить.

Приемом в Алжире Батицкий был недоволен. Он приехал на празднование дня независимости Алжира в составе делегации, где, по представленному алжирцам списку, первым лицом значился председатель президиума Верховного совета Грузии Г. Дзоценидзе. Все председатели президиума союзных республик по должности тогда считались заместителям председателя Верховного Совета СССР, это дало алжирцам основание представлять Дзоценидзе «вице-президентом СССР». Батицкий, который по табелю о рангах советской номенклатуры располагался выше, ибо был членом ЦК партии, стал для алжирцев «вторым лицом». Ему предоставили машину поменьше (как на грех, жигули) и комнату в гостинице поскромнее. Военный атташе возил его на своем мерседесе, а посол развлекал как мог. Но настроение у маршала было скверное, он во всем винил посла и упорно отказывался приезжать к нему в гости.

Но в последний день маршал все-таки появился в резиденции. Посол долго уговаривал его перекусить, тот отказывался, но против арбуза устоять не смог. Накрыли столик во дворе. Я тогда был шефом протокола и командовал мероприятием. На столе были только водка и арбузы. Посол наливал водку, а я резал арбузы. После второй бутылки посол спросил:

— Правда, Павел Федорович, что вы расстреляли Берию?

Версия о том, что именно Батицкий исполнил приговор, распространяется до сих пор.

Маршал, не думая, ответил:

— Был бы приказ, обязательно бы расстрелял.

165. Раз уж речь зашла о секретах, которые нельзя проверить

Старшим группы военных специалистов в Алжире был генерал-полковник Д. Бауков, который до этого был начальником Управления боевой подготовки Вооруженных сил СССР.

Однажды после приема по случаю Дня победы изрядно выпивший генерал сказал:

— Опередил нас Гитлер. В августе мы бы взяли Плоешти, и тогда он бы без горючего на нас не полез.

Напомню, что Плоешти до сих пор является центром нефтепромыслового района Румынии, а в начале сороковых был главным поставщиком нефти для гитлеровской Германии.

Я понимаю, что свидетельства изрядно выпивших военачальников не являются серьезными доказательствами, поэтому и отмечаю их вскользь.

166. Маршал Гречко и Дали

Два генерала ходили по двору и проводили по асфальту полосу мелом.

— Зачем? — удивился я.

— Это предел видимости из окон. Маршал не любит, чтобы кто-нибудь был виден из окна, — объяснил один.

А второй добавил:

— Маршал вообще не любит людей.

В этом довелось убедиться. Труднее визита, чем визит маршала А. Гречко в Алжир, не припомню. Капризный и грубый, Гречко постоянно был чем-то недоволен, изменял программу пребывания по три раза в день.

Он не пожелал переходить на местное время, и посол докладывал ему о текущих делах в 4 утра по алжирскому времени. Картина была живописная: маршал в трусах ярко-красного цвета в центре зала на табуретке, и перед ним посол при параде в темно-сером костюме.

— Художникам-реалистам здесь делать нечего, — констатировал резидент КГБ. — Это по плечу только Дали.

167. Маршал Гречко и телеграмма

Из Москвы пришла срочная телеграмма в адрес Гречко. Посол распорядился немедленно доставить ее в резиденцию, где тот жил. По дороге машина попала в аварию, и посольский шофер Володя Ельконин погиб.

Посол попросил у Гречко какую-нибудь материальную помощь для Володи. На что тот ответил:

— У меня под Бугом четырнадцать тысяч таких полегло. И что, всем пенсию платить?

Позже я спросил у посла, что было написано в телеграмме, из-за которой погиб Володя.

— Одно слово: «Согласны». Из-за подготовки сборной по футболу матч ЦСКА — Молдова был перенесен на один день, и Гречко просил разрешения вернуться в Москву на день раньше.

ЦСКА тот матч проиграл.

168. Маршал Гречко и Клеопатра

Первый секретарь Леша Подцероб, будущий посол в Ливии и Тунисе, показывал маршалу местную достопримечательность — «Могилу христианки» — и объяснял, что это могила правнучки Клеопатры.

— А на самом деле чья могила? — проворчал Гречко.

— Правнучки Клеопатры, — подтвердил прекрасно разбирающийся в восточной истории Леша.

— А на самом деле?

— Правнучки Клеопатры.

— Клеопатры не существовало, — Гречко повысил голос.

Но Леша за правду был готов на все:

— Была Клеопатра.

Его тут же оттеснили генералы и со словами «Никак нет. Не было никакой Клеопатры» увели маршала.

Генерал А. Соловейчик, главный торговец оружием в СССР, ехидно отреагировал:

— А у нас вся военная доктрина построена на глубокой эрудиции министра.

169. Визит маршала Гречко не прошел бесследно

— Ну как? Все закончилось? — спросил я Соловейчика, когда вез того в аэропорт по окончании визита Гречко.

— Пока не знаю, — ответил многоопытный генерал-лейтенант. — Визит закончится, когда маршал примет по первой в самолете. А то скажет: «Назад» — и самолет вернут.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты меня не спросил, зачем маршал вернет самолет. А это значит, что неделя работы с маршалом не прошла для тебя бесследно.

170. Автограф Карла Маркса

На столе в кабинете посла в Алжире Сергея Сергеевича Грузинова стояли две фотографии с автографами — А. Косыгина и Н. Подгорного. До назначения послом он был первым секретарем Фрунзенского райкома партии и, так как премьер А. Косыгин избирался в Верховный Совет от его района, был «доверенным лицом кандидата». Перед отъездом в Алжир Косыгин его принял, пожелал успешной работы. Грузинов протянул ему фотографию и попросил оставить автограф, что тот и сделал. Во время встречи с председателем президиума Верховного Совета Н. Подгорным, беседа с которым входила в протокол отъезжающего посла, он проделал то же самое.

В те теперь уже далекие годы страной правила «тройка»: Брежнев — Косыгин — Подгорный, поэтому иностранные послы вежливо спрашивали Грузинова: «А где портрет Брежнева?».

После очередной командировки в Москву Грузинов пригласил нас в свой кабинет — и мы увидели… третью долгожданную фотографию. Мы его поздравляли, поздравляли иностранные послы. Он был горд.

В то время мое рабочее место располагалось в закутке на третьем этаже флигеля. Кроме своих ребят, ко мне туда никто не заглядывал, и я, шутки ради, вырвал откуда-то портрет Карла Маркса и поставил автограф: Карл Маркс.

И надо же так случиться, что посол, до этого в мой флигель никогда не заходивший, во время обеда, когда меня, естественно, не было, вместе с завхозом отправился осматривать состояние кабинетов.

Позже завхоз мне рассказал, что, увидев портрет Маркса, Грузинов побледнел.

Вернувшись в свой кабинет, он спрятал все три фотографии с автографами… и перестал со мной разговаривать.

171. Подхалимаж высокой пробы

— Посол на тебя серьезно обиделся, — предупреждали меня друзья. — Надо что-то предпринимать. Без подхалимажа не обойдешься.

— Верно, — соглашался я. — Но тут нужен не просто подхалимаж, а подхалимаж высокой пробы, дипломатический подхалимаж. Сейчас я вам его продемонстрирую.

Войдя в кабинет посла по какому-то вопросу, я, как бы между делом, поинтересовался:

— До которого часа вы пробудете в посольстве?

Он посмотрел на свои часы и ответил:

— Уйду в два часа.

После чего я нагло спросил:

— Не по вашим часам, а на самом деле.

От удивления он не мог произнести ни слова, а я продолжал:

— У вас старые часы. Все посольство уже купило себе новые «Радо».

Я знал, что посол очень любил покупать «модные вещи».

— А у меня, в отличие от вас, нет времени ездить по магазинам, — съязвил он.

Потом, помолчав, спросил:

— Чем вы сейчас занимаетесь?

— Практически свободен.

— Поедем посмотрим, что за часы вы рекламируете.

Мы вышли во двор. Подрулил мерседес, и посол усадил меня не на переднее сиденье, а рядом с собой, что означало полное примирение.

Мы отъехали, а нам вслед ребята разводили руками: «Высший класс».

172. Чудо техники

Посол действительно любил «модные вещи». Однажды, вернувшись из города, он нам поведал:

— Видел интересную вещь, проигрыватель, основанный на механической энергии.

Это были годы повального увлечения проигрывателями, усилителями, только что появившимися кассетными магнитофонами.

— Где?

Посол сказал, где, и я вместе с Андреем, кагэбэшником, специалистом по радиотехнике, отправился по указанному адресу.

И мы нашли. На прилавке стоял… старый патефон. Проигрыватель, который приводится в движение с помощью механической энергии.

173. Бутылка ликера

Когда много лет спустя я работал в Первом европейском отделе, мне позвонил секретарь Грузинова, тогда начальника УПДК (Управления по обслуживанию дипломатического корпуса).

— Сергей Сергеевич просит вас зайти.

Я удивился: никаких дел с его управлением у меня не было.

Через двадцать минут я был у него. Говорили мы с час: о каких-то пустяках, вспоминали райком, где вместе работали, Алжир. На прощание он мне подарил бутылку ликера.

Только потом я понял, что он со мной прощался. Через месяц его не стало.

 

5. Дипломат везде дипломат

 

5.1. Бульварное управление

174. Альковные тайны Бульварного управления

По возвращении из Алжира я был определен вторым секретарем в Управление по общим международным проблемам. Располагалось это управление в трехэтажном особняке на Гоголевском бульваре. Поэтому и звали его Бульварным управлением. До революции дом принадлежал какой-то куртизанке.

— С тех пор мало что изменилось, — заметил как-то старожил управления Леня Теплинский. — Главная задача осталась та же — угождать начальству.

Меня часто спрашивают, сколько языков должен знать дипломат. Я всегда отвечаю:

— Один. Свой родной. Ибо в МИДе дипломата оценивают прежде всего по тому, насколько точно он умеет записывать мысли начальства.

Писать бумаги нас учил наш шеф А. Адамишин, который по праву считался одним из лучших перьев МИДа. Он говорил:

— Я пишу хуже, чем Толстой, но так, как нравится министру.

Стилистике в МИДе уделялось большое внимание. Например, нельзя было написать: «Посольство должно знакомить общественность страны пребывания с речами товарища Брежнева». Следовало писать: «Посольство правильно видит свои задачи в том, чтобы и дальше знакомить общественность страны пребывания с речами товарища Брежнева». Все бумаги состояли из штампов вроде «в Москве исходят из того, что…» и представляли собой нечто вроде игры в мозаику, где картину надо сложить из отдельных кусочков. Когда начальству придираться было не к чему, начинались исправления слова «вопрос» на слово «проблема» и наоборот.

175. Как я писал исторические указания для самого себя

Основная работа управления состояла в написании речей. Мы могли неделями слоняться без дела, потом начинался аврал: писали для Громыко, для Брежнева, писали ту часть отчетного доклада ЦК КПСС и решений съезда, которая касалась внешней политики. Я писал абзац о движении неприсоединения. Потом на политзанятиях и на партсобраниях мы «изучали исторические решения съезда». Помню, как-то на партийном собрании я изрек:

— Исторические решения съезда партии служат мне компасом, особенно слова, касающиеся непосредственно моей работы, движения неприсоединения. Они являются направляющим вектором всей моей работы.

Ребята улыбались. Все прекрасно знали, что эти исторические указания написал я сам.

176. Главный квакер Союза

В Управлении по общим международным проблемам я работал вместе с Леней Теплинским и Володей Семеновым. Неисправимый оптимист Леня Теплинский и такой же неисправимый пессимист Володя Семенов уже тогда были легендами МИДа.

Леня Теплинский сидел в одном и том же кабинете лет тридцать. И делал одну и ту же работу. Но в трудовой книжке у него значились шесть различных учреждений, ибо организации, где он работал, меняли названия. Начинал он в Совинформбюро, потом были различные комитеты, а последние десять лет он числился в МИДе.

Учреждения менялись, а он сидел в том же кабинете и писал. Министру его работа нравилась и, несмотря на явные изъяны в кадровом вопросе: кроме пятого пункта, он был три раза женат и все три раза на очень молодых, его регулярно отправляли за границу. В порядке вознаграждения. Ездил он в краткосрочные командировки на съезды квакеров, которые проходили раз в полтора-два года.

— Вы еще не стали квакером, Теплинский? — поинтересовался однажды министр.

— А что такое «квакер»? — простодушно спросил Леня.

И министр улыбнулся.

Многие считали, что Громыко не понимал юмора. Но это не так. Просто у него была такая улыбка, что казалось, будто он случайно откусил лимон.

Леня мне потом признался:

— Хочешь верь, хочешь не верь. Пять раз был на съезде квакеров, но так и не понял, чем они занимаются.

177. О пользе собачьих бегов

У Володи Семенова была другая проблема — зеленый змий. И за границу его не пускали.

Он любил рассказывать такой анекдот:

«Поехал один человек на ипподром, а таксист ошибся и привез его на собачьи бега. Что делать? Не возвращаться же назад. И он решил остаться.

Он смотрел на гуляющих собак и размышлял, на кого ставить. Потом обратил внимание на здорового вальяжного пса.

Пес увидел, что на него смотрят, подозвал лапой нашего знакомого и авторитетно изрек:

— Ты, я вижу, не знаешь, на кого ставить? Ставь на меня. Не ошибешься.

И наш знакомый поставил на него.

Забег. Первый круг. Пес идет последним. Пробегая мимо, машет лапой и кричит:

— Не бойся. Я их всех обгоню.

То же повторяется после второго круга. На финиш пес приходит последним. Сидит, тяжело дышит, высунув язык. Наш знакомый подходит к нему и негодует:

— Ты меня обманул.

А тот в ответ:

— Ну да, догони их. Ты видел, как они бегают?!»

Однажды мы с Володей сидели в зале, а на трибуну поднимались молодые любимцы министра и рассказывали, как они ловко вели себя на различных международных конференциях.

Володя слушал. А я ему сказал:

— Видел, как они бегают?!

На что он махнул рукой:

— Собачьи бега.

178. Сталин и стометровка

Мы с заместителем начальника Управления по общим международным проблемам Л. Коробиным написали два абзаца для решения съезда партии. Начальник управления одобрил наш текст и повез на дачу, где основная группа готовила окончательный вариант доклада Брежнева и решений съезда.

Через день вызывает меня Коробин и говорит:

— Я тебе расскажу историю. В 1952 году я присутствовал в ЦК партии на совещании, где речь шла о подготовке наших спортсменов на Олимпиаду. Делал доклад Ворошилов. Через несколько минут после начала доклада в зал вошел Сталин и сел на стул в первом ряду. Ворошилов расхваливал председателя комитета по делам физкультуры и спорта С. И. Романова.

— А стометровку за 10,5 пробежать не можем, — с места прокомментировал Сталин.

И Ворошилов, не меняя тона, закончил свой доклад:

— А посему предлагаю за допущенные ошибки освободить товарища Романова от занимаемой должности.

Рассказав историю, Коробин перешел к нашим делам:

— Наш текст не понравился. Надо все переделать.

— Зачем вы мне рассказали про Олимпиаду?

— Чтобы ты понял, в какое замечательное время мы живем. С работы не снимают — и то хорошо.

179. Самый читаемый посол

В Управление по общим международным проблемам поступали годовые отчеты из всех посольств. С годовым отчетом посла в США А. Добрынина за 1973 год дипломаты управления ознакомились 11 раз.

Зато отчет из Маврикия брали для ознакомления 34 раза. В тот год послом там был легендарный Бандура. Дело даже не в «перлах» вроде «основным экономическим партнером Маврикия является Англия, где, как известно, главой государства все еще является королева», но прежде всего из-за главы о кадровой политике. Там было написано примерно следующее: «третий секретарь А. сожительствует с женой заместителя торгпреда Б.», «первый секретарь С. послал меня в неприличное место (ж.), за что я сделал ему устное предупреждение». Фамилии фигурантов приводились подлинные.

180. О выпрямлении деревьев

В МИДе пели частушку:

Говорит старуха деду: На Маврикий я поеду. Ты куда собралась, дура, Там же Голуб и Бандура.

Голуб — это советник посольства. Я познал его в деле, когда наезжал в Габон, куда он был переведен из Маврикия.

В Габоне он боролся с растранжириванием народных средств. Оставшись поверенным в делах, он издал указ, запрещающий использовать казенную бумагу в туалете посольства в нерабочее время. Поэтому тот, кто собирался посмотреть кино, а кино показывали в зале посольства три раза в неделю вечером, должен был на всякий случай запастись своей туалетной бумагой.

Как-то, уезжая в отпуск, посол заметил, что на одном из бульваров столицы Габона дерево растет вбок, и это некрасиво. И дабы сделать приятное начальнику, Голуб за два дня до его возвращения собрал весь коллектив посольства и направил на выпрямление дерева. Хорошо, что вмешались совершенно обалдевшие городские власти, ибо дерево находилось на проезжей части и работа мешала движению.

181. Посол борется за моральную чистоту

Послу в одной азиатской стране Н. Кучеренко приглянулась совсем еще юная заведующая канцелярией. На его беду в посольство приехал молодой практикант и начал ухаживать за девчонкой. Посол проследил, когда поздно вечером тот зашел в ее комнату, вызвал завхоза и приказал… заколотить дверь деревянными досками.

Наутро он привел весь конклав посольства к ее двери и приказал завхозу отбить палки. Что тот и сделал. Посол ринулся в комнату… Но практиканта и след простыл. Уйти через окно он не мог: комната находилась на четвертом этаже. Ни балкона, ни карниза, чтобы пройти до следующего окна.

Посол залезал под кровать, под стол, выбрасывал из шкафа одежду. Парня нигде не было.

Конечно же, завхоз ночью отбил доски, выпустил практиканта и забил доски снова. Чекисты доложили об этом инциденте в Москву, и послу пришлось срочно уехать.

Позже я работал с Кучеренко в одном отделе и удивлялся, как мог такой вежливый и тихий человек совершить подобную глупость.

182. Хорошая фамилия

В управлении работала машинистка, тихая, скромная девушка Лена. Она вышла замуж за офицера охраны. И ее сразу перевели в секретариат министра на очень хорошо оплачиваемую должность.

Оказалось, что ее муж — однофамилец руководителя хозяйственной службы МИДа Поволоцкого. Увидев с списке сотрудников свою фамилию, Поволоцкий вызвал Лену и сказал: «Мы тебя переведем в секретариат министра. А то что люди про меня подумают? Родственнице не помогает! Доказывай потом, что муж твой мне не родственник, а однофамилец».

183. Леонид Ильич и сыр

Заместитель начальника управления Марат Антясов утром поехал в президиум Верховного Совета. Поехал на метро, а вернулся на чайке: он был назначен помощником В. Кузнецова, тогда заместителя председателя президиума, и сразу же стал номенклатурой высокого ранга. По этому случаю он торжественно подарил сослуживцам свой проездной на метро и обещал заезжать.

Однажды он приехал и сказал:

— Хотите, я вам расскажу, почему у нас нет сыра?

Нас это, естественно, интересовало.

— Я видел, как Брежнев готовит постановления. Представьте себе длинное постановление, где в обязательной части написаны указания различным ведомствам. Предположим, написано, что надлежит сделать Министерству путей сообщения. Он звонит министру Б. Бещеву: «Борис Павлович, мы вам хотим записать то-то и то-то». Тот или соглашается, или делает поправки. Брежнев вносит поправки в текст.

Он помолчал и спросил:

— Поняли?

— А при чем тут сыр? — спросили мы.

— А при том, что и министру пищевой промышленности Брежнев дает указания, какие того устраивают.

— А тот, в свою очередь, дает такие же указания главкам, — догадался я. — И так до директора мясомолочного комбината. И поэтому в магазинах нет сыра.

— Верно, — согласился Марат. — Это называется политэкономия позднего социализма.

184. История со Сталиным

Историй было много, но обойти легендарную историю о том, как молодой Алексей Алексеевич Шведов, в мои годы заведующий Первым африканским отделом, переводил Сталина, не могу.

Зная, что Алексей Алексеевич, рассказывая истории, — как бы помягче выразиться — не всегда скрупулезно точно излагает произошедшее, я, тем не менее, приведу ее в том виде, в котором не раз слышал от него самого.

«Оба штатных переводчика заболели, из Кремля позвонили в МИД, оттуда прислали меня.

Мы с французским послом зашли в кабинет, Сталин с ним поздоровался, и они пошли налево, где стояли кресла. Я хотел опередить их и пошел направо, хотел обогнуть стол, но не рассчитал, что стол длинный. Смотрю: они сидят, а я еще в торце стола, и я побежал. Когда я подбежал к креслам, Сталин спокойно сказал:

— Мы уже начали работать, а вы еще бегаете.

В время беседы Сталин употребил фразу:

— И на этой основе.

Я перевел:

— Sur cette base.

Сталин меня поправил:

— Не на базе, а на основе.

Я перевел:

— Sur ces principes.

— Совсем не подходит, — спокойно сказал Сталин. — Ищите еще.

Я кое-как выкрутился. После перевода Сталин сказал:

— Останьтесь.

Я остался.

— Принцип — самое неподходящее слово, — сказал он. — Коммунисты никогда не меняют своих принципов. Сколько вам лет?

— Двадцать три.

Он задумался:

— Если бы мне было двадцать три года, я бы обязательно выучил два… нет, три или даже четыре иностранных языка. Идите и никогда больше не обманывайте Сталина.

Когда я вышел из кабинете, ко мне почти подбежал веселый французский посол:

— Американский посол был у Сталина пятнадцать минут, английский — пятнадцать, а я благодаря вашему отвратительному переводу — целых двадцать. Теперь у меня спрашивают, что он мне сказал такого, что не говорил им.

Всеми оплеванный, я вернулся в МИД».

 

5.2. На швейцарском направлении все спокойно… почти

185. На гране войны со Швейцарией

В последние брежневские годы я руководил швейцарским направлением в Первом европейском отделе МИДа, то есть служил «старшим по Швейцарии». Никаких серьезных проблем со Швейцарией у нас не было. Интересно было читать архивные материалы. Например, заявления советских дипломатов о том, что «миролюбивые устремления господина Гитлера хорошо известны и полностью поддерживаются всем прогрессивным человечеством». Интересны были папки, в которых хранились документы, связанные с убийством в Швейцарии В. Воровского.

Принимал я швейцарцев в кабинете какого-нибудь заместителя заведующего отделом. Однажды запросился ко мне на прием посол К. Фриче. На этот раз все кабинеты были заняты, и я повел его к себе. К счастью, по дороге меня встретила секретарь Галя и сказала, что освободился кабинет заведующего. Я повел швейцарца туда.

Я сказал: «К счастью», и действительно — к счастью. Когда я вернулся к себе, то с ужасом увидел, что шутники изрисовали висящую над моим столом карту Швейцарии синим и красным карандашами, изображая удары наступающей армии и оборону противника. Что бы было, если бы это увидел швейцарец, человек, совершенно не понимающий юмора?!

186. Как важно вовремя найти подходящего алкоголика

Однажды я получил от посольства Швейцарии гневную ноту на пяти страницах. Швейцарцы негодовали по поводу того, что советская промышленность выпускает наручные часы под маркой «Корнавен» и распространяет их в Южной Америке. Подобная практика, писали швейцарцы, наносит ущерб высокой репутации швейцарских часов. Так как Корнавен — название вокзала в Женеве, то люди принимают их за швейцарские. Часы очень плохого качества, а о том, что они сделаны в СССР, написано только на внутреннем корпусе, куда трудно добраться.

Действительно, лет за десять до этого внешторговцы нашли какого-то спившегося швейцарца по фамилии Корнавен, и он продал им право называть часы его именем. Этом и пользовались почти на законных основаниях.

Надо было отвечать. И я послал ответ, который на министерском жаргоне называется «дурочка». Я отправил ноту, в которой сообщил, что советская сторона с благодарностью принимает критику в адрес завода-изготовителя и что дирекция завода планирует в самое ближайшее время улучшить качество своей продукции.

Через два дня на приеме в бельгийском посольстве ко мне подошел посол Швейцарии Карл Фриче:

— Мы послали вам ноту совершенно о другом.

— Вы писали о плохом качестве часов?

— Писали.

— Мы вам и ответили. Теперь очередь за вами. Жду вашей следующей ноты.

В дипломатической практике на одну ноту отвечают только одной нотой.

187. Господин посланник Швейцарии выражает решительный протест

Время от времени западные дипломаты по поручению своих правительств посещали МИД и «выражали беспокойство» по поводу нападок на Солженицына или Сахарова.

Однажды посланник Швейцарской Конфедерации господин Турнхеер ознакомил меня с меморандумом своего правительства в отношении академика Сахарова. Человеком он был осторожным, меньше всего желающим конфликтов, и высказал он «беспокойство» швейцарского правительства мягко, нерешительно, как бы извиняясь. «Я понимаю, кто такой Сахаров», но «я имею поручение»… и так далее.

Проводив посланника, я вернулся к себе в кабинет и составил запись беседы, где горячим пером написал, что швейцарец «выразил решительный протест» и «швейцарское правительство не может далее оставаться безучастным».

Заместитель заведующего отделом Леша Глухов недоверчиво качал головой: «Что-то не похоже на швейцарца». Но заведующий отделом А. Адамишин изрек:

— Здесь так написано. Посему будем считать, что так он и сказал. Пойду пугать Громыку.

188. Премьер-министр бессилен

Международная спасательная служба находилась в Швейцарии, и самолеты этой службы летали под швейцарским флагом. А это означало, что, если какой-нибудь богатый финн сломал ногу в Сочи или в Алма-Ате и желал срочно вернуться домой, то в конце рабочего дня, где-нибудь без десяти пять, мне звонил посланник господин Турнхеер и елейным голосом просил разрешения на пролет самолета через территорию СССР.

В те годы к пересечению иностранными самолетами границ СССР относились крайне серьезно. По каждому пролету необходимо было принимать решение Совета министров за подписью не ниже заместителя председателя Совмина! А чтобы получить такое решение, нужно было заручиться согласием замминистра иностранных дел (это просто: дежурный заместитель министра всегда на месте), зампреда КГБ, замминистра обороны и замначальника войск ПВО (чтобы не сбили).

И начинают по Москве летать курьеры. Я сижу у вертушки. К десяти часам разрешение получали, и я шел домой.

Однажды в Совмине по ошибке трубку взял только что назначенный председателем Совета министров Н. Тихонов. Я ему минут пять объяснял, что от него нужно. Внимательно выслушав меня, он спросил:

— Часто такое бывает?

— Раза два в месяц.

— И нельзя упростить процедуру?

— Пробовали — не получилось.

— Тогда ничего не поделаешь.

189. Похороны и аврал

Умер Л. Брежнев, и министерство залихорадило.

Накануне дня массового прилета иностранных делегаций я встретил в коридоре на седьмом этаже своего приятеля, заместителя заведующего протокольным отделом Антона Палюру, и тот мне поведал:

— Будет большой бардак. Везде: в аэропорту, в Колонном зале, на Красной площади. ЦК партии всё взял на себе, наш протокольный отдел практически устранили. А сами они больше, чем с тремя делегациями за раз, никогда дела не имели.

В самом МИДе горячка достигла апогея. У копировальной комнаты толпилась очередь. Будущий посол во многих странах, а тогда третий секретарь, умолял Валю, ответственную за копировальную машину, размножить ему бумаги вне очереди. Речь шла о «пролете» самолета:

— Через два часа самолет вице-президента США Буша пересечет нашу воздушную границу. Если я не подготовлю бумаги, его собьют.

Валя смилостивилась. Я теперь спрашиваю себя: что было бы, если бы она оказалась менее уступчивой?

190. Обратитесь к Громыко

На похороны Брежнева должны были прибыть делегации почти из ста стран. МИД стоял на ушах. В один из вечеров я дежурил по своему Первому европейскому отделу.

Зазвонил телефон правительственной связи, вертушка.

Звонивший представился:

— Генерал Колобов.

Колобова я знал. Он руководил одним из подразделений КГБ.

— Где расположится прибывший на похороны премьер-министр Бельгии? — спросил он.

— В посольстве Бельгии.

— У нас другое предложение. Ему лучше расположиться в гостинице «Националь».

И дальше генерал стал перечислять преимущества расположения бельгийца в гостинице.

А я знал, в чем причина его озабоченности. Если бы премьер остановился в гостинице, то пинкертонов разместили бы в соседних номерах, они бы изображали из себя туристов, их бы кормили в ресторане, и они отсиживались бы в баре, потребляя напитки за счет ЦК партии. А если премьер расположится в посольстве, то им придется все дни и ночи напролет дежурить на улице в машинах, припаркованных рядом с посольством.

Генерал продолжал распространяться. Я его остановил:

— Я вас понимаю. Но я не уполномочен принимать решение.

— Куда я должен позвонить?

Я продиктовал номер телефона.

— Кого я должен спросить?

И я спокойно ответил:

— Громыко Андрея Андреевича.

Генерал помолчал, потом после сухого «спасибо» повесил трубку.

Потом мы смеялись всем отделом.

191. Бурные часы в Шереметьево

Большего беспорядка и неразберихи, чем в аэропорту Шереметьево во время встречи иностранных делегаций, прилетевших на похороны Брежнева, я не видел никогда.

К счастью, я имел дело со швейцарцами, а народ они аккуратный и дисциплинированный. Посол К. Фриче беспрекословно выполнил всё, о чем я его просил. Ровно в два часа дня он подъехал на своем мерседесе к МИДу. За рулем сидела только что приехавшая дама, новый советник-посланник. Я сел к ним в машину, и мы отправились в Шереметьево.

Зал для встречи гостей в Шереметьево напоминал стадион во время крупных футбольных матчей. В это трудно поверить, но… потеряли единственный экземпляр документа, где были проставлены номера машин, закрепленных за руководителями делегации. И я видел, как Фидель Кастро, Индира Ганди и другие вполне узнаваемые персоны ждали машин по часу.

Я оставил посланницу в машине, и мы с послом через комнату пограничного контроля проникли в зал прилета. Там благополучно встретили министра иностранных дел Швейцарии Пьера Обера. По протоколу ему следовало принести соболезнование от имени швейцарского народа. Для этого в Шереметьево дежурил председатель Совета Союза Верховного Совета СССР А. Шитиков, который к тому времени уже был очень солидно навеселе. Когда я подвел к нему Обера, он практически ничего не соображал. Я развернул его в сторону Обера и объяснил:

— Сейчас швейцарец будет выражать соболезнование.

Шитиков хлопал глазами и произносил непонятные слова.

— Выражайте, — повернулся я к Оберу.

Тот произнес пару слов.

Шитиков еле успел промямлить нечто похожее на «спасибо», как его развернули в сторону О. Пальме.

Потом мы поехали в Колонный зал. Я предупредил министра, что венок, который он привез и который у него забрали по прилете, найти вряд ли удастся, поэтому ему дадут какой-нибудь другой.

Социалист Обер все понимал и соглашался. Но, к удивлению, Фриче в груде венков углядел швейцарский крест. Мы вчетвером не без труда вытащили нужный венок, и я понес его к гробу Брежнева.

192. Похороны Брежнева

В день похорон следовало прибыть на Красную площадь к восьми тридцати. Но швейцарец есть швейцарец, даже социалист. Мы приехали без десяти восемь. Подошли к кордону из чекистов.

— Это кто? — указывая на меня и Обера, спросил главный у стоящего рядом шефа мидовского протокола Д. Никифорова.

— Оба — главы иностранных делегаций, — ответил Никифоров.

Я удивился: Никифоров отлично меня знал, но, никак не отреагировав, прошел дальше вместе с Обером.

Позже я узнал, в чем дело. Оргкомитет по похоронам разрешил проходить к мавзолею только по одному представителю от государства. Никаких сопровождающих и переводчиков.

Накануне возник скандал из-за делегации Сан Марино. Светлейшая республика Сан Марино, старейшая республика на планете — основана 3 сентября 301 года. И с тех пор главами ее являются два капитана-регента, избираемые на полгода. Они не имеют права участвовать в каких-либо церемониях поодиночке. Если один из них такое допустит, он автоматически лишается должности. Мидовцы пытались объяснить это чекистам. Бесполезно. Выручил мудрый министр иностранных дел Италии Аминторе Фанфани. Он сказал:

— Идите к Берлингуэру.

Энрико Берлингуэр, генеральный секретарь Итальянской компартии, жил в гостинице ЦК на Сивцевом Вражке. К нему отправился наш дипломат, объяснил, в чем дело, и через час пришло распоряжение: пустить двоих.

Гостей из соцстран и глав компартий собрали слева от мавзолея, остальных справа. Было очень тесно. Лица все были знакомые. Строгие мужчины и две дамы — Индира Ганди и Имельда Маркос, жена президента Филиппин.

— Смотрите, — сказал Пальме Оберу. — Ганди вот-вот окажется рядом с Зия-уль-Хаком.

Это было немыслимо: руководители находящихся в состоянии войны Индии и Пакистана рядом.

— Лучше всех мне, — веселился Обер. — У Швейцарии дипломатические отношения со всеми государствами.

— Неправда, — вмешался я. — Есть то, с которым у вас нет дипломатических отношений.

Обер отлично понимал юмор и с показным негодованием обратился к Пальме.

— Это смешно. Это он говорит мне, министру иностранных дел.

— Могу поспорить, — не отставал я. — Смотрите.

И показал на Переса де Куэльяра, Генерального секретаря ООН. Тогда Швейцария не была членом ООН.

Окружающие засмеялись, а Обер комично развел руками:

— Пора вступать в ООН.

Начались речи.

В группе иностранных гостей оказалось только двое, кто говорил по-русски: я и неизвестно как туда попавший посол Италии в СССР А. Минелоно. Он учился вместе с Бушем, теперь стоял рядом с ним и его женой. Ту пропустили в порядке исключения. Около меня сгруппировались все франкоговорящие, около Минелоно — англоязычные. Так мы вдвоем и переводили всю церемонию.

Через несколько дней я встретил в мидовском коридоре Никифорова:

— Только тебя смог выдать за иностранца. Из-за твоей бороды. Представляешь: объяснял, что нужны переводчики, и ничего не получилось.

193. О Кастро

Не могу удержаться, чтобы не рассказать о Фиделе Кастро. Заранее прошу детей до 18 лет и впечатлительных женщин воздержаться от чтения следующих двух абзацев.

В МИДе упорно ходили слухи о том, что у Фиделя проблемы с основным мужским достоинством.

Во время похорон Брежнева после долгого стояния на холоде почетные гости и переводчики ринулись в теплый туалет. Я оказался рядом с Фиделем. И теперь могу авторитетно заявить, что вышеприведенные слухи — это происки империалистов, стремящихся очернить лидера кубинской революции… в глазах женщин.

194. На кухне вместе с министром иностранных дел Швейцарии

После церемонии мы с Обером отправились в швейцарское посольство. Там, кроме дежурного, никого.

— Я хочу есть. Где здесь кухня? — спросил Обер дежурного.

И мы отправились на кухню. Обер начал хозяйничать:

— В конце концов, я министр иностранных дел, и посольство входит в мое хозяйство.

Когда послу доложили, что министр иностранных дел жарит яичницу на посольской кухне, он, не переодеваясь, вскочил в мерседес и через полчаса был в посольстве.

Я себе представил, какое было бы выражение лица у советского посла, если бы ему сказали, что на посольской кухне Громыко жарит яичницу.

Позже Фриче спрашивал меня:

— Как он, не очень злился?

— Все в порядке.

И действительно, все было в порядке. Мы выпили пару бутылок шампанского и пели песни Брассенса. Оба знали их с пару десятков.

По швейцарским законам президентом Швейцарии становятся по очереди все министры. Обер должен был стать президентом через несколько месяцев и пока считался вице-президентом. После второй бутылки я ему сказал, что он первый глава Швейцарии, посещающий Россию. Потом оказалось, что это неправда. Но многие швейцарские газеты об этом написали.

Через месяц он прислал мне альбом и письмо, где называл меня «другом». В шутку писал, что по моему совету Швейцария вступит в ООН.

— Если об этом узнает заместитель министра, он тебя сошлет в самую глухую Африку, — с грустью констатировал А. Адамишин. — Пора тебя куда-то пристраивать.

Через пару месяцев я стал советником советского посольства в Тунисе.

195. Мужская солидарность

Я провожаю Обера в Шереметьево. И вдруг появляется Грета.

Лет десять назад она была студенткой в Центральной комсомольской школе, где я работал деканом. Высокого роста, худобы чрезвычайной, без намеков на бюст, с большими голубыми глазами и светлыми волосами, картинная датчанка, она была очень общительной и свободолюбивой. Переводчицей у нее была добрейшая Галя Савченкова. Галя прожила всю блокаду в Ленинграде в доме, соседнем с легендарной Таней Савичевой, и на всю жизнь осталась готовой отдать последнее всем, кто нуждается.

Однажды приходит ко мне Галина и сообщает, что Грета беременна и хочет делать аборт. Делать аборты иностранкам мы не имели права, и я должен был отправить ее домой. Но в Дании аборты были запрещены, и Галина начала меня упрашивать. И упросила. Мне пришлось ездить по разным инстанциям. Все кончилось благополучно.

И вот теперь Грета в Шереметьево. Она подскочила ко мне, расцеловала в губы:

— Я сопровождаю делегацию.

Ярко намалеванные губы и ультракороткая юбка делали ее отчаянно вульгарной.

— Ты не забыл, как я делала аборт…

Она хлопала по плечу меня, министра. К моему удивлению, министр понимающе улыбался, а когда Грета ретировалась, по-заговорщически мне подмигнул.

196. Я понимал везде

Однажды в Вашингтоне я оказался в одной компании с православным священником, которого накануне встретил в ЦРУ. Он развел руками:

— Вы же понимаете…

Я понимал.

В Первом европейском отделе я вел Швейцарию. В мои функции входила комплектация дипломатической почты в советское посольство в Берне и в генконсульство в Женеве. Так как Всемирный совет церквей находился в Швейцарии, московские священнослужители приносили мне документы и деньги, в основном деньги в больших количествах, и я вкладывал их в почту. При нахождении в диппочте из Швейцарии документов в адрес московских церковных организаций я сообщал им, и они приходили за ними. Забавно было то, что из десятка фамилий священнослужителей, отправлявших деньги и документы в Швейцарию и принимавших их там, не было ни одной русской фамилии.

Кагэбэшники не интересовались перепиской. «Мы в курсе», — говорили они.

Я понимал.

197. Напутствие кардинала

Раз уж зашла речь о религии.

Во время своей первой командировки в Алжир на одном из приемов я оказался рядом с кардиналом Северной Африки.

— Я не верю в Бога, — сказал я ему с юношеским задором.

— C’est n’est pas grave, — ответил он, — Ce sera plus important qu’il vous croie. («Это не так важно. Важнее, чтобы он верил в вас».)

Должен признаться, что фразу кардинала я запомнил и старался следовать его словам. Когда позже я рассказал об этом заведующему Первым европейским отделом Анатолию Адамишину, человеку осторожному и склонному к философии, он одобрительно покачал головой:

— Самое главное — не грешить. И довольны будут и бог, и партийная организация.

 

5.3. Будни Первого европейского отдела

198. Куда течет волга

— У Володи Гневашева будут неприятности. Мне звонили из парткома. Пришла анонимка по поводу его машины.

Это мне доложила наша машинистка Лида Казакова. Раньше она работала в парткоме и знала тамошних машинисток.

Я тут же побежал к Володе. Проблема была ясна. Володя уезжал в Голландию и продал свою волгу. Продал в официальном комиссионном магазине, поэтому цену продажи скрыть было нельзя. А была она почти в два раза больше той, за которую он купил машину четыре года назад.

Тут же раздался звонок из парткома. Секретарь парткома Виктор Стукалин пригласил Володю к себе на два часа. До беседы оставалось четыре часа…

В два часа Володя зашел в кабинет Стукалина.

— Как дела? Когда летишь? — приветствовал тот Володю.

Общие слова и наконец:

— А с машиной что делать будешь?

— Я ее продал.

— Правильно сделал. Приедешь, купишь новую. Где продавал?

— В комиссионном.

— Правильно. С рук опасно. Сколько получил?

— 22 тысячи.

— А купил за сколько?

— За 12.

Стукалин развел руками:

— Как же так, Володя! Нехорошо. Спекуляция.

Володя сделал вид, что оправдывается.

— Продал мужикам из Средней Азии. Денег у них целый атташе-кейс. Деньги-то это наши. Сам знаешь, какие у них цены на рынке!

— Знаю, Володя, знаю, — сокрушался Стукалин. — Спекулянты они. Это дело милиции. Но ты-то. Коммунист!

— Ах я! А я всю разницу перевел в Фонд мира.

Стукалин удивился и обрадовался:

— И квитанция есть?

Володя протянул квитанцию. За те четыре часа, что у него оставались до визита в партком, он съездил в сберкассу, снял деньги со сберкнижки и там же перевел их в Фонд мира.

— Как камень с сердца! — радовался Стукалин. — Молодец ты, Володька. Ну ничего я не мог поделать. Сам понимаешь: анонимка. Мои девчонки через вашу Лиду тебя предупредили. Это все, что я мог сделать. Я бы этих анонимщиков! А десять тысяч… Да черт с ними. Больше заработаешь в Голландии.

Стукалина я знал еще с комсомола и всегда считал его порядочным человеком.

199. Слово офицера

Однажды звонок в семь утра. Володя Гневашев:

— Я крупно влип. Вчера перебрал и попал в вытрезвитель. Выручай.

Я понимал его положение. Он только что был утвержден посланником в Голландию и должен был улетать через две недели. Если в МИД придет сообщение из вытрезвителя, на три-четыре года выезд за границу ему будет закрыт.

— Выручай. Я сам взятки давать не умею. Боюсь, влипну еще больше.

— Сколько ассигнуешь?

— Пару сотен достаточно?

— Попытаюсь обойтись одной.

Через час я уже был в вытрезвителе. Меня принял начальник, строгий подполковник баскетбольного роста.

— Сегодня ночью у вас был мой друг Владимир Гневашев. Он очень переживает по поводу того, что испачкал пальто какой-то женщины. Он не знает, как ее найти. Не могли бы вы передать ей некоторую сумму в виде, так сказать, компенсации. Чтобы она смогла купить себе новое пальто.

И я совершенно открыто протянул ему сотенную бумажку.

Подполковник не размышлял ни минуты:

— Я не знаю, кто эта женщина. Но мы ее найдем. Подождите меня.

Он вышел и вернулся через пару минут:

— Женщину мы пока не нашли. Но обязательно найдем. А что касается вашего товарища… Такой благородный поступок! К сожалению, его дело мы уже переслали в отделение, но я вас уверяю: они нам его вернут.

И добавил:

— Слово офицера.

Подполковник сдержал слово. Володя спокойно улетел в свою Голландию.

200. Как я осваивал профессию землемера

Ребята из итальянского сектора прозвали меня землемером.

Как-то я нашел список титулов и профессий людей, к которым в Италии нужно обращаться без слова «синьор». Среди них значилась уже достаточно забытая, но когда-то очень важная профессия — землемер, по-итальянски geometro.

Когда я рассказал о своей находке ребятам из итальянского сектора, те дружно стали звать меня geometro. Заведующий отделом А. Адамишин, в прошлом переводчик с итальянского языка, охотно поддержал шутку.

Однажды очень серьезный человек из Отдела международных организаций поинтересовался, почему меня зовут землемером.

— А я могу в уме перемножать пятизначные и шестизначные цифры, — ответил я и, не дав ему опомниться, добавил: — И, что странно, четырехзначные могу, а трехзначные и двузначные не могу.

— Действительно, странно, — согласился он и вздохнул: — Всякое бывает.

Через пару лет он был назначен послом в одну очень большую страну, но долго там не продержался из-за того, что сдал часть территории, принадлежащей посольству, какому-то местному предпринимателю.

Ему явно был нужен квалифицированный землемер!

201. Брежнев и бананы

Для перевода первых лиц государства приглашали ребят из МИДа.

Однажды вечером программа «Время» передавала беседу Брежнева с французским премьером Л. Фабиусом. Переводил Саша Аристов. Я обратил внимание на то, что во время беседы он делает какие-то непонятные жесты: то наклоняется вперед, то откидывается назад.

На следующий день я его спросил:

— Ты что вчера вертелся во время беседы?

— Я купил жене бананы в кремлевском буфете. Во время перевода положил их на колени, а они упали, и я все время пытался ногой подвинуть их к себе.

202. Как правильно хоронить

Однажды А. Громыко поднимался на лифте и услышал доносящуюся из конференц-зала траурную музыку.

— Кого хоронят? — поинтересовался он.

Оказалось, хоронили третьего секретаря из архивного управления.

И он дал распоряжение генеральному секретарю МИДа, тогда это был Борис Федорович Подцероб, навести порядок.

Подцероб передал распоряжение управляющему делами.

Через неделю тот явился к Подцеробу с документом и начал докладывать:

— По первому разряду будем хоронить…

И начал бойко перечислять должности. Но, дойдя до конца списка, понял, что в число тех, кого следует хоронить по высшему разряду, он забыл включить… генерального секретаря. И тут же поправился:

— И вас, конечно, тоже по первому разряду. Не волнуйтесь, Борис Федорович.

Я был на похоронах Б. Подцероба. Естественно, «по первому разряду» — в конференц-зале, с оркестром. Это было 13 или 14 февраля 1983 года. Почему я запомнил эту дату? После смерти Сталина прошло почти 30 лет. А у гроба стояли люди, которые не только знали Сталина, но и которых знал сам Сталин. И они все еще руководили министерством: министр — А. Громыко, замы — В. Кузнецов, Я. Малик, Н. Фирюбин, С. Козырев, Л. Ильичев, А. Ковалев, В. Семенов.

203. О ненормативной лексике

— Я пробил еще пять подписок на «Советский спорт» для МИДа. Одну могу дать на ваш сектор.

Так говорил, придя к нам в отдел, зам. секретаря парткома Ю. Костиков. Тогда с подпиской на популярные газеты и журналы даже в МИДе было трудно.

Костиков поведал нам, что беседовал с самой Ириной Александровной Дроздковой, заведующей сектором пропаганды Киевского райкома партии:

— Она женщина твердая, но я ее убедил. Так что, ребята, можете меня благодарить.

Когда он ушел, я взял телефонную трубку и попросил ребят взять параллельные трубки.

— Это Киевский раком партии? Соедините меня с товарищем Дроздковой.

В трубке строгий голос:

— Дроздкова, слушаю вас.

— Ты что же, Ир, МИД обижаешь, е… твою мать.

В трубке молчание, потом веселый голос:

— Олег! Привет. Куда ты пропал?

И тоже ненормативная лексика.

Дальше разговоры: как тот, как этот. С Ириной мы работали в райкоме комсомола.

Зашел разговор о подписке. О Костикове.

— Этот ваш мудак моченый был у меня сегодня. Сколько тебе нужно номеров?

Особенно моим сослуживцам понравился «моченый мудак». Костиков был высокомерен, и его не любили.

204. Сдаю португальский язык своей бывшей подчиненной

В МИДе можно было получить надбавку к зарплате за знание иностранного языка, по 5 процентов за каждый язык, но не более 10 процентов. Я сдавал французский и итальянский. Если с итальянским языком проблем никогда не было, то французский сдать было трудно, особенно письменный французский. Кафедра состояла из враждующих кланов. Для выработки «типового» текста перевода приглашался француз. Всякое отклонение от предложенного им текста считалось ошибкой. Да и с устным были проблемы. Дамы, принимавшие экзамен, давно потеряли связь с живым языком. Всем был известен парадоксальный случай. Невероятно, но факт: парень, чекист, пять лет проработавший нелегалом во Франции, получил за устный «тройку».

После приезда из Африки я явился на кафедру иностранных языков. Быстро сдал итальянский. Оставался французский. И тут я встретил Марину Стельмах, когда-то работавшую у меня в комсомольской школе переводчицей с португальского языка. Теперь она преподавала язык в МИДе. Мне пришла в голову идея:

— Марина, прими у меня экзамен по португальскому.

— Никаких проблем.

— Языка я почти не знаю. Но мне нужна «тройка».

И опять «никаких проблем».

Через день я явился на экзамен. Но Марины не оказалось.

— Она очень занята, — объяснила мне девица в очках, — но сказала, что нужно принять у вас экзамен.

Я написал перевод. Ответил на вопросы. Чувствую, девица мнется, смущается. Потом извинилась и ушла. Отсутствовала долго. Вернулась веселая и поставила мне «четверку».

Вечером мне позвонила Марина. Смеется:

— Я действительно не смогла прийти: должна была присутствовать на совещании, но наказала Лене поставить тебе «тройку». Вдруг меня отзывают с совещания: Лена хочет со мной поговорить.

— В чем дело?

— Я решительно отказываюсь ставить «тройку».

Я начинаю объяснять, что к чему. Вдруг она говорит:

— Может быть, у тебя к нему какие-то личные претензии, но ставить «тройку» человеку, который знает на твердую «четверку», я не имею права.

— Миленькая ты моя, — говорю, — ставь «четверку». Ставь.

Через год всю французскую кафедру разогнали, и возглавил ее мой хороший знакомый Саша Платов. Когда-то, несмотря на возражение отдела кадров, я его принял на работу в комсомольскую школу. Это был прекрасный переводчик. Переводил автоматически. Он мог во время перевода решать кроссворды, а после перевода лекции не вспомнить, о чем шла речь.

205. Дело в шляпе

Придя в МИД, я решил поменять кепку на шляпу. Мы с Ларисой пришли в ГУМ, и я начал примерять шляпы. Примерял долго, все не нравились.

— В шляпе ты похож на американского гангстера, — качала головой Лариса.

Наконец молоденькая продавщица не выдержала:

— Может быть, померите кепку.

Но шляпу я тем не менее купил и в МИДе ходил в шляпе.

Прошло лет десять. Однажды я потерял шляпу и пришел на работу в кепке. Это вызвало веселый восторг сотрудников.

— Сними немедленно, — распорядился Володя Гневашев. — В кепке ты похож на одесского бандита.

206. Тети и дяди

Как-то, когда я учился в Военной академии, мы с однокурсниками зашли в фойе гостиницы «Москва». Там стояла модно одетая дама, по всему, актриса или балерина. К удивлению ребят, я подошел к ней:

— Здравствуйте, тетя Зина.

Она обрадовалась:

— Олежка! Здравствуй. Как мама?

Она когда-то танцевала вместе с моей матерью и помнила меня еще ребенком. Мы поговорили несколько минут.

— Я завтра маме позвоню, — сказала она на прощание.

— До свиданья, тетя Зина.

Ребята смотрели на меня с уважением. С такой дамой — и «тетя Зина»!

* * *

Прошло очень много лет.

Я руководил направлением в Первом европейском отделе. Спустился в вестибюль министерства. Там стояли ребята из моего отдела и их жены. Увидев меня, одна подскочила ко мне:

— Здравствуйте, дядя Олег.

Это была дочь моего приятеля.

— Оленька! Здравствуй. Как папа?

Мы когда-то работали вместе с ее отцом. Я помнил ее еще ребенком. Мы поговорили несколько минут.

— Я завтра папе позвоню, — сказал я на прощание.

— До свидания, дядя Олег.

Ребята смотрели на нее с уважением. С начальником — и «дядя Олег»!

207. Дипломаты и история русского романса

Обсуждали последний субботний «Огонек». Саша Рылов сказал, что народному артисту М., певшему романс «Снился мне сад», снился не сад, а киевская котлета. С ним согласились. Я поведал, что текст романса написала дочка одесского мирового судьи Лиза Дитерихс, будучи еще очень молодой девушкой. В 1917 году она уехала из России, и ее следы потерялись.

Вспомнили романс «Я встретил вас», а заодно и графиню Амалию Лерхенфельд, в которую влюбился юный секретарь русского посольства Федя Тютчев: встретив ее, 67-летнюю, он написал текст этого романса.

Юра Баранов, всегда осторожно критиковавший власть, горестно заметил: «В наши дни секретаря посольства, имевшего связь с иностранкой, выгнали бы из МИДа, и русская поэзия лишилась бы великих строчек». Циничный Володя Гневашев подошел к стихотворению Федора Ивановича Тютчева с другой стороны: «Это тогда секретарь посольства имел возможность соблазнять графинь. При нынешней зарплате мы можем рассчитывать только на проституток, и то, если они придерживаются левых взглядов и в силу политических убеждений снижают цену для советских дипломатов».

С этим согласились все, и мы с ним пошли в ближайшее к МИДу кафе, где заказали по сто грамм коньяка.

208. Кот и котлеты

В лифте я встретил атташе нашего отдела Володю Левшова. В руках у него была полиэтиленовая сумка:

— Купил двадцать микояновских котлет и два пакета молока.

— Зачем? — удивился я.

— Перед отъездом в отпуск Демидов (это сотрудник соседнего отдела) просил меня наезжать к нему домой кормить кота. А этот кот ест только вырезку и мороженое пломбир. Дал мне денег, а я…

— И ты про кота забыл, — догадался я.

— Верно. И деньги как-то уплыли. И я купил микояновские котлеты…

Микояновские котлеты тогда были самым дешевом мясным блюдом, которое продавалось в кулинариях.

На следующий день я зашел в комнату, где сидел Володя:

— Как кот?

— С голодухи набросился на котлеты, сожрал все и выхлебал оба пакета молока. Как ты считаешь, мне нужно обязательно покупать вырезку?

Я так не считал.

Через пару недель я снова встретил Володю:

— Как кот?

— Вернулся из отпуска Демидов. Подходит ко мне и говорит: «Скажите честно, сколько денег вы истратили?». Я мнусь, а он: «Мы приехали, сразу же принесли ему вырезку, а он не ест. Вы, неверное, очень старались, я вам доплачу». Сказать, что кот привык к микояновским котлетам, я не мог, но брать с него деньги совесть не позволила».

Недавно мне одна дама рассказывала, сколь привередлива в еде ее болонка. Нет на нее Володи.

209. О ленивом дипломате

Министр А. Громыко был совершенно далек от реальной жизни. Он не представлял себе, с каким трудом в те годы было связано разрешение на поездку за границу.

Однажды заместитель заведующего Первым европейским отделом С. Шавердян докладывал ему что-то о Франции.

— Вы сами давно не были во Франции? — строго спросил министр.

— Давно, — вздохнул Шавердян.

— Всё ленитесь, Шавердян.

Сейчас это не кажется смешным, но тогда смеялся весь МИД.

— Я уже четвертый год ленюсь съездить в США, — сказал мне Володя Чхиквадзе, будущий посол в Литве, трудившийся тогда в отделе США.

210. История с шашлыками

Сергея Даниловича Шавердяна недавно чествовали в российском МИДе. Он ветеран. А я вспомнил, как однажды он попросил меня зайти к нему для «очень конфиденциальной беседы».

— В чем дело? — спросил я, входя в кабинет.

— Ты ничего не почувствовал у входа?

— Ничего.

— Никакого запаха?

— Никакого.

— Шашлыком не пахнет?

— Нет.

— Ты понимаешь, Левков уронил пакет с шашлыками прямо около моего кабинета.

Левков — это третий секретарь отдела.

— Слышал я о этом. В чем проблема?

— А в том. Он нарочно уронил их около моего кабинета или случайно?

— Случайно. Не для того он купил в столовой шашлыки, чтобы ронять у твоего кабинета.

— А не хотел ли он, чтобы надо мной смеялись? Вот, мол, Шавердян с Кавказа и в кабинете ест шашлыки.

Я долго убеждал его в обратном.

211. Как отчество твое?

Мы с С. Д. Шавердяном сидели в кабинете заведующего Первым европейским отделом и принимали присланных к нам на практику студентов МГИМО. Их было пять человек. Все они направлялись в сектор Франции.

Я обратил внимание, что Шавердян записывал фамилию каждого и… отчество.

— Почему ты не записываешь имя, — спросил я, когда ушел последний.

— Имя неважно. Важно отчество.

Он взял телефонный справочник кремлевских телефонов и быстро нашел отцов всех пятерых.

— За пять лет не было ни одного случая, — сказал он, — чтобы в сектор Франции направлялся студент, отец которого не был бы в этом справочнике.

212. Карта Москвы с коричневыми точками

В атташе-кейсе одного моего приятеля, уважаемого и уже немолодого дипломата, я увидел карту Москвы с нанесенными на нее коричневыми звездочками. Я поинтересовался, что это.

— Я мучился животом, а мне приходилось много ездить по Москве, — объяснил он. — Ну и на всякий случай отметил на карте все общественные туалеты.

— До сих пор маешься? — спросил я.

— Да нет. Просто у меня одалживал эту карту Л., — он назвал имя нашего общего знакомого. — Он, как и я, в таких странах работал!

213. Колыбель избранных

Мой приятель Виктор Ломакин стал заместителем директора Института международных отношений. Когда-то мы заседали в одном бюро, ходили вместе на хоккей. Однажды вернулись с хоккея такие взвинченные, что моя жена, всегда ратующая за трезвый образ жизни, по своей инициативе налила нам по полной рюмке водки.

Я увидел его фамилию в телефонном справочнике МИДа. Позвонил.

Настороженные ответы. Потом поняв, что у меня нет ни родственников, ни знакомых, которых я хочу определить в институт, он растаял и стал прежним Виктором. Я, естественно, пошутил по поводу того, как поступают в МГИМО, на что, как всегда, серьезный Виктор ответил:

— Представление о том, что к нам поступают только избранные, неверно. Да, многие поступают именно так. Но я тебе авторитетно заявляю, что тридцать процентов поступают абсолютно честно.

— Знаю, как честно. Вчера в МИДовском коридоре я встретил жену посланника К. Она мне поведала: «Мою Наташку не хотели брать на факультет международных отношений. Сказали, что дочек посланников берут только на факультет международных экономических отношений. А они забыли, что у нас дядя заместитель заведующего отделом ЦК партии».

Виктор не сдавался:

— Сейчас поверишь. Тридцать процентов студентов мы направляем на изучение редких языков: тайского, суахили. Никого из сынков и дочек туда, где говорят на этих языках, не заманишь. Поэтому тридцать процентов у нас поступают честно.

214. Специалист по суахили

Однажды, когда я работал в Комсомольской школе, мы решили перевести занятия для студентов из Мозамбика на суахили.

Нашли выпускника МГИМО — Григория Иосселиани.

Не могу вспоминать об этом несчастном парне без улыбки. На последнем курсе института специально для него где-то отыскали преподавателя суахили. А потом, уже после окончания института, выяснилось, что язык, которому этот преподаватель научил Григория, вовсе не суахили, а редкий африканский диалект, на котором говорят в какой-то глухой провинции.

На работу Григорий устроиться не мог и ходил безработным почти полгода. Я взял его к себе, поручил ездить со слушателями по больницам, а по ходу изучать латиноамериканский диалект испанского языка.

— Опять диалект, — грустно улыбнулся Григорий.

215. О непрестижной профессии дипломат

Жена у третьего секретаря Первого европейского отдела А. Рылова преподавала музыку. Она окончила Высшее музыкальное училище, то же, что и А. Пугачева, а посему и она, и ее муж люто ненавидели известную певицу.

— А ведь она, должно быть, завидует твоей жене, — как-то сказал я ему.

— Почему? — удивился он.

— А как же! Кто она такая? Певица и ничего больше. А твоя жена? Замужем за дипломатом.

В разговор вмешался Володя Гневашев:

— У тебя устаревшие представления о престижности профессий. Я вчера познакомился с заправщицей. Молодая красивая девушка. Кровь с молоком. Пригласил пообедать. Она меня спросила, кто я. Дипломат, говорю, уезжаю в Голландию. Буду встречаться с самой королевой. А она: «Я вас приняла за директора магазина. Вы такой представительный».

— И пообедали?

— Куда там! Кто я такой? Нищий дипломатишко. А она заправщица на заправке в центре города! Она в день зарабатывает больше, чем я за месяц.

216. Ненавистник Высоцкого

Кроме Пугачевой, Рылов почему-то так же люто ненавидел Высоцкого.

Когда тот умер, Рылов возмущался, почему столько шума вокруг его похорон.

— Высоцкого решили в Москве не хоронить, — сообщил я ему.

— Правильно, — обрадовался он.

— Увезут в какую-то деревню и там втихаря похоронят.

— Очень хорошо, — радости Рылова не было предела.

Володя Гневашев сразу понял, в чем дело, и спросил:

— А название этой деревни ты, случаем, не знаешь?

— А как же! — отвечал я. — Знаю. Михайловское…

217. Финские бананы

После Олимпиады в мидовский буфет завезли продукты из Финляндии: сыр, колбасу, конфеты.

Все настолько привыкли к тому, что продукты в буфете финские, что однажды я принес в общую комнату бананы и заявил:

— Финские.

И никто не среагировал. Только минут через десять дотошный Витя Кулешов сказал:

— Я не знал, что в Финляндии есть оранжереи.

218. Куринные тушки не для застенчивых

Как-то в буфете я показал моему приятелю Саше Ровнову на лежащие на витрине куриные тушки:

— Какая поза тебе нравится?

Действительно, ноги у кур были подняты и развернуты по-разному, и намек был настолько очевидным, что следившая за нашим разговором и искоса поглядывавшая на кур буфетчица Лида густо покраснела.

Саша потом часто вспоминал эту историю:

— Надо же, Лидку в краску вогнал.

Однажды я не заметил Лиду, несущую поднос для какого-то начальства, и первым прошел в лифт.

Идущий сзади субъект вежливо уступил ей дорогу, а когда лифт поехал, начал распространяться:

— Я вам приношу извинение за дипломатов, которые не уступают дорогу даме. Есть еще такие у нас.

Естественно, всё в мой адрес. Я не выдержал и спросил Лиду:

— Куриных тушек у тебя сегодня не будет?

К удивлению вежливого субъекта, Лида толкнула меня в бок и захихикала.

219. Как важно быть вежливым

Через пару дней я узнал, что субъект, который отчитал меня в лифте за невежливое отношение к даме, недавно приехал из Португалии и обретается в нашем отделе в португальском секторе.

— Ваш новый сотрудник утонченно вежлив, — доложил я ребятам из сектора, а они дружно засмеялись:

— Подожди, мы тебе покажем.

И точно, через два дня прибегает кто-то из их сектора и зовет: «Иди к нам».

Я пошел и увидел этого вежливого субъекта, разговаривающего по телефону. Речь привести не могу, потому как не решаюсь употребить нецензурные слова. Чаще всего он использовал слово на «п». Главными героинями его разговора были «молодая п.» и «старая п.» Он говорил сначала с «молодой п.». Потом с «п. старой».

Удивлению моему не было границ, когда ребята мне объяснили, что разговаривает он со своей супругой и дочерью и что так он их обычно называет.

Этот тип прославился через полгода тем, что потерял ноту с агреманом на посла Португалии. Португальцы нервничали, они не могли понять, почему советский МИД в течение трех месяцев не дает согласие на прием их посла. Ввиду необычности инцидента его скрыли от Громыко. А главный фигурант отправился посланником в Анголу. Через полгода его оттуда выгнали.

220. Голландское направление

МИД — это большая деревня. Анекдот или шутка распространяется по всем зданиям молниеносно.

Однажды меня назначили временно курировать Голландию.

— Я ничего не знаю про Голландию, — отбивался я. — Знаю только, что голландскими бывают: сыр, х… и высоты.

Через час мне позвонил Леня Теплинский из управления на Гоголевском бульваре.

— А про высоты ты по делу.

Позже один из моих коллег рассказывал:

— Когда я был в Израиле, мне предложили посетить Голанские высоты. Я отказался и сказал, что если речь идет о чем-то голландском, то я предпочту сыр. Меня не поняли.

221. Недостаток бдительных

Около входа в метро «Смоленская радиальная» висела доска «Не проходите мимо». Там помещали фотографии пьяниц, дебоширов и прочих хулиганов.

Мы, великовозрастные шутники из Первого европейского отдела, прилепили туда фотографию нашего товарища Юру Гаганова, добродушного веселого парня, и написали: «Злостный алиментщик. Если его встретите, сообщите по телефону…». И дали телефон одного нашего парня.

Гаганов, ничего не подозревая, в течение двух месяцев пять раз в неделю ходил мимо этой доски. Однако бдительных людей не оказалось. Никто не звонил, и мы фотографию сняли.

222. МИД и его поэты. Поэт первый — заместитель министра

В конце года каждое посольство представляет в Центральный аппарат политический отчет. После знакомства с ним работники Центрального аппарата должны направлять в посольство «заключение на отчет». Быстрота направления этого заключения контролируется Генеральным секретариатом, поэтому мы писали его заблаговременно, зачастую до получения отчета, ибо всё, что будет сказано в отчете, легко прогнозировалось; да и выводы наши мало кого интересовали, мы не читали отчет, и наше заключение в посольстве не читали.

Заключение должен был подписывать заместитель министра. На мою беду заместителем министра, курирующим наш отдел, был А. Ковалев, человек капризный и неумный. Подписать у него бумагу было крайне трудно. Придирался по пустякам. Однажды он вернул мне справку безо всяких объяснений, только на одной странице на полях было написано «ха-ха».

— Что делать? — спросил я у своего непосредственного начальника А. Адамишина.

— Посмеяться, потом подождать, пока Ковалев уедет в командировку, и подписать у другого зама.

К счастью, в командировки Ковалев ездил часто. Однажды он куда-то отбыл как раз во время написания заключений; мои коллеги, получившие отчеты от своих посольств, шустро подписали свои заключения, но посольство в Швейцарии с отчетом затягивало.

Наконец отчет пришел, звоню в секретариат Ковалева. Мне говорят: Ковалев будет после обеда. Я срочно бегу к заместителю министра И. Земскову.

Добрейший Игорь Николаевич спрашивает:

— Когда вернется Ковалев?

— Сегодня после обеда, — признаюсь я.

И Игорь Николаевич подписывает заключение. Он тоже очень хорошо знал, что такое Ковалев.

У Ковалева была слабость: он писал стихи, писал много и плохо. Но очень хотел, чтобы его приняли в Союз писателей. Он отправлял на длительную стажировку в Италию поэтов, посылал во Францию композиторов, которые писали песни на его стихи. Но в Союз писателей его не приняли.

Именно Ковалева выбрал Горбачев для получения от его имени Нобелевской премии. Вот уж поистине права французская пословица «Помощник черта тоже с рогами».

223. МИД и его поэты. Поэт второй — третий секретарь

А поэт был у нас в отделе. Толя Пшеничный. Член Союза писателей, настоящий поэт. Ковалев об этом не знал. Толя скрывал свою причастность к литературному цеху, а мы ему помогали, ибо понимали: если Ковалев узнает, что какой-то третий секретаришко — член Союза, то в МИДе Толе не удержаться.

Мы с Толей часто дурачились, переходили на белый стих и иногда так заговаривались, что не могли остановиться. В лифте объяснялись стихами:

— Не знаю я, что взять мне на второе?

— Как в прошлый раз, возьми котлеты с рисом.

— Как надоели эти мне котлеты…

На нас смотрели, как на сумасшедших.

Толя всегда куда-то торопился, где-то что-то писал, где-то выступал. Прибегал в отдел, запыхавшись, и еще из дверей спрашивал:

— Мне кто-нибудь звонил?

Однажды я решил над ним подшутить:

— Тебе звонили. Просили приехать в воскресенье.

— В воскресенье! — взвыл Толя. — Во сколько?

— В семь утра.

— Ну это слишком! Утром в воскресенье. Куда?

— На Черную речку.

Толя не был москвичом и сразу не врубился.

— Кто хоть звонил? Как фамилия?

Я под общий хохот ответил:

— Какой-то Дантес.

Недавно Толе исполнилось 60 лет. Он по-прежнему пишет замечательные стихи.

224. Качественная эволюция заведующих кафедрой философии

Работая деканом Центральной комсомольской школы, я командовал кандидатами и докторами, а сам ученой степени не имел. Среди тех, кто настойчиво предлагал мне свою помощь, был некто Спиридон Спиридонович, как нетрудно догадаться, Спиридонов, великий сын не то марийского, не то чувашского народа. Он защитил докторскую по своему национальному акыну, которого представил как мыслителя и демократа.

— Ничего нет проще, чем защитить диссертацию по гуманитарным наукам, — наставлял он меня. — Пишешь чего-нибудь и рассылаешь рецензентам. В научном мире не принято говорить, что ты дурак, поэтому пришлют тебе с пару десятков замечаний. А ты не торопишься, внесешь все замечания и через год снова пошлешь. Лет через пять они поверят, что ты действительно не считаешь себя умником, и твое дело сделано.

Я его увещеваниям не внимал, да и вскоре перешел в МИД.

В министерстве к степеням относились косо, однако занимать какие-то должности на международной стезе с дипломом химического факультета МГУ было не очень уютно. И снова возник Спиридонов. К тому времени он получил назначение на должность заведующего кафедрой философии в Калининградском университете. Это дало основание моим друзьям судить о качественной эволюции заведующих этой кафедрой «от неустойчивого идеалиста Канта» до «стойкого марксиста Спиридонова».

И я сдался.

225. Экзамены на кандидатский минимум

Экзамены на кандидатский минимум я сдавал в Экономико-статистическом институте.

С политэкономией (это был экзамен по профилирующей дисциплине) получилось весело. Заведующий кафедрой за неделю до экзамена сообщил мне, о чем попросит рассказать, и набросал пять дополнительных вопросов. Когда я изложил основную тему, а это был второй том «Капитала», и он начал задавать дополнительные вопросы, после третьего кафедра возмутилась, преподаватели решили, что он меня заваливает. «Так нельзя! — возмутилась какая-то дама. — Неужели недостаточно того, что он изложил!» Мой благодетель сначала не понял, в чем дело… потом в ресторане мы долго хохотали.

Когда я пришел на кафедру иностранных языков сдавать французский, то после первой же произнесенной мною фразы на языке Мольера преподавательница со словами: «Что же вы не предупредили раньше!» — перешла на русский язык. Минимум по философии я сдал приятелю Спиридонова в ресторане.

226. Любимый ученик

Руководителем мне назначили Эноха Яковлевича Брегеля. Тогда ему шел девяностый год. Он до революции ругался (причем письменно!) с Лениным, но его тем не менее не посадили. Он был автором обстоятельных трудов по мировой экономике, отрасль знания самая для дипломата подходящая.

Я получил от него, кроме напутствий, массу заданий и благополучно отбыл в командировку в Алжир.

Когда через год я приехал в Москву в отпуск, естественно, не написав ни одной строки, то отправился в институт на встречу с руководителем. Отправился без энтузиазма. Первым, что я услышал, было: «Эноха Яковлевича уже нет среди нас». Что поделать. Годы. Я принялся ходить по кабинетам и представлять себя как «любимого ученика» великого человека. Но заметил, что на меня смотрят косо. Ошибку свою я понял не сразу. Оказалось, что Энох Яковлевич не только не умер, а очень даже жив и проживает в Израиле, куда эмигрировал.

Осознав, что для государственного служащего и коммуниста, как бы теперь сказали, «позиционировать» себя в качестве любимого ученика такого человека, более чем небезопасно, я ушел. Ушел из большой науки навсегда.

Утешился я высшими вечерними дипломатическими курсами, где заниматься было необременительно, ибо я сам читал там лекции. А что касается зачетов в виде бесед, то их надо было сдавать друзьям-коллегам. И кроме того, если бы мне вздумалось сдавать зачет по Швейцарии, то сдавать его мне бы пришлось самому себе.

 

5.4. Дипломаты дома

227. Спасти дипломата Владимира

Я уже выходил из дома, когда раздался телефонный звонок.

— Спасай.

Это звонил мой знакомый по работе в Конго Володя Романский.

— Меня забрали в армию.

История была простой. Володя работал в посольстве в Бурунди, приехал в отпуск, а начальство решило не возвращать его в Африку и определило работать в отдел. Человек малоопытный, он забыл встать на учет в военном отделе министерства, и поэтому не получил полагающейся брони. А коли нет брони, то готовься к переподготовке на два месяца.

Сначала ему, разумеется, посылали на дом повестки, но он ушел от жены и снимал квартиру. Жена все повестки выкидывала, а когда к ней пришли с милицией, с радостью назвала его новый адрес.

Словом, утром за ним пришли. Он успел позвонить только мне.

Через час я уже беседовал с подполковником из военного отдела. Тот, назвав Володю мудаком, с чем я согласился, выразил уверенность, что таким, как он, полезно пару месяцев послужить в армии. Однако после того, как я ему объяснил, что все произошло из-за стервы-жены, которая прятала повестки, он заметно смягчился и со словами: «Парню надо помочь» — принялся что-то писать. Потом сказал, что пару-тройку недель послужить Володе все-таки придется.

Трудно найти столь неприспособленного для несения воинской службы парня, чем Володя. Неуклюжий, несобранный, вечно опаздывающий. Я решил ему помочь и отправился к моим друзьям из штаба Военно-морского флота. Через час я уже стоя пил коньяк в закусочной на Дзержинской с моим другом каперангом Львом и другим каперангом Олегом. Лев, как всегда, сетовал по поводу неудач ЦСКА, а Олег долго слушать про Володю не стал:

— Не волнуйся, поможем.

Олег служил тогда первым помощником командующего флотом.

Володя позвонил мне через четыре дня:

— Я теперь моряк. Меня перевели во флот.

228. Хоть всю жизнь служить в военном флоте

Договорились встретиться у метро «Кировская».

Я его не узнал. Это было нечто невообразимое. В солдатской абсолютно бесформенной шинели с полевыми офицерскими погонами, в огромных сапогах и с добродушной улыбкой на широком лице, он был похож на Швейка, точная копия Швейка.

И он мне рассказал, что с ним произошло.

В первый же день воинской службы ему выдали обмундирование и отправили на автобусе в воинскую часть под Липецком, где с другими призванными на переподготовку переводчиками он начал отрабатывать военный перевод. Два часа строевой подготовки в день, солдатская столовая и казарма. Но худшее оказалось впереди.

На четвертый день его сняли с занятий и приказали явиться к командиру. Тот сообщил:

— Тебя откомандировывают в Военно-морской флот.

От удивления и страха Володя не мог произнести ни слова. А командир продолжал:

— Завтра отбудешь.

— Куда? — пролепетал насмерть испуганный Володя.

— Сначала в Москву. А потом куда-нибудь на корабль. На Дальний Восток или на Крайний Север.

Но все оказалось не так страшно. В своей несуразной шинели Володя явился в штаб ВМФ, где его определили работать в бюро пропусков. Жить отпустили домой. Являлся он на службу к семи утра и помогал выписывать пропуска.

Машина получения брони работала медленно, и Володя проработал на флоте три недели.

Потом он долго меня благодарил:

— Когда я узнал, что меня отправляют на флот, очень испугался. Я ведь не умею плавать.

229. Знакомство с милицией

Красный свет. Торможу. Машина останавливается, но передние колеса уже на переходе. Подходит лейтенант.

— Документы.

Лезу в бумажник. А там рядом с документами — пачка денег, которые я только что вместе с билетами получил в валютном управлении. Увидав такое, гаишник быстро принимает решение:

— Вы управляете машиной в нетрезвом виде.

Это было неправдой. Ни в этот день, ни накануне я не пил даже пива. Сидящая рядом со мной Лариса пытается подтвердить, что я трезв. Но лейтенант не отстает:

— Вам надо пройти медицинский осмотр на наличие алкоголя. Пройдёмте в отделение милиции.

По дороге в милицию лейтенант особо не мудрит: пугает письмом в МИД, жалуется на то, что мало зарабатывает.

Перед самым входом в отделение останавливается:

— Может быть, разойдемся по мирному?

— Я трезв.

— Нарколог обязательно найдет, что вы пьяны.

— Не найдет.

Лариса уже ждала меня в милиции, ее туда привез другой гаишник на моей машине.

Лейтенант доложил дежурному майору:

— Водитель ехал пьяным. Отвезите к наркологу.

Второй гаишник отдал ключи от моей машины майору, и оба гаишника уехали.

— Что будем делать? — спросил я майора.

— К вечеру соберем таких, как вы, и повезем к наркологу.

— Но вы же видите, что я не пьян.

— Вижу. Но у меня нет свободных людей.

Потом нашел какого-то сержанта:

— Повезешь к наркологу.

Сержант спросил:

— Он пьяный?

Майор разозлился:

— Ты что, трезвого от пьяного отличить не можешь!

По дороге в районный медпункт сержант рассказывал мне, какие сволочи гаишники и как они, милиционеры, их ненавидят.

Нарколог, ленивая толстая дама, спросила у сержанта:

— Он пьяный?

— Нет! — ответил сержант.

Она заставила меня дунуть в трубку и написала: «Следов алкоголя не обнаружено».

Мы вернулись в отделение. Майор отдал мне ключи от машины и на прощание посоветовал:

— Не пишите на них жалобу. Это же сволочи. Вас будут останавливать на каждом светофоре и потом извиняться. Знаю я такие случаи.

230. Человек в свитере

Во время пребывания в отделении я наблюдал такую сцену. Какой-то парень привел пожилого человека в шерстяном свитере. С тем пришла жена. Парень распорядился посадить человека в обезьянник:

— За ним приедут.

Он ушел, а я спросил майора:

— Кто приедет?

— Из психушки.

— Да он вроде бы нормальный.

— Нормальный. А что я могу сделать! Ничего. Меня самого в психушку отправят.

Человека в свитере он в обезьянник не посадил. Тот что-то говорил жене. Я разобрал только:

— Ты обязательно позвони.

И он назвал имя.

До моего ухода за ними никто не приехал. Майор злился, но молчал.

231. Без страха, но с упрёком

Когда гаишник вымогал взятку и угрожал написать письмо в МИД, я не испугался. И не потому, что был уверен в свое правоте. Я был уверен в своих друзьях.

Гаишники могут отобрать у меня права. Но вечером я бы позвонил или Леве Шапкину, или Боре Чугину.

Лева Шапкин — первый секретарь райкома партии. Он бы дал распоряжение своему помощнику, и на следующий день права мне бы вернули.

Боря Чугин — заместитель начальника Мосавтотранса, по тем временам персона очень влиятельная. Он позвонил бы начальнику районного отделения милиции: «Приятель мой, отличный парень, бывший комсомольский работник. Ну, выпил немного. Но ничего не сделал. Распорядись отдать права». И отдали бы.

В те годы было две силы, с которыми в ГАИ (да и не только в ГАИ) считались: партийно-комсомольское руководство и хозяйственники на больших должностях. Да, пожалуй, еще журналисты. Всех остальных гаишники не ставили ни в грош. Даже мои знакомые кагэбэшники их боялись.

Когда у меня был документ ЦК ВЛКСМ или райкома комсомола, никакую милицию я не боялся. Однажды у меня дома был тот же Лева Шапкин. Приехав ко мне, он отпустил служебную машину, и в два ночи мы пошли к Ленинскому проспекту искать для него такси. По дороге к нам привязались два милиционера. Просто так. И как у них принято: пьяные, хулиганите. Мы оба вынули документы и… о, сказочное превращение: Леву готовы были довезти на патрульной машине до дома.

232. Всякая непохожесть рождает преимущество

Уж не знаю, как получилось, но у меня в военном билете было написано: «национальность — армянин, родной язык — армянский, другими иностранными языками и языками народов СССР — не владеет». Как-то меня вызвали в военкомат в связи с присвоением очередного воинского звания. Меня принял военком. Я ему рассказал о Сан-Томе, откуда недавно приехал. Потом показал свой билет и попросил исправить ошибку. Полковник мне не советовал этого делать.

— Я тебе приведу пример, — сказал он. — Когда я учился в училище, у меня в документе место рождения вместо «город Советск, Тамбовская область» было указано: «Советск, Ташкентская область».

— Так такой области нет, — удивился я.

— Верно, — подтвердил полковник. — А мне написали по ошибке. Когда я окончил училище, весь наш курс направили в Якутию, в самую необжитую местность. Я уже готовился ехать, как вдруг меня вызывают и говорят: «Есть распоряжение уроженцев южных областей не направлять в холодные места». Ну и вместо тундры я поехал в Краснодар.

— Повезло, — сказал я.

Полковник не согласился:

— Дело не в этом. Дело в законе. Всякая непохожесть рождает преимущество.

Я потом часто убеждался в мудрости этого закона.

233. Кочан капусты в день

Терапевтом в мидовской поликлинике был доктор Голицын, из настоящих Голицыных. Человек он был добрый, бюллетени давал по первой просьбе, но лечил странно.

Однажды к нему пришла Таня Мозель, подруга моей жены. Чувствовала она себя скверно, плохо спала, раскалывалась голова. И доктор порекомендовал:

— Поезжайте на рынок и купите капусту.

Удивленная Татьяна спросила:

— Сколько есть?

— Начните с кочана в день, — на полном серьезе посоветовал доктор.

234. Если к другому уходит невеста

Однажды на Арбате я встретил свою старую знакомую Таню. Я встречался с ней, когда учился в академии. В ту пору она была студенткой журфака МГУ. Это была красивая умная девушка, с ней было интересно.

Все было хорошо, но она начала уклоняться от встреч, а потом призналась, что ее мать категорически против ее знакомства с солдатом, и попросила больше ей не звонить. Однажды я все-таки позвонил и попал на мать, та не очень любезно попросила меня оставить ее дочь в покое. Что я и сделал.

И вот теперь через двадцать с лишних лет — Таня. Она изменилась, потолстела.

— Как дела, Таня?

— Плохо. Работаю в заводской многотиражке, зарплата мизерная, с семьей не сложилось. А ты как?

— Работаю в МИДе.

Не поверила. Показал удостоверение.

— Машина есть?

— Есть.

— И дача?

— И дача, и квартира.

— А ведь ты знаешь, это моя мать тогда мне запретила с тобой встречаться.

— Знаю.

— Ну, я ей покажу. Опять из дома выгоню, и теперь уже насовсем.

— Как из дома? — удивился я.

— А так. Пусть убирается в Абрамцево. У меня в квартире она не прописана. Пусть обогревается дровами и ходит в сельпо за два километра.

Она ушла, а я поблагодарил женщину, которая двадцать с лишним лет назад не разрешила мне встречаться со своей дочерью. Теперь я понял, как мне тогда повезло!

235. Валентин и Валентина

Позвонила Лариса:

— У меня четыре билета на «Валентин и Валентина» во МХАТ. Я уже позвонила Любе. Пойдем вместе.

Люба — эта жена моего друга по комсомолу Эдика Родкина. К тому времени он работал заместителем директора Всесоюзного выставочного центра.

Договорились встретиться у выхода из метро «Охотный ряд». Когда я подошел, Лариса и Люба уже меня ждали.

— Где Эдик? — спросил я.

— Не смогла дозвониться. Оставила послание его секретарю.

Решили идти втроем. И… около «Арагви» встретили Эдуарда. Он шел с приема и был изрядно навеселе.

— Идем в театр, — распорядилась его супруга.

Он не поверил:

— В какой театр?

— Во МХАТ.

— Зачем?

Мы его повели, а он спрашивал у меня по дороге:

— Правда в театр?

Когда мы пришли, третий звонок уже прозвенел, и около раздевалки никого не было.

— Разминка уже кончилась? — спросил Эдик у обалдевшей гардеробщицы.

Та негодующе пожала плечами.

Спектакль уже начался, и нас отвели на самый верхний ярус. Эдик устроился на стуле и начал дремать, но не тут-то было. Какая-то девица на стуле рядом при появлении на сцене новой актрисы спрашивала у него:

— Это Вертинская?

Наконец, ему это надоело, и он громко отрапортовал:

— Это не Вертинская, это Джина Лолобриджида.

Ответил так громко, что актеры на сцене обратили внимание и посмотрели в нашу сторону. Позже один из актеров, находившихся тогда на сцене (не помню, кто), сказал Эдику:

— Мы услышали: «Вертинская — это Лолобриджида» — и еле удержались, чтобы не рассмеяться.

В перерыве Эдик выпил бутылку «Боржоми» и — комсомольская закалка подействовала, — когда мы заняли свои места в партере, был уже во вполне приличном состоянии.

А пьеса и спектакль были посредственными.

236. Бегство от всех трех сестер

Это был золотой век театра. Нам с Ларисой повезло: мы видели Ф. Раневскую и Р. Плятта в «Дальше — тишина», М. Ульянова в «Ричарде Третьем», Н. Гундареву в «Леди Макбет Мценского уезда».

Но некоторые спектакли и театры были, с моей точки зрения, переоценены. Каждый раз, когда мы шли в театр на Таганке, я ожидал увидеть если не шедевр, то что-то примечательное, и каждый раз разочаровывался. Один раз на «Добром человеке из Сезуана» мне пришла в голову мысль, что люди пришли, только чтобы посмотреть на Высоцкого, им все равно, как играет он, как играют другие, большинство не понимает содержания пьесы, и их это не волнует.

Однажды мы направились в «Современник» на «Три сестры». У меня в памяти еще оставались «Три сестры» во МХАТе с А. Степановой, А. Тарасовой. Е. Еланской. Еще со школьных лет я запомнил голос В. Качалова в роли Тузенбаха.

Среди исполнителей в «Современнике» значились известные актеры: М. Неелова, В. Гафт, В. Никулин (могу ошибиться). Открылся занавес…

Мы не дождались конца первого акта: скучно, тягуче, какое-то неумелое подражание МХАТу.

Когда мы подошли к раздевалке, то, к большому удивлению, увидели там очередь, а одна гардеробщица сказала другой:

— Смотри-ка, Клава, сегодня что-то раньше побежали.

237. Встреча на свадьбе

Когда я работал в Сан-Томе, мне приходилось раз в месяц летать за дипломатической почтой в Яунде (Камерун) через Либревиль (Габон), где на пару дней я останавливался в прекрасной гостинице «Окуме-палас». Однажды в этой гостинице я встретил своего старого знакомого по Алжиру — корреспондента «Правды» Юру Потемкина.

От него я узнал, что он летит в ЮАР. Там в тюрьме сидит наш парень. Он служил во Французском иностранном легионе. Его обвиняют в шпионаже. В те годы никаких контактов с ЮАР не было, и посещение страны было явлением чрезвычайно редким.

— Везу ему буханку хлеба и банку селедки.

— А спиртное?

— Ты знаешь, так получилось… — начал оправдываться Юра.

— Подожди.

Я сбегал к себе в номер и принес бутылку «Столичной».

Прошло много лет. Я уже работал в Первом европейском. Мой товарищ по посольству в Алжире Валера Б. пригласил меня на свадьбу своей дочери. Валера служил по ведомству Андропова и между двумя загранкомандировками работал в одном из НИИ, как тогда говорили, «под ширмой». С ним был парень, которого он представил как двойного коллегу: и по ведомству, и по работе «под ширмой» в НИИ.

Разговорились. Парень рассказал, что служил во Французском иностранном легионе, его обвинили в шпионаже и арестовали.

— Ты сидел в ЮАР? — спросил я.

— Да.

— К тебе приезжал корреспондент «Правды»?

— Да.

— Привозил водку, хлеб и селедку?

— Да.

И я рассказал ему про встречу с Потемкиным в «Окуме-палас».

Сколько было выпито потом, говорить не буду.

238. Солист из меня не получился

Эта свадьба запомнилась мне курьезной историей.

На свадьбе играла группа из пяти человек. Тогда была очень модной песня С. Кутуньо «Итальяно». Пели они ее без малейшего представления об итальянском языке. Я подошел к ним и сказал, что спою по-итальянски. И спел.

Меня попросили спеть еще. Всего я спел три раза.

В конце вечера ко мне подошел руководитель группы и пригласил работать вместе с ними. В силу моих незначительных вокальных возможностей никогда до этого и после никто петь, да еще солистом меня не приглашал.

— Я знаю только одну песню, — говорил я.

— Неважно.

Сумма, которую, по его словам, я мог бы зарабатывать с ними в неделю, была больше моего месячного заработка первого секретаря в МИДе.

Я отказался.

239. Неисповедимы пути того, кому нужно починить автомобиль

Однажды мне нужно было отремонтировать жигули. Я решил воспользоваться знакомством с моим другом по комсомолу Борисом Чугиным, который к тому времени стал вторым лицом в организации, ведающей всеми московскими станциями техобслуживания. Я позвонил его секретарю, назвал свое имя. Меня быстро соединили. Я попросил помочь отремонтировать машину.

— Так не пойдет. Мы сначала с тобой посидим, поговорим, а уж потом я дам команду. Приезжай, когда сможешь. Но завтра я занят.

А послезавтра был занят я. Встретились мы только через четыре дня. Посидели у него в кабинете, поболтали с часок. Потом он вызвал секретаря, наказал связаться с директором центра техобслуживания жигулей и дать указание отремонтировать мою машину вне очереди. Через пять минут секретарь доложил, что поручение исполнено.

На следующий день я поехал в центр. Директор был в отъезде. Принял он меня только через два дня. Был сама любезность и написал записку начальнику цеха. Начальника цеха я нашел только после выходных. Особо любезным он не был, но дал указание старшему смены, а тот перенаправил меня к механику дяде Мише.

С дядей Мишей я договорился сразу. За пятерку он отремонтировал машину за полчаса.

— Приходи прямо ко мне, — сказал он мне на прощание.

Так я и делал в дальнейшем. Узнав, что на ремонт «по знакомству» я потратил почти десять дней и заплатил ту же пятерку, Володя Гневашев многозначительно изрек:

— Хорошо, что не начал с Брежнева. А то бы ремонтировал целый месяц.

240. Пиджак на липе

Однажды был у нас в гостях наш старый знакомый Игорь Б. Его только что приняли на работу в очень солидную организацию, и мы это дело отмечали.

В три часа ночи Игорь собрался домой. Жили мы тогда на улице Новаторов, и путь его лежал по Ленинскому проспекту к метро «Университетская». Минут двадцать, не больше.

И надо же так случиться, что по дороге домой к нему подступило естественное желание, и серьезное. Человек аккуратный, он сначала снял пиджак, повесил его на липу и присел около дерева.

После благополучного исполнения желания он, не торопясь, дошел до дома, разделся, лег спать, вздремнул. А потом проснулся и вспомнил, что пиджак так и остался висеть на липе. А в пиджаке деньги и удостоверение.

Он моментально оделся и побежал искать липу. Бежал быстро. Ранние прохожие смотрели на него с удивлением. Липу он нашел. И висящий на ней пиджак нашел. Времена тогда были тихие.

Потом мы выпивали за «верную липу».

241. Пешком в булочную

— Сейчас я развернусь, — сказал я Ларисе. — Булочная на другой стороне улицы.

— Ты совершенно разленился, — сказала она. — Тебе лень перейти улицу.

Мы немного поспорили. Естественно, победила Лариса. Я вышел из машины, перешел улицу, купил два батона и пошел по направлению к машине. Свисток. Оказалось, что в этом месте улицу переходить нельзя. Мало того, что я заплатил штраф, мне пришлось целых пять минут выслушивать нотации и заполнять какие-то бланки.

Лариса ждала, что я ей скажу. А я ограничился словами:

— Теперь за хлебом будешь ходить ты.

242. Поездка по Волге

В семидесятые годы были очень модны туристские поездки по Волге. Мы с женой дважды плавали до Астрахани, один раз до Ростова.

Перед самым Ростовом у меня сломался радиоприемник. В Ростове мы нашли радиомастерскую, но часы показывали 12:55, а в час она закрывалась на обед. Времени у нас было в обрез, и я начал упрашивать приемщицу. Сначала она ни в какую. Потом посмотрела на мой приемник:

— Иностранный?

— «Грюндик».

— Тогда я позову Мишу.

Через минуту появился Миша, типичный интеллигент в очках. Он взял мой приемник и унес в мастерскую. Вернулся минут через десять.

— У вас перегорел конденсатор. Такого у нас нет. Но я высчитал параметры и подобрал чешский аналог. Будет работать.

И точно: приемник работал еще лет двадцать.

243. Васюки так и не стали Нью-Москвой

Тогда только что поступили в продажу цветные венгерские пижамные костюмы. При входе на рынок в Саратове я встретил двух вполне солидных мужчин, одетых в эти пижамы, они, вероятно, принимали их за верхнюю одежду. Никто на них не обращал внимания.

В Астрахани мы покупали черную икру банками (такое было время!) и арбузы. Каждый раз, продавая арбуз, продавец спрашивал: «Везете в Москву?» — и, получив утвердительный ответ, напутствовал:

— Каждый день его переворачивайте. А то испортится.

В городе Васильсурске (да, именно те самые Васюки!) я попросил у продавщицы двести грамм рокфора. Она ответила серьезно и назидательно:

— Вы не станете его есть. Он очень пахнет.

И я понял, что Васюки так и не стали Нью-Москвой.

244. Заразная болезнь

Однажды я очень торопился, явно превышал скорость и… свисток. Ко мне подходит гаишник:

— Куда торопимся?

— На Соколиную гору, в больницу.

Гаишник — сама предупредительность:

— Чем заболели?

И я выдаю подготовленный вариант:

— Я неделю как из Африки. Какая-то сыпь появилась на груди. Знаете, в Африке разные заразные болезни.

И протягиваю удостоверение. Гаишник шарахается:

— Не надо. Поезжайте, лечитесь.

245. Сила в фуражке

Один мой приятель возил на заднем сиденье фуражку генерала милиции. Действовало.

А Володя Климов придумал другой вариант. Когда его останавливали, он открывал бардачок и вынимал оттуда… телефонную трубку. В те годы переносной телефон ставился только на машины ответственных персон и их ближайших родственников.

Володя брал трубку и говорил так, чтобы было слышно гаишнику:

— Нет. Я сам виноват. Я виноват сам.

Потом возвращал трубку в бардачок и вежливо подавал гаишнику водительское удостоверение.

Если бы он грубил гаишнику, доказывал, что он не виноват, тот мог подумать, что его обманывают, но вежливое обращение, признание своей вины действовали. Гаишник возвращал удостоверение и желал счастливого пути.

246. О вкусах не спорят

Однажды я не там повернул. Остановивший меня гаишник оказался веселым парнем. Мы с ним познакомились. Иногда потом сидели в кафе, и он учил меня уму-разуму:

— У тебя машина, ты можешь зарабатывать большие деньги. Подвез — и заработал.

— И меня за это…

— Я тебе расскажу, как надо. Подвози только баб. Если остановят, скажешь: понравилась. У нас есть указание: за подвозку пассажиров другого пола не наказывать.

— А что деньги взял?

— Так для продолжения знакомства, для интриги.

— И где мне взять столько клиенток?

— Езжай к шести утра на подмосковную станцию, я тебе скажу, какую. Там обычно молочницы подвезти просят.

— Так они все мордовороты. Ни один гаишник ни в жисть не поверит, что я для продолжения знакомства.

— А ты отвечай: «Это не ваше дело, товарищ капитан. У меня такой вкус». Сойдет.

247. Игра на бдительность

Однажды я ехал по Окружной со скоростью не меньше 80 км в час. Подъезжая к Калужскому шоссе, выскочил на пригорок… а там милицейская машина, как меня ждет. Я подрулил к машине:

— Товарищ капитан, там напротив комплекса КГБ в лесу прячется машина с дипломатическими номерами.

Капитан моментально отреагировал: «Спасибо» — и рванул в сторону комплекса КГБ.

На том же месте был смешной случай с… фамилию умолчу.

Ехал он, по его словам, почти 90 км в час. И патрульная машина. Он от нее. Она за ним. Началась погоня. Он свернул в лесок. Машина за ними. Он поставил машину на полянке, а сам рванул в лес. Через пару минут он вышел, и, естественно, лейтенант ждет его у машины.

— Прости, лейтенант, прихватило. Остановиться не мог. Теперь делай, что хочешь.

Лейтенант расхохотался:

— Бывает!

Пошутили и разъехались. Без штрафа.

248. Наваждение

Однажды со мной произошел совершенно курьезный случай.

Я сел в метро на «Комсомольской». Ехал я после мероприятия с большим количеством горячительного. У дверей увидел группу людей в восточной одежде. Они о чем-то оживленно беседовали на своем языке. Я прислушался и… о ужас. Я их понимал.

Это было настолько странно, что, когда они вышли на «Проспекте Маркса», я пошел за ними. Совершенное наваждение. Они говорили, а я все понимал.

И потом догадался. Они говорили по-молдавски. А молдавский язык близок к итальянскому.

249. Футбол и дипломатия

Футбол в МИДе любили. После футбольного тура, после международных матчей разговоры и споры шли до самого обеда.

Однажды после матча с командой ГДР мы в компании обсуждали судью, оставлявшего безнаказанно грубость наших игроков.

— Немцы первыми начали грубить, — принялся защищать нашу сборную патриот Л. Анучкин-Тимофеев.

На что проходивший мимо Леня Теплинский заметил:

— Верно. Немцы начали грубить первыми. 22 июня 41 года.

Как-то я во время обсуждения «Записки к визиту Брежнева во Францию» предлагал внести несколько поправок. Со мной не соглашались.

Тогда я, повернувшись к Анатолию Адамишину и Леше Глухову, сказал:

— Объясню, чтобы вам было понятно. Иду я по правому краю. Вы вышли к одиннадцатиметровой отметке и ждете передачи. А я откидываю мяч назад.

— Безобразие, — дружно закричали оба.

По этому поводу долго смеялись и потом говорили мне:

— Олег, объясни, как ты умеешь, чтобы нам было понятно.

250. Болельщик и карьера

В первый раз отец привел меня на футбол в 1944 голу. Мне было тогда 9 лет. Финал кубка: ЦДКА — «Зенит». ЦДКА — команда московская, «Зенит» — ленинградская. Я москвич и, естественно, начал болеть за ЦДКА. Пять лет армии не изменили моей привязанности.

Зато все болельщики ЦСКА были моими друзьями. Я не имел никакого опыта работы с европейскими странами, а Адамишин — не меньший фанат ЦСКА, чем я, с ним мы часто ходили вместе на стадион, — как только стал заведующим Первым европейским отделом, взял меня руководить швейцарским направлением.

251. Чемпион МИДа по футболу

На Мосфильмовской улице напротив посольства Швеции располагалась спортивная база МИДа. Аккуратное хорошо ухоженное футбольное поле, здание с раздевалками и душем.

Там проводилось первенство по футболу между отделами министерства.

Не следует пренебрежительно относиться к мидовским футбольным командам. Команда Отдела дипломатической связи состояла из бывших профессиональных футболистов, как правило, «Динамо». В те годы там играл бывший динамовский нападающий Владимир Савдунин.

И тем почетнее было первое место нашего Первого европейского отдела. Конечно, наш руководитель А. Адамишин и его зам. А. Глухов играли в футбол отлично, но главная заслуга в победе принадлежала футболисту, заявленному под фамилией Маслов. И был это Володя Маслаченко, большой наш друг. Ребята из других отделов не протестовали. Было лишь одно условие: он не должен забивать. Однажды мы выиграли первенство, и я стал чемпионом МИДа по футболу. Сколько было тогда выпито!

252. На стадионе

На стадион иногда заглядывали футболисты. Однажды в перерыве между таймами появился Эдик Стрельцов. Он подошёл к Маслаченко:

— Здорово, Маслак.

Тот скорчил удивленную физиономию:

— Вы меня принимаете за Маслаченко. Меня многие принимают за Маслаченко. Очень похож.

— Да ты что! — не отставил Стрельцов.

— Ошиблись, товарищ, — Маслаченко был настоящим артистом.

Потом начался тайм, и Эдик все понял.

Появился еще один бывший торпедовец — Юра Фалин. Стрельцов показал ему на Володю:

— Смотри, как мужик похож на Маслака.

— Да это же Маслак, — удивился тот.

— Сам ошибался. Очень уж похож.

Как-то, уходя со стадиона, я заметил человека, который совершал круги по беговой дорожке. Это был «великий трус» Г. Вицин, его дочь Наташа была замужем за нашим парнем, и у него был пропуск на нашу базу.

Стадиона этого давно уже нет. А у меня до сих пор в памяти тихий московский вечер, погашены огни, изумрудное поле и одинокий бегун.

 

6. Командировки как часть работы

 

6.1. Италия всегда прекрасна

253. Ночь во дворце

Я лежал на раскладушке в центре огромного зала и пытался сообразить, где нахожусь. Со стен на меня смотрели портреты каких-то вельможных особ в средневековых костюмах. Слабые лучи, пробивавшиеся через щель между стенами и высоким, как в церкви, потолком, освещали старинный фигурный паркет.

Я поднялся, рядом на простом канцелярском стуле была развешана моя одежда.

Отрылась высокая украшенная золотым орнаментом дверь. Появился вполне современный консул Герман. Он осмотрелся:

— Мрачновато тут. Пойдем завтракать.

Вчера вечером я приехал в Рим.

— Мы ждали тебя завтра, — сказал мне Герман. — И комната для тебя будет готова только завтра. На одну ночь мы тебя где-нибудь разместим. А теперь к столу.

Обильный стол. Три дня в поезде. Позднее время. Я совершенно не помнил, где меня уложили.

— Как спалось? — спросил Герман.

— Как средневековому рыцарю после сражения, — ответил я.

— Ты извини, но пришлось разместить тебя в тронном зале.

И он объяснил. Консульский отдел нашего посольства занимал здание бывшего литовского посольства.

— Мы, конечно, — объяснил Герман, — многое здесь переоборудовали. Но тронный зал решили не трогать, мало ли что может быть.

В этом здании и сейчас размещается консульский отдел русского посольства, литовцам его не отдали.

254. Я и голые девочки

На второй день моего пребывания в Риме консул мне предложил:

— Если не возражаешь, сегодня вечером я покажу тебе кое-что особое. Но никому ни слова.

И повез меня в театр «Волтурно» на представление с голыми девочками.

На следующий день помощник резидента И. Герасимов, друг моего знакомого по Алжиру, конфиденциально отвел меня в сторонку… и:

— Вечером поедем в одно место. Но никому ни слова.

И я снова оказался в том же заведении.

В третий раз я побывал там через день, а на четвертый — девочки начали меня узнавать.

На беду я в этот раз был с Юрой Карповым, вполне солидным дипломатом высокого ранга, супруга которого, строгая дама, работала в консульстве, и поехали мы в «Волтурно» под предлогом приема в японском посольстве.

Две девицы послали мне со сцены воздушный поцелуй.

— А они тебя знают! — сказал я Юре.

— Не может быть, — оправдывался он. — Я здесь всего во второй раз. Первый раз был полтора года назад.

— Так не меня же они приветствуют!

— Верно, не тебя, — согласился он.

По проходу возле нас продефилировала почти голая девица и, подмигнув, что-то проворковала. Я не понял. Попросил Юру перевести. Он вздохнул:

— Она вроде бы пригласила меня за кулисы.

Мы быстро ретировались.

— Ты, пожалуйста, никому не говори, — несколько раз повторил он по дороге домой.

Я обещал и выполнил.

Позже в Москве, когда мы встречались в коридорах МИДа, я допытывался у него:

— Как её звали?

255. Новый порядок

Однажды я вел прием в консульском отделе. Раздался звонок. Человек интересовался визами для своей организации.

— Что за организация? — спросил я.

— Nuovo opinione, — ответил он.

Nuovo opinione — «новый порядок», что-то похоже на неофашистов — такие тоже звонили, и я решительно заявил:

— Для вас виз не будет.

Потом они звонили еще раз. Потом звонил их начальник. Но я был настроен решительно:

— Для вас виз не будет.

А потом, просматривая бумаги, понял, что это вовсе не Nuovo opinione, а Nuovo pignione («новый подшипник»), компания, которая, несмотря на запрещение правительства, поставляла нам трубы широкого диаметра, и естественно, Москва давно уже дала разрешение на выдачу им виз.

Опять звонок.

— Приезжайте немедленно.

Они приехали.

В отличие от консула, который был по рангу второй секретарь и не имел права подписывать визы, я такое право имел. Я приказал девочкам быстренько напечатать десять виз и, когда приехал ответственный чин из компании, у него на глазах подписал все визы.

Посольское начальство посвящать в эту историю я не стал, а помощнику резидента Ивану Герасимову, другу моего знакомого по Алжиру, всё рассказал.

— Через час они привезут ящик вина, выпьем с тобой вдвоем, — распорядился он.

Но он ошибся. Они действительно приехали через час, но привезли… три ящика вина.

Пили мы с Иваном две недели.

256. Ужасные братья

Получив список лиц, желающих посетить СССР в качестве туристов, мы сначала проверяли, не занесен ли кто-нибудь в так называемый черный список, список лиц, которым въезд в СССР запрещен, и затем отправляли документы во Второе консульское управление МИДа — то есть в КГБ — с пометкой «если не будет возражений, выдадим туристскую визу». Как правило, возражений не было.

Но однажды мы получили из Москвы указание: «Джорджо Келлани и Альберто Келлани визу не выдавать». Эти двое братьев должны были лететь на празднование 7 ноября в составе большой группы, которую формировало… руководство Коммунистической партии Италии.

Я тут же сообщил об этом синьорине Тициане, ответственной за формирование групп из компартии. Она позвонила мне через час:

— Ничего понять не могу. Это простые рабочие из Пизы, ни в чем не замешаны.

Я еще раз проверил черный список, братьев там не было. Я спросил у наших пинкертонов, нет ли у них каких-либо претензий к ним. Никаких.

Через неделю позвонила Тициана:

— Не путаете ли вы их с террористом Арридо Келлани? Его фамилия по-итальянски начинается не с С, как у братьев Келлани, а с Q. Он был убит еще тридцать лет назад.

И точно: на букву Q у нас значился Арридо Келлани. В Москве, вероятно, был список по-русски.

Мы подробно объяснили Москве, в чем ошибка, и получили ответ: «Визы выдайте. Но после 7 ноября». На всякий случай.

Кстати, такие черные списки имеются во всех посольствах. Как я узнал много позже, мне самому долго не давали визу в Италию, потому что моя фамилия была очень похожа на фамилию давно убитого армянского террориста.

257. Бдительный карабинер

Рабочий день окончился в пять. Я остался один в консульском отделе.

На пороге появился карабинер, охраняющий наше здание. Из его сбивчивого рассказа я понял, что он должен ехать на свадьбу сестры, автобус уходит через двадцать минут, а сменщик опаздывает.

— Разрешите, я оставлю на территории консульства мой автомат.

Мы с ним вышли во двор. Он продолжал меня уверять, что сменщик вот-вот появится, поставил автомат у двери и снова стал мяться:

— Не могли бы вы подержать у себя «Книгу наблюдений».

Это книга, в которую записывают, кто к нам приходит, и которую передают местной безопасности.

Я любезно согласился, он вручил мне книгу и быстро исчез.

Сменщик появился минут через пять. Я отдал ему книгу, показал, где стоит автомат. Он меня поблагодарил и попросил ничего не говорить начальству. Я пообещал.

Обещание я выполнил. Я не стал ничего говорить ни его начальству… ни своему.

258. Тернополь может спать спокойно

Возвращался я в Москву из Рима поездом. Должен был проезжать через Тернополь.

— Передай посылку моим друзьям в Тернополе, — попросил меня помощник резидента Иван Герасимов. — Они будут ждать тебя на платформе.

Я согласился. Иван передал мне чемоданчик, в котором, как он сказал, находилась радиоаппаратура. У меня был диппаспорт, и таможни я не боялся.

Поезд прибыл в Тернополь по расписанию в час дня.

Я вышел на платформу. Никого. Новых пассажиров не было и никто в Тернополе не выходил. И вдруг голос сзади:

— Поставьте чемодан на платформу.

Я поставил. Снова голос:

— Возьмите чемодан.

Я взял.

Голос сказал: «Спасибо», а когда я повернулся, сзади никого не было. В руках я держал какой-то чемодан.

Когда я открыл этот чемодан в купе, то обнаружил внутри бутылку горилки, сало, колбасу и буханку хлеба.

 

6.2. Цицероны со спецподготовкой

259. Человек с бумажкой

Однажды меня пригласили в ЦК КПСС, и вскоре я стал лектором отдела пропаганды и агитации, а через шесть лет меня приняли в основную группу лекторов-международников ЦК и начали включать в бригады, направляемые в обкомы.

Как правило, такие бригады состояли из 4 человек. Кроме меня, в группу включался сотрудник отдела пропаганды и агитации и эксперт по экономике. Руководителем назначался сотрудник Общего отдела, занимающийся партийными кадрами. Принимали нас на уровне первых секретарей обкомов.

Это было забавно. Входишь в здание ЦК обыкновенным человеком. Через какое-то время тебя принимает секретарь ЦК М. Зимянин, а в особых случаях сам М. Суслов, ты получаешь командировочное удостоверение с подписью Суслова или Зимянина. И сразу становишься другим. Ты можешь покупать билеты на самолет в специальной кассе, книги в специальном киоске и так далее.

260. Бдительные слушатели

Но все-таки главное преимущество, которое давала подпись высокого начальника, состояло не в этом.

Каждый раз, напутствуя лекторов, М. Зимянин говорил:

— Мы вам не платим за работу. Но одно мы вам гарантируем. Если будут письма с отрицательными отзывами на ваши лекции, рассматривать их мы не будем.

Это дорогого стоило. Чего только не писали!

Однажды мне показали письмо, полученное после моей поездки в Тамбов. Автор сообщал, что лектор, то есть я, с издевкой произносил фамилию «Брежнев» и добавлял: «Я вижу его рассказывающим анекдоты про генерального секретаря. Прошу срочно принять меры».

Сотрудник отдела писем начертал на письме резолюцию:

— К вопросам внешней политики Коммунистической партии отношения не имеет.

261. Ораторский прием

Перед лекцией у ветеранов какого-то района в Москве ко мне подошел пожилой мужчина и попросил разрешения присутствовать на лекции. Я его знал, это был Андрей Свердлов, сын Якова Свердлова. Он тогда считался одним из лучших лекторов-международников ЦК партии.

После лекции он посоветовал мне:

— Выбирайте из аудитории трех-четырех человек, непохожих друг на друга, и читайте лекцию им. Если вы убедите их, то вы убедите всю аудиторию.

Позже я прочел, что этим приемом пользовался Гитлер.

262. Суслов и Ленин

Мне приходилось видеть Суслова в работе. Каждый раз, когда я входил в его кабинет, он поднимался, шел навстречу, протягивал руку. А потом, когда я докладывал или просто рассказывал о поездке по стране, он все аккуратно записывал карандашом в маленькую записную книжку. В первый раз я удивился. Я-то знал, что несу банальщину.

— Он всегда записывает, — смеялись ребята из отдела. — У него этих книжек с полтысячи.

Во время совещаний в его кабинете он иногда вставал и шел по направлению к книжным полкам со словами: «Посмотрим, что по этому вопросу говорил Ленин».

Не знаю, как в других случаях, но при мне он ни разу до книг не доходил.

Удивительно точный образ Суслова создал актер И. Ясулович в кинофильме «Брежнев».

263. Суслов и биология

Однажды я присутствовал на совещании в отделе пропаганды ЦК КПСС. Кто-то предложил ввести в школьную программу уроки атеизма.

М. Суслов не согласился:

— Если возникнет такая необходимость, — пояснил он, — нужно будет увеличить количество часов, отводимых на физику и биологию.

Сейчас физику и биологию хотят сделать предметами, необязательными для изучения в школе.

264. История для мыльной оперы

Однажды с бригадой ЦК партии я оказался в областном центре недалеко от Москвы. В гостинице, где мы остановились, жил писатель Владимир Чивилихин, автор нашумевшей тогда книги «Память», положившей начало националистическому движению в России. Как-то вечером в номере руководителя группы мы разговорились с Чивилихиным, разумеется, о его книге, которую он называл романом-эссе. Кроме нас в беседе принимала активное участие Зоя Михайловна, миловидная особа лет тридцати пяти, заведующая отделом пропаганды и агитации обкома, должность по тем временам очень большая. Она спорила весело, агрессивно, не всегда логично, но всегда эмоционально.

Вдруг открылась дверь и появился лохматый субъект, как впоследствии мы узнали, личный шофер Зои Михайловны. Он повелительным тоном распорядился:

— Зоя Михайловна, пора домой. Пришел Петр Петрович, очень ругается.

Зоя Михайловна сразу сникла, сжалась, виновато извинилась и тихонько ретировалась.

Мы молчали, потом Чивилихин произнес:

— А вы говорите: татаро-монгольское иго!

Но это еще не все.

Через полгода в этот город приехал новый первый секретарь обкома партии, мой давний знакомый по райкому комсомола. Зоя Михайловна ему понравилась, он развелся, развелась она — и отпраздновали свадьбу.

Дела у него в области пошли плохо. Возникли конфликты, я толком не знаю, какие, но его сняли. Некоторое время он проработал в аппарате ЦК.

Последние сведения, которые я имею о нем, относятся к концу восьмидесятых. Тогда он работал директором дома просвещения в Москве, а Зоя Михайловна — там же экскурсоводом.

Жили они счастливо.

Ну чем не история для мыльной оперы!

265. Три министерства в Якутии

В Якутск, куда я прилетел вместе бригадой ЦК партии, я привез подарок от жены моего начальника того времени А. Адамишина. Подарок этот предназначался даме, с которой она познакомилась в санатории на юге, супруге министра юстиции Якутии, человека очень гостеприимного. Я несколько вечеров провел у него дома.

В Якутске я выступал, кроме прочих мест, в Министерстве юстиции, в Министерстве внутренних дел и в Комитете государственной безопасности. В Министерстве юстиции в зале сидели одни якуты, в Министерстве внутренних дел — наполовину якуты, наполовину неякуты. В Комитете государственной безопасности якутов не было.

— Я здесь работаю уже двадцать пять лет, — прокомментировал эту ситуацию министр юстиции, — и за это время не видел ни одного шпиона.

266. Мой сольный концерт

Лекторам ЦК КПСС за лекции денег не платили. Считалось, что это наше партийное поручение. Однако некоторые платили. Военные платили всегда. И однажды мне заплатили в Институте имени Гнесиных.

Я, как обычно, прочел лекцию и собирался домой. Но ко мне подошел мой старый приятель Виктор Кобенко, будущий председатель Литфонда, тогда он был секретарем комсомольской организации института, и позвал в бухгалтерию:

— Мы решили тебе оплатить.

Я стал отказываться.

— У нас пропадают деньги.

Долго меня упрашивать не пришлось.

Каково же было мое удивление, когда бухгалтер вручил мне сумму, равную моему месячному окладу.

— Ты понимаешь, какое дело, — объяснил Виктор. — У нас нет статьи «Расходы на лекции», у нас есть статья «Сольный концерт», ну я тебя и провел по «Сольному концерту».

267. Гробы из Афганистана

Сразу же после начала афганской войны из Афганистана стали поступать гробы с убитыми. С кажд